Эльмина Отсман

Спорю с судьбой

Об этой книге и ее авторе

На социалистическое ведение сельского хозяйства перешли в Эстонской ССР значительно позже, чем в остальных союзных республиках. Хотя первые совхозы и МТС были созданы уже в 1940–1941 годах, то есть сразу же после восстановления в Эстонии Советской власти, основная часть сельского хозяйства и в первые годы после Великой Отечественной войны велась в единоличных крестьянских хозяйствах. Однако было бы неправильно сказать, что все оставалось по-прежнему. В результате национализации земли и проведенной земельной реформы существенно изменилась социальная структура и классовые взаимоотношения в эстонской деревне, создавались хорошие предпосылки для перехода в дальнейшем к социализму.

Первые колхозы возникли в 1947 году, в целом же была закончена коллективизация в республике в пятидесятые годы. Эти годы и можно считать началом полного перехода на социалистический способ производства в сельском хозяйстве нашей республики.

То было время напряженного созидания. Эстонскому крестьянству удалось под руководством и при непрерывной помощи со стороны партии и правительства, других братских республик за исторически короткий срок — всего только за два с половиной десятка лет — успешно пройти весьма сложный и трудный путь от базирующегося на единоличных хозяйствах мелкого производства до современного, высокоинтенсивного, крупного социалистического производства. Можно смело сказать, что по уровню концентрации и специализации сельскохозяйственного производства республики, в особенности в животноводстве, мы имеем сейчас дело, собственно, с уникальным явлением. В Эстонской ССР имеются в основном только оптимально крупные колхозы и совхозы. Все птицеводство уже много лет специализировано, и продаваемое государству товарное яйцо производится полностью на крупных птицеводческих фермах и птицефабриках. Около двух третей всего дойного стада размещается на крупных высокомеханизированных молочных фермах и комплексах на 400 и более коров, в ряде же случаев — свыше 1 000. Более половины свиней также сконцентрировано на крупных свинофермах и комплексах на 2 000-6 000 голов. Созданы свинофабрики на 24 и 54 тысячи голов свиней. Одновременно с этим внедряется передовая технология содержания и кормления животных. Тем самым Эстонская ССР уверенно вступила на путь индустриализации всего сельского хозяйства, что стало возможно благодаря творческому применению ленинских принципов социалистической экономической политики в новых условиях.

Но большого роста достигло в республике не только сельскохозяйственное производство. За эти годы, в особенности за последние пятилетки, до неузнаваемости изменился и весь облик эстонской деревни. Вместо прежних разбросанных отдельных хуторов сейчас преобладают современные производственные центры и благоустроенные поселки, в которых имеются свои детские сады, школы, Дома культуры, магазины. Экономический рост колхозов и совхозов способствовал быстрому социально-культурному развитию села, претворению в жизнь намеченной партией широкой программы повышения благосостояния сельских тружеников и тем самым стирания граней между городом и деревней.

Особенно достопримечательны те огромные изменения, которые произошли в ходе этого сложного процесса в сознании самих людей, в их отношении к общественному труду, к общественному хозяйству. Вместо бывшего крестьянина, трудившегося на своем маленьком земельном участке с раннего утра до позднего вечера, едва сводившего концы с концами, без перспективы на будущее, мы встречаем сейчас повсюду способных руководителей крупных хозяйств, отделений, ферм колхозов, совхозов, опытных специалистов, высококвалифицированных трактористов, комбайнеров и других работников, успешно выполняющих свои обязанности на современных высокомеханизированных комплексах.

Надо еще учесть, что в большинстве республик страны основная часть тружеников села — второе и третье поколения послереволюционного периода, они давно забыли жизнь в единоличных крестьянских хозяйствах, а в Советской Эстонии и нынешние работники сельского хозяйства — вчерашние мелкие крестьяне, батраки, трудившиеся ранее у зажиточных крестьян или на бывших мызах. Поэтому достигнутый быстрый рост эстонского крестьянина, не только в профессиональном, но и моральном отношении, является большим достижением советской действительности.

Центральной фигурой советской деревни стал сельский механизатор — тракторист, комбайнер, оператор животноводческих ферм и комплексов. Многие эстонские механизаторы известны но только в своем районе, республике, но и далеко за ее пределами. Среди них и знатный комбайнер Эльмина Отсман, автор настоящей автобиографической повести.

Правда, жизнь Эльмины Отсман сложилась несколько иначе, чем у большинства передовиков сельского хозяйства нашей республики, и поэтому, может быть, и не так типична. Выросла она в Ленинградской области, жила, формировалась в условиях социализма. Работала в колхозе, в МТС, прошла через все трудности эвакуации в годы Великой Отечественной войны. Приехав в послевоенные годы по зову партии в Эстонию, она попала неожиданно в совсем другие условия: здесь были еще хутора, единоличные крестьянские хозяйства. Ей пришлось быть участницей всей перестройки сельского хозяйства республики: знакомиться с земельной реформой, с коллективизацией, столкнуться с кознями и вредительством кулачества — со всем тем, о чем она в детстве только слышала из рассказов родителей и близких.

Поэтому ей вначале было нелегко вжиться в эту новую среду, в новые условия работы. К тому же вызывал стеснение и забытый ею родной эстонский язык, без знания которого здесь было трудно. Пришлось восстанавливать знания. Не сразу смогла она включиться в работу по строительству социализма в Советской Эстонии, хотя работы был непочатый край. Частично виновны в том оказались и местные органы, которые не имели еще должного опыта в работе, но главное — сыграли роль ее собственная застенчивость, боязнь, что ее, «молоденькую, худенькую, небольшого роста и никому не известную трактористку», как она сама о себе говорит, не примут всерьез.

Тем более заслуживает внимания упорная работа Эльмины Отсман над собой, непоколебимое стремление завоевать признание как женщины-механизатора, что в то время в наших условиях было отнюдь нелегко. Прирожденные трудолюбие, добросовестность и в особенности большая любовь к своей профессии взяли верх. Руководило ею чувство долга, коммуниста, которому должно быть под силу преодоление любых трудностей.

Впервые услышал я об Эльмине Отсман как о первой женщине-трактористке в 1948 году, будучи председателем Тартуского уездного исполкома. Начало ее работы в Вильяндиской МТС совпало с организацией первых колхозов этого уезда. Вначале ей было трудно завоевать признание со стороны старых трактористов и крестьян, однако добросовестная и хорошая работа, а в известной степени даже и упрямство помогли. С ней стали считаться. Позднее, уже будучи заместителем министра сельского хозяйства республики, я неоднократно слышал о хорошей работе организованной Эльминой Отсман женской тракторной бригады, занявшей первое место по МТС. То была, несомненно, большая победа в ее жизни. Мало этого, к тому времени она освоила первой среди женщин республики профессию комбайнера.

Результаты первой уборочной были не особенно утешительны. Намолотила не так уже много. Но и урожаи в те годы были еще невысокие, а главное, поля маленькие, каменистые, на них трудно на комбайне повернуться. Тем не менее уборочная 1950 года имела, кроме практического, еще и огромное политическое значение. Своей тщательной, без потерь, уборкой Отсман доказала возможность работы комбайна и на небольших полях Эстонии, в чем тогда многие крестьяне еще крепко сомневались. Она дала серьезный отпор тем, кто стремился подорвать веру в коллективные хозяйства, в механизацию, в социалистический строй.

С тех пор имя Эльмины Отсман уже постоянно звучало по радио, появлялось на страницах печати. Несмотря на дождливые, исключительно трудные для уборки периоды, в особенности в 1952 году, когда почва буквально раскисала и даже мужчины, опытные механизаторы, не решались выезжать на поля, Эльмина Отсман упрямо продолжала уборку и заняла первое место в республике.

В 1958 году Указом Президиума Верховного Совета СССР Эльмине Отсман присвоили звание Героя Социалистического Труда. Среди небольшой группы передовиков, ставших тогда героями труда, она была единственным механизатором, удостоенным такого высокого звания. К тому времени Эльмина Отсман уже стала депутатом Верховного Совета Эстонской ССР и была вторично избрана депутатом Верховного Совета СССР.

Прошли десятки лет. Появилось много новых механизаторов, новых знатных людей республики. Но Эльмина Отсман продолжает неустанно соревноваться с ними. Она не раз становилась победительницей соревнования по республике, а в остальные годы оказывалась всегда в числе первых. За эти годы она намолотила уже более 13 000 тонн зерна.

Многие комбайнеры отказались от трудной профессии, только не она. Веспою, летом она работает на тракторе, в уборочную — на комбайне. Так из года в год, уже более 25 лет, трудится на полях своего колхоза, непрерывно повышает профессиональный опыт и знания. Это тем более заслуживает признания, если учесть, что она является матерью трех детей, а также выполняет большую общественную работу — является депутатом Верховного Совета Эстонской ССР, Верховного Совета СССР, не раз была делегатом на всесоюзных и международных конференциях, совещаниях.

Ничуть не умаляя личные достижения Эльмины Отсман, хотелось бы все же отметить, что во многом ее достижениям способствовали также и трудовой коллектив, вначале МТС, затем колхоза, и в значительной степени общие благоприятные условия, которые создавались по мере быстрого развития социалистического сельского хозяйства Вильяндиского района и всей республики. Большой материально-технический и экономический рост колхозов, резкое повышение урожайности способствовали и личным трудовым достижениям, рекордам Эльмины Отсман.

Мы знаем, как много было сделано в Эстонской ССР для роста сельскохозяйственных кадров — руководителей, специалистов-животноводов, механизаторов. Была проведена очень большая, но в то же время весьма кропотливая работа по повышению опыта, знаний, в особенности агротехнических. Несомненно, это способствовало и выявлению таких талантливых механизаторов, как Эльмина Отсман, внесших значительный вклад в увеличение и стабильность урожаев молодых колхозов и совхозов республики.

Надо сказать, что и высокая урожайность рождает свои проблемы. Дело в том, что по мере роста числа хозяйств, которые добивались высокой урожайности, комбайн СК-4 оказывался в работе уже малоэффективным. Промышленность нашей страны приступила к созданию новых, высокопроизводительных комбайнов «Сибиряк», «Нива», «Колос». Однако поначалу конструкторы мало учитывали особенности Нечерноземной полосы, в особенности Северо-Западной зоны нашей страны. Они и сами понимали это. Наладили тесную связь с опытными, хорошо знающими свою технику комбайнерами, чтобы испытать технику в новых условиях. У нас выбор пал именно на Эльмину Отсман, которая уже была известна своей удивительной добросовестностью и четкостью в делах. И действительно, она провела серьезные наблюдения за работой присланного ей первого комбайна «Сибиряк», выявлению его недостатков. Ее конкретные предложения были в большинстве своем учтены при разработке окончательной конструкции комбайна. А позже, уже как известному среди конструкторов и машиностроителей комбайнеру-испытателю, ей прислали первый, притом именной, комбайн «Нива». Так труд эстонской женщины-механизатора получил достойное признание.

Как мы знаем, серьезнейший перелом в развитии сельского хозяйства нашей страны, в том числе и Эстонской ССР, произошел после мартовского (1965 г.) Пленума ЦК КПСС, когда был выработан принципиально новый подход к ряду важнейших аграрно-экономических вопросов. Взятый в развитие решений мартовского Пленума курс на широкую механизацию и химизацию сельского хозяйства, увеличение капиталовложений в эту важную отрасль народного хозяйства, а также решения майского (1966 г.) Пленума ЦК КПСС о покрытии всех расходов, связанных с мелиорацией земель, за счет государства положили твердую основу для крутого подъема сельского хозяйства Эстонской ССР в последующих пятилетках.

Поля эстонских крестьян страдали столетиями от переувлажнения, засоренности камнями. Избавиться от этого было не под силу крестьянам-единоличникам. Теперь для коллективных хозяйств открылись огромные перспективы. Мелиоративные работы, проведенные в республике за последние 10 лет, поистине гигантские. Одновременно с мелиоративными работами проводилось и объединение полей, создание крупных массивов, которые обеспечивают эффективную работу современной техники на полях колхозов и совхозов.

Вспомним, что в первые годы своей работы комбайнером па мелких и каменистых полях Эльмина Отсман могла убирать лишь 160–400 гектаров и намолачивать 200–400 тонн зерна, а теперь, в семидесятые годы, на просторных полях своего колхоза она намолачивает за одну уборку 700–900 тонн зерна.

В республике сейчас появилась целая плеяда замечательных механизаторов, которые при хороших урожаях дают на СК-4 до 1000 и на «Ниве» до 1200 тонн зерна. Такие трактористы, как Кустас Лунд, Аго Мяльберг, Эльмар Вески, широко известная трактористка Эрика Рыым, комбайнеры Траугерт Ундер, Теомир Макаревич, Эдгар Раапэр, Ян Раудам, Вамбола Лейнус и многие другие ежегодно вносят большой вклад в повышение общего уровня подготовки и обработки почвы, в успешную, без потерь, уборку зерновых и картофеля республики.

Большие хозяйства, их материально-техническое и экономическое укрепление мы считаем залогом повышения интенсивности всего сельскохозяйственного производства. Используя передовую технику, управляемую высококвалифицированными работниками, опытными специалистами своего дела, мы можем добиваться резкого повышения производительности труда. По сравнению с довоенным уровнем она уже повысилась более чем в пять раз, и все же недостаточна для обеспечения тех больших задач, которые поставлены перед сельским хозяйством республики на десятую пятилетку. Успешной реализации этих заданий безусловно способствует огромная забота, проявляемая партией и правительством о сельском хозяйстве нашей страны, получившая конкретное развитие в решениях XXIV и XXV съездов КПСС.

Программным требованием на предстоящие годы в области сельского хозяйства является дальнейшее сближение материальных и культурно-бытовых условий жизни города и деревни. В этом направлении у нас в республике проделана уже значительная работа. В сельской местности идет широкое строительство жилых домов, в настоящее время уже более половины тружеников сельского хозяйства живет в благоустроенных колхозных, совхозных или индивидуальных домах, построенных за годы последних пятилеток. Одновременно строятся повсюду культурно-бытовые сооружения, способствующие росту культурного уровня и благосостояния трудящихся села и, что особенно важно, закреплению населения, а это значит, рабочей силы, в сельской местности.

В республике начат первый в стране эксперимент, имеющий целью совершенствование организационной структуры управления сельским хозяйством по территориальному принципу, — образовано районное сельскохозяйственное хозрасчетное объединение. Это позволит начать поиски наиболее оптимальных форм специализации и концентрации сельскохозяйственного производства, комплексно решать вопросы социального строительства и культурно-бытового обслуживания.

Думаем, что, организуя эту работу на базе межхозяйственной кооперации, на основе территориального принципа, мы сможем лучше претворить в жизнь курс XXV съезда КПСС в области социального развития современного села, повышения благосостояния сельских тружеников.

Районное объединение, о котором идет речь, создано в Вильяндиском районе и базируется на семи регионах, состоящих из трех-четырех колхозов, совхозов и других сельских предприятий. В один из них входит и колхоз «Тарвасту», где как раз живет и работает Эльмина Отсман.

Будучи более десяти лет министром сельского хозяйства республики, а ныне, уже продолжительное время, первым заместителем Председателя Совета Министров Эстонской ССР, я очень часто встречаюсь с нашими передовиками сельского хозяйства, в числе их и с Эльминой Отсман. Видел ее и за столом президиумов на разных республиканских совещаниях, торжественных собраниях, на сессиях Верховного Совета Эстонской ССР и сессиях Верховного Совета СССР. При каждой новой встрече Ощущал ее неубывающую любовь к своей трудной, можно даже сказать, не совсем женской профессии, непрерывный рост уверенности в себе, опыта выступать перед большой аудиторией, выполнять многостороннюю общественную работу. Несомненно, это результат ее многолетней и непрерывной работы над собой, присущих ей самодисциплины и веры в правоту избранного пути. Это способствовало формированию ее личности как советского гражданина, современного высокосознательного труженика социалистического сельского хозяйства. Советское правительство по заслугам оценило труд этой замечательной женщины-механизатора, отметив ее высокими наградами — орденами Ленина, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета».

Самоотверженный и творческий труд наших замечательных передовиков, а также всех остальных работников сельского хозяйства республики позволяет надеяться на то, что и в предстоящие годы будут достигнуты хорошие результаты. Труженики села Советской Эстонии приняли социалистическое обязательство обеспечить досрочное выполнение заданий десятой пятилетки. Для этого обязались повысить эффективность использования каждого гектара земли, техники, удобрений, поднять культуру земледелия, добиться к 1980 году получения свыше 2 800 кормовых единиц с гектара культурных угодий, средней урожайности зерновых культур не менее 35 центнеров, картофеля — 220 центнеров и довести валовой сбор зерна до 1,5 миллиона тонн. И все на основе специализации и концентрации производства, внедрения прогрессивной технологии.

Высокий политический и трудовой подъем, вызванный всенародным обсуждением и принятием новой Конституции СССР, обеспечил успешное выполнение планов и социалистических обязательств юбилейного 1977 года.

Работники промышленности республики выполнили досрочно, к 26 декабря, план по реализации и производству большинства важнейших видов изделий, реализовано дополнительно промышленной продукции на 68,9 миллиона рублей, в том числе более чем на 30 миллионов рублей товаров народного потребления. По сумме двух лет национальный доход увеличился сверх плана на 120 миллионов рублей.

Труженики колхозов и совхозов республики обеспечили увеличение валового производства сельскохозяйственной продукции, досрочно выполнили социалистические обязательства цо продаже государству зерна, картофеля, овощей, яиц. По сравнению с предыдущим годом хозяйства перевыполнили план реализации мяса и молока. Средний надой молока на корову в колхозах и совхозах достиг 3 648 килограммов.

Руководствуясь решениями декабрьского (1977 г.) Пленума ЦК КПСС, работники сельского хозяйства республики обязуются перевыполнить поставленные перед ними задания по производству и заготовкам продуктов сельского хозяйства на 1978 год, внести тем самым свой достойный вклад в выполнение десятой пятилетки.

Зная добросовестный и самоотверженный труд работников сельского хозяйства нашей республики, и в особенности творческое отношение к своему делу наших замечательных передовиков, мы уверены — все эти обязательства будут выполнены.

В настоящем предисловии я преднамеренно рассказал не только об Эльмине Отсман, но старался дать коротко некоторое представление о развитии всего сельского хозяйства нашей республики. Мне думается, что это не лишне и поможет читателю лучше представить условия и среду, в которых живет и работает наш знатный комбайнер.

Первый заместитель Председателя

Совета Министров Эстонской ССР,

депутат Верховного Совета СССР Э. Г. Тынурист.

Мои первые записи в дневнике появились случайно. Минутное отчаяние, одиночество, невозможность поделиться с подругами, которых в те годы у меня не было в Эстонии, заставили взять карандаш и делиться своими сомнениями, горестями и радостями с блокнотом в коричневом коленкоровом переплете.

Смешанные чувства одолевают меня, когда я беру в руки первый свой блокнот. Мне и смешно, и в то же время грустно. Смешно от того, какой я была наивной девочкой, и грустно, что вместе с этой наивностью ушла молодость.

Когда я перечитываю строки, аккуратно, с ученической старательностью выведенные по линейкам блокнота, мне кажется, читаю историю чужой, не моей жизни. Я тогда была не намного старше, чем моя дочь Элли сейчас. Я смотрю на нее и пытаюсь найти в ней свои черты, той далекой Эльмины, и не нахожу. В ней нет и следа моей неуверенности. Она быстрая в движениях. У нее много подруг. Есть своя мечта, но отличная от моей. Она уважает мой труд, гордится мной. Но я уже неуловимо чувствую в ней какое-то превосходство над собой, прежней.

Если сказать об этом дочери, она возмутится и скажет, что я все выдумываю. Она скрытная, моя Элли. Как и все у нас в семье, не любит громко выражать свои чувства. Даже в том, что она гордится мною, я узнала случайно, из газеты. Молодежная республиканская газета напечатала лучшие сочинения старшеклассников о своих матерях. Не было для меня дороже наивных строк этого Эллиного сочинения.

«Мама. Какое короткое и простое слово. Но сколько оно содержит уважения и нежности.

Посматривая со стороны иногда на свою маму, думаю: как эта хрупкая на вид женщина способна на такое! Половину своей жизни она за рулем комбайна, это не шутка!

Осенью, в самое горячее время уборки, она появляется дома, только когда поля покрываются туманом и опускается на землю темнота. Приходит очень усталой. Иногда просто жалко ее, а она не сдается. Утром опять рано встает и спешит к своему комбайну — готовить его к работе. Роса высохнет, и она уже выезжает в поле. Так проходит уборочная. Только когда дождь уж очень льет, она позволяет себе чуть передохнуть. Утром чуть больше поспит, днем, конечно, опять у комбайна. Когда уборочная закончится, вздохнет свободно: «Хлеба в закромах. Как свободно дышится!» А на следующее лето, когда хлеба начинают желтеть, все начинается сначала.

После уборки у нас дома праздник. Мама с нами. А потом мы снова видим ее мало: уезжает в командировки то в Таллин, то в Москву. Раньше маме нравились поездки. В последнее время начинаю замечать, что уже с сильным нежеланием уезжает она из дому. Один раз, вернувшись из далекой поездки, сказала: «Только чувство долга обязывает».

Многие школьники хотят с ней встретиться. И мама никогда не отказывает.

Весной мама берет лошадь с телегой и на целый день уезжает в поле убирать камни. К вечеру у нее очень устают ноги и натружены руки. Мы дома часто говорим: «Что ты так убиваешься? Думай немного о себе, о своем здоровье». А мама, как бы оправдываясь, говорит: «Мне осенью легче убирать хлеб с полей, когда нет камней». Это, конечно, так. Многие комбайны простаивают из-за того, что в них камни попадают.

Когда мама прошлой весной получила новую «Ниву», была очень рада. «Нива» на уборке показала себя хорошо.

У мамы много общественных дел. Избрана опа депутатом Верховного Совета Союза ССР. С избранием появились у нее новые обязанности: встречи с избирателями, решение разных вопросов, сессии в Москве. Мы стали видеть маму дома еще реже.

А дома наша мама самая обыкновенная. Как все. Только есть у нее недостатки: не любит готовить и рукодельничать. Это, наверное, от того, что уже с малых лет она возится только с машинами.

Много времени тратит она на ответы своим корреспондентам. Ей пишут механизаторы, школьники со всей страны. Трудно даются ей выступления перед людьми. К каждому выступлению она старательно готовится, записывает мысли, чтоб ничего не забыть, каждое слово обдумывает.

Нас у мамы трое. Старший, Калью, учится в университете. Младший, Айвар, — в школе. Но какого бы возраста мы ни были, для мамы мы всегда дети. Когда у пас горести или радости, мы всегда делимся с папой и мамой.

Любимое занятие у мамы в свободное время — читать книги. Она хорошо читает и по-эстонски и по-русски. Поэтому и книг хороших в доме много. Наверное, от мамы я переняла любовь к чтению.

Когда я думаю о маме, перед глазами встают длинные дни уборочной — комбайн постоянно требует контроля и внимания; ее отъезды и возвращения; подготовки к выступлениям; на столе — открытые технические книги. А самые любимые мои минуты, когда она совсем, вся, целиком, принадлежит нам, детям.

Вильяндиская средняя школа,

ученица 10 «а» класса Элли Отсман»

Я много раз перечитывала это сочинение. Словно искала ответы на вопрос, какие идеалы у моей девочки? Да, Элли непохожа на меня. Самостоятельна в суждениях, уверена в себе, в своих силах. У нее, наверное, никогда не появится желания делиться своими переживаниями с дневником.

А мой дневник из случайного занятия стал как бы моим вторым «я», сохранил для меня мое прошлое — он позволяет мне без труда перенестись в любые годы моей жизни, пережить вновь и вновь радость от встреч с интересными людьми, самые волнующие события моей жизни, жизни всей страны.

О том, что значат для меня эти воспоминания, очень точно могу сказать словами моей любимой эстонской писательницы Анны Паас: «Они уносят меня во времена, которые уже стали прошедшим. Вместе с ними я прохожу по местам своих детских игр, как бы на ковре-самолете возвращаюсь в свои юные годы к мечтам и тысячам желаний. Останавливаюсь на чудесных вершинах своих достижений, спускаюсь в унылые луга неудач, ныряю в пропасть разочарований. Воспоминания знают обо мне больше, чем мой лучший друг. Перед ними ничего не скроешь, потому что они мое изображение, как в зеркале».

Вот они, записи моего дневника, а за ними — целая жизнь…

ГЛАВА I

«Помню хутор, окруженный сказочным лесом, где я маленькой девочкой бегала в солнечные дни по цветущим лугам и лесам, слушала щебетание птиц над головой в зеленой листве могучих деревьев, журчание ручейка в высокой сочной траве, каталась со снежных гор, переливающихся под солнцем всеми цветами радуги, играла в самодельные игрушки на лежанке с братом и сестренкой…»

Я твердо убеждена — каждый человек начинается с детства. И кем бы мы потом ни стали, каких бы успехов пи добились, оно всегда с нами. Сказочно-яркое или бледное, лишенное красок, — ни забыть, ни перечеркнуть его мы не можем. Из детства берем с собой привычки и привязанности. Детство для нас тот тихий оазис, о котором вспоминаем в дни бурь и испытаний. Как глоток свежего воздуха иногда необходимы эти возвраты в детские годы.

Деревья, птицы, цветы, животные всегда были моими лучшими друзьями. Сколько себя помню, когда было тяжело, уходила в лес. Эта детская привычка искать у природы утешения и поддержки осталась у меня до сих пор. Где бы ни жила — в большом или маленьком городе, в деревне или на хуторе, всегда стараюсь найти заветное местечко, где красота сочетается с тишиной, где я могу провести время наедине сама с собой, вернуться в прошлое, подумать о настоящем. В Таллине это был парк над морем — Кадриорг. На острове Сааремаа в Кингисеппе — небольшая зеленая рощица. В Вильянди, Хельме — аллеи старинного парка.

Сейчас у меня тоже есть такое заветное местечко. Совсем рядом, метров двести от дома. Люблю под вечер прийти в маленькую черемушную рощицу, раскинувшуюся на небольшом косогоре у ручья, посидеть на сером камне, вобравшем в себя тепло солнца, послушать соловьиную песнь под бесконечное журчание воды.

Почему-то память выталкивает на поверхность только приятные воспоминания. Сейчас, когда мне за пятьдесят, я имею все, о чем только можно мечтать, — любимую работу, большую любовь, хороших детей, признание, словом, все, что приносит человеку счастье. И я не боюсь заявлять, что я счастливая женщина. Но счастье это пришло ко мне не случайно. Оно завоевано, да-да, именно завоевано.

…Я потомственная крестьянка. Мои деды и прадеды все жили на земле и имели все от земли. Это отсутствие земельного надела заставило моего деда покинуть Эстонию и переехать в Россию, поселиться недалеко от Петербурга. В деревне Черново на скудных северных землях в поте добывал он свой хлеб вместе с чадами и домочадцами.

В 1917 году отца моего призвали в царскую армию. Надели серую солдатскую шинель, дали в руки ружье и отправили в Бессарабию на Румынский фронт.

Октябрь 1917 года вернул отца домой. Он не был смелым человеком, мой отец. Просто крестьянин, преданный земле и считавший, что только труд на земле может дать счастье ему и его детям. Правда, ветер революции, перевернувший у всего человечества представление о положении вещей в мире, заставил и его поднять голову от сохи, оглянуться вокруг.

Вернувшись из армии, отец женился. Пошел жить примаком в дом тестя, дополнительным работником. А когда родилась первая девочка — Магда, нужда погнала его в Петроград на заработки. В 1924 году отец вернулся в деревню. К этому времени в семье уже было двое детей, ждали третьего. Жили трудно. Пришлось перекочевать всей семье в Лужский район. Здесь я и родилась.

В памяти сохранялись картинки тех времен: маленькая времянка, непроходимый высокий, густой лес. Отец, всю жизнь мечтавший о собственной крыше, строит большой дом. Но дело идет медленно. Мама ворчит: «Все для других, а для себя ничего».

Действительно, отец у нас был удивительный человек. Мягкий, добрый. Никому отказать не мог. По деревням быстро разнеслось, что Петр Отсман может делать все: сруб поставить, печку сложить, телегу починить. Откуда только к нему ни приходили за помощью! Он виновато смотрел на маму, собирал инструменты и уходил.

В 1929 году отец одним из первых записался в артель «Прогресс». А через полтора года — в колхоз «Знамя». С тех пор, как говорила мама, для семьи он был потерян. Он не только сутками сам пропадал в колхозе, но и все, что было у пас в доме, передал в коллективное пользование. Никакой техники, конечно, тогда не было. Старые конные бороны, плуги, лобогрейки. Отец чинил их с упоением, за доброе слово. А свой собственный дом так и не успел достроить. Мы всей семьей переехали в соседнюю деревню.

Маленькая русская деревушка, раскинувшаяся по берегу небольшой речушки, насчитывала всего двадцать домов. Наша семья здесь была единственной эстонской. Это в первое время создавало дополнительные трудности. Дома у нас говорили только на родном языке. Поэтому я знала мало русских слов. Сколько слез пролила из-за насмешек деревенских ребят! Им было смешно и непонятно, что я не умею говорить по-русски, а те слова, которые знала, произносила неправильно, часто путала их значение.

Я старалась не обращать внимания на насмешки. Мечтала подружиться с ребятами. Когда мы жили еще на хуторе, Магда, самая старшая из нас, смастерила из глины и дерева целое стадо коров, табун лошадей. Она лепила удивительно быстро, и животные получались у нее совсем как настоящие. Расположение ребят я завоевала тем, что щедро поделилась с ними своим богатством.

Вскоре ребята привыкли ко мне. Общаясь с ними, я заметно лучше стала говорить по-русски. Однажды, когда мы бегали по полю, высокая, черненькая, быстрая в движениях Феня, выдумщица на всякие игры, проделки, вдруг подбежала ко мне, схватила за руки, закружила, припевая:

— Раньше была Элля,

звали ее чухонка,

а теперь стала хорошая девчонка.

Веселое это было время. Я беззаботно играла с деревенскими мальчишками и девчонками в пятнашки, горелки, бегала с ними по лугам. Мы собирали цветы, плели венки. Когда подошло время идти в школу, я не обрадовалась, а огорчилась. Родители отдали меня в эстонскую школу, она находилась в городе Луга, за восемнадцать километров от нашей деревни, и мне было жаль расставаться с товарищами.

Луга была первым городом, с которым я встретилась в своей жизни. Повез меня определять в школу отец. Привыкшая к лесам, полям, я была подавлена всем увиденным. Маленькая Луга показалась огромной, заполненной людьми, домами, магазинами. Отец купил мне пряник. Я крепко держала его в руке, свой первый в жизни пряник, и пугливо оглядывалась по сторонам.

Мы подъехали к большому низкому деревянному дому. Около него группками стояли ребята. Оставив меня с детьми, отец пошел разговаривать с учителем. Пока я ждала его среди незнакомых ребят, во мне зрело решение: не оставаться в городе. «Зачем мне учиться? — думала я. — Буду работать, как папа, вместе с ним. Буду ему помогать, возить воду на лошадях». И когда он подошел со мной прощаться, я схватила его за руку и решительно сказала: «Я с тобой». «Нельзя, дочка, нельзя, — он старался говорить как можно мягче и спокойнее. — Тебе надо учиться, обязательно учиться».

Я начала плакать, повторяя одно и то же: «Хочу домой, хочу домой». Сначала тихо, потом все громче, уткнувшись в папины колени.

Он ласково гладил меня по голове. Затем осторожно оторвал от себя и передал учителю, который в этот момент подошел к нам…

Школьные годы потекли без особых происшествий. Училась я легко. В памяти от тех лет осталось только острое желание — скорей бы окончилась неделя, чтобы хоть на день вернуться домой, к своим лесам, птицам. Всю неделю представляла мысленно, как я подхожу к крыльцу родного дома, навстречу мне с веселым лаем рвется собака, лениво потягиваясь, подняв хвост трубой, выплывает кошка. Вельтан, мой младший братишка, и маленькая Юлечка бегают вокруг меня, тормошат, зовут играть. На столе дымится картошка, в кувшине ждет свежее молоко.

В те годы я мало виделась с родителями. Даже в выходные дни они работали в колхозе. Отец уже тогда все возился с техникой. Мама была сначала свинаркой, потом огородницей.

Помню, как-то учитель пришел в класс и сразу ко мне:

— Хочешь с отцом встретиться?

Я обрадовалась, готова была тут же вскочить с парты и бежать к двери.

— Сиди, сиди на месте, — учитель подошел ко мне и положил передо мной газету.

Все ребята повернули головы в мою сторону. Я осторожно взяла газету. На первой странице, на самом видном месте увидела знакомое лицо отца и подпись: «Лучший машинист района Петр Отсман». В заметке сообщалось, что он на конной лобогрейке скосил девять гектаров ржи.

— Ты можешь гордиться своим отцом, Элля, — сказал мне учитель.

Да, я гордилась своим отцом. Я хотела работать вместе с ним. Учиться у него. Быть рядом с ним в поле, в мастерской. В летние каникулы я бегала за ним буквально по пятам.

— Тебе бы мальчиком родиться, а не девочкой, — ворчала мама. — Совсем дома сидеть не хочешь, все куда-то бежишь, бежишь.

…Моя учеба оборвалась неожиданно. Школу закрыли, и мне пришлось возвращаться домой.

Я радовалась, что не надо больше учить уроки, можно жить все время дома с родителями и вообще делать все, что хочешь.

Мое появление дома среди недели было встречено по-разному. Вельтан и Юлечка радовались. Мама промолчала. Только я заметила, что у нее напряженно сдвинуты брови. Папа же горько вздохнул и погладил меня по голове. Так он всегда выражал чувства, когда был расстроен.

В тринадцать лет я стала колхозницей. Определили меня возчиком. Летом возила свежескошенное сено, увязанные снопы, воду огородникам. Мне даже доверяли борону. Зимой мы с Лопатой, так звали мою лошадь, тоже не простаивали — возили торф, сено по домам, на скотный двор.

Хотя я была самая маленькая, но старалась не отставать от взрослых. Мне было приятно, когда бригадир меня хвалил и другим ставил в пример. Уже через год мне вынесли благодарность на общем собрании колхозников и премировали. Гордость так и распирала меня. В своих мечтах я заносилась так высоко — хотела стать известной на весь район.

После собрания побежала сразу же к своей Лопате. Большую часть времени проводила с ней и поэтому привыкла радостью, планами на будущее делиться тоже с ней. Она не возражала, только добродушно пофыркивала и прядала ушами.

Лопата была моей первой любовью, моей первой привязанностью. Она беспрекословно выполняла все мои приказания, выслушивала все мои истории. Ей могла я доверить самое сокровенное. Если я на ней не ездила, то чистила, холила, выводила в ночное. Из-за нее поначалу невзлюбила трактор.

В колхозе трудился один старенький «Фордзон». Завести его было совсем непросто. Пара лошадей должна была тащить трактор под гору, и он тогда, пыхтя, тарахтя, как бы нехотя, через силу, начинал двигаться. Однажды одна из лошадей остановилась, и трактор наехал на нее. Она упала и сломала ногу. Правда, это не была моя Лопата, но все равно мне бесконечно было жаль лошадь. Я горько плакала, уткнувшись в теплый бок Лопаты.

А потом в колхозе появились первые тракторы на железных колесах марки ХТЗ. Они неуклюже разворачивались на полях во время посевной. Ими управляли большие уверенные люди, которые громко говорили, смеялись. Они мне всегда казались удивительными. Правда, я слышала, что где-то есть женщины, которые умеют управлять тракторами совсем не хуже мужчин. Часто называли имя Паши Ангелиной. Но мало ли что можно говорить!

Как-то я везла воду огородницам. Довольная и гордая сидела на широкой спине у своей Лопаты. Вдруг вижу — на дороге стоит трактор. Остановила лошадь, слезла на землю и осторожно, как будто делала что-то недозволенное, подошла к нему и стала его рассматривать.

«Сколько же здесь всяких механизмов, — подумала я. — Надо быть необыкновенным человеком, чтобы управлять этой машиной. Это тебе не на Лопате воду возить…»

Я не успела додумать свое. От страха показалось, что сердце остановилось — не заметила, как подошел тракторист, и большая тень от его фигуры накрыла меня. Я подняла голову, и страх сменило удивление — трактористом была женщина. Самая обыкновенная женщина, как все наши деревенские.

— Ну, малышка, с дороги! — прикрикнула она на меня. — Твоя лошадь, что ли? Отведи ее в сторону, а то чего доброго испугается и понесет.

Трактористка легко взобралась на высокое сиденье, подождала, пока мы с Лопатой уступим ей дорогу, и проехала мимо нас на своем стальном коне.

С той поры часто думала я о тракторе и о женщине, которая им управляла. Не зря, значит, говорили люди о Паше Ангелиной и ее женской бригаде. Я бы, наверное, тоже смогла научиться.

Весть о том, что отца направляют на курсы трактористов в Лужскую МТС, я приняла как личную радость. Отец потом и меня научит водить машину. Даже то обстоятельство, что мы уедем из деревни Горушка и всей семьей будем жить под Лугой, меня совсем мало беспокоило.

Тракторы тогда были газогенераторные. Их растапливали, как печку, маленькими чурками. Уже тогда желание быть рядом с машинами у меня было настолько сильное, что рада была выполнять любую работу, даже подкидывать в трактор эти чурки.

Весну 1941 года ждала с особым нетерпением. Отец впервые должен был выехать на тракторе в поле, и я упросила его взять меня прицепщицей.

Первомайский праздник мы встретили на колхозном поле. День начался хорошо, ярко светило солнце, но воздух еще не успел прогреться, холодок легко пробирался сквозь жидкую одежонку. А к обеду внезапно северный ветер натянул серые, рыхлые тучи, начал падать мокрый снег. Руки окоченели, стали малопослушными. Отсоединился плуг, наехав на камень, я стала соединять его, однако неловкое движение — и молоток больно ударил по пальцу. Еле сдержала крик, чтобы не привлечь внимание отца. А в душе проклинала себя, работу. «Не женское, не женское это дело, — твердила сама себе. — Грязно, холодно, одни неприятности. Отработаю эту посевную и уйду. Никогда больше в жизни к трактору не подойду», — решила для себя, как мне казалось тогда, очень твердо.

С каждым днем солнце пригревало все сильнее и сильнее. От земли поднимался легкий пар, будто наполненный всеми соками земли. Мое решение оставить трактор становилось все менее твердым, таяло так же быстро, как последний снег под лучами солнца. И не только хорошая погода поднимала мое настроение. Главное, отец все чаще стал сажать меня рядом с собой и доверять руль. Он помогал мне вести машину только на поворотах.

Чтобы не упустить время, приходилось работать буквально сутками. Мотор — сердце машины — трудился, не останавливаясь. Я скоро настолько научилась управлять трактором, что отец однажды решился доверить его мне. Выбившись из сил, он пошел отдохнуть в деревню.

Радости моей не было предела. Я чувствовала себя очень сильной. Перепаханное поле казалось черным, оно сливалось с небом, и мне казалось, что веду трактор не по земле, парю, как птица, по воздуху. В эту звездную весеннюю пору, оставшись впервые в жизни за рулем трактора одна, я могла вообразить все, что угодно, и даже это — я лечу.

Перебои в работе двигателя вернули меня на землю. Взглянула на приборы: они показывали, что в радиатор нужно долить воду. Остановила трактор, перевела его на малые обороты, схватила ведро и — бегом на речку за водой. Когда еще бежала с пустым ведром, слышала за спиной легкое тарахтение мотора, а возвращалась уже в тишине. Не сразу поняла, что случилось, только сердце сжалось в тревоге. Подошла ближе и заплакала от злости — двигатель заглох.

Что делать? Первая мысль — бежать за отцом. Но я представила его, исхудалого, уставшего, обросшего, с запавшими глазами — он не спал уже третьи сутки, и острая жалость к нему остановила меня. Надо завести мотор самой. Стала крутить рукоятку, а она не поддается. Сил не хватает. Я и так, и сяк. Ничего не получается. Тогда приспособилась по-другому — поставлю рукоятку в горизонтальное положение и вспрыгиваю на нее. Смотрю, стала поддаваться. Я — сильнее! И мотор заработал. Никогда потом рокот мотора не приносил мне столько радости, как в ту ночь. Сама я не пою, больше люблю слушать, как поют другие, но тогда запела.

Кончилась посевная. Мы вернулись в МТС. Приступили к ремонту. Я чувствовала себя бывалым трактористом. Только случай показал мне, как мало я еще знаю и как мне далеко до того дня, когда я действительно смогу назвать себя механизатором.

Как-то, когда я возилась у трактора, ко мне подошел директор МТС и, ткнув пальцем в какой-то прибор, спросил:

— Это что?

— Прибор.

— Какой?

— Манометр.

— А для чего он нужен?

— Не знаю.

— Какая же ты трактористка?

Жаркая волна стыда захлестнула меня. Я стояла перед директором растерянная, вся красная, не зная, в какую сторону смотреть.

— Да не обижайся ты, Эльмина, — сказал он. — Я не хотел тебя огорчить. Ты ни в чем не виновата. Учиться тебе надо. И тогда, уверен, ты станешь хорошим механизатором. Мы поможем тебе. Обязательно. Кончишь курсы и вернешься к нам.

Слова директора немного успокоили меня.

Но сбыться им не было суждено, Началась война.

ГЛАВА II

«11 июля 1941 года утром загрохотали моторы тракторов — не для того, чтобы выехать на поля; мы тронулись в длинную, неизвестную дорогу. Никто не знал, куда едем, были уверены в одном: нужно как можно дальше угнать машины, чтобы не достались фашистским захватчикам. Они нужны в тылу…»

Война вошла в нашу жизнь горькими событиями — потерей близких, родного дома, голодом и тревогой. Она проверяла людей на прочность, мужество, доброту и товарищество.

Все тяжелые военные годы, начиная с сорок первого, самого трудного года, когда приходилось отходить, оставляя врагу родную землю, все советские люди жили одной мыслью: «Наше дело правое. Враг будет разбит, Победа будет за нами».

Каждый знал, что она, победа, не придет сама собой, ради нее надо суметь пожертвовать многим, а если надо, и жизнью.

Сегодня, спустя десятилетия, мы по-другому воспринимаем события военных лет. Не переживаем их, а оцениваем, судим о них более объективно, более справедливо. Сегодня мы можем назвать каждого, вынесшего на своих плечах тяготы войны, героем и низко поклониться ему за подвиг, совершенный на ноле брани или хлебной ниве, за штурвалом самолета или у заводского станка. Мы низко кланяемся матерям, которые отправили своих сыновей на фронт, защищать Родину. Переживаем с одними радость возвращения сыновей и горе с теми, кто так их и не дождался.

Да, от военного лихолетья нас отделяют десятилетия. Но не ослабели в нас ни сила гнева к фашизму, ни сила любви к Родине. Вот почему выступают слезы на глазах и крепко сжимаются кулаки у тех, кто проходит по бывшим улицам белорусской деревни Хатынь, сожженной фашистами, долго потом отдается в сердцах колокольный звон над мертвой деревней. В городах и поселках страны никогда не вянут цветы у могил воинов, отдавших жизнь за свободу Отечества.

Можно сказать, нашей семье повезло — мы никого не потеряли во время войны, все остались живы. Но каждый прошел через суровые испытания.

Жили мы в двух километрах от города Луга в большой даче на берегу озера, в которой нам на всю семью отвели одну большую комнату. По воскресеньям я любила бывать в городе — ходить по магазинам, смотреть новые фильмы.

В то воскресенье, 22 июня, я, как обычно, собралась в Лугу. В городе я и узнала, что началась война. Видела вмиг посерьезневшие, озабоченные лица людей, слышала всхлипывания женщин. Но до меня не сразу дошел страшный смысл этого слова. Возвращаясь домой через лес, я села на полянке отдохнуть. Небо над головой было чистым и голубым, птицы чирикали в листве деревьев. Все вокруг было привычным и, казалось, вечно неизменным. «Война, наверное, скоро кончится, — думала я. — Наша армия задержит немцев на границе». Вспомнила советско-финскую войну, которая ничего не нарушила в нашей жизни.

Нет, я не испытала 22 июня 1941 года чувства страха. Думала об обещании директора послать меня учиться на курсы, почти до вечера бродила по лесу, мечтая о том, как я стану трактористкой.

А в понедельник, на следующий день, когда я пришла на работу в МТС, слово война стало для меня реальным. Только один день, а будто прошла целая вечность, настолько все изменилось. Так же стояли тракторы и комбайны, ожидающие ремонта, те же люди окружали меня, но не было привычных шуток, тишина как бы повисла над нами. Тяжелая тишина, такая наступает вдруг неожиданно в лесу перед грозой, когда птицы, громко пересвистываясь, замолкают, ветер стихает, и каждая травинка, каждый листок замирают в ожидании бури.

«Но ведь гроза не бывает вечно», — думала я.

В газетах искала подтверждения своей уверенности. Первые сообщения были оптимистическими. «Красная Армия не допустит, чтобы война пришла сюда», — утешала себя.

Но она пришла. Память четко сохранила этот день. Ясный, безоблачный. Мы с комбайнером Любой ремонтируем полотна комбайна под длинным навесом. Изредка перебрасываемся словами, работаем молотками. Вдруг где-то совсем рядом — оглушительной силы гром. Я успела только поднять голову, и красное марево ударило мне в глаза. Какая-то сила удержала меня на месте, не дала подняться, бежать. Люба же вскочила, прижалась к стене. И тут же у меня на глазах начала медленно сползать вниз. Я не выдержала, закричала. Прибежали люди. Любу ранило, ее увезли в больницу.

Так я узнала, что такое война. Сводки в газетах: «…авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов» стали для меня реальными, война грозила опасностью. С тревогой всматривалась я в небо. Чистое и голубое, оно не было больше спокойным. Днем мы все, кто еще оставался в мастерской, прислушивались к гулу самолетов, чтобы вовремя укрыться от налетов. Вечером уходили в лес. Там было безопаснее.

Однажды в городе я встретила большую группу парней. Они говорили по-эстонски. Я невольно прислушалась. Ничего нового я не узнала. Говорили о том, о чем в эти дни говорили все — о войне, о фронте. Одно только слово было для меня новым — эвакуация. Спрашивать, что оно означает, мне было неудобно. Но вскоре я сама узнала, что стоит за этим словом. Как ни старалась обходить вокзальную площадь стороной, видела, что происходит в городе. Не могла спокойно слушать крики женщин, плач детей, спокойно смотреть на толпы людей, ожидающих поездов, уходящих на восток. Луга постепенно пустела, затихала. Шла эвакуация.

В те дни одно событие стремительно сменяло другое. Наша МТС также готовилась к эвакуации. Народное добро не должно было попасть в руки врагу.

И вот 11 июля мастерские наполнились шумом моторов. Они взревели почти все сразу — сорок шесть тракторов: ХТЗ, «Универсалы», «НАТИ» — гусеничные, газогенераторные. И выстроились в длинную колонну. К каждому трактору прицепили телегу. На нее погрузили домашний скарб, горючее, провизию, посадили родных и по команде директора МТС тронулись в путь — на восток.

К началу войны нас в семье оставалось пятеро. Папа, мама, я, Вельтан и Юлечка. Магда, самая старшая из нас, жила в соседней деревне, работала начальником отделения связи. Мы собрались так быстро, что не успели даже сообщить ей об отъезде. Другая сестра, Минда, работала проводницей на поезде, который ходил от Луги до Ленинграда. Ее тоже не было с нами, когда мы покидали город. Уехала в Ленинград.

Наша тракторная колонна тянулась по дорогам, как цыганский табор. Для маскировки мы украсили машины зелеными ветками. Было решено проходить по двадцать километров в день. Это немного. Но если учесть, что мы шли через лес, по болотам, да и сами тракторы были очень тихоходные, эти двадцать километров удлинялись в несколько раз. Мы специально выбирали такой сложный маршрут, чтобы не попасть под воздушный обстрел.

Иногда выезжали на дорогу и тогда смешивались с толпой беженцев, которые так же, как и мы, шли на восток, в тыл. Было больно смотреть на женщин с детьми, слабых стариков, которые тащились с котомками на плечах, кто пешком, кто на лошадях. Опп оставили родной дом, все вещи, нажитые трудом, и были готовы на лишения и муки, только чтобы не жить под гитлеровской пятой. Еще тяжелее было видеть, как над этой беззащитной толпой пикировали фашистские бомбардировщики, сбрасывая свой смертоносный груз. Панические крики, плач людей, мычание коров, лай собак — все смешивалось, оглушало, перекрывало взрывы бомб, гул самолетов.

На станции Оредеж и мы не досчитались двух трактористов. Их убило прямым попаданием бомбы.

Чтобы добраться до Хвойнинской МТС — конечного пункта нашего следования, мы должны были переправиться на пароме через реку Волхов. Невдалеке шли бои, до нас долетали их отзвуки. Пытаясь прорваться к переправе, немцы бомбили и сам город, и реку. Едва мы успели переправиться, как паром взорвался. Назад страшно было оглянуться. Над городом Чудово занималась заря пожаров, и казалось, что мы ощущаем жар, который доносил до пас ветер вместе с черным дымом и пеплом.

Как ехали вместе, так и останавливались на ночлег, устраивались все рядом, одной семьей. Как могли сооружали палатки, разводили костер и в большом котле готовили еду на всех.

Пока добрались до Хвойнинской МТС, наступила осень, время уборки. Нас распределили по колхозам. Трактористов к этому времени уже осталось меньше, чем тракторов. Умеешь руль держать — работай. Так я стала трактористкой, фактически не имея на это права. Хорошо еще, что отец работал на соседнем поле. Чуть что случится — бегу к нему за помощью.

А в октябре нам пришлось покинуть и Хвойнинскую МТС. Немцы подходили к Тихвину. Второй переход был еще тяжелее. Осенние дожди размыли дороги. Вязли не только лошади, но и машины. Горючего не хватало, а то, что доставалось, было плохим. Двигатели то один, то другой глохли. Приходилось, хлюпая по грязи, доходившей чуть ли не до колен, заводить мотор рукояткой.

С наступлением зимних холодов, а они в сорок первом году были ранними и особенно лютыми, дороги стали лучше — подмерзли, но теперь в радиаторах застывала вода. Радовались, если в день проходили пять километров, а чаще стояли на месте. Тракторы не заводились, их засыпало снегом. Один раскопаем, другой уйдет под снег.

Уже не было тех общих сборов у одного костра, как осенью. Каждому работающему выдавали по 400 граммов хлеба. Все, у кого были семьи, делили небольшую краюху со своими близкими. Правда, когда мы шли через деревни, колхозники из своих скромных запасов давали нам хлеб. Часто мне приходилось ездить за ним и в соседние деревни.

Особенно тяжело было возвращаться: запах хлеба буквально преследовал. Он пробивался из мешков, заполняя все мое существо. Я уже ничего не видела перед собой, кроме серых, наполовину замерзших буханок. Они вырастали перед глазами до гигантских размеров, закрывали собой заснеженные поля. Кусок темного хлеба казался самым большим лакомством на свете. Я представляла, как отламываю его от буханки, вгрызаюсь в него зубами и медленно, с наслаждением жую. Но я не могла этого сделать. Знала, что там, в палатках, сидят не менее голодные люди и с нетерпением ждут моего возвращения. Я молча глотала слезы, но не поддавалась соблазну.

Зима 1941 года выдалась не только суровой, но и снежной. Выходили целыми деревнями расчищать дорогу. Огромные сугробы по обочинам запомнились мне надолго. Однажды нам пришлось догонять основную колонну. Нас было трое — отец, еще один парень и я. Тракторов же было шесть. У каждого по одному на буксире. Неровная снежная дорога, как волны, то поднималась, то спускалась. И вдруг на одном из подъемов заглох двигатель у моего трактора. В баке кончилось горючее. Втроем мы пытались найти выход из создавшегося положения — переливали горючее, пытались завести двигатель. Дело подвигалось медленно, окоченевшие пальцы плохо слушались. Не заметили, как подступила темнота. Зимой она приходит рано и поэтому всегда неожиданно. Темно, а мы не знаем, где находимся. Близко ли, далеко деревня? А тут вдобавок ко всему чувствую, что с отцом творится что-то неладное. Он ни на что не жалуется, но видно, как еле передвигает ноги, как тяжело дышит, с каким трудом помогает мне сдвинуть трактор с места.

Мы торопились, хотели успеть до ночи выбраться к какой-нибудь деревне. Но это уж такой закон: чем больше спешишь, тем меньше успеваешь. Замерзший мотор упорно не хотел слушаться. В это время по дороге, навстречу нам, вышла колонна военных машин. Мой застывший трактор загородил проезд, и головная машина остановилась. За ней остальные. Солдаты, выскочив из машин, не долго думая, сбросили трактор с дороги.

Колонна прошла. Наступила тишина. После грохота машин она показалась особенно гнетущей. И темнота обступила нас со всех сторон.

Папе стало совсем плохо. Он уже и идти не мог. Положили мы его в сугроб на ватники. Парень остался с ним, а я отправилась на разведку — далеко ли до деревни. На наше счастье она оказалась близко. Взяли отца под руки, тракторы бросили и по сугробам медленно побрели к деревне. Добрались, а оно не легче. В деревне расквартирована военная часть. Прошли мы вдоль и поперек — ни одного свободного дома. Пришлось всю ночь на скамейке просидеть на КП.

Девять дней мы провели в этой деревне. Ждали, пока поднимут мой трактор. За это время отец поправился, и мы снова двинулись в путь.

Весна застала нас в Череповце. Я и не заметила, как она пришла. Весна — мое любимое время года. Я всегда с нетерпением жду ее. Мне нравится слушать журчание вешних вод, чувствовать, как набирают тепло солнечные лучи. Весна для меня — обновление жизни. С ее приходом я жду приятных неожиданностей, приятных изменений в жизни.

Но первая военная весна была суровой и жестокой. Организм отца, ослабленный голодом, бесконечными простудами, не выдержал, отец слег. Его положили в больницу. Целый месяц был он на грани жизни и смерти, а я не могла быть все время рядом. После зимнего перехода тракторы пришли в самое плачевное состояние: шесть совсем пришлось разобрать на запасные части. Вместе со мной на ремонт стал ходить и Вельтан. Мы с ним как рабочие получали карточки. Мама же с Юлечкой полностью зависели от нас.

Летом пришел приказ о возвращении пашей тракторной колонны снова в Хвойнинскую МТС. Тихвин освободили.

Папа к этому времени уже поправился. Жизнь постепенно начала налаживаться.

Возвращались мы по железной дороге. Тракторы погрузили на платформы, мы с отцом ехали вместе с ними. Договорились, что на следующей станции мама с Вельтаном и Юлечкой будут нас ждать. Какой же объял пас ужас, когда состав прогромыхал на полном ходу мимо этой станции! На краю платформы я увидела своих родных. Маленькой группкой стояли они, прижавшись друг к другу. Рядом — жалкие узелки с пожитками. Они растерянно искали нас глазами в мчавшихся мимо вагонах.

— Мама, мама! Мы здесь, мы вернемся, жди! — я кричала изо всех сил, но стук колес заглушал мои слова. Уже и платформу давно не было видно, а я все кричала:

— Мама, мамочка!..

Отец сидел рядом и молчал. После болезни он чувствовал себя еще очень слабым. Его всегда такое спокойное лицо с ласковой улыбкой было непривычно печальным. Я, чтоб он мог меня лучше слышать, кричала ему в самое ухо:

— Мы должны за ними вернуться! Папа, ты слышишь? Должны! Они пропадут без нас. Мы потеряем их так же, как Магду и Минду.

Отец не ответил. О чем он думал в эту минуту? Может, о том, что он плохой отец, плохой муж, не смог уберечь детей, о том, что так мало дал маме? Прошло ужо больше года с начала войны, а мы ничего не слышали ни о Магде, ни о Минде. Где они? Что с ними?

У нас не принято было в семье жаловаться на судьбу. Все испытания, которые выпадали на нашу долю, мама принимала покорно, как ниспосланные свыше. А теперь и отец, обычно никогда не унывавший, все неприятности сводивший к шутке, стал вздыхать все чаще и чаще.

Поезд уносил нас от родных, и я представила на какое-то мгновение, что никогда их больше не увижу. Мне стало страшно, и я заплакала. Заплакала навзрыд, сотрясаясь всем телом. Прижалась как можно ближе к отцу, а он, как бывало в детстве, осторожно и нежно гладил меня по голове.

Но все обошлось благополучно. На следующей станции папа сошел и отправился пешком за мамой и детьми. Целую неделю я прожила в страхе — вдруг они не вернутся и я останусь совсем одна? Только работа в MTС по четырнадцать — шестнадцать часов в сутки спасала меня от горьких мыслей. Прошла неделя, и мы снова собрались все вместе.

Началась уборочная страда. Только хлебá уже нельзя было сравнить с теми, какие мы убирали в августе сорок первого. Тогда они стояли высокие, полновесные. Сердце сжималось от жалости, когда проезжали мимо неубранных полей. Сейчас, наоборот, старались подобрать каждое зернышко, но урожай все равно был никудышний.

В уборочной 1942 года мы участвовали всей семьей. Папа — комбайнером. Мама — у него помощницей. Вельтан — трактористом. Работа в Хвойнинской МТС не прошла для моего брата бесследно. Нам же в паре с одной девушкой доверили агрегат — трактор с молотилкой.

Работа у нас не клеилась. Я знала мало, а она — еще меньше. Машина как будто чувствовала мою беспомощность, то и дело выходила из строя. Начинала ремонтировать — инструмент падал из рук. Однажды сильно поранила палец. Шрам сохранился у меня до сих пор. Он — как воспоминание о моей первой самостоятельной работе, о моих первых неуклюжих шагах.

Было трудно, приходилось все делать самой (отец работал в дальних колхозах), но эта вынужденная самостоятельность заставляла преодолевать робость перед машиной, неумелость, учила понимать, чувствовать ее. Я словно начинающий пловец, которого бросили в воду на середине реки и сказали: «Плыви»! — училась плавать не постепенно, шаг за шагом, а сразу.

В те военные годы многим приходилось начинать, как мне. Без подготовки женщины, дети садились на тракторы, вставали к станкам, спускались в забои шахт. Иначе было нельзя. Мы хорошо понимали это. Понимали, что не имеем права чего-то не уметь, не справиться, отступить. Знали, что не только наша жизнь, наша семья, наш дом в опасности, — наша страна требует защиты. И мы забывали об усталости, собирали все свои силы в кулак.

Весну 1943 года я встретила уже более уверенно. Во-первых, я окончила курсы механизаторов. Во-вторых, прибавилось опыта. Правда, удостоверения мне так и не выдали/ но знаний прибавилось.

Нас в МТС было всего восемь девчат-трактористок. Перед посевной Дуся Иванова, самая решительная и смелая из нас, как-то к концу работы обошла всех девушек. Подошла и ко мне.

— Элля, хочешь работать в моей бригаде?

Я неопределенно пожала плечами.

— Мы создаем женскую бригаду. — Дуся не отступала. — Понимаешь, будем работать одни, без мужчин. Думаешь, не справимся? Еще всех обгоним. Соглашайся быстрее.

Так я стала членом женской тракторной бригады, которую возглавляла Дуся Иванова. Закрепили за нами четыре трактора. Работали мы по две смены. Меня назначили в смене старшей. Для меня это было лестно — ведь я была самой юной, а из-за своей худобы выглядела совсем девочкой.

В деревне, где мы должны были работать, нас вышло встречать все местное население — женщины и дети. Отнеслись к нам сначала с недоверием, а ко мне — с особым.

— Господи, совсем девчонки, — причитали женщины. — А эта-то — тощая, в чем душа только держится. И такой машиной должна управлять! Осилит ли?

Их интерес к моей персоне был настолько активен, что они не поленились выйти со мной в поле. Встали, как зрители, в один ряд и внимательно, не обмениваясь даже репликами, следили, как я заводила трактор, как тронулась с места.

Потом также молча двинулись по борозде вслед за трактором. Сделав шагов сто, остановились. И заговорили все сразу. Что они говорили, я, конечно, не могла слышать — трактор громыхал сильно, но даже он не мог перекрыть шум, который подняли женщины и который остался позади меня.

Только доехав до конца поля, я почувствовала себя спокойно. Все это время, пока женщины наблюдали за мной, волновалась ужасно — как будто серьезный экзамен сдавала.

Деревенские быстро признали меня. Бабушка, у которой я жила на квартире, передавала мне слухи, что ходили обо мне на селе.

— Ну и работящая у тебя жиличка, — говорили моей хозяйке. — Лучше другого мужика пашет. Знать, далеко пойдет…

Все это она передавала мне вечером за сверхскромным ужином. Иногда на столе появлялся лишний кусок хлеба, несколько картофелин, кувшин молока. Это в знак симпатии, но больше, наверное, из жалости угощали меня женщины деревни.

Моя хозяйка чувствовала себя просто героиней, когда на радиаторе моего трактора заалел красный флажок.

— Наши-то бабы говорят, что мала-мала, а всех обогнала! — передавала она мне.

Не только я, вся наша бригада по итогам сева была в числе передовых.

Я особенно радовалась в ту осень нашим успехам. Летом я стала кандидатом в члены партии. Перед собранием очень нервничала и переживала: а вдруг не примут? Кто-нибудь один встанет и скажет, что я еще недостойна быть коммунистом, не заслужила, никаких подвигов не совершила. Когда меня попросили рассказать биографию, я от волнения не могла сразу начать — все слова вдруг вылетели из головы.

После собрания я еле дождалась, когда, приняв поздравления, смогу остаться одна и выплакать свои переживания. Тогда же я дала себе клятву, что постараюсь прожить жизнь так, чтобы всегда быть достойной высокого звания коммунистам.

ГЛАВА III

«Шел год 1943-й. В конце октября меня вызвали в МТС и откомандировали учиться в школу ФЗО № 9 в городе Бокситогорске Тихвинского района…»

После шестилетнего перерыва возобновилась моя учеба. Учиться, узнавать новое и как можно больше — это была моя главная цель в тот период. Осталась она и сейчас. Сколько раз я в душе проклинала свою леность в школьные годы, как часто мне не хватало элементарных знаний, широты кругозора. Сколько раз я вспоминала слова отца: «Учиться тебе надо, доченька, учиться».

Мой старший сын — уже студент Тартуского университета. Я радуюсь его успехам больше, чем своим. Но особенно остро мне запомнился далекий день, когда сынишка окончил первый класс и ему вручали похвальную грамоту. Я думала тогда, что эта первая грамота — свидетельство его тяги к знаниям. Чем больше он узнаéт, тем больше сможет отдать людям, сделать для Родины.

В Бокситогорской школе ФЗО я пыталась наверстать упущенное. К учебе относилась серьезно, как к партийному заданию.

Нас было много учеников, в основном девушки, приехавшие по путевкам в Бокситогорск. ФЗО готовило токарей, слесарей, механиков для машинно-тракторных станций.

Жить и учиться поначалу было негде. Начинали со строительства общежития, оборудования классов. И одновременно учились. Курс рассчитан всего на шесть месяцев, и время нельзя было терять зря. Дисциплину установили жесткую, военную. Даже на работу и с работы ходили в строю. И, как настоящие солдаты, пели песни. Запевала девушка по имени Тоня. До сих пор помню, как она начинала выводить сильным голосом слова:

— Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

Мы дружно подпевали. Может, и не очень красиво мы пели, но с большим чувством.

Конечно, 1943 год уже не был таким тяжелым, как 1941-й. Наши войска перешли в наступление. Уже часть оккупированной территории страны была освобождена. Но еще смертельным кольцом был окружен Ленинград. Приходили повестки с фронта о гибели мужей, сыновей, отцов. И нам, почти двадцатилетним девчатам, хотелось работать и учиться так, чтобы ускорить победу. Мы чувствовали себя частицей той благородной силы, которую рождают в сердце огромная любовь к Родине и ненависть к тем, кто посмел напасть на нее.

Весь наш выпуск направили в Ленинград. Мы ехали туда с большим волнением.

Как выглядит город после почти трехлетней блокады? Я уже видела разрушенные города и деревни: руины вместо домов, печные трубы вместо хат. Привыкнуть к этому было нельзя. Человек не может привыкнуть к разрушению.

Но Ленинград был не просто городом — это был город-герой, город-легенда. Город, который стал символом мужества, бесстрашия, силы духа человеческого.

Работать в таком городе — большая ответственность. Справлюсь ли? Одно дело — водить трактор по полям. Тогда и спрос с меня был маленький. Самоучка. А здесь? Диплом с отличием. Я должна его оправдать.

Первый раз в Ленинграде я была до войны, в 1940 году. Нас тогда командировали в карельские леса на уборку сена. Всего несколько часов провела я в этом легендарном городе — пока переезжали с одного вокзала на другой. Всего несколько часов, но они остались в моей памяти, как большой и светлый праздник.

Сейчас город выглядел совсем другим. Вскопанные под огороды скверы, пустые постаменты или укрытые ящиками знаменитые ленинградские памятники. Руины, спрятанные за фанерными декорациями домов, надписи, сделанные огромными буквами на стенах домов, предупреждающие об артобстреле, огромные стрелки, указывающие путь в бомбоубежище. Тусклые бесцветные купола соборов и церквей, белые кресты на окнах. Все это разом обрушилось на меня, вызвало растерянность, бесконечную жалость к людям, которые должны были жить в этом большом израненном городе, бывшем сказочно прекрасным, и гнев против тех, кто позволил себе посягнуть на эту святыню.

Мастерские, куда я получила направление, находились на улице Моисеенко в доме 43. Я пошла туда пешком. Трамваи уже ходили, но так редко и были настолько переполнены, что я не решилась ждать. И еще хотелось ощутить всей плотью своею, что я в Ленинграде, иду по ленинградской земле, чувствую дыхание героического города. Пока шла по улицам, обратила внимание, что почти не встречаю детей и стариков. Многие не выдержали голода, других вывезли на Большую землю.

Мастерские разместились в хмуром кирпичном двухэтажном здании. У входа меня остановил вахтер.

— Ты куда? — спросил строго. Что поделаешь, в свои двадцать лет я выглядела худеньким нескладным подростком, из-за этого мне приходилось переживать много неприятных минут. Меня не пускали в кино на вечерние сеансы. Парни, на которых я начинала уже заглядываться, обращались со мной, как с девчонкой. Вот и вахтер принял за школьницу.

Вместо ответа я показала ему направление. Он внимательно изучил его, критически осмотрел меня с ног до головы и сказал:

— Теперь понятно. Так сразу бы и говорила. Иди, выпишут тебе пропуск к директору.

Пока я поднималась по темной лестнице, а потом шла по длинному коридору — собиралась с духом, старалась придать лицу строгое, взрослое выражение, чтобы произвести на директора хорошее впечатление, придумывала первую фразу, с какой к нему обращусь. Так ушла в себя, что не заметила мужчину, который шел мне навстречу. Мы чуть с ним не столкнулись.

— Ты кого ищешь, девочка? — спросил он.

— Мне нужен директор, я по направлению из Бокситогорского ФЗО. — Все это я говорила быстро, без остановки, на одном дыхании, преследуя единственную цель — показать этому мужчине, что я попала сюда не случайно, а по делу.

— Подожди, не торопись, — остановил мой поток слов мужчина. — Директор перед тобой. И незачем нам с тобой говорить в коридоре. Проходи. — Он открыл дверь и пропустил меня вперед.

Мы оказались в небольшой приемной. За письменным столом у окна сидела маленькая, укутанная в серую старую кофту пожилая женщина.

— Вот новое пополнение, — директор положил мне руку на плечо.

— Это прекрасно, — сказала женщина и улыбнулась мне.

Улыбка осветила ее лицо, и я вдруг увидела, что она совсем не пожилая, а молодая, и глаза у нее добрые, большие, светящиеся. От этой улыбки, глаз мне сразу стало легко и свободно, я почувствовала себя среди своих.

Девять месяцев я пробыла в Ленинграде. Работали в мастерских и восстанавливали город. Не позволяли себе ни одной свободной минутки. Но не унывали. И очень любили петь. Пели даже в цеху, на улицах, когда расчищали завалы.

В редкие минуты отдыха перед сном собирались в одной из комнат общежития, устраивались на чьей-нибудь кровати. Кто голову мечтательно положит соседке на плечо, кто подопрет щеку ладонью и поет: «Вьется в тесной печурке огонь…» И кажется нам, что поем мы о своих любимых, которых у нас еще нет, о тех незнакомых солдатах, чьи письма мы ждем с нетерпением с фронта. Мы верили всем сердцем, что кончится война, вернутся парни, а с ними придет и наша любовь.

Мастерская шефствовала над глазным отделением близлежащего госпиталя. Были среди раненых и эстонцы. У меня так и замерло сердце, когда вдруг услышала, как они поют эстонские песни. В памяти сразу всплыло детство, папа, мама, сестры. Где-то они сейчас? Война всех раскидала. Встретимся ли?

В последние годы мне совсем не приходилось говорить на родном языке. И странно и непонятно было, почему так взволновала меня эстонская речь. Все чаще я стала заглядывать в палату, где лежали эстонские парни. Они хорошо меня встречали. Не отказывались, когда я их просила петь. Как-то один парень спросил:

— Знаешь, о чем эта песня? Хочешь переведу?

— А я знаю, — весело сказала я.

Мне эту песню еще в детстве пела мама. Пела тихо, почти про себя. О зеленых полях, озерах, о голубом небе и хлебе, и о девушке, которая живет на дальнем хуторе и ждет своего жениха.

Ребята удивились и обрадовались, узнав, что я эстонка. Заговорили чуть не все разом на родном языке. Я молчала, краснея от стыда. Во-первых, не все понимала, а во-вторых, боялась, что мне придется отвечать по-эстонски, а я не смогу, много слов забыла. Совсем мне стыдно стало, когда они дали мне журнал. Оказалось, что и читать уже бегло не могу.

Эстонские парни выписались из госпиталя, вместе с ними ушли и мои тоскливые воспоминания о детстве, переживания о том, что я все больше забываю родной язык. В круговороте жизни мне некогда было вспоминать о себе. Только иногда во сне видела высокие деревья, наш недостроенный дом, деревню Горушку.

Весну 1945 года мы ждали с особым нетерпением. Победа была уже совсем близко. Шли бои за Берлин. Приближение победы, казалось, слышалось и в звонкой капели, и в радостном чириканьи воробьев. Люди, город готовились к победе. Все чаще можно было встретить жильцов, перебирающихся в свои отремонтированные дома. Все меньше оставалось на улицах битого кирпича. И хотя затемнение еще не было отменено, все равно чувствовалось, что скоро наступит конец военным бедам, придет долгожданный мир.

В один из таких ясных, звонких, предпраздничных апрельских дней меня неожиданно вызвали в райком партии.

Перебирала в уме всевозможные причины, но ни на одной не могла остановиться. С невысказанным вопросом, недоумением на лице вошла я в комнату, где сидели двое мужчин. Они встали, дружелюбно пожали мне руку. Потом долго и обстоятельно расспрашивали о работе, моей жизни в Ленинграде, о родных. От смущения я отвечала односложно. И вдруг, как гром средь ясного неба, вопрос:

— Хочешь поехать в Эстонию? Работать?

Я молча смотрела на говорившего, будто ждала объяснений.

— Я представитель ЦК Компартии Эстонии. Новой, социалистической Эстонии нужны крепкие кадры, преданные коммунисты. Работы там непочатый край. Язык еще не забыла? — спросил он.

Я не отвечала. Почему я должна ехать в Эстонию, где у меня никого нет? Снова расставаться с привычным, обжитым? Вспомнила родных, о которых не было никаких известий.

А мужчина спокойно ждал моего решения. Возможно, именно это его спокойствие, какая-то удивительная необъяснимая сила в словах, его подкупающая открытость заставили меня дать согласие. Я просто не могла сказать этому человеку, который разыскал меня, вызвал в райком, что я не хочу ехать в Эстонию из-за того, что у меня здесь в Ленинграде остаются друзья, что я привыкла к этой жизни.

— Согласна, — я старалась говорить как можно тверже, но, наверное, у меня получилось это очень жалобно, потому что меня переспросили:

— Что согласна?

— Поехать работать в Эстонию.

— Тогда до скорой встречи, — мужчина протянул мне руку. — Мы тебя вызовем. Жди.

Как только я появилась в мастерских, меня окружили девчата.

— Ну что? Зачем тебя вызывали в райком?

— Уезжаю в Эстонию, — сказала я.

— В Эстонию? Зачем?

Вопросы сыпались на меня со всех сторон. Самое главное, я не знала, как объяснить мой отъезд. Действительно, почему я туда еду? Да, мои деды когда-то жили на эстонской земле, но я-то родилась и выросла в России.

И как я там буду одна, где все говорят по эстонски, где у людей свой быт, свои привычки, о которых если я и знала в детстве, то за годы войны все позабыла? Даже читать почти разучилась на родном языке.

Так думала я, но отступать было уже поздно. Я дала согласие представителю ЦК Коммунистической партии Эстонии.

Больше всего переживал по поводу моего отъезда технорук.

— Чепуха, никуда ты не поедешь. Я против. Лучшие кадры отдавать! Чепуха! Я пойду в райком, если надо — в горком, и докажу, что тебе надо остаться здесь, — возмущался он.

Я не спорила. Не сама же решила ехать.

Каждое утро просыпалась с чувством тревоги, с ожиданием перемен. Но вызова все не было. «Может, про меня забыли или технорук сдержал слово и добился, чтоб я осталась в Ленинграде?» — думала я. Как ни странно, но мысль о том, что обо мне забыли, вызывала обиду. Мои подружки с течением времени разуверились в моем отъезде. Они больше ни о чем не спрашивали, и в их глазах уже не было грусти, когда они смотрели на меня.

Но я все же уехала.

В Ленинградском обкоме партии мне выдали командировочные, 500 рублей подъемных и пропуск на въезд в Эстонию. Перед отъездом, накануне, мы с подружками прошли по вечернему Ленинграду. Город оживал буквально на глазах. Было радостно, что в его восстановлении и я принимала хоть маленькое, но участие, и очень грустно от того, что я уезжаю. Прощалась с Невой, с ее набережными и дворцами. Долго смотрела, как величаво несет свои воды река. «Ее путь определен руслом, — думала. — А у меня? Нескладная какая-то судьба. Мечтала научиться управлять трактором, вроде бы была близка к цели, но все так повернулось, что стала ремонтником; стала привыкать к Ленинграду, к жизни в большом городе, нашла подруг и вот снова должна уезжать в незнакомую Эстонию».

Девочки пытались меня утешить. Мол, это не навсегда, только командировка, и ты вернешься обратно, когда кончится война, а она кончится скоро. Но мне все равно было грустно.

На следующий день утром я стояла на ступеньках вагона, прощаясь с провожавшими меня подругами. Слезы катились по щекам. Поезд тронулся, унося меня в неизвестное будущее.

ГЛАВА IV

«Великий праздник День Победы я встретила в Курессаре. Утром проснулась от грохота. Накинув на плечи пальто, выскочила в коридор. Спросонья решила, что немцы вернулись. Не сразу поняла, о чем кричал человек, бегущий мне навстречу. А когда поняла, что Победа, стала прыгать и кричать вместе со всеми».

Да, День Победы я встретила на острове Сааремаа. Одна, без родных, без друзей. Но радость была настолько сильной, что на время забыла про свою неустроенность, которая, как мне казалось, преследовала меня с первых шагов по эстонской земле.

…Чуть забрезжил апрельский рассвет, люди в вагоне начали готовиться к выходу. Доставали из-под нижних сидений тюки, чемоданы. По нескольку раз их пересчитывали. Вещи то пропадали, то находились. Охи горести, ахи радости — все это наполняло вагон шумом, создавало переполох. Наверное, во всем вагоне одна я сохраняла спокойствие. Мне нечего было собирать. Маленький деревянный чемоданчик, в котором свободно уместились все мои вещи, был под рукой. Пальто, служившее верой и правдой во все времена года, — на мне.

Проводница прошла по вагону и объявила: «Конечная остановка — Таллин».

Одной из первых я выпрыгнула на перрон. Среди объятий, смеха, приветствий тех, кого встречали и кто встречал, я сразу почувствовала себя одинокой. Вышла на привокзальную площадь. Небо затянуло серыми тучами, от этого город казался особенно неприветливым и мрачным. Мрачны и суровы стены какой-то крепости напротив вокзала.

В растерянности стояла я на трамвайной остановке, пропуская один трамвай за другим, и никак не могла решиться сесть на один из них. В кармане у меня лежала бумажка с адресом Любы. Мы с ней вместе работали в Ленинграде. Она тоже была эстонкой. Уехала в Таллин. Несколько писем она прислала мне в Ленинград.

Я никак не могла набраться смелости обратиться к людям, которые деловито, погруженные в свои мысли, проходили мимо меня. Боялась, что по-русски они не поймут, а по-эстонски ничего не сумею объяснить. Несколько раз собиралась с духом, повторяла про себя эстонские слова, но так и не смогла преодолеть свою застенчивость.

Наудачу села в трамвай, и мне повезло — трамвай шел в Копли, как раз там жила Люба. «Это добрая примета», — думала я про себя.

Люба встретила меня радостными возгласами. Усадила пить чай, засыпала вопросами о наших девочках, Ленинграде. Еще больше обрадовалась, когда узнала, что я приехала в Эстонию работать.

— Это же здорово! — все время повторяла она.

На следующий день Люба проводила меня в ЦК Компартии Эстонии. Он находился в большом полуразрушенном здании, но люди, что здесь работали, будто не замечали ни разрушений, ни того, что в окна вместо стекол вставлены картонные листы. Столы стояли и в коридорах. Чувствовалось, что здесь некогда думать об удобствах. Хлопали двери, люди входили и выходили из комнат, мимо которых мы шли по длинному коридору. С трудом нашли то, что искали. Я очень была благодарна Любе, что она пошла вместе со мной. Одна я совсем потерялась бы в этой деловой суете.

В комнате, куда мы вошли, сидело несколько человек. На нас никто не обратил внимания. Мы стояли посреди комнаты, не зная, к кому обратиться. Одна из женщин, почти не поднимая головы, спросила: «Вы к кому?». Вместо ответа я протянула свое командировочное удостоверение.

Женщина кинула на него взгляд. Потом достала какие-то списки, что-то написала на листке и, как приказ отдала, сказала:

— Поедете в Курессаре, будете работать в МТС. Все. Можете идти. — Женщина снова уткнулась в свои бумаги, стала отвечать на телефонные звонки.

Такого равнодушия я не ожидала и расстроилась. Я все бросила, приехала по зову партии, а ко мне так отнеслись. Только много позже я поняла, какое это тяжелое было время для Эстонии. Сколько вопросов возникало ежеминутно, и решать их надо было сразу же, не откладывая. А мое дело было обычным, будничным, ясным, не требующим специального внимания.

Годы войны и оккупация оставили тяжелые следы на экономике республики. Кругом стояли мертвые корпуса заводов, разрушенные дома, невспаханные поля — страшные следы гитлеровского хозяйничания. Вся в руинах лежала Нарва. В Таллине, Тарту и других городах значительная часть жилого фонда была разрушена. В те годы казалось: нужны десятилетия, чтобы достигнуть довоенного уровня.

Во время боев на территории Эстонской ССР погибли тысячи граждан республики. Особенно большие потери понесли эстонские коммунисты.

Всего я этого тогда не знала и не могла знать. Я просто любила беззаветно свою страну, ненавидела фашистов, старалась хорошо и честно работать.

Переговорив по телефону, женщина снова посмотрела на меня.

— Можете идти, — сказала она.

Но я продолжала стоять у стола.

— Вам что-нибудь непонятно? — женщина старалась говорить спокойно, но ей это плохо удавалось. Тут снова зазвонил телефон. Она о чем-то громко и сердито стала говорить в трубку. Потом резко положила ее на рычаг, увидела, что я все еще стою, и уже мягче спросила:

— Вы что-то хотели сказать?

— Где это Курессаре находится? — я с трудом смогла повторить незнакомое название.

— Вы эстонка? — женщина вдруг с любопытством посмотрела на меня.

— Да. Но я родилась в России.

Только тут женщина, видно, угадала мое настроение. Она встала из-за стола, подвела меня к большой карте, висевшей на стене.

— Вот это Эстония. Это Таллин. Мы с вами на севере республики. А вы будете работать вот здесь, — она обвела пальцем большой остров, который расположился между Рижским заливом и Балтийским морем. — До Виртсу доедете на поезде, а оттуда — на катере. — Женщина протянула мне руку и широко улыбнулась: — Все будет хорошо. Желаю удачи!

Но вот тут-то удача и отвернулась от меня.

Правда, до самого острова я добралась довольно быстро и, главное, весело. Кругом было много военных, пехотинцев, моряков. Они шутили, смеялись, пели песни. В этой веселой суете я забыла об одиночестве, о своей неустроенности. Уже не жалела, что согласилась поехать в Эстонию, на этот остров Сааремаа. Зеленые волны веером расходились от небольшого пароходика, небо очистилось от облаков, апрельское солнышко приятно пригревало, все виделось в розовом свете. «Выйду замуж за эстонца, останусь здесь жить», — думала я, приглядываясь к смеющимся парням.

Но как только я вступила на остров, начались одни неприятности. До Курессаре от пристани сорок километров. Машин пет. Решила идти пешком, ждать попутную не было смысла. Уже по дороге меня догнал военный. Пошел рядом, взял у меня чемодан. Я даже для приличия не сопротивлялась. Очень устала. Разговор не клеился. Шли молча, я только старалась не отставать от старшины. Искоса поглядывала на него. Хотела понять, ради чего он несет мой чемодан. Ведь мог же пройти мимо, кто я ему? А вот не прошел. Теплое чувство благодарности к этому незнакомому человеку захлестнуло меня. Как хорошо встретить доброго, отзывчивого человека. И самой хочется быть лучше.

В городе меня ждали новые неприятности. Мастерские разрушены, тракторы почти все сломаны. Жить тоже негде: дом, принадлежавший МТС, сгорел во время обстрела.

Но главное даже не это — для меня не было никакой работы. На острове еще много безработных мужчин, в первую очередь работу давали им. А мне директор все время говорил: подожди да подожди.

Но я не могла долго ждать. Денег у меня лишних не было, а есть хотелось. Надо было и за квартиру платить: я сняла маленькую комнатку на окраине города. Поэтому, когда мне предложили работать дежурной на аэродроме, я согласилась.

Аэродром был маленький. Всего-то — травяное поле, куда садился прилетавший из Таллина У-2. В мои обязанности входило выкладывать знак при посадке самолета, ждать его с флажками в руках и провожать при взлете. Работа не трудная, но малоинтересная.

Весна вошла в свои права, на деревьях распустились листочки, трава дружно взошла на моем поле — так называла я поле аэродрома. Она покрывала землю пушистым светло-зеленым ковром, на ней было приятно лежать, смотреть в небо и следить, как по прихоти ветра меняют форму облака и как птицы выполняют сложные фигуры пилотажа.

Иногда я настолько забывалась, что только когда уже почти над самым ухом дребезжал мотор и шелестела трава под колесами самолета, вскакивала и начинала махать флажком. Летчики не ругались, посмеивались надо мной и дразнили лентяйкой.

— Ты так и мужа проспишь, — шутили они.

Однажды они предложили покатать меня на самолете. Мы сделали несколько кругов над городом. Я даже представить не могла, какое это счастье — летать, как все преображается, когда смотришь сверху на землю. Весь город так хорошо виден, будто на ладони. Улицы, люди, машины, деревья, дома… Только уменьшены в размерах.

Сделав несколько кругов, мы снова очутились на поле.

Я никак не могла прийти в себя от пережитого, а летчики смеялись:

— Хочешь, научим летать? Только смотри не засни за рулем.

Но осенью на аэродроме стало тоскливо и неуютно. Самолеты прилетали только при хорошей погоде, а она выпадала все реже. Я стала работником связи: «Все интереснее возить почту, чем торчать одной под дождем па аэродроме».

Нас всех, начинающих, собрали на семинар в Таллин. Жили мы в общежитии. Город уже не казался таким чужим, как несколько месяцев назад. И по-эстонски я уже не стеснялась говорить. В свободное время бродила одна по узким улицам, представляла, как жили здесь люди много веков назад: одно поколение людей сменяет другое, а дома, улицы остаются. Если бы вдруг заговорили камни, стены, сколько всяких интересных историй раскрыли бы! Стояла на железной плите старинной церкви. По преданию, каждый, кто постоит на ней, будет счастлив в любви.

Очень любила бродить по аллеям Кадриорга. Огромный, старинный парк, раскинувшийся вдоль побережья, тянул меня к себе, как магнит. Именно там я поняла, что если бы мне пришлось выбирать между городом и деревней — не задумываясь выбрала бы сельскую жизнь. Мне неуютно было в больших домах. Казалось неестественным выходить на улицу и чувствовать под ногами вместо земли асфальт, вместо пения птиц слушать гудки автомобилей. Я как была деревенской девчонкой, так и осталась ею, несмотря на все перемены, происшедшие в моей жизни.

Однажды в комнату общежития, где я жила, вошла дежурная и спросила:

— Кто из вас Отсман будет?

Она передала мне письмо.

Я сразу же взглянула на обратный адрес: «Курессаре». Вскрыла конверт. Сначала читала без всякого интереса, а потом глазам своим не поверила. Ребята писали, чтобы я срочно возвращалась домой — ко мне приехали родители.

До конца так и не смогла этому поверить. Даже когда подходила к дому и сердце готово было выпрыгнуть из груди от волнения, боялась, что товарищи просто подшутили надо мной. Хотелось бежать, а я специально замедляла шаг, чтобы не спугнуть своего неожиданного счастья. Так хотелось, наконец, увидеть родных, истосковалась, изболелась душа за них в разлуке.

Уже около самого дома встретила Юлечку. За те два года, что я ее не видела, она сильно вытянулась и еще больше похудела. Окликнула ее тихо, почти шепотом, но она услышала. Остановилась на мгновение и пулей кинулась ко мне. Обхватила ручонками крепко-крепко, так что я шагу не могла ступить. Вместе, обнявшись, мы и вошли в дом.

Непривычно мне было видеть в своей маленькой одинокой комнатке хлопочущую у плиты маму. Она почти не изменилась, только более замкнутым стало ее лицо. Притянула мою голову к себе, поцеловала.

Папу и Вельтана я увидела только вечером. Пока меня не было, они устроились работать на фабрику. Вельтан стал совсем большим. Уже басил. Неловко, застенчиво ткнулся сухими губами мне в щеку. Папа же, мой милый папа, прижал меня к себе и, как в детстве, нежно погладил по голове. От этой его знакомой ласки слезы выступили у меня на глазах.

Говорят, пришла беда, отворяй ворота. Но и радость в одиночку не ходит. Только пережила встречу с родными, как получила известие от сестер. Сначала пришла телеграмма. Передали ее мне прямо на совещании, принесла в зал знакомая телеграфистка. «Где папа, мама. Пиши. Ждем. Магда, Минда, Нелля», — прочитала я. Не сразу разобралась, откуда телеграмма. Главное, они живы. Живы и разыскали нас.

Только весной следующего года смогла я увидеться с сестрами. Еле дождалась отпуска и сразу же собралась в дорогу. Взяла с собой и Юлечку.

Минда жила на хуторе в Вильяндиском уезде в центре Эстонии. Из писем, длинных, подробных, нам было уже известно, что она вышла замуж за хозяина хутора Августа Пыдера, но как она оказалась в Эстонии, где нашла своего Августа, мы пока еще не знали.

Выросшая в русской деревне, где дома кучно жмутся один к другому, я долго не могла привыкнуть к разбросанным по лесам на расстоянии друг от друга хуторам. Мы с Юлечкой от Вильянди шли пешком. Сначала по дороге, потом свернули в лес. Прохожие попадались редко, и чтоб не сбиться с дороги, приходилось заходить на хутора. При нашем приближении громко лаяли собаки, на их лай выходили хозяева. Они без выражения, угрюмо выслушивали меня и равнодушно указывали рукой направление.

Наконец мы подошли к хутору, где жила Минда. По полю медленно, заученно вышагивала лошадь, таща за собой борону. А сбоку шла женщина. С того места, где мы остановились, было трудно разглядеть ее. Мы ждали, пока лошадь развернется и пойдет нам навстречу. В косыночке, в большой темной куртке, сапогах — я не узнала своей Минды. Привыкла видеть свою сестру всегда красивой, нарядной, с веселыми искорками в глазах. Минда была у нас в семье самой красивой. Высокая, стройная, она нравилась многим парням.

Сестра узнала меня первая. Кинулась к нам через поле. Обнимала, целовала по очереди то меня, то Юлечку. Смеялась и плакала одновременно. И все приговаривала:

— Какие же вы большие стали, худющие.

Пока мы шли к дому, я все время смотрела на Минду, пыталась отыскать в ней прежние черты. Но она очень изменилась, даже голос.

Все показалось мне непривычным — и двор, и дом, большой, вытянутый в длину, под соломенной крышей, разделенный на две половины — жилую и гумно с сушилкой. Напротив дома — большой коровник, в глубине за садом амбар на каменном фундаменте с большими коваными дверями на запорах. Я невольно отметила, что хозяйственные постройки сделаны более капитально и добротно, чем само жилье.

Мы вошли в дом. Большую комнату с низкими потолками делила на две части легкая перегородка. В дальней половине, значительно меньшей, жила Минда с мужем. В большой, которая одновременно служила и кухней, и столовой, и общей комнатой, спал брат Августа.

Первое чувство отчуждения прошло быстро, и мы провели чудесные дни. Воздух был будто настоян на тонких запахах цветущей сирени, яблонь, первых весенних цветов. Усадьбу окружал со всех сторон прозрачный лес, и ветер приносил с его стороны запахи смол, трав. Целые дни я проводила в ничегонеделании. Лежала под яблоней, смотрела в небо, которое в эти майские дни было особенно приветливым. Легкие лепестки яблоневого цвета медленно кружились по воздуху, пронизанному солнечным светом, и почти невесомые падали на щеки, лоб, глаза. Мне было так хорошо! Казалось, я снова вернулась в детство.

Справедливости ради и в свое оправдание должна заметить, что сразу предложила помощь сестре, но Минда решительно отстранила меня от всех хозяйственных дел. Мы виделись с ней только поздно вечером. То она была в поле, то в коровнике — у них тогда было несколько коров.

Разница в годах у нас с Миндой небольшая — всего два года, но выглядела она значительно старше меня. И характером, наклонностями отличалась от меня. Минда оказалась прекрасной хозяйкой. Эти качества она сохранила до сих пор. Даже самую обычную картошку опа умеет сварить по-особому. Все у нее горит в руках. За час успевает столько сделать, что другой и в день не управится.

Я всегда удивлялась и продолжаю удивляться ее энергии. Но уже тогда, наблюдая за тем, как она крутится на хуторе, думала: «Зря она растрачивает свои способности и силы на собственное хозяйство. Работала бы в колхозе, давно б стала ударницей. Почет имела бы и славу».

Но Минда, похоже, не страдала от того, что одна управляется за пятерых и не окружена за это ни славой, ни почетом. Она всегда всем довольна, всегда приветлива, улыбчива.

Быстро пролетело отпускное время. Только перед самым отъездом Минда рассказала мне о своих скитаниях во время войны, как и почему попала на этот хутор.

Нелепость, случай развели нас на годы. Когда объявили о начале войны, Минда была в отпуске. Работая проводницей, приписана была к Ленинградскому железнодорожному узлу. Почему-то она решила, что раз она не работает, то должна обязательно сдать выданный ей служебный противогаз. Почему так решила, до сих пор объяснить не может. И кому был нужен этот противогаз, когда буквально земля горела под ногами, тоже но знает. Люди теряли дома, семьи, гибли сами…

Обратно из Ленинграда она выехать уже не смогла. Поезда перестали ходить. Добралась до Гатчины, а оттуда пешком пошла в Лугу. Но нас дома уже не застала. Пустая дача, хлопающие двери, кругом разбросанное имущество. Куда мы выехали, никто толком не знал, неопределенно махали рукой на восток.

Побродив по опустевшим улицам Луги, Минда решила идти в Горушку. Надеялась, если не найти нас там, хотя бы что-нибудь узнать.

В Горушке она нашла только Магду, которая за несколько недель до нее проделала тот же путь. В одном ситцевом платьице с полуторагодовалой Неллей на руках она пришла сначала в Лугу, а потом в Горушку. Поселилась у старой эстонки Елизаветы Тур. Работала сторожем, а девочку оставляла у хозяйки.

Когда немцы оккупировали Лугу и весь район, сестрички мои уйти не успели. Нелля была слабенькой, и Магда боялась, что она не выдержит зимних холодов. У эстонки, где они жили, все-таки была своя корова, огород. Магда пасла чужих коров, тем и жила. Летом было легче — собирала в лесу ягоды, грибы. Зимой приходилось подтягивать животы. Немцы под конвоем выгоняли всю деревню чистить дороги. Тех, кто помоложе и поздоровее, гнали в лес пилить дрова.

К осени сорок четвертого многих стали отправлять в Германию. Минда и Магда с Неллечкой оказались среди них.

До станции Луга везли всех на подводах, а там, как скот, погрузили в товарные вагоны. Поезд шел на запад медленно, с бесконечными остановками, мимо разрушенных городов, горящих деревень. Немцы, отступая, уничтожали все подряд. Им уже было не до переселенцев. Эшелон с большой магистрали перевели на узкоколейку и направили в город Вильянди.

Поезд остановился, раздалась команда: «Выходи!». Измученные долгим переездом люди вылезли из вагонов. Их сбили всех в одну кучу вместе с семьями, прибывшими раньше.

Шумно, как на базаре, только вместо привычных товаров покупатели выбирали людей. Немцы торопили хозяев. Общий гул перекрывали их отрывистые, лающие выкрики: «Шнель, шнель!». Хозяева же не спешили. Каждому хотелось выбрать работника покрепче и поздоровее.

К Минде подошел сначала один, предложил ей поехать с ним, потом другой. Магду же взять охотников не было. Кому нужна женщина с малым ребенком? Кормить двоих надо, а работы и с одного человека не спросишь.

Но Минда твердила одно:

— Я только с сестрой. Одна не поеду. Мы вместе.

Наконец, договорились. Сестер взяли хозяева соседних хуторов. Минда попала в семью, где была старуха мать и два сына. Хозяйство было среднее. Несколько коров, две лошади, овцы.

Минда, если б и захотела, не смогла работать плохо. Такой уж у нее характер. Старуха поблажек не давала, по и не обижала. Никто не ругал, еды было вволю. Молодость взяла свое. Не много надо было красавице Минде, чтоб она снова похорошела, глаза заблестели. Сыновья хозяина стали заглядываться на нее.

В тот год Эстония была освобождена от гитлеровцев полностью. Советская власть изымала излишки земли, скота. И, конечно, закон запрещал эксплуатировать чужой труд. Тогда-то Август и сделал Минде предложение. Она привыкла уже к этому месту, и хотя не любила Августа, успела привязаться к нему. Ехать ей все равно было некуда, в Луге никого не осталось, наши следы затерялись. Она согласилась стать его женой.

Пока Минда рассказывала мне свою историю, слезы несколько раз набегали ей на глаза. Я плакала вместе с ней. Мое безмятежное настроение последних дней сразу исчезло. Я снова ощутила всю суровую реальность своего положения. Каждый из нас пока живет не так, как ему хотелось бы, а так, как придется.

Я уезжала из Вильянди в грустном настроении, Юлечка осталась пожить на хуторе у Минды.

Вскоре в Вильянди уехали и папа с мамой. А Вельтан ушел служить в армию. Я снова осталась одна. С нетерпением ждала весны. И как только она наступила, взяла расчет и уехала в маленький городок под Вильянди, в Мустла, где тогда поселились Магда и родители.

ГЛАВА V

«Вчерашний день прошел так же, как многие другие. Ездила в Таллин, утром вернулась. Погода скверная. Льет дождь, гололед… Вечером ходила в кино на картину «Жизнь в Цитадели». Настроение плохое. Ничего интересного в моей жизни не происходит.

3 декабря 1947 года».

Записи в дневнике тех лет мало чем отличались одна от другой.

Каждый мой день был расписан строго по графику. Ровно в 13.00 я выходила из пункта связи, а в 14.03 уезжала на поезде в Таллин. Почтовый вагон с жесткой полкой стал фактически моим вторым домом.

Первым же была комната в пункте Вильяндиской связи. Там стояла кровать, в одном углу — чемодан с моими сверхскромными пожитками, стол, пара стульев, в другом — плита.

Кого винить, что приехала я в Эстонию, чтобы помогать восстанавливать сельское хозяйство, а занимаюсь доставкой почты? Много раз перебирала в памяти первые свои шаги на эстонской земле и ругала себя, что по молодости, неуверенности в собственных силах боялась обременять людей и устройство на работу считала только своим личным делом.

Сколько из-за этого сделано ошибок… Не стала добиваться, чтобы мне предоставили работу в МТС, обиделась — ушла на аэродром, надоело на аэродроме — в связь. Захотела поближе к родителям — все бросила и уехала в Мустла. Но ненадолго. Меня снова вызвали в Вильянди.

Каждый вечер засыпала и просыпалась с надеждой, что вдруг кончатся серые, похожие один на другой дни и в моей жизни совершится что-то значительное, необыкновенное. Но все оставалось без перемен.

От скучной, однообразной жизни я старалась уйти в другой, наполненный событиями, красками мир. В то время я особенно много читала. Любила романы о героях, которые, преодолев всевозможные препятствия, трудности, обязательно выходили победителями. Я восхищалась ими и в то же время сравнивала их жизнь со своей.

«Мне уже двадцать три года, — думала я. — Что сделала за это время? Герои романов, кинофильмов были счастливы. А счастлива ли я? И вообще, что такое счастье? И может ли быть человек по-настоящему счастливым или об этом только в романах пишут? Вот если посмотреть на Минду. Имеет свой дом, мужа, хозяйство у нее хорошее, добротное, живет в сытости, тепле. И Магда вроде бы нашла свое место в жизни. Но счастливы ли они? Хотела бы я повторить их судьбу? Не знаю. Я все время в каком-то поиске. Чего-то ищу, чего-то жду, куда-то все время стремлюсь. Чего я хочу от жизни?» Все эти вопросы один за другим вставали передо мной, не давали покоя, требовали ответа.

Почти каждый день ездила я по одному и тому же маршруту — мимо маленьких полей, на которых кружили лошади, тащившие за собой плуг, или неуклюжие тракторы, и с тоской вспоминала Хвойнинскую МТС, деревню Горушку, где чувствовала себя счастливой. Даже суровую зиму 1941/42 годов, когда мы чуть ли не замерзли в снегах, ночуя под открытым небом, я вспоминала не с ужасом, а с чувством сожаления. Я тогда могла перенести все лишения, потому что выполняла работу, результаты которой были реальны и ощутимы, — пахала землю, убирала хлеб. Я знала, как это необходимо для Родины.

«А сейчас? — снова задавала я себе вопросы. — Разве это моя работа — возить почту? Состоять при почтовых пакетах?» Конечно, я старалась и ее делать хорошо. Не опаздывала на поезд, всегда доставляла почту вовремя, в целости и сохранности. Понимала, что эти письма необходимы. Но мне все это не приносило удовлетворения. И рядом со мной не было человека, которому я могла бы доверить свои сомнения, поделиться мыслями, получить поддержку.

Друзей у меня тогда не было. Изредка приходили письма от ленинградской подружки Веры Суворовой. Ну разве ей расскажешь в письмах, что меня волнует, о чем я мечтаю? И я начала вести дневник. День за днем описывала свою жизнь. Почти каждая запись заканчивалась так: «Этот день ничего особенного мне не принес. Что-то будет завтра?»

А завтра было таким же, как вчера. Надо было на что-то решиться, что-то предпринять. Но что?

Как-то попался мне на глаза журнал «Звезда». Пока ехала в вагоне, прочла рассказ-быль о радисте Кириленко с парохода «Кола», который торпедировала неизвестная подводная лодка. Весь экипаж погиб. Только четыре человека остались живы, в том числе и Кириленко. Случилось это в 1943 году. Чего только людям не пришлось пережить, прежде чем они попали на Родину!

Повесть произвела на меня такое сильное впечатление, я настолько была переполнена прочитанным, что в Таллине не выдержала и рассказала об этом знакомому — дежурному на таллинском пункте почтовой связи Пономареву.

Всегда спокойный, рассудительный и деловитый, он вызывал у меня особую симпатию.

Мой сбивчивый, торопливый рассказ он выслушал с большим вниманием. И хотя времени для разговоров было в обрез — надо было успеть на поезд обратно в Вильянди, — я почувствовала, что он понимает мое волнение.

То ли от прочитанной книги, то ли от беседы с хорошим, чутким человеком настроение у меня изменилось. Вдруг мне стало ясно, что скуку будней я могу прорвать только сама. И самое главное, я почувствовала, что у меня есть для этого силы. «Мне бы еще немного смелости, — думала я. — Так иногда хочется поделиться с людьми своими мыслями, но я не могу переступить через черту, которая вольно или невольно возникла между мною и окружающими».

Скоро жизнь заставила меня это сделать.

Первая моя выборная должность — секретарь партийной ячейки в Вильяндиской почтовой связи. Мне все казалось, что я не имею морального права возглавлять нашу маленькую организацию. «Чем я лучше их, такая же работница, как остальные, да еще и самая младшая». Перед каждым партийным собранием волновалась до слез. Надо открыть собрание, рассказать о текущих делах, поставить задачи, а у меня язык не слушается, губы деревенеют, горло пересыхает.

— Ну, вот, товарищи… — скажу и замру на какое-то мгновение. Глаза опущу — боюсь посмотреть на четырех сидящих напротив меня коммунистов: вдруг увижу их насмешливые улыбки? Тогда со стыда лучше сквозь землю провалиться.

Каждый раз, когда меня вызывали в уком, сердце камнем падало вниз. Представляла, как меня будут ругать за плохую работу и говорить: «Что же вы, товарищ Отсман, не справились со своим партийным поручением? Какой же вы коммунист?»

Но, к моему большому облегчению и радости, встречали меня в укоме дружелюбно. С вниманием выслушивали о делах нашей партийной организации, давали советы, как лучше проводить собрания. Уходила я всегда со словами, сказанными мне инструкторами на прощание: «Желаем удачи».

Жизнь катилась мимо со своими мелкими заботами, неурядицами, маленькими радостями. Особенно я не любила воскресенья. Что делать? Куда пойти? Сходишь в кино, пройдешься по городу, встретишь кого-нибудь из знакомых, поболтаешь… И возвращаешься домой. Домой… Одно название, что дом. Никто тебя не ждет. Постираешь, приготовишь на скорую руку что-нибудь, поешь, и все. Делать больше нечего. Одно утешение: достать дневник и излить своему верному, молчаливому другу все мысли, обиды.

Но одно из воскресений я ждала с нетерпением. За мной должна была заехать Магда, чтобы нам вдвоем отправиться к Минде. Она собирала гостей, чтобы отметить рождение своего первенца.

Приехали на хутор на рассвете. Лес стоял притихший, еще сонный, припорошенный снегом. Мы были первыми гостями и сразу же принялись за работу. Убрали комнату, развесили по стенам еловые ветки, от тепла они как бы растаяли и наполнили комнату приятным смолистым ароматом.

Минда несколько располнела, вид у нее был усталый, но в глазах светилась тихая радость. Мальчик, совсем еще крошка, лежал в соседней за проходной комнате в деревянной люльке. Нарекли его Ааре. Я радовалась за Минду, а у самой было грустно на душе. «Мне уже двадцать три, а я все одна. Нет у меня личного счастья. Не суждено, видно, встретить верного друга, стать матерью».

Но когда собрались гости, грусть моя ушла. Среди гостей было много парней. И когда после застолья начались танцы, мне буквально некогда было сидеть. Голова кружилась, мне казалось, что я счастлива. Гости же забыли, зачем они приехали. Пьяный шум заполнил весь дом. Баян и скрипки наяривали залихватски, молодежь танцевала самозабвенно, кто постарше, громко разговаривал, стараясь перекричать один другого. И до меня вдруг из угла донеслось:

— Дожили, скоро вместо священника красный комиссар будет приходить на крестины. И откуда она только, эта власть, на нашу голову взялась? Жили себе не тужили, детей растили, добро наживали, детям его передавали. А теперь не на кого и работать. Все себе коммунисты забирают.

Эти слова принадлежали старику, которого я раньше не видела у Минды. Глазки у него маленькие, колючие. Говорил он зло, словно бы ни к кому не обращаясь, в пространство.

— Дикари они — коммунисты, только бы все крушить.

— Вы еще скажете, что при немцах вам было лучше. — Не знаю, что заставило меня вдруг вступить в спор с этим стариком. Но я не могла смолчать. Перед глазами стояли разрушенные города, полыхающие деревни. Я видела перед собой коммунистов, о которых читала, с которыми встречалась в ЦК партии Эстонии, в укоме. Что имели они для себя? Ничего. Они создавали для других, с трудом, жертвуя покоем, собой, недоедая, недосыпая. Восстанавливали то, что разрушили варвары-фашисты. Что мог знать о коммунистах этот сытый старик, который думал только о своем благополучии?

Высказав все, что накипело на душе от злых слов старика, обвела взором собравшихся, увидела пьяные расслабленные лица молодых, угрюмые — стариков, не выдержала и, чувствуя, что вот-вот заплачу, выскочила на крыльцо как была в одном платьице, хотя на улице стоял декабрь. Не хотела, чтобы кто-нибудь видел мои слезы.

После этого случая чувствовала я себя на хуторе скверно. И не потому, что неожиданно для самой себя держала речь. Сознание того, что сама как коммунист очень мало сделала для своего народа, мучило меня, все тверже укреплялась я в мысли, что должна вернуться на трактор. Командиром стать не могу, но как солдат должна занять место в строю. Напишу письмо в ЦК партии, в отдел кадров и расскажу о себе, о том, что в эти трудные годы не могу оставаться в стороне от больших дел. Не могу быть просто наблюдателем, хочу участвовать в строительстве новой социалистической Эстонии.

Несколько раз начинала письмо, но после первой же строки отбрасывала в сторону, комкала бумагу. Никак не могла найти нужных слов. Пока повторяла их про себя, вроде бы все складно получалось. Как только начинала писать, слова, как назло, все разбегались. И все-таки я его написала. Пусть будет, что будет. Не могла я больше так, впустую, растрачивать силы.

О том, что я отправила письмо, никому не сказала. Боялась — высмеют. Но на собрании партактива в укоме особенно внимательно прислушивалась к выступлениям делегатов. Завидовала им. Как они могут красиво, уверенно говорить. Я думала, чувствовала то же, что они, но не могла высказать.

«У каждого свое, — решила я тогда. — Одни могут звать людей за собой, другие им подчиняться и уметь хорошо выполнять чужие приказы. Я, наверное, принадлежу ко второму типу людей. Я исполнитель».

Вопросы на партактиве обсуждались радостные. Решения партии и правительства об отмене карточной системы и обмене государственной валюты… «Спекулянтам теперь не сладко будет, — думала я. — Зато трудовому народу легче».

В зале я обратила внимание на одного мужчину. Мне показалось, что он похож на Рузе, мастера из ленинградской мастерской. Но я отогнала эту мысль — откуда ему здесь взяться? Однако когда начался перерыв, я еще не успела встать со своего кресла, как кто-то осторожно дотронулся до моего плеча. Обернулась.

— Не узнаете? — услышала я. — А я вас сразу узнал. Помните Ленинград, мастерские?…

Так это действительно он, мастер Рузе! Как же я могла забыть? Обрадовалась ему, как самому близкому знакомому.

Вместе вышли в фойе и говорили-говорили, вспоминая о Ленинграде.

— Где вы работаете? Все так же отлично? — задал он вопрос.

— Не знаю, — пролепетала я смущенно. — Какая у меня работа? Вожу из Вильянди в Таллин и обратно почту.

— По-о-чту? — возмутился Рузе. — У нас людей не хватает, специалистов, а она, видите ли, почту возит! Обязательно позвоните мне! — он записал на вырванном из блокнота листке свой номер телефона и передал мне. — Я работаю директором Вильяндиской ремонтной мастерской. Буду ждать звонка, — повторил еще раз на прощание. — Нам очень нужны специалисты.

Я еще хотела рассказать Рузе о своем письме в ЦК, но постеснялась, промолчала. И звонок к нему все откладывала со дня на день. Однажды, когда я принесла письма в уком, помощник секретаря задал вопрос:

— Товарищ Отсман, у тебя какая специальность?

Я сначала растерялась, торопливо ответила:

— Работаю курьером связи.

— Да я не о том, — нетерпеливо перебил он. — Раньше какая была?

— Трактористка я, — и собралась ему рассказать, как мы в военные годы работали на тракторах.

Но он не дал мне договорить:

— Из ЦК пришел запрос. Ты поступаешь в распоряжение отдела кадров.

Я так обрадовалась, что только и могла еле слышно прошептать:

— Спасибо.

— Мне-то за что, — улыбнулся помощник. — Я здесь ни при чем. Наверху оно виднее, где кому работать.

Еле дождалась, пока кончится рабочий день. Теперь я поняла, почему все время живу с ощущением временности, чувствую себя транзитным пассажиром на вокзале большого города, где все куда-то спешат, одни приезжают, другие уезжают. Меняются лица, на смену одним приходят другие, никто и ничто не задерживается около меня. «Это все потому, — думала я, — что я не занималась своим делом. Мое дело — работать на тракторе, на земле. А я оторвалась от земли и от этого чувствую себя такой неустроенной».

С нетерпением ждала я вызова из ЦК КП Эстонии. Но его все не было. Мое радостное настроение, надежда на перемены начали таять.

Позвонила Рузе. Он был единственным человеком в городе, который мог понять мое настроение. Он обрадовался звонку и сразу же перешел в наступление. Куда я пропала, почему не прихожу? Я вяло оправдывалась, ссылаясь на работу, на непредвиденные обстоятельства, на возможные перемены.

— Что бы у вас ни случилось, приходите, я всегда вас приму.

Эти его слова были для меня, как лекарство для души.

Новогоднюю ночь, последнюю ночь 1947 года, я провела в почтовом вагоне поезда. Работала. Никто не вспомнил обо мне, не поздравил. Значит, решила я, никаких перемен в моей жизни и в этом году не произойдет. Так и буду ездить из Вильянди в Таллин и обратно в почтовом вагоне, тускло освещенном маленькой электрической лампочкой. Но когда на следующий день снова понесла почту в уком, не выдержала, спросила, что же будет с моим направлением.

— Пока неизвестно, зайдите завтра, — ответили мне.

Зашла завтра, опять тот же ответ: «Пока ничего нового».

Упрямо зашла еще раз. Принял меня секретарь.

— Я понимаю твое желание работать по специальности, но и ты пойми нас правильно. Мы не можем отпустить тебя из уезда. С такими коммунистами, как ты, просто так не расстаются. Будем думать, где тебе найти работу в уезде.

Что я могла на это возразить? Долго потом мысленно возвращалась к словам секретаря: «Не можем тебя отпустить».

В ту ночь я проснулась от набатного гула. Подбежала к окну — все небо залито красным заревом. Пожар, горит соседний дом: складское помещение.

Накинула на себя первое, что под руку попалось, и выскочила на улицу. Огонь уже утихал, у дома суетились пожарные.

Я смотрела на огонь и не могла отделаться от мысли: как легко и быстро можно разрушить то, что создано, и сколько времени надо затратить, чтобы восстановить разрушенное. Как бы я хотела, чтобы моя нынешняя жизнь сгорела и пришла новая. Только в молодости хочется начисто стереть старое для нового, не понимаешь, что каждый новый росток должен иметь почву, чтоб пустить корни. Наше прошлое — почва, фундамент, на котором мы строим наше будущее. Оно — та отправная точка, от которой мы можем двигаться вперед.

ГЛАВА VI

«Уже в какой раз я прихожу в уком. Все прошу секретаря отпустить меня в соседний уезд в МТС работать. Он не соглашается. Все твердит, что я нужна здесь. Договорились, что пока без отрыва от производства окончу курсы при Вильяндиской МТС, а там, может…

19 января 1948 года».

Решение вернуться в МТС никто из моих близких не одобрял.

— Ну, чего тебе неймется? — говорили мне. — Работа в связи несложная, негрязная.

— Надорвешься ты на этой работе в МТС, — говорили другие. — Ни минуты покоя. В поле с утра до вечера.

Но я твердо стояла на своем. Я видела себя на тракторе. Стоило закрыть глаза, и передо мной волновалось золотое поле спелой ржи, которую я вырастила. Это была моя заветная мечта, и я ни с кем не хотела ее делить. «Посмотрим, что вы скажете, когда все сбудется», — мысленно отвечала я тем, кто меня отговаривал.

Совмещать работу с учебой, тем более мою, когда все время в разъездах, было непросто. Но я каждую свободную минуту использовала для занятий. Вместо художественной литературы читала в поезде учебники.

Особенно я любила те дни, в которые выпадало мое дежурство на курсах по классу. Я старалась прийти пораньше, пока никого нет. Подметала полы, аккуратно расставляла стулья. Встречала ребят (в группе я была единственной девушкой) как хозяйка. Занятия проходили весело, интересно и поэтому незаметно. Ребята в группе у нас были в основном молодые, любили пошутить друг над другом. Так уж устроен человек, ему хочется делать именно то, что в данный момент не позволено. На уроках кто-нибудь глупость сморозит, смеешься — не остановить. Буквально зажимаешь рот рукой, а сама боишься, как бы не подумали, что на курсы не учиться пришла, а развлекаться.

Говорят, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Генералом я никогда не собиралась стать, а вот знаменитой, признаюсь честно, мечтала. Особенно остро это желание появилось в тот момент, когда выбрали меня, еще даже не трактористку, а только курсантку, на Второй съезд женщин Эстонии.

Сколько раз я ездила в Таллин, и никаких чувств эти поездки у меня не вызывали. А здесь ехала по знакомому маршруту и волновалась, будто ехала впервые. «Значит, верят мне, — думала я, — верят, что я стану настоящим механизатором. Не только оправдать доверие, но и удивить всех, стать самой лучшей — для этого надо одно: трудиться, трудиться, не зная усталости».

Практику сдала на «отлично». Осталось сдать теорию. Казалось, весь учебник, как говорится, от корки до корки выучила наизусть, а все равно волновалась до головной боли.

Экзаменаторы меня, женщину, спрашивали особенно придирчиво. Но я отвечала без запинки. Была уверена, и все ребята тоже, что получу «отлично». Они ахнули, когда узнали, что «хор» поставили. А я губу прикусила от злости и небрежно бросила: «Подумаешь! Жизнь покажет!».

Долгожданный день все-таки наступил. Я перешла на работу в МТС. Была там единственной женщиной-механизатором. Сначала меня никто даже помощником не хотел на трактор брать. Досадно и обидно мне было. Но я сразу успокоилась, когда выехала в поле. Радовалась, что наконец сижу за рулем трактора и занята настоящим делом, что я, как герои любимых моих книг и кинофильмов, участвую в строительстве новой жизни.

Бывая на хуторе у Минды, видела, сколько трудов ей стоит поддерживать свое хозяйство. Без выходных, с раннего утра до позднего вечера она переходила от одного дела к другому, не имея права ни заболеть, ни развлечься. Только работа, работа, работа, и ничего больше, а в итоге — результаты плачевные.

Война и оккупация нанесли огромный ущерб сельскому хозяйству республики. Резко сократилось производство мяса — почти в три раза по сравнению с довоенным уровнем, значительно меньше стало производиться молока, яиц и других продуктов.

Красная Армия еще освобождала территорию Эстонской ССР от гитлеровских оккупантов, когда началось восстановление советской земельной реформы, которую начали проводить в 1940 году, после того как в Эстонии была установлена Советская власть и она была принята в состав СССР. Теперь, после освобождения, крестьянам возвращались земли, отнятые у них гитлеровцами. У кулаков изымались излишки земли, скота, инвентаря и передавались бедноте. Новоземельцы, как называли тех, кому отдавали излишки земли, отнятой у кулаков, получали жилые дома, тягло, сельскохозяйственный инвентарь, семена. Для оказания помощи труженикам деревни было создано двадцать четыре МТС и сотни машинно-коннопрокатных пунктов.

Новоземельцы не могли единолично поднять сельское хозяйство, тем более что кулаки шли на всякие подлости. В излишки они включали малопригодные земли, прятали семенной фонд. А у тех хуторян, кто начинал чуть-чуть подниматься, они сжигали хлеб, скотные дворы, отравляли колодцы. В деревне шла острая классовая борьба.

Нельзя забывать, что эстонские земли трудны для земледелия. Камни и болота — извечные враги эстонского земледельца. Крестьяне убирали камни с поля, перетаскивали их на межу, но плуг поднимал другие, и все повторялось. «Камни сами растут», — с отчаянием говорили крестьяне. А болота? Сколько труда приходилось вкладывать, чтобы осушить даже маленький участок, но коварное болото нередко вновь поглощало его.

Конечно, победить болото было бы легче сообща. Но эстонский крестьянин, корнями привязанный к земле и веками рассчитывающий только на собственные силы, отгораживающийся от соседей каменным забором, должен был преодолеть психологический барьер, чтобы понять и оценить силу общественного труда.

Первые попытки создания колхозов в Эстонии были сделаны еще до войны. Крестьяне деревни Кийкла Вируммааского уезда решили создать артель. В феврале 1941 года в сельском народном Доме было созвано общее собрание крестьян всей округи. Активисты высказали свою точку зрения. Были сторонники коллективного ведения хозяйства, были и противники. Десять активистов направили свою просьбу о создании общественного хозяйства в Таллин. Когда в деревню прибыли представители правительства республики, количество заявлений о вступлении в колхоз увеличилось. 21 июня в одно хозяйство объединилось тридцать три семьи — 90 процентов всех жителей деревни Кийкла. Они назвали свой колхоз «Юуни Выйт» — «Июньская победа».

Но новую жизнь колхозники начать не смогли: на следующий день грянула война. Многие активисты хозяйства ушли на фронт защищать социалистическое Отечество, другие, те, кто остался, погибли от рук фашистов. Об этом постоянно напоминает мемориальная доска у правления колхоза.

В послевоенные годы создание колхозов стало насущной необходимостью. Вопрос о колхозах рассматривался на бюро ЦК КП(б) Эстонии. Была одобрена идея создания колхоза в деревне Сакла Вальялаской волости на острове Сааремаа.

К концу 1947 года в Эстонии уже было организовано пять колхозов, а весной сорок восьмого, когда я впервые вывела свой трактор в поле, в республике насчитывалось уже пятьдесят восемь коллективных хозяйств. И мне со своим трактором предстояло не только ломать межи индивидуальных хозяйств, но и менять привычки эстонского крестьянина вести хозяйство в одиночку.

Я работала помощницей у старшего тракториста Эльмара Пурги на стареньком «Фордзоне». В первую очередь мы обрабатывали колхозные поля, а потом шли по хуторам. Разные были усадьбы, разные хозяева. Одни встречали нас как дорогих гостей, другие недружелюбно, настороженно.

Эльмар часто ездил в Вильянди то за горючим, то за запчастями. Если говорить честно, я даже радовалась его отлучкам. Мне нравилось оставаться одной в поле, слушать мерный рокот трактора, а в короткую минуту отдыха — как кукует кукушка. Дни летели быстро. Я еще не успела налюбоваться цветением сирени, а она уже отцвела. Черные, жирные пласты земли оставались за моим трактором, и я радовалась этому, как ребенок.

Особенно старалась, когда выезжала на колхозные поля. Колхозы, объединявшие не одно хозяйство бедняков, имели на счету всего по нескольку лошадей, коров и по своим размерам не превышали среднего кулацкого хозяйства.

— Паши, дочка, лучше, — говорили мне колхозники, когда к вечеру я возвращалась на усадьбу. — Нам очень нужен хороший урожай. Это политика, понимаешь?

На хуторах единоличные хозяева за ужином как бы невзначай расспрашивали меня о колхозах. Поговорив о том, о сем, женщины, смущенно улыбаясь и прикрывая рот рукой, допытывались:

— Что ж там у них, в колхозе, и жены общие?

Я пыталась объяснить, как могла, что такое колхоз. Вспоминала хозяйство «Знамя», где начинала работать. О том, как было трудно сначала и как весело, хорошо было всем жить уже в предвоенные годы. Увлекаясь, я преувеличивала, приукрашивала ту далекую действительность, но делала это не специально. Предвоенные годы ушли куда-то далеко-далеко и вспоминались как самые счастливые. Все трудности того периода забылись. Память сохранила только приятные события: гул тракторной колонны с красными транспарантами, когда выходили па посевную, запахи скошенных трав, спелых хлебов и веселые праздники урожая.

Люди слушали внимательно, не перебивая. Но и на вопросы потом не скупились.

— Ну, предположим, я отдам своих коров, — спрашивала хозяйка одного из хуторов. — Пойди посмотри, какие они у меня гладкие, сытые. А вон у соседки, которая всегда была лентяйкой и неряхой, коровы неухожены и молока дают меньше. Так ты мне объясни, как это я могу своих коров ей доверить?

— Почему именно ей вы должны доверять своих коров? — задавала в свою очередь я вопрос. — Вы же их в колхоз отдадите. А в колхозе все общее, значит, и ваше. И если вы такую большую любовь к животным имеете, то идите работать на колхозный двор.

Очевидно, мои доводы звучали неубедительно, и хозяйка никак не хотела со мной соглашаться.

— Ну и сказала! — всплескивала она руками. — Что же по-твоему, я пойду работать на общество, а хозяйство свое брошу? Нет-нет, мы уж как-нибудь сами.

Как же я мало всего знала! Вспомнила товарищей из уездного комитета партии. Если бы мне хоть частицу их знаний, их умения вести пропаганду! Я принимала сердцем, верила в силу колхозного строя, но у меня не было слов, чтобы доказать, убедить этих крестьян, привыкших жить только для себя, что колхозы принесут им освобождение от их рабского труда, помогут выбраться из вековечной нужды.

Но не на каждом хуторе шли такие беззлобные разговоры. Были хозяева, враждебно настроенные против Советской власти, против колхозов, коммунистов. Меня, такую худенькую, маленькую, никто не принимал за коммунистку и, не стесняясь, вели при мне разговоры о том, что скоро Советской власти конец и большевикам придется убираться. С тоской вспоминали времена буржуазной Эстонии, когда «настоящий хозяин» мог размахнуться.

— Тогда мне не нужно было нанимать в МТС трактор и ждать своей очереди, когда он придет. Я имел свой, понимаешь, свой трактор, я имел земли больше, чем ваши колхозы. И коров у меня стояло больше, чем в их хлеву. Я был уважаемым человеком на всю округу. А теперь? Ну, кто я есть?!

К тому времени хозяин успевал уже, как правило, захмелеть. Он ударял кулаком по столу. Посуда вздрагивала.

— Кто я есть? — шумел он.

Я тихо, но довольно твердо пыталась образумить его:

— Но вы же не сами работали. На вас работали другие. Это же несправедливо, когда один имеет все, а другой ничего.

— А ты знаешь, девчонка, что все, что я имел, не упало с неба? Я сам, сам наживал свое добро. Думаешь, мне было легко? Ну и что ж, что мне помогали другие, я им платил! Ты еще не понимаешь, ты мала. Так устроен мир — сильный властвует. И то, что нажитое мною у меня отобрали — это величайшая несправедливость. Бог покарает большевиков за это.

Эстонских кулаков поддерживали «лесные братья». Сыновья зажиточных крестьян, получившие образование в городах, они во время оккупации сотрудничали с немцами, зверствовали, никак не могли примириться с тем, что бывшая голытьба — так они называли батраков и рабочих — управляет республикой. В ожидании помощи с Запада, на которую рассчитывали, бандиты отсиживались в лесах, в злобе своей занимались вредительством.

Как-то на одном довольно бедном хуторе сердобольная старушка, подавая мне к ужину молоко и большой кусок свежеиспеченного хлеба, жалостливо посмотрела на меня, тяжело вздохнула.

— Вы чего? — не выдержала я.

— Жалко мне тебя.

— А чего меня жалеть? Слава богу, здорова, — попыталась отшутиться я.

— Да я не о том. Такая молоденькая, маленькая, по лесам одна на своем тракторе ездишь. У тебя хоть оружие есть? — при этом старушка понизила голос до шепота и оглянулась по сторонам: не подслушивает ли нас кто.

— Кому я нужна, бабуля? Да потом в лесу безопасней, чем в городе. Лес — друг человека.

— Это было раньше, а теперь не так. Сколько там нечисти всякой развелось. Слышала, в соседнем колхозе комсомольца одного убили?

— Как убили? — я чуть не подавилась куском хлеба от этой страшной вести. — Кто?

— Если б я знала, — старушка замолчала. — Я ж и говорю тебе, что развелось много всякой нечисти, хуже фашистов. Звери и то своих не убивают.

Есть мне уже не хотелось. Не могла больше сидеть за столом. Я не знала того парнишку, которого убили только за то, что он хотел, чтобы все крестьяне эстонской деревни, все бедняки были счастливы: и я, и эта старушка, и многие другие. Я не знала его, но ужаснулась происшедшему. Комсомолец, значит, ему было не больше двадцати лет. Он жил, наверное, так же, как и я, радовался весне, которая была в полном разгаре. Наверное, у него была девушка, которой он дарил букеты черемухи, а потом сирени, с которой он ходил слушать пение соловьев. И вдруг эту жизнь, полную тревог, радости, борьбы, оборвали нелепо, в один момент. Я так ярко себе представила, как он идет по лесу, насвистывает любимую мелодию, птицы вторят ему. Выстрел из-за дерева, и нет для него больше ни солнца, ни неба, нет ничего — пустота… Мне хотелось плакать, но то были уже слезы не жалости к тому неизвестному парнишке, а ненависти к тем, кто посмел поднять на него руку.

— Ты чего плачешь? — услышала я за спиной участливый голос старушки. — Он тебе кто был, знакомый?

— Не знала я его, бабушка, не знала.

— Вот и я говорю, будь осторожна, — стояла на своем старушка.

…Осень подкралась незаметно. Кажется, совсем недавно я объезжала хутора, культивируя поля, и вот уже после короткого ремонта мы с Эльмаром снова на полях. Он трактористом, я — машинистом на молотилке.

Нас теперь встречали как старых знакомых. Накрывали праздничные столы, приглашали музыкантов. Трактор украшали ветками березы, венками из полевых цветов.

Я как машинист молотилки должна была следить за тем, чтоб она все время была на ходу. Поздним вечером, когда все расходились, я проверяла части машины, если надо, делала небольшой ремонт. Зато днем могла наблюдать за работой людей. Интересное и увлекательное это зрелище — молотьба. Снопы один за другим летят в барабан, и в мешки тонкой струей льется зерно.

Молотилку должны обслуживать десятки человек, поэтому хозяева соседних хуторов объединялись и работали сообща. Дружно, весело работали. Вечером, когда собирались за общим столом, каждый выставлял свое угощение. Напряжение дня выливалось в безудержное веселье. Песни, пляски, шутки. Я танцевала и пела вместе с другими. На ночь никто не расходился, спали на сеновале, чтобы утром, чуть забрезжит рассвет, снова начать трудовой день.

В тот сезон мы прошли семьдесят пять хуторов. И везде, почти везде ко мне относились с большим уважением. Нет, не деньги дают власть и силу. Лгали кулаки. Пусть бы посмотрели на меня, ничем не примечательную девчонку, сидящую в центре праздничного стола на самом почетном месте. Весной, когда я приезжала на тракторе, меня встречали с недоверием: мол, что она может, совсем девчонка? В Эстонии привыкли, что только мужчины могут управлять техникой. Первые мои борозды проверяли придирчиво, следили за глубиной вспашки. Я не обижалась. Пусть проверяют, думала. Я-то знаю, что я плохо не сделаю.

То, что могу не только водить трактор, но и молотилкой управлять, сама ее ремонтировать прямо на ходу, вызывало у хуторян еще большее удивление. По всему району пошел слух о девушке-машинисте. Такая популярность обязывала меня работать как можно лучше, не поддаваться настроениям, усталости.

Переезжая со своим трактором, а потом с молотилкой с хутора на хутор, я незаметно для себя стала привыкать к самой Эстонии и ее людям. Эстонский язык стал моим основным языком, и я как-то неожиданно для самой себя обнаружила, что мне хочется вести дневник уже по-эстонски.

Как когда-то в деревне Горушка мне, эстонской девочке, приходилось привыкать к русской речи, обычаям, так теперь, много лет спустя, для того чтобы не чувствовать себя одинокой, иметь возможность общаться с людьми, я приобщалась к эстонскому языку, быту. Как тогда, в детстве, это тоже было трудно.

Меня принимали на хуторах, особенно у новоземельцев, доброжелательно, зачастую и радостно. Но я все равно была для них только гостьей, о которой, как только она уйдет, забудут. Запомнился один день, когда я особенно остро почувствовала себя одинокой. Был праздник конфирмации, его тогда еще многие отмечали. С утра к церкви шли нарядные, в белых платьях, девушки. Я смотрела на них с завистью. В комбинезоне, усталая, я сидела на сеновале, где провела всю ночь, и смотрела на праздничное шествие. Я казалась себе грубой, неуклюжей.

Посмотрела на руки — большие, мужские, привыкшие к работе с машиной, не знавшие крема, способные только на то, чтобы держать руль трактора да возиться в моторе. «Я даже иголку не сумею держать этими руками», — подумала я с горечью.

Счастливые же эти девушки в белых платьицах, такие легкие и воздушные, что, кажется, ветер дунь посильнее, и они полетят, как лепестки яблонь в ясный весенний день.

Я вдруг, как никогда, ощутила усталость, которая накопилась во мне за все эти годы. Руки, ноги будто налились свинцом, и мне показалось, что еще немного, и плечи мои не выдержат этой огромной нагрузки.

С огромным усилием встала, слезла с сеновала и пошла вдоль маленькой речки, которая струилась между берегами с невысоким, густым кустарником. Монотонное журчание воды, щебет птиц, поляны, как бы затканные сложным цветным узором, вернули мне равновесие. Здесь в лесу, на природе, я не чувствовала себя чужой. Лес, птицы и даже эта маленькая речка принимали меня такой, какая я есть, и я забыла о горестях и снова почувствовала себя молодой, полной сил. Уже не с недоброжелательством, а с благодарностью вспомнила свой старенький «Фордзон». Ругала себя за то, что готова была предать своего верного друга, который дает мне испытать ни с чем не сравнимое чувство радости труда, чувство быть нужной людям. Жаркой волной накатывает оно на тебя, когда ты видишь полные благодарности и восхищения глаза женщин, их прощальные приветы рукой вслед тебе после окончания работ на хуторе.

«У каждого свое счастье», — решила я тогда.

…Быстро, незаметно пролетел мой первый год работы на тракторе в Вильяндиской МТС. Я старалась трудиться на совесть, так, чтобы люди были довольны моей работой. Когда в конце года подвели итоги, оказалось, что мы с Эльмаром Пургой вышли в передовые. Наши фамилии назвали на общем собрании МТС, приводили в пример всем остальным трактористам. Я боялась, что товарищи после собрания будут смеяться: «Вот еще чего выдумали, равняться на девчонку!» Но мои страхи были напрасны. Никто не смеялся. Меня поздравляли, похлопывали по плечу, как своего пария, и добродушно говорили:

— Повезло Эльмару — такого напарника имеет.

Эльмар стоял здесь же, и такое у него было выражение лица, будто это его личная заслуга, что я хорошо работаю.

В конце года, делая очередную запись в дневнике, я подвела как бы свои личные итоги:

«Заканчивается 1948 год. Он стал для меня переломным. Жизнь моя круто изменилась. Впереди столько нового и непочатый край работы. Как это интересно! Теперь я на один шаг стала ближе к своей мечте стать механизатором на земле своих предков-эстонцев, помогать по силе своих возможностей становлению только что родившихся колхозов. Верю, что вскоре и сельскохозяйственные машины придут к нам лучше, производительнее и я пересяду с «Фордзона» на более мощный трактор!»

Спустя две недели после этой записи в дневнике я сидела в своей маленькой комнатушке и перелистывала новый календарь колхозника, который только что купила. Внимание мое привлекли фотографии новых сельскохозяйственных машин. Стала читать подписи под снимками: «Самоходный зерноуборочный комбайн С-4» и короткая техническая характеристика. Долго я не могла оторвать глаз от этой маленькой фотографии. Все хотела за плоским изображением комбайна увидеть его в натуральном виде, представляла себя на этой машине. И сама себя останавливала в своих дерзких мыслях: вот бы стать комбайнером, водить по хлебным нивам этот большой корабль. «Выбрось из головы глупые мечты, — твердила я сама себе. — Всего без году неделю как на тракторе ездишь, а уже на комбайн замахнулась. Есть и другие, более опытные трактористы, которым доверят эти умные машины. И потом в Эстонию все равно комбайны не придут. Где им развернуться, этим великанам, на маленьких, игрушечных полях? Они созданы для степных просторов Украины, Заволжья».

Но как я ни пыталась отказаться от, казалось, фантастической мечты — стать комбайнером, она снова и снова возвращалась ко мне. И поэтому, когда мне буквально через неделю предложили поехать учиться на шестимесячные курсы комбайнеров, я, к удивлению всех, сразу же согласилась. Почему к удивлению? Многие, очень многие тогда не верили в то, что в Эстонии смогут работать самоходные комбайны. Считали это данью моде. Гиблым делом.

— Зря только время тратить, — говорили одни трактористы. — Комбайнов нет. На чем работать? Лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе.

Конечно, это заманчиво — быть комбайнером, — размышляли другие. — И слава, и почет… И газеты о них пишут чаще, чем о трактористах. Но это не для наших заболоченных, каменистых земель.

Я слушала все эти разговоры, но почему-то сомнений в правильности своего решения они у меня не вызывали. Не беда, что пока в МТС нет комбайнов. Но будут же, обязательно будут! И тогда кому-то придется на них работать. Я верила, что рано или поздно окрепнут на эстонских землях колхозы, расширятся площади полей.

ГЛАВА VII

«Экзамен сдала на «пятерку», и словно стопудовый груз свалился с плеч. У меня теперь на руках документ механика-водителя самоходного комбайна. Но могу ли уже считать себя комбайнером? Еще ни одной уборки не провела. Получится ли?

29 июня 1949 года».

Жизнь в Хельме, на юге Эстонии, осталась в моей памяти ярким радостным пятном. Никогда прежде я не была окружена таким вниманием и заботой.

Здесь, на первых курсах комбайнеров в Эстонии, училось тридцать человек, и все мужчины. Я была единственной среди них представительницей женского пола. Парни относились ко мне с уважением, не было ни глупых шуток, ни пошлых ухаживаний. Я была для них товарищем, точнее, младшей сестрой.

Заниматься приходилось много. Первые три месяца особенно было трудно. Изучали машину заочно, по чертежам, книгам. И только в двадцатых числах марта прибыли первые самоходки. Когда я увидела их в натуральную величину — высокие, широкие, — страх закрался в сердце. Не переоценила ли свои возможности? Смогу ли управлять этой махиной? Не опозорюсь ли, когда выеду в поле?

Если раньше в свободное от занятий время спешила в старинный парк — побродить по заросшим аллеям среди вековых деревьев, окружавших развалины старого замка, то с прибытием самоходок бегала, как влюбленная, на свидание к ним. Когда никого не было рядом, садилась за руль комбайна.

Первый раз, когда посмотрела вниз, голова пошла кругом от высоты, а потом привыкла. И было одно желание — овладеть этой машиной, подчинить ее себе. Я обязана была оправдать то внимание, которое сокурсники оказывали мне.

В апреле занятия прервали. Всех трактористов, в том числе и меня, направили в МТС на весенне-полевые работы. Прежде чем расстаться, мы устроили прощальный бал. Танцевали, пели всю ночь.

И снова я в Вильянди. Встретили меня в МТС радостно. Было такое ощущение, что вернулась в родной дом, к своим. Больше всех обрадовался Эльмар. Буквально не отходил от меня, пока мы не выехали снова на своем стареньком «Фордзоне» в поле. Для работы нам досталась та же волость, что и в прошлом году. Полгода не была я здесь. Поля, леса, вроде, все те же. И хутора стоят те же. Только настроение другое. Мы работаем уже не на хуторах, а в колхозах.

Весна 1949 года была первой колхозной весной. Все бедняки и новоземельцы объединились в колхозы. Опыт прошлого года показал, что только так можно поднять сельское хозяйство республики.

Странно и в то же время радостно мне было видеть на знакомых с прошлого года хуторах вместо ворчливых хозяев, старающихся исподтишка навредить Советской власти, да стариков, затаивших в глубине глаз злобу за то, что отняли у них право быть сильными за счет эксплуатации чужого труда, веселых новоселов. Молодые семьи часто селились в дома вместе и совсем не страдали от тесноты. Во дворах на веревках, растянутых между деревьями, полоскались на ветру детские пеленки, распашонки, простыни. Здесь жили уже не хозяева хуторов, а колхозники.

Конечно, не всем новые порядки пришлись по душе. В это бурное время, когда решалась судьба сельского хозяйства республики, были и просчеты, но оглядываясь с высоты сегодняшнего дня на то время, можно уверенно сказать, что путь был выбран единственно правильный.

В ту первую колхозную весну наш старенький «Фордзон» работал без отдыха днем и ночью. От постоянного пребывания на воздухе, под лучами весеннего солнца лицо и руки мои огрубели, на ладонях от руля появились твердые мозоли. Усталость иногда валила с ног, и я, случалось, проклинала тот час, когда решила стать трактористкой. «Брошу, все брошу — нет больше сил!» — думала со злостью на весь белый свет. Но делала еще круг и еще. Солнце всходило, а я уже была за рулем, оно уходило за горизонт, а я все еще была за рулем.

Утром 25 мая сделала последний круг на тракторе и выключила мотор. Посевная сорок девятого закончилась. На своем маленьком «Фордзоне» пахали, культивировали поля новых колхозов «Лайкиви», «Унаметса», «Пунане Койт». Все плановые задания перевыполнили.

Прежде чем вернуться в Хельме, на курсы, заехала домой. Папа, едва я переступила порог, стал расспрашивать о комбайне. И как он выглядит, и как работает. Чувствовала себя неловко от того, что пока еще не могу ответить на все вопросы, многого еще не знаю. И какой раз удивилась папиной любви к технике. Он так расспрашивал о самоходке, будто уже работал на ней. Получалось, что он мне больше объяснил, чем я ему.

Вернувшись в Хельме, я буквально набросилась на учебники. Тем более что сроки обучения сократили — решили выпустить нас к уборочной страде. До экзаменов оставался всего месяц. Заниматься приходилось по 10–12 часов в сутки.

Как-то в субботу, которая выдалась удивительно теплой и ласковой, я с книгами бродила вокруг Хельме — искала укромное местечко, где бы никто не мешал заниматься. Мое внимание привлекла небольшая полянка около поля ржи. Легла прямо в высокую траву. Надо мной, расчерчивая небо сложным узором, раскачивались колосья ржи. Они еще не набрали полной спелости, но уже тянуло от них ни с чем не сравнимым запахом — запахом свежего хлеба. Представила, как по такому вот золотистому полю я поведу свою большую машину и в бункер посыплется зерно. Весело мне стало от этой мысли. «Да возможно ли такое?» Вопрос мелькнул в моем сознании, но больше по привычке. Я знала, была уверена, что скоро, совсем скоро поведу по эстонским полям новую, невиданную здесь ранее машину. Мои успехи на курсах, и то, что преподаватели ставили меня в пример другим, давали мне уверенность в этом.

Я понимала, что теоретические знания — это хорошо, но главное — практика. С нетерпением ждала уборочной — ведь первый комбайн, который придет в МТС, будет моим.

Праздничное настроение не покидало и на выпускном вечере. Он прошел очень торжественно. Меня избрали в президиум. Было неловко сидеть на виду у такого количества людей и в то же время приятно, что я, единственная девушка на курсе, оказалась в числе лучших.

«Пусть знают, что удел эстонской женщины не только с кастрюлями возиться да домашним хозяйством заниматься. Женщины могут и комбайны водить не хуже, даже лучше многих мужчин», — радовалась я.

На торжественный вечер приехали ответственные работники из Таллина. Много хороших слов сказали они нам, первым комбайнерам республики. И каждое пожелание я воспринимала всем сердцем.

Надо быть очень рассудительным и прожить большую жизнь, чтобы уметь спокойно воспринимать череду удач и неудач. Я и сейчас не всегда умею владеть своими чувствами, а тогда, в двадцать пять лет, каждое событие воспринимала особенно остро. Каждая удача, пусть даже маленькая, каждая похвала поднимали меня высоко-высоко. Будто крылья вырастали. Были тут, наверное, и тщеславие — выполнить работу хоть чуть-чуть лучше других, и благодарность к людям, которые сумели оценить мое стремление вырваться вперед и сделать как можно больше для Родины, которая так много дала мне, простои деревенской девчонке. Если на выпускном вечере я взлетела к небесам, то, вернувшись в Вильяндискую МТС, буквально грохнулась на землю. Комбайны еще не пришли, на чем же показывать свое мастерство? В МТС было немноголюдно: все трактористы ушли в поле, работали одни слесари-ремонтники. Свободных тракторов тоже не было. А тут еще наши местные балагуры начали подшучивать:

— Ну что, Эльмина, хорошо на комбайне работать? Только где его взять?

Вроде бы ничего обидного и не говорили они, а мне чудилась в каждом слове насмешка. «Что за всадник без коня, что комбайнер без комбайна?» — переживала я.

Рванулась в кабинет к директору — говорят, уехал. А без него никто ничего не знает, никакой работы предложить не может.

Непривычно было в страду ходить по городу. Вспоминала прошлую осень, ржаную пыль, которая, казалось, пропитывала тебя насквозь, и в душе уже жалела о том, что согласилась пойти на курсы комбайнеров. «Все думаешь быть умнее других, — ругала сама себя. — Не зря же мужчины отказались. Знали, чем это кончится. А ты, дурочка, хотела вырваться вперед, а в результате упала на землю, как лягушка из сказки. Хотела та посмотреть мир и попросила улетающих птиц взять ее с собой. Да не тут-то было. Квакнула от удивления и шлепнулась больно. Не умеешь летать, не заносись высоко».

Грустные мысли, как всегда, привели меня, в парк. В самом Вильянди никаких особых примечательностей нет. Обычный эстонский маленький городок. Центральная площадь, где находилась раньше ратуша. Старая гостиница. Несколько старинных домов. Самое интересное и красивое место — парк. В его зеленой глубине — развалины старого замка из красного обожженного кирпича. От замка остались одни стены, но они сохраняют былую торжественность и неприступность крепости. Замок окружен рвом. Когда-то он наполнялся водой из озера. А сейчас это глубокий овраг, поросший кустарником. Через ров перекинут висячий мостик. И когда я, переполненная своими мрачными мыслями, оказалась на этом мостике и посмотрела вниз, у меня было такое чувство, будто будущее мое схоже с этим висячим мостиком над пропастью — такое же зыбкое и ненадежное.

Но все же я действовала. Несколько раз заходила в МТС, «ловила» директора. Наконец застала. Думала, увижу в его глазах насмешку, но кроме озабоченности и усталости ничего не увидела. Он не выразил ни особого восторга, ни разочарования при моем появлении. Сказал, что комбайнов пока нет, но обещают скоро прислать. И тракторов, к сожалению, тоже нет — все в работе. Мне же он может предложить только старый трактор «ХТЗ-НАТИ», который в данный момент находится в «Суйслепа».

Судьба как будто специально испытывала меня. Трактор был не просто старым, а настоящей развалиной. Целый день я провозилась с ним, а он — ни с места. Пришлось ехать в МТС за механиком. Плачь не плачь, расстраивайся не расстраивайся, а работать надо.

Вместе с механиком пыталась оживить машину. Наконец трактор тронулся с места. Я уже боялась его остановить, помахала механику на прощание рукой и поехала в колхоз «Суйслепа». Только три круга успела сделать до темноты. Работала через пень колоду — приходилось все время останавливаться.

С трудом добралась до правления колхоза. А там пусто — никого нет. Да и кто будет сидеть — уже ночь на дворе. «У всех есть свой дом, только я одна, горемычная. Поесть негде и спать приходится под открытым небом». Я готова была заплакать. Так, без ужина, забралась на сеновал. Пыталась заснуть, не могла. В середине августа ночи уже холодные. Лежала я на сеновале — ни огонька, ни души кругом, даже собаки не лают. Такое одиночество накатило на меня!

Незаметно для себя я все же заснула — усталость взяла свое. Проснулась — солнце уже высоко. Спросонья сразу и не поняла, где нахожусь. Только чувствовала тяжесть и тупую боль в голове.

До конца сентября промучалась со своей развалиной. Больше ремонтировала, чем пахала. Несколько раз приходилось отгонять трактор в МТС на ремонт. Приходилось пахать и ночью. Холодный воздух действовал на мою непослушную, капризную машину отрезвляюще — двигатель не так перегревался и работал без остановок.

А потом дали мне другой «ХТЗ-НАТИ». На нем с напарником мы хорошо потрудились. До самых морозов пахали зябь.

Конец сентября стал для меня памятным. В один из дней мы, дети, после долгой разлуки собрались все в маленьком городке Мустла у родителей. Наш единственный братишка Вельтан приехал на побывку. Высокий, подтянутый, в форме пограничника — не сразу его и узнаешь.

У моих родителей такая, видно, судьба — сколько себя помню, никогда не имели они собственного дома. И тем не менее мама везде умела устраиваться так, чтобы другим было уютно и тепло, душевно в ее доме. Меня всегда это удивляло. Обстановка в доме скромная, и на стол подают не яства, а уходить не хочется. Я очень любила бывать в этом большом низком доме на окраине Мустла. Все очень просто, бесхитростно. Под окном доцветают мальвы, на пустыре бродят белые козы и важно расхаживает по двору большая пестрая кошка Тиию.

У моих родителей судьба нелегкая, а у меня — характер. Когда я весь рабочий сезон скиталась из дома в дом, ночуя, где придется, да плакала под сломанным трактором, меня нестерпимо тянуло домой, к родителям, к тишине и покою. Но как только я оказывалась здесь, из головы не выходили мысли о тракторе, работе. И я готова была встать чуть свет и мчаться в мастерскую проверить, как идет ремонт.

Мама, наблюдая за моими сборами, молча качала головой — такая же, мол, как отец, он тоже всю жизнь норовил от своего хозяйства бежать в колхоз. Мама ничего не говорила, не ворчала. Я видела в ее глазах только покорность судьбе, смирение перед неизбежностью событий. Она даже не спрашивала, когда я появлюсь в следующий раз. Собирала в узелочек, что было в доме повкусней, для меня на дорожку.

Я уже говорила: у нас в семье не принято открыто проявлять свои чувства. Возможно, оттого что жизнь не баловала нас своими радостями, мы научились не на словах, а в делах выражать свое отношение друг к другу. И этот маленький узелок, в который были собраны теплые пышки из серой муки, кусочек сала, несколько картофелин, был выражением преданной материнской любви, ее понимания.

Несмотря на то что все мы самостоятельно утверждали себя в жизни, мама для нас всегда была той надежной пристанью, куда мы могли вернуться, найти покой, тепло, участие. Это очень важно, когда человек имеет такую пристань. Она дает ему возможность прорываться вперед, дает уверенность в собственных силах.

В то время мне это было особенно необходимо. Я мечтала о большой настоящей работе. Каждая книга, прочитанная в то время, была для меня окном в другой мир. Книжных героев я все время сравнивала с собой, их судьбы со своей судьбой. Простые парни и девушки любили, работали, становились героями. Чем я отличаюсь от них? Этот вопрос я задавала себе постоянно. Знала, что могу работать много, увлеченно. По результатам осенней пахоты, даже такой трудной, я была одной из первых по МТС. И в газете обо мне писали. Так удивительно было видеть свою фамилию на газетных полосах. Но у них, героев книг, моих ровесников, все происходило так празднично. Не так, как у меня. Может, для счастья просто нужно родиться под счастливой звездой?

«Но я не смирюсь со своей судьбой. Не смирюсь», — твердила упрямо сама себе. Эта мысль стала моим вторым «я». Она заставляла меня действовать даже в те моменты моей жизни, когда, казалось, все потеряно. Это второе «я» настаивало на том, чтобы преодолевать, рушить стену, которая время от времени вырастала на моем пути к мечте.

ГЛАВА VIII

«Неожиданно я снова в своей маленькой комнатке в Вильянди. А ведь 1 февраля, когда собирала чемодан в дорогу, думала — надолго покидаю ее. Послали меня снова учиться на курсы бригадиров тракторных бригад в Кехтна.

Приехала, стала выяснять, где находятся курсы бригадиров, а мне говорят — их перевели в Вильянди. Вот так дела! Зачем же надо было меня направлять сюда?

3 февраля 1950 года».

Бессмысленное путешествие в Кехтну как будто было уготовано мне самой судьбой.

…Рано утром поезд остановился на маленькой станции Кэава. Ночью выпал снег. В сумерках просыпающегося утра он казался темно-голубым, каким-то особенно мягким и нежным. На маленькой площади у вокзала горел фонарь. Его тусклый желтый свет, смешиваясь с дневным, с трудом пробивал зимние сумерки. Возле фонарного столба стояла лошадь, запряженная в сани. Крутой было пусто и тихо. Те несколько человек, которые сошли вместе со мной на станции, разошлись, растаяли в предрассветной синеве.

Чемодан оттягивал руку, и поэтому я очень обрадовалась, узнав, что возница на санях тоже направляется в Кехтну. Он согласился подвезти меня.

Как бы оправдываясь, я стала объяснять, что сама живу в Вильянди, а теперь вот еду на курсы бригадиров. Возница молча слушал, и вряд ли мои объяснения были ему интересны, но я не могла остановиться, меня как прорвало, я говорила, говорила…

Вы на курсы, значит, нам по пути, — вдруг услышала я за спиной мужской голос.

От неожиданности замолчала, не договорив фразы. Откуда взялся этот высокий парень?

Он как будто угадал мой немой вопрос.

— Я из Килинги-Нымме. Меня командировали на курсы бригадиров тракторных бригад. Как я понял, вам туда же?

Три километра проехали незаметно. Возница молчал, а мы болтали всю дорогу, словно всю жизнь были знакомы.

С этим парнем мы вместе возвращались и назад, в Вильянди, когда узнали, что курсы перевели туда. Он ехал в Вильянди впервые, и я рассказывала ему о городе, о том, какие красивые у нас места. Он слушал спокойно, не перебивая. И от его внимательных глаз, спокойной доброжелательной улыбки было на душе легко и весело. Я смеялась каждой его шутке.

В городе мне пришлось продолжать играть роль гостеприимной хозяйки. Приехали мы поздно. Никого знакомых у парня в городе не было. Я, не задумываясь, предложила ему переночевать. Он легко согласился.

Утром я проснулась рано. Мой неожиданный гость еще спал. Он безмятежно растянулся на полу, будто спал не на полупальто, а дома на мягкой перине. Здоровьем и спокойствием дышало его лицо.

Я не стала долго рассматривать своего нового знакомого — звали его Александр Юрн, — боялась слишком внимательным взглядом разбудить. Осторожно встала, вышла на кухню, разожгла плиту, поставила чайник и, присев на табурет около плиты, стала ждать его пробуждения.

На курсы мы пришли вдвоем. Я впервые чувствовала себя ответственной за кого-то. Это вдруг появившееся чувство ответственности было для меня неожиданным. До сих пор я привыкла отвечать только за себя, за свои поступки.

Правда, еще несколько лет назад, когда я работала в связи и у меня была возможность чаще навещать своих родных, особенно хутор, где жила Минда, я встретила одного парня, для которого мне хотелось казаться особенно хорошей. Мне нравилось говорить с ним о жизни. На крылечке старого дома внимательно слушала его сетования на несложившуюся жизнь, жалела его, была ему признательна за откровения. Когда он уходил, я возвращалась в дом и долго потом не могла уснуть. Думала о том, как часто в жизни мы проходим мимо человека, его тревог только потому, что он не умеет их высказать. Сколько ошибок совершается из-за нашего равнодушия, неумения разглядеть в другом что-то главное, узнать, что его волнует. Вот и на этого парня все смотрят как на любителя выпить, никчемного балагура. А он, оказывается, эту веселость носит как маску.

Мне думалось, что мое доброе отношение к нему поможет ему встать на ноги: он перестанет пить, пойдет учиться. Одним словом, станет человеком. И каждый раз, когда я собиралась к Минде на хутор, я подсознательно надеялась на встречу с ним.

Хотя хутора и находятся далеко друг от друга, но новости там распространяются так же быстро, как и в маленькой русской деревне. Я знала, что мое появление на хуторе не останется незамеченным и он зайдет к нам на огонек. Так и бывало. Я, наверное, не была в него влюблена. Но мне нравилось порассуждать с ним о смысле жизни, поговорить о будущем. Он же, по-видимому, по-другому расценил мое к нему отношение и однажды попытался обнять меня.

Я возмутилась. Казалось, он нарушил наш негласный уговор и разрушил что-то хрупкое, что не успело еще оформиться. Видеть его больше не хотелось, к тому же после нашей ссоры он перестал приходить на хутор.

Я вспомнила обо всем этом потому, что с Александром все складывалось иначе. Всегда спокойный, ровный, он как-то удивительно вовремя умел оказать мне помощь на практических занятиях. Часто мне она и не нужна была, но я шла на маленькие хитрости: делала вид, что не понимаю чего-то в двигателе или не могу прикрутить гайку. Самое приятное было то, что просить его ни о чем не приходилось. Он как будто следил все время за мной. Чуть что случится — он рядом. Но, как ни странно, и я все время чувствовала себя ответственной за него. Вольно или невольно ловила себя на мысли, что меня беспокоит, не голоден ли он, не скучно ли ему. Спросить его самого об этом я, конечно, не смела, но по глазам старалась угадать его настроение, его думы.

Начиналась подготовка к посевным работам. Курсанты разъезжались по своим МТС. Но Александр пока оставался. Однажды после практических занятий мы вместе вышли из училища. Это было в начале апреля. Снег уже сошел, только грязные клочья его оставались в ложбинках с северной стороны, куда еще не успели попасть солнечные лучи.

Мы не спеша шли по городским улицам. Неожиданнее порывы холодного ветра сменялись спокойной, пропитанной солнцем тишиной. Мы и раньше ходили вместе, но всегда, когда доходили до угла, он сворачивал налево, я — направо. В этот день мы, не сговариваясь, прошли этот угол, пересекли площадь и вошли в парк. Незаметно от деловых разговоров о ремонте, о предстоящей посевной перешли на себя. Не знаю, что со мной случилось, обычно такая сдержанная в разговорах, я вдруг почувствовала острую потребность высказаться, поделиться своим. Рассказала о своем детстве, о пережитом в годы войны, о том, как оказалась в Эстонии, как мечтала многие годы стать трактористкой, и о своей новой мечте — по-настоящему хорошо научиться водить комбайн. Теперь, когда, казалось, и эта мечта вот-вот сбудется, все рухнуло. Комбайнов нет. Когда придут, неизвестно. А я вот учусь на курсах бригадиров.

Александр внимательно слушал. И я видела — интерес его к моим переживаниям, моим поискам своего места в жизни искренний. Неожиданно для себя подумала: вот он, мой единомышленник, который думает, как я, который может стать другом, а его мне так не хватает в жизни.

В ту минуту я не строила никаких планов на будущее, просто радовалась своему открытию: этот большой красивый парень понимает меня, сочувствует, готов разделить мои радости и горе.

С тех пор свободное время, а его, к сожалению, было очень мало, мы проводили вместе.

Перед самой посевной курсы распустили. Все разъехались. Уехал и Александр. Но наша с ним дружба не оборвалась. Письма от него приходили регулярно, полные участия, любви, нежности. И эти весточки от любимого, и то, что я теперь работала вместе с отцом, — наполняли мою жизнь радостью.

Мои уверенность и спокойствие как будто передавались машине — трактор работал ровно, наши показатели были лучшие в МТС. Казалось, все складывалось хорошо. Письма от Александра приходили полные дружеского участия. На МТС прибыли первые комбайны, и на одном из них я буду работать.

Но сколько раз я себе говорила, что никогда нельзя радоваться без оглядки. В первых числах июня с отцом случилось несчастье. Мы пахали целину, пользуясь большим однокорпусным плугом. И вот этим плугом отцу раздробило два пальца на руке.

Две недели я работала одна на этой махине. Наконец прислали паренька, совсем молоденького, только что с курсов. Он очень старался, но опыта работы у него еще не было. То и дело обращался ко мне с вопросами. Как ни тяжело мне было работать, я помогала ему во всем. Не забыла еще, как трудно мне самой было осваивать технику.

В начале июля, отремонтировав последний раз коробку передач, вручила свой «ХТЗ-НАТИ» другому трактористу и приступила к сборке прибывшего комбайна. Работала почти сутками. Приходилось на ходу не только собирать, но и изучать новую машину. Да и сроки поджимали, на носу была уборка.

Время летело незаметно. Поэтому, когда подошел ко мне заместитель директора МТС Карл Калья и сказал, что мне телеграмма из Таллина, я сразу и не поняла, что к чему. Первое чувство — чувство тревоги. Случилось что-либо? С кем? Каково же было мое удивление, когда я узнала, что меня вызывают в Таллин на торжества по случаю десятой годовщины республики. Это было так неожиданно!

— А как же комбайн? — спросила я растерянно.

— Ничего, несколько дней подождет тебя твой комбайн. Собирайся. Завтра должна быть в Таллине.

Из района нас ехало две женщины — я и Мария Вахеоя, председатель колхоза «Первое Мая», многодетная мать.

Встретила нас Ольга Лауристин. До торжеств оставался еще целый день, и мы могли свободно погулять по Таллину. Сколько раз я бывала в этом городе, но, пожалуй, только в этот день почувствовала, как он красив. Может, потому островерхие крыши старого города, мачты яхт на голубом фоне сливающегося с морем неба вдруг наполнились для меня особым очарованием, что я сама чувствовала себя необыкновенно счастливой? Это уже не был чужой город, на улицы которого я впервые ступила в 1945 году, оставив друзей, привычный уклад жизни. Все здесь теперь мне было близко, знакомо и дорого. Тут начиналась моя новая жизнь.

Стоя на площади, что считалась самой высокой точкой города, как бы паря над ним, я чувствовала себя не только счастливой, но и удивительно сильной, мне казалось в те минуты, что я все могу. Ну, разве это не счастье, что меня, самую простую трактористку, за мой труд отметили, пригласили как почетного гостя на большой праздник?

Эти два дня в Таллине были для меня как прекрасный подарок. Я сидела в большом зале театра «Эстония» вместе с такими же тружениками, как я, слушала выступления о достижениях Советской Эстонии за пять послевоенных лет. Благодаря помощи братских народов страны маленькая Эстония смогла не только залечить свои раны, нанесенные войной, но и взять темп в развитии хозяйства, намного превышающий довоенный. Из сельскохозяйственной республики, какой она была при буржуазном строе, она превратилась в промышленную.

После торжественного заседания я впервые в своей жизни слушала оперу. Она называлась «Певец свободы». С непривычки мне трудно было слушать серьезную музыку. Сюжет оперы уводил мои мысли в прошлое. Сколько жертв принесло человечество за то, чтобы сегодня мы могли дышать свободно. Как же нужно дорожить этой свободой, ради которой пролито столько крови, отдано столько прекрасных жизней!

В тот день я долго не могла уснуть. Сколько всего удерживала память. И мое детство, и юность, и войну. Картины прошлого путались с настоящим. То я видела себя верхом на лошади, то темноту неба прорезали яркие сполохи разорвавшихся бомб. Я видела себя на хуторе у Минды под цветущими яблонями, на веселых праздниках на хуторах во время молотьбы, на выпускном вечере в училище механизаторов. Все перемешалось в моих видениях — и грустное, и смешное, и радостное, и печальное, прошлое и мечты о будущем.

Мысли унесли меня в сон, утром я проснулась снова с ощущением праздника, необычности. За окном из репродукторов, выставленных на улицу, гремела веселая музыка. Моя соседка по номеру Мария Вахеоя, уже одетая, стояла у окна и смотрела на праздничный Таллин.

— Проснулась? — сказала не оборачиваясь. — Посмотри, какое сегодня прекрасное, чистое утро. Погода будто специально подгадала к празднику.

Улица встретила нас водоворотом толпы — яркой, красочной, улыбающейся, поющей. Нас сразу же закрутило, понесло, и мы чувствовали себя своими в этой праздничной толпе.

Вдруг мне показалось, что мужской голос окликнул меня. Я на минуту остановилась, оглядываясь по сторонам, стараясь угадать в этой массе людей того, кто назвал мое имя. Внимание привлекли двое мужчин. Они стояли в стороне, на краю тротуара и читали вслух газету. Я постеснялась подойти к ним, но какая-то сила подтолкнула меня к киоску и заставила купить свежий номер газеты. Быстро пробежала глазами первую страницу и тут же увидела свою фамилию. В Указе Президиума Верховного Совета СССР было сказано: «…наградить орденом Ленина…»

Потребовалось огромное усилие воли, чтобы понять смысл сообщения: меня в числе других передовых людей республики наградили орденом Ленина. Первое чувство, которое я испытала, был страх. Разве я этого заслужила? Второе — радость. Потом — чувство тревоги: как же должна я теперь трудиться, чтоб оправдать эту высокую награду?

До конца праздника оставались еще два дня, а я заторопилась домой: уже видела перед глазами золотые поля ржи и свою большую новую машину, которая впервые в нашем районе выйдет на эти поля.

ГЛАВА IX

«Вечер. Вот и закончился самый радостный, самый счастливый день. Уборку закончили. Даже не верится, что все уже позади. Дни были до предела наполнены таким трудом, а ночи такие короткие, что и не успеешь отдохнуть. Даже во сне казалось — рабочий день продолжается, снилось крутящееся мотовило, сломанный комбайн.

2 сентября 1951 года».

Не так давно пришло на мое имя анонимное письмо. Кто-то написал злые строки. Что все слишком легко мне в жизни дается, что на комбайне я работаю потому, что гонюсь за большими деньгами. Обидно мне было. Обидно и больно… Ведь на глазах у людей я начинала свой трудовой путь комбайнера, они шли рядом со мной, и вот кто-то так ничего и не понял ни в моей жизни, ни в жизни страны.

Я многие годы отдала своему делу — и не потому, что оно самое легкое и приятное. Не потому, что оно доходное, а потому что это дело моей жизни, которое помогло мне обрести уверенность в себе, приносить людям пользу, быть не наблюдателем, а активным участником строительства новой жизни. Может быть, кто-нибудь скажет, такой, как тот анонимщик: это, мол, все красивые слова, фразы. Пусть говорит, но я уверена, это может быть только человек, который не знает, что такое любимая работа, труд сельского механизатора.

А вот сами комбайнеры в откровенной беседе признаются, что работа наша чертовски трудная.

— И что ты, Эльмина, надрываешься всю жизнь? Ты на виду, тебя все знают, могла бы теперь что и полегче найти, и поприбыльней.

Жалость вызывают у меня люди, которые так рассуждают. Они сами себя обкрадывают. Стараясь урвать от жизни побольше, они обедняют сами себя. И что такое их «роскошная жизнь»? Ненастоящая она, подделка, не заполнить ею душевную пустоту.

Мы, комбайнеры, в ответе перед всеми тружениками полей, перед теми, кто пашет, удобряет, сеет. Мы в ответе за то, чтобы труд многих людей не пропал даром и урожай был собран без потерь. Первое требование к комбайнеру — хорошо знать свою машину, уметь выбирать способ уборки. Поэтому, прежде чем выехать в поле, надо все до мелочей проверить. Как работают узлы и детали, нет ли утечки зерна. Ведь зернышко к зернышку — тонны складываются.

И во время работы надо следить за машиной. Надо научиться чувствовать, чем она дышит, уметь уловить в привычном шуме мотора перебои.

Нет, труд комбайнера не легкий, ох, не легкий.

За двадцать лет, двадцать горячих жатв все было — удачи и неудачи. В пятидесятые годы поля так раскисали от дождя, что машины увязали в день по нескольку раз. Натаскаешь соломы и хвороста, чтобы выбраться, и все сначала. Так день за днем. Посмотришь вокруг — убрали мало, значит, и не заработали. К вечеру устаешь так, кажется, на следующий день и на работу не выйдешь, а утром опять спешишь к комбайну. Во время уборки для меня других дел не существует, только хлебные нивы, и я — маленький капитан своего большого корабля. Даже заботы о доме на второй план уходят.

Вспоминается первая моя уборка в августе пятидесятого. Она была очень ответственной. Нужно было не только самой себе доказать, что я могу работать на этой машине, но и колхозникам, которые никогда раньше не видели комбайна и не верили, что он сможет сам сжать, обмолотить зерно.

На центральной усадьбе колхоза «Большевик» возле машины все время толпились люди. Приезжали на лошадях, шли пешком, каждому хотелось увидеть ее собственными глазами, представить, как она будет работать. Комбайн вызывал бесконечные пересуды, разделил хороших, добрых соседей на два лагеря — сторонников и противников.

— Да что там, все это обман, — говорили одни. — Не может одна машина заменить десятки людей.

А другие верили, хотя считали, что зерно, убранное комбайном, для выпечки хлеба не годится.

То, что на комбайне буду работать я, женщина, особенно не смущало колхозников. Меня уже здесь знали. Поверили мне.

Я же все никак не могла выйти в поле. По нескольку раз в день обходили мы с председателем колхоза Татсом маленькие каменистые поля. Растирали в пальцах зерна ржи, переглядывались, но никто не решался сказать: «Пора!». Зерну не хватало спелости.

Я старалась избегать споров с колхозниками. На людях держалась весело и уверенно. Но когда оставалась одна, особенно по ночам, готова была чуть ли не реветь белугой, бросить все и уехать в Вильянди. Мучил даже не страх, а стыд. Как я посмотрю людям в глаза, что скажу им, если вдруг не справлюсь? Но еще сильнее стыда было чувство ответственности. От меня зависело доказать, что и на этих маленьких полях могут работать комбайны, что только по пути крупных хозяйств и механизации развиваться сельскому хозяйству республики.

Наконец Татс дал «добро», и я выехала в поле. Десятки глаз смотрели мне вслед. Одни — с надеждой и тревогой, другие — с ненавистью.

Как только въехала в рожь, затрещали предохранители муфты шнека. Рожь была очень высокосоломистая. Потом день за днем, буквально на ходу, приходилось делать приспособления, необходимые для работы в наших условиях, набирать опыт. Осваивать новую машину мне помогал и отец. Он был у меня помощником. Большой выдумщик на всякие новшества, на ходу исправлял поломки. А чувство от работы на комбайне было радостное. Оглянешься — сзади тебя короткая, как ножницами подстриженная, стерня и ровные пучки соломы, а в бункер непрерывным потоком течет тяжелое золотое зерно.

Сентябрьские дожди прервали уборку. В колхозе «Большевик» пшеница осталась на полях, хлеба от дождей полегли, почва набухла и размякла так, что и на гусеничном тракторе не проедешь, а на моей самоходке и думать нечего. Свернули работы и вернулись в МТС.

Когда подвели итоги, результаты оказались плачевными. Норму выработки нам установили, исходя из равнинных степных районов, без учета наших маленьких каменистых полей. За сезон должны были убрать 220 гектаров, а одолели всего 166. К тому же и горючее перерасходовали. Словом, когда начали производить денежный расчет, получать почти нечего было. Горько и обидно: столько надежд возлагала, так ждала этого своего звездного часа и что же? «Может, правы те, кто утверждает, что в условиях Эстонии комбайны работать не могут?» — закралась противная мысль. Но я отогнала ее от себя. «Смогут, смогут», — повторяла, будто спорила с противником.

После уборки отдыхать не пришлось — сразу же пересела на трактор. Старый, разбитый, но я и такому была рада. Во-первых, надо заработать, чтобы зиму прожить, а, во-вторых, ужасно не люблю в городе сидеть. Гораздо больше по душе просторы полей. Пусть и холодные ветры пронизывают, и дожди хлещут, и машины подводят — все равно я не поменяла бы все это на любую работу в городе.

К тому времени я уже крепко усвоила одну истину — никогда не отчаиваться, не опускать руки, не сдаваться. Никогда не забуду, как однажды в цирке шапито выступала группа акробатов, и у одного, совсем еще мальчика, не получился прыжок, он сорвался. Публика наша доброжелательная, она бы простила ошибку, но артисты себе ее не простили. Этот неудавшийся номер был повторен еще раз. И снова не получился. Публика стала волноваться. Раздались аплодисменты: мол, хватит мучить ребенка, не получилось, так не получилось. Но прыжок снова был повторен. То ли оттого, что мальчик разволновался, то ли в силу других причин, он все время срывался. Даже я не выдержала, сказала вслух: «Ну, сколько можно?» А мой сосед, пожилой военный, спокойно объяснил, что в цирке существует такое правило: до тех пор повторять номер, пока ошибка не будет исправлена. В противном случае у артиста вырабатывается чувство страха, перед ним возникает «барьер», который он не в состоянии будет преодолеть. Тогда — прощай, цирк!

Много лет прошло с тех пор, а я все помнила эти слова. И когда мне бывало трудно, говорила сама себе: «Повтори еще раз, повтори».

Неудача первого года работы на комбайне не остановила меня. Я с нетерпением ждала повой уборочной страды. В зимнее время перебрала комбайн буквально по косточкам. Знала все его слабые и сильные стороны. Наконец пришла пора зрелых хлебов. Со мной снова работал отец. Его присутствие придавало дополнительные силы. И еще у меня было два помощника: паренек Антс Кэсса — он работал на копнителе, и весовщик Михкель Амм.

В нашей маленькой бригаде мы завели такой порядок. Ранним утром перед выходом в поле я проверяла мотор, отец проверял и ремонтировал режущий аппарат и всю жатку, а Амм и Кэсса чистили молотилку и смазывали солидолом подшипники.

Но всего предусмотреть нельзя. И хотя мы старались использовать каждую минуту хорошей погоды, вынужденные простои все же случались. Как-то оборвался приводной ремень. Добралась до правления, позвонила в МТС. Слышимость плохая. Связь все время обрывается. Еле поняли меня на другом конце. «Ждите», — сказали. Ждем час, другой, третий. Никто не приезжает. Конечно, можно не волноваться. Не наша, мол, вина. Погода стоит сухая, солнечная. Воспользуйся вынужденным перерывом, отдыхай. А мне неспокойно. Перед глазами — зрелые хлеба. Если не убрать их комбайном, урожай пропадет. В колхозе народу мало — кто посильнее да помоложе, все в город стремятся. И судить их за это нельзя. У каждого семья, дети, которых надо кормить, а в колхозе заработки пока совсем плохие.

Иногда, когда проезжала мимо картофельных полей, хотелось слезть с комбайна и руками вырывать сорную траву. Картошка настолько заросла, что ее и не видно было за травой. Нет, не могла я спокойно смотреть, как напрасно пропадает труд стольких людей. Слишком остро еще помнила чувство голода и запах замерзшего в санях военного хлеба.

Вот почему и теперь не могла спокойно сидеть и ждать, пока привезут ремень, не хотела пользоваться вынужденной передышкой. Пошла второй раз звонить в МТС. Снова кричала в трубку изо всех сил: «Пришлите ремень, где ремень? Это Отсман говорит, Эльмина Отсман».

Со злостью бросила трубку, когда, наконец, услышала, что ремень давно увез Эльмар Пурга, наш бригадир. «И где его только черти носят!» — выругалась про себя.

Правда, я хорошо знала характер и наклонности своего бывшего напарника на тракторе. «Сидит с кем-нибудь за рюмкой и обсуждает мировые проблемы. Сетует, что хлеба не поспеваем убрать, что колхозы не управляются. А кто в этом виноват? Такие, как он. Только бы им поговорить. И что с ним такое происходит?» — думала я, а от злости не знала куда себя деть. Сорвала злость на телефонистке, которая участливо спросила меня:

— Сломался комбайн?

— А вам какое дело, сломался он или нет? — грубо ответила я. Вы здесь сидите и ни за что не отвечаете, даже связь наладить не можете как следует.

Телефонистка от удивления широко открыла глаза, заморгала беспомощно белесыми ресницами. Хотела что-то сказать, но я уже вышла из конторы, хлопнув дверью.

Пока возвращалась к комбайну, злость постепенно прошла. Свежий ветерок, тишина осеннего леса остудили мой пыл. И когда совсем поздно приехал Эльмар, у меня уже не было желания отчитывать его. Стыдно было и перед телефонисткой, на которую я обрушила ни с того ни с сего свой гнев. «Надо будет заехать и извиниться», — решила я. Так и сделала. Нарвала букет полевых цветов и, когда проезжала мимо, вручила ей с извинением.

Прошла еще одна неделя, и мы закончили уборку. В тот год наш комбайн убрал 401 гектар и намолотили мы 480 тонн зерна. Все было позади, а я еще долго привыкала к этому. Стоило закрыть глаза, и крутится, крутится мотовило, в ушах все еще стоит шум мотора. По утрам испытывала странное чувство от того, что не надо никуда спешить, можно полежать спокойно в постели, послушать, как просыпаются птицы. Так же неспеша умыться холодной водой у колодца, а потом сесть за стол, где тебя ждет горячая картошка, парное молоко. В тот сезон нам с отцом повезло. Хозяйка у нас была замечательная. Заботилась о нас, как о родных. Когда бы мы ни приехали с поля, всегда был готов горячий вкусный ужин, и в поле она привозила нам обед. А в эти последние послеуборочные дни, пока мы еще жили у нее, она нас, как могла, баловала.

Мы тем временем приводили комбайн в порядок. Сидела я как-то на платформе. К нашему хутору подъезжают на машине директор МТС Литтер и главный агроном Мялксоо.

— Эльмина! — кричит мне директор. — Спускайся на землю!

— А мне и тут хорошо, — отвечаю беспечно. — Или что-нибудь случилось?

— Случилось. Болт на колесе расшатался. — Литтер сделал такие страшные глаза, что я и в самом деле испугалась.

— Не может быть, я все проверяла, — говорю.

— Плохо, значит, проверяла.

Я только успела спуститься, как в ту же секунду несколько рук подхватили меня и подбросили вверх.

— Да вы что? — закричала я. — С ума сошли, что ли? Отпустите! Сейчас же, слышите!

Потом, когда я уже, покрасневшая, приглаживая волосы одной рукой, а другой отвечая на рукопожатия, услышала, что заняла первое место в республике среди комбайнеров, еле удержалась на ногах и чуть сама не упала на землю.

— Молодец, Эльмина, — сказал директор. — Считай, главную битву за новую деревню мы с тобой выиграли. Доказали, что комбайны могут работать и на эстонских полях. Маловеры оказались битыми.

Оставшись одна, я бросилась снова к комбайну. Гладила его красные бока, и как когда-то в детстве разговаривала со своей лошадью Лопатой, так комбайну высказывала переполнявшие меня чувства. «Победили, выстояли мы с тобой, — шептала я. — Прошли боевое крещение. Могу теперь смело говорить всем, что я комбайнер».

Утро четвертого октября выдалось пасмурным. Небо затянули серые облака. Моросил мелкий дождь. Но все равно ничто уже не могло испортить моего радостного настроения. Последний день нашего пребывания в колхозе «Сыпрус», последний завтрак у нашей милой хозяйки. Я обняла и поцеловала ее. Отец крепко пожал ей руку.

Вышла я во двор к своему комбайну и не смогла узнать его. Весь руль разукрашен разноцветными осенними астрами, а на планке мотовила прикреплен большой лозунг, на котором крупными буквами во всю длину: «Да здравствует наша передовая женщина-комбайнер Эльмина Отсман!»

Это было так неожиданно, что я даже растерялась, не знала, что и делать — то ли бежать от комбайна, то ли, наоборот, спешить к нему. К нашему дому стали подходить люди. Я скорей прибежала в комнату, еще раз причесалась перед зеркалом, поправила платье со всех сторон и снова выбежала во двор. Подошел председатель. Произнес целую речь. От волнения я даже не очень хорошо понимала, о чем он говорит. Стояла, опустив глаза.

Непривычно было слышать столько хороших теплых слов в свой адрес. Речи председателя аплодировали. Потом я услышала, как хозяйка шепчет мне в самое ухо: «Иди к председателю. Подарок тебе от колхоза хотят вручить. Иди!»

Всего несколько шагов надо было пройти от того места, где я стояла, до импровизированной трибуны. Но ноги вдруг стали как ватные. Шла и не чувствовала как.

На что я не мастерица говорить, а тут вдруг речь произнесла:

— Спасибо, большое спасибо, дорогие мои. За внимание, за хорошее отношение, за гостеприимство. Никогда не забуду вашего признания моей скромной работы. Но я считаю, что моя сегодняшняя победа это наша с вами победа. Одна я бы ничего не смогла сделать. Только все вместе мы сильны. Только общая заинтересованность в общем, колхозном деле приносит успех, Спасибо вам всем и примите мой низкий поклон!

На разукрашенном комбайне, утопающем в цветах, мы и въехали в город. Люди останавливались. Махали мне руками, улыбались. В ответ я тоже всем улыбалась.

В МТС нас вышли встречать все. Уже в воротах на меня посыпался цветочный дождь. И снова был митинг, поздравления. Я настолько чувствовала себя счастливой, что на какое-то мгновение мне показалось, будто все происходящее нереально. Даже ущипнула себя, чтобы поверить, наяву ли это. «Победа, победа!» — пело все во мне.

ГЛАВА X

«Александр пригласил меня в гости в Килинги-Нымме, где он работает. Три часа провела в холодном поезде. Вышла на станции, темно, холодно. Но как только увидела его, сразу обо всем забыла.

30 октября 1951 года».

Я ждала этой встречи и боялась. Эта была первая встреча после неожиданного нашего разрыва.

…Хотя мы и разъехались каждый в свою МТС после окончания курсов бригадиров, мне казалось, что он все равно рядом. Я знала, что в любую минуту могу обратиться к нему за помощью, за советом, поделиться радостью или грустью. Я привыкла к его спокойным, рассудительным письмам. И вдруг к празднику 7 ноября получаю поздравительную открытку. Почерк незнакомый. «Дорогая Элля, поздравляем тебя. Желаем здоровья, успехов в работе, счастья в личной жизни». Я с недоумением читала первые строчки: кто бы это мог быть? И вдруг меня как раскаленным железом ударило. Нестерпимая боль обожгла, когда я увидела в конце подпись: «Сасс, — так обычно подписывался Александр, — и Лейда».

Я еле сдержала крик. Не помню, как повалилась на кровать и сколько времени проплакала, уткнувшись в подушку. Я плакала даже не столько из-за потери любимого, сколько из-за потери веры в него. Жизнь виделась мне впереди вся в черном. Никому я не нужна со своей работой, своими мечтами, своей преданностью. Даже такой человек, как Александр, отказался от меня.

Выплакав все слезы, усталая и разбитая, поднялась с постели, поставила на стол старенькое небольшое зеркало и долго разглядывала свое лицо.

«Ну, посмотри, — говорила я сама себе. На кого ты похожа? Кожа загрубевшая, брови выгоревшие, ресницы маленькие. Рот большой и нос картошкой. Ну, кому ты нужна, такая красавица? На уме только одна работа. Дома настоящего нет. Одеться красиво не во что, да и не умеешь. Зачем ты ему нужна? Зачем?»

Но сердце плохо слушалось разума, точнее, оно его совсем не слушалось. Оно болело и разрывалось от горя при одной только мысли, что я его больше никогда не увижу. И со слезами я ничего не могла поделать, они текли в два ручья.

Я достала письма Александра. Они лежали аккуратно перевязанные на дне чемодана рядом с дневником. Попыталась в них найти утешение. Вытащила наугад одно из пачки. Увидела знакомый, такой родной и привычный почерк, и от этого у меня как будто все перевернулось внутри. И вдруг, не зная почему, не отдавая отчета в своем поступке, начала рвать письма. Я рвала их с каким-то остервенением, как будто это могло успокоить мою боль, принести мне облегчение.

Затем мой взгляд упал на железную печку. Так же неосознанно я стала запихивать в нее клочки бумаги и целые письма. Потом взяла коробок со спичками, поднесла горящую спичку к бумаге и с какой-то жестокой радостью стала смотреть, как свертываются под огнем листки из ученических тетрадей. Пусть все горит, пусть не останется от него никакой памяти.

Когда бумага сгорела и в печке осталась только небольшая кучка черного пепла, я почувствовала неожиданно невыносимую усталость. Она навалилась на меня внезапно, вытеснив все чувства, всю боль. У меня было только одно желание — спать, скорее спать.

На следующее утро я проснулась с тяжелой головой, с пустым сердцем. Ничего, кроме работы, у меня в жизни больше не осталось. Только она одна меня не обманет.

Шли дни, месяцы. Постепенно моя рана затягивалась. Днем вообще некогда было думать о своем, личном. Временами мне казалось, что Александр ушел из моей жизни навсегда. У каждого из нас своя дорога. Но стоило мне увидеть какого-нибудь похожего на него человека, как сердце снова начинало сильно биться. Стыдно сказать, но я Чувствовала, как немели ноги. И когда оказывалось, что это не он, я испытывала чувство облегчения и разочарования одновременно.

И все-таки мы встретились. Я ехала из Вильянди в Таллин на совещание передовиков сельского хозяйства. Поезд остановился на станции Рапла. От нечего делать я смотрела в окно, равнодушно скользила взглядом по пассажирам, суетящимся на станции. И вдруг сердце оборвалось — мимо окна прошел Александр.

Я выбежала. Он шел неторопливо вдоль вагона. Я кинулась за ним. Если сейчас не догоню, он уйдет, уйдет.

— Александр! — крикнула громко, отчаянно.

Он остановился, резко обернулся и кинулся ко мне.

Мы стояли друг против друга и молчали.

— Элля, Элля, — только и говорил он.

При звуке его голоса все затрепетало во мне и стоило больших усилий воли, чтоб не выдать волнения, задать спокойным, дружеским тоном банальные вопросы:

— Как ты живешь? Как дела?

Он, казалось, не слышал, жадно всматривался в мое лицо и только повторял:

— Элля, Эльмина!

Мне очень хотелось спросить: «Как твоя жена?» Но язык не слушался, я не могла произнести это слово и связать какую-то женщину с Александром супружескими узами. Он как будто понял мой немой вопрос и начал торопливо, с жаром объяснять:

— Произошла ошибка. Ошибка. Я не писал той открытки. Она это сделала нарочно. Хотела разлучить нас с тобой. Девушка с соседнего хутора. Она была влюблена, хотела выйти за меня замуж и написала открытку. Я узнал об этом не сразу. Она призналась мне во всем только потом, когда поняла, что все равно мы не будем вместе. Конечно, я виноват, нужно было сразу поехать и объяснить тебе все. Но твое письмо! Такое короткое и обидное: «Больше не пиши, забудь мой адрес», и такая официальная подпись: «Эльмина Отсман».

Хотелось верить его словам, простить его. Но я не могла так сразу перечеркнуть обиду. Хотя, может, он и правду говорит, может, оно так и было и он ни в чем не виноват. Я прислушивалась сама к себе очень внимательно, старалась уловить, не просыпается ли в сердце былая вера, но ничего не слышала. В сердце было пусто.

— Прошлого уже не вернешь, — я старалась говорить как можно мягче, но все равно слова звучали натянуто, как скучное назидание. Я сама себе была противна.

— Ты пойми, — горячо настаивал Александр. — Прошлого нет, есть одно настоящее. Понимаешь, настоящее, — он говорил с нажимом, как будто старался убедить не только себя, но и меня, что все поправимо, все еще можно вернуть.

Мы не могли долго говорить. Я еле успела вскочить в вагон.

— Я напишу тебе. На-пи-шу! — донеслось до меня через стук колес.

Письмо тогда пришло, действительно уже через несколько дней. Они стали приходить регулярно, полные нежности и преданности, как в начале нашей любви. Я же отвечала спокойно, обстоятельно, описывая свои ежедневные, будничные дни, и ничем не выражала своих чувств.

В одном из писем он пригласил меня в гости в Килинги-Нымме. Я согласилась приехать. Тем более что время свободное было — уборка кончилась и деньги выпали неожиданные. На районной выставке, где я демонстрировала работу комбайна, меня наградили Дипломом первой степени и выдали премию 300 рублей.

Часть денег потратила на радиоприемник. Не могла удержаться. Давно мечтала иметь в доме радио, и все не получалось. А тут неожиданная премия, и я, наконец, решилась сделать покупку. Тем более я теперь была владелицей большой новой квартиры.

Когда мне вручили ордер, я в первый момент даже растерялась. Привыкшая жить у чужих людей, снимать угол или койку, я не знала, что делать в двух больших комнатах.

Это был первый дом, построенный в Вильянди после войны. Квартиры в нем распределяли между лучшими людьми города. Когда меня вызвали получать ордер, первая реакция была — отказаться. Разве я уже заслужила такое звание? И потом — что мне там делать, даже поставить в квартиру нечего. Никакой мебели у меня в то время не было.

Первый раз в жизни зашла в мебельный магазин. Купила самый дешевый круглый стол, четыре простых стула и железную кровать. Расставила все это по комнатам, затопила плиту, чтобы холод выгнать и хотя бы теплом создать уют. Села поближе к огню и невесело задумалась.

Может ли человек найти свое счастье в работе? Оглядываясь на прошлый год, на свои успехи, я могла уверенно сказать — может. Но будет ли это счастье полным? Много радости приносила мне работа, и все равно не могла избавиться от чувства одиночества. Хотелось, чтобы рядом был верный, надежный друг, с которым можно поделить и радости, и горе пополам. Вспоминала Александра. «Можно ли довериться ему? — думала я. — Возможно, то письмо, действительно, было всего лишь досадным недоразумением, и он по-прежнему любит меня». Но я никак не могла перешагнуть через ту обиду, забыть то горькое разочарование, которое пережила.

Эти мысли не оставляли меня и тогда, когда, откликнувшись на его приглашение, поехала в Килинги-Нымме. Поезд медленно тащился по одноколейке. За окном мелькали знакомые места. Вот проехали и мимо Миндочкиного хутора. Впервые я ехала по этой дороге не к ней, а к другому человеку. Не менее дорогому, чем сестричка. В мечтах своих я видела свою будущую жизнь только рядом с ним, но мой несносный характер не позволял мне идти на компромисс. Я все ждала, когда мое сердце и ум будут в полном ладу.

Поезд подходил к станции в полной темноте. Сколько раз приходилось приезжать в незнакомое место, но, пожалуй, так сильно я волновалась впервые. На перроне было холодно и зябко. Дул сильный ветер, раскачивая фонари на столбе. Их неровный свет фантастически высвечивал темные деревья, угол вокзала, фигуры людей. Я стояла у вагона в нерешительности, не зная, в какую сторону идти. «Может быть, взять обратный билет и уехать?» Я так и не успела принять решение. В нескольких шагах от себя увидела Александра.

От его глаз, устремленных на меня, полных любви и нежности, сразу стало тепло. В порывах холодного осеннего ветра мне вдруг почудился запах весны.

На следующий день с утра он показывал мне свой городок. Маленькие одноэтажные аккуратные домики, костел в центре, городская ратуша. Типичный эстонский городок, где каждая улица упирается в лес, так что не надо долго идти, чтобы оказаться за городской чертой.

Тихо шептались вековые ели, птичьего гомона уже не было слышно, вода в небольшой речушке, как будто уставшая за лето, отяжелела — еле-еле журчала. Мы тихо, взявшись за руки, брели по осеннему лесу. Молчали, да и не нужны нам были слова.

Новый, 1952 год мы встречали уже вместе в Вильянди. Народу собралось много — все мои родные, товарищи из МТС. Эти предпраздничные новогодние хлопоты всегда приятны, а тут мне было хорошо, как никогда.

Поставила небольшую елку, купила игрушки, нарядила ее, повесила конфеты. Радовалась этой елке, как маленький ребенок.

Угощения мне помогала готовить Мария Пурга, жена нашего бригадира. Для меня все было вновь: и праздничный стол, и гости.

— Какая ты сегодня красивая, Эльмина, — сказала мне Мария. — Как невеста.

Я сделала вид, что не слышу ее слов. Ведь в тот день действительно должна была решиться моя судьба. Мария как в воду глядела. Я пригласила на встречу Нового года Александра и очень волновалась — приедет ли? Если да, тогда я действительно стану невестой.

Мы все приготовили, накрыли стол. Зажгли все лампы. Квартира сразу стала праздничной, торжественной.

Пока еще не пришли гости и у нас оставалось свободное время, присели отдохнуть. Мария подсела ко мне, обняла за плечи и снова спросила:

— Что с тобой? Ты сегодня какая-то особенная. Уж сколько тебя знаю и никогда не могла предположить, что ты можешь быть такой веселой, такой… — она как бы подбирала слова, — такой женственной.

Вдруг она вскочила, схватила меня за плечи, встряхнула:

— Уж не влюбилась ли наша Элля?

Я почувствовала, что краснею. Мария заметила мое смущение и радостно закричала:

— Влюбилась, влюбилась! Ах ты, какая скрытница! Кто же этот счастливчик?

На мое счастье, я смогла уйти от ответа — раздался стук в дверь, пришли первые гости.

Воспользовавшись этим, я сорвалась с места и выбежала в коридор.

Гости приходили один за другим, и каждый стук обрывал у меня сердце — не Александр ли? Наконец пришел и он. Когда мы вошли вместе с ним в комнату, все смолкли. Для них этот гость был неожиданностью. Только Мария лукаво улыбалась, и когда мы остались одни, шепнула громко:

— Поздравляю! Хорошего женишка выбрала.

— Почему же женишка? Это мой друг.

— Не красней, не красней. Не все же тебе в девках ходить. Пора замуж выходить.

И потом, за столом, когда уже веселье было в полном разгаре, Мария вдруг встала и произнесла тост за меня и Александра.

А через девятнадцать дней была моя свадьба.

В дневнике я тогда записала: «19 января 1952 года, суббота. День моей свадьбы. Только один раз в жизни может быть такой день, как сегодня».

Церемония бракосочетания проходила скромно. Не было пышного белого свадебного платья, не обменивались мы и золотыми кольцами. На мне было скромное клетчатое платье, на нем — простой костюм. Как странно: вошли мы в загс каждый сам по себе, а вышли мужем и женой.

Пока пас приветствовали, говорили теплые слова, желали счастья, крепкой дружной семьи, я все время думала, будто клятву давала: все сделаю, чтобы мой муж был счастлив, только тогда и сама буду счастлива.

Жить мы начали, почти ничего не имея. Не было у меня приданного, и у него ничего не было: жил он на маленьком бедном хуторе. Но зато мы имели две пары крепких сильных рук, одинаково смотрели на жизнь, любили друг друга. А по-моему, это самое большое богатство, какое только может быть.

Веселым гуляньем закончился этот необычный день. Пришли из МТС товарищи. Собрались все родные.

ГЛАВА XI

«В МТС организовали курсы трактористов. Среди курсантов много девушек. Хочу с ними познакомиться и лучшим предложить войти в женскую тракторную бригаду. В Эстонии еще не было такой. Наша будет первой. Ответственность большая. Да и нет у меня никакого опыта бригадирства. Ну что ж, время покажет. Новое, неизведанное меня всегда притягивало.

17 декабря 1951 года».

Идея создать и возглавить первую в Эстонии женскую тракторную бригаду появилась у меня в Москве на Всесоюзной конференции сторонников мира.

Конференция открылась 27 ноября. Ровно в 18 часов вошла я в Колонный зал Дома союзов. Белые торжественные колонны, сверкающие хрустальные люстры ошеломили меня. Но еще больше я была удивлена, когда посмотрела в зал, на людей. Все, о ком я раньше только читала, кого видела в кино, на фотографиях в газетах, — казалось, собрались здесь.

Мое внимание привлекла крупная, с короткой стрижкой женщина. Движения у нее были решительные и удивительно знакомое лицо. От радости чуть не вскрикнула: так это же Паша Ангелина! Та самая Паша, которая еще в мои детские годы была для меня как бы путеводной звездой. Это ее имя, ее пример зародили во мне мечту стать трактористкой. Ее книги, простые и искренние, давали мне силы драться за эту мечту. С восхищением я разглядывала звезду Героя на лацкане ее жакета, лауреатский значок. Лихая мысль вдруг пришла мне в голову: а я смогу стать Героем Труда? Но тут же я себя остановила: не заносись. «А почему же нет? — вступило в разговор мое второе «я». — Ты смогла стать трактористкой, комбайнером, сможешь стать и Героем».

Еле дождалась перерыва, так не терпелось поговорить с Пашей Ангелиной. А когда увидела ее в фойе, такую уверенную в себе, веселую, заробела. Ну, кто я для нее? Обыкновенная девчонка из эстонской деревни. Но здесь опять вылезло мое упрямое второе «я», которое не хотело считаться с моими сомнениями и страхами. И оно заставило меня сделать несколько шагов в ее сторону.

Подошла, встала, а что сказать — не знаю. Она заметила меня, прервала разговор, посмотрела с интересом и выжидающе. Так и не услышав от меня ни одного слова, сама начала беседу.

— Здравствуй, — сказала. — Ты откуда приехала?

— Из Эстонии. Из Вильяндиской МТС.

— Значит, коллеги. Не очень-то ты похожа на механизатора, больно маленькая. Давай знакомиться, — и протянула мне свою большую руку.

Это крепкое рукопожатие мне как бы прибавило силы. Я почувствовала себя вдруг легко и раскованно. Рассказала о своей работе на тракторе, комбайне.

Паша Ангелина слушала очень внимательно, не перебивала, только иногда задавала наводящие и уточняющие вопросы.

Перерыв кончился. Прозвенел звонок. Люди потянулись в зал.

— Напиши свой адрес, быстро, — сказала Ангелина. — Я тебе пришлю книгу о своей работе.

Когда возвращалась домой с конференции, перебирала в памяти события московских дней. Вспоминала выступления делегатов. Все они говорили о горячей любви к Родине, о своей ненависти к поджигателям войны.

За окном мелькал зимний пейзаж: снежные поля, припорошенные снегом деревья, спокойные мирные деревни с голубыми хвостами дыма над крышами. И только торчащие кое-где из снега черные обгорелые пни да одетые в строительные леса дома напоминали, что еще сравнительно недавно здесь был враг и земля стонала под артобстрелом. «Нет ничего страшнее войны, — думала я. — Мы никогда не должны забывать о том страшном зле, которое она причиняет».

Все, о чем думала, что пережила на заседаниях конференции, я рассказала своим товарищам по МТС, на других предприятиях города. И везде, где бы я ни выступала, видела перед собой внимательные глаза, сосредоточенные лица. И тогда впервые поняла, что это совсем не страшно — выступать перед людьми, когда ты знаешь, о чем рассказать. Если то, о чем говоришь, волнует тебя, заденет за живое и твоих слушателей.

К концу января укомплектовали бригаду. Надо сказать, руководство, партком и даже райком горячо меня поддержали.

В те годы первым секретарем райкома партии был у нас Порфирий Игнатьевич Мичуров. Большую роль сыграл этот человек в моей судьбе. Как-то незаметно беседы с ним, его советы стали для меня незаменимыми. Чуть что у меня не ладилось, шла к нему. Жил он в гостинице, что находилась рядом с моим домом. Из кухни я видела его окна. Посмотрю вечером, если свет горит, бегу со своими заботами. Никогда не слышала от него слова: «Занят». Всегда встречала внимательный взгляд, чувствовала горячую заинтересованность. В свое время он, пожалуй, был единственным человеком, кто знал о моей любви к Александру, о моих сомнениях, связывать ли свою судьбу с его или нет.

Помню, когда меня выдвигали в депутаты Верховного Совета Эстонской ССР и надо было встретиться с избирателями, Мичуров посмотрел на меня и неожиданно сказал:

— Вот что, дорогая. Придется тебе новый гардероб приобрести. В таком виде ты не можешь перед людьми показаться.

Я посмотрела на него удивленно. Меня вполне устраивало и мое пальто, и шапка. Они были старые, но теплые.

— Не делай большие глаза. Должна помнить, что ты будешь представлять Советскую власть. Люди не только по твоим делам, но и по твоему внешнему виду будут судить о ней. Не мне тебе объяснять, что еще не все в Эстонии относятся к переменам доброжелательно. Твое выступление на встрече — это политическое дело. Поэтому ты прежде всего должна сама выглядеть уверенной в своих силах, красивой, должна говорить так, чтобы люди тебе поверили, что ты сможешь представлять их интересы, интересы трудящихся.

Выдал он мне 1 000 рублей и сам пошел со мной в магазин. Купили мы новую каракулевую шапку-папаху, новое пальто. Выступление со мной Мичуров готовил несколько вечеров.

Когда я решила организовать женскую тракторную бригаду, тоже, конечно, сразу же побежала к Мичурову.

— Молодец, Эльмина, молодец. Хорошо придумала, — он так обрадовался, что даже встал из-за стола и большими шагами, из угла в угол, стал мерять кабинет. — Ты понимаешь, как это важно сегодня — показать, что женщина может научиться управлять техникой и работать наравне с мужчиной? Какой был удел женщины в буржуазной Эстонии? В лучшем случае окончить кружки домоводства, рукоделия. Их учили только быть хорошей хозяйкой в доме, уметь готовить, шить, вязать… Это хорошо, но ведь не самое главное. Женщина может и должна участвовать в социалистическом строительстве. Настоящее освобождение женщины, учил Владимир Ильич Ленин, настоящий коммунизм начнется только там и тогда, где и когда начнется массовая борьба против этого мелкого домашнего хозяйства. Ваша первая женская бригада в республике будет тем маленьким ростком нового, что поможет переломить сложившиеся традиции.

Действительно, нашей бригадой заинтересовалась вся республика. В начале марта пятьдесят второго года пригласили меня в Таллин на совещание председателей колхозов и передовиков сельского хозяйства. Я сидела в президиуме рядом с министром и секретарями ЦК КПЭ. Не только руководители, но и незнакомые люди подходили ко мне и спрашивали: «Ну, как дела у вас в бригаде? Готовитесь к севу?»

От этих вопросов у меня сердце сжималось. Еще и работать не начинали, а уже все ждут от нас хороших результатов. Не один раз вспоминала слова Мичурова, что создание нашей женской бригады — политическое дело, маленький росток нового.

Весна в тот год была поздняя. Снег медленно сходил с полей. Всей бригадой заранее перебрались в колхоз «Сыпрус». Из МТС выезжали целой колонной — все четыре трактора. Нас вышли провожать почти все работники МТС.

Разместились вместе, в одном доме. Хорошие, славные девушки. Майму Мястс, Майму Виидебаум, Сельма Отс, Хельми Янес, Аста Каннес, Май Хуубель, Хилья Пиир. Это была их первая посевная, и они очень волновались. Я старалась их успокоить, рассказывала, как впервые села на трактор, как работали во время войны, тоже в женской бригаде. Уверяла, что мы справимся, и не только справимся, но и перевыполним задание.

Их успокаивала, а у самой на душе было тревожно. Но разве могла я обнаружить перед девушками свои сомнения? Для девушек я была старшим товарищем, опытной трактористкой.

Только 17 апреля мы вышли в поле. Первые борозды — первые технические неполадки. У «ХТЗ» стало масло вытекать. Пришлось остановить трактор. Только успели привести его в порядок, другая трактористка прибежала — у нее двигатель не работает. Спешим вместе на ее поле. Отыскиваем причину неполадок.

Так целый день, день за днем. К ночи приду, от усталости даже есть не хочется. Но девчата не отстанут, пока не поем. Они бы рады сами с машинами справиться, но опыта у них не хватает, и я для них не только бригадир, но и учитель, мастер.

Ночью, когда вытягивалась на узкой кровати, казалось, на соседней койке слышно, как гудят мои ноги и раскалывается голова от бесконечного потока мыслей: на какое поле какой трактор послать, какой трактор еще раз посмотреть, чтоб предупредить возможные поломки.

Майские праздники провели в поле. Посевная затягивалась. И не только по техническим причинам — погода была против нас. Два дня лил такой сильный дождь, что наша маленькая речка Кирина вышла из берегов. Земля и без того вязкая, а тут совсем не проедешь и не пройдешь.

Говорят, одна беда пришла — жди другую. Сломался КД-35. Наехал на камень. Здесь уж собственными силами не обойтись. Позвонила в МТС. Говорят, ждите, вал привезем. Ждем, но сколько же ждать? Я звоню Мичурову, Тот сразу откликнулся на мою просьбу, «Привезти-то он привезет, — подумала я. Только как им добраться до трактора? На машине не проедешь. Грязь по колено, лошадь и та увязает».

Сидим с Сельмой Отс у трактора. Тишина окружает нас. Слышно, как жаворонки поют в вышине да ветер прогуливается по верхушкам деревьев. Уже середина мая, а тепла все нет, зябнем, как глубокой осенью. На одном месте сидеть совсем холодно, а подвигаться нельзя, кругом грязь — увязнешь. Я виду не подаю, что нервничаю, Сельма тоже, но время от времени ругает себя, мол, подвела всю бригаду.

— Не получится из меня трактористка, — и еле сдерживает слезы.

Успокаиваю ее, как могу.

— С каждым может случиться! — на ходу придумываю историю: — В прошлом году я во-о какой большой камень не заметила, — широко развожу руками, — от удара чуть не слетела с сиденья.

— Надо же, — удивляется Сельма. — А потом что?

— Погоди! Кажется, едут. Послушай. Слышишь шум мотора?

Мы обе прислушиваемся. Действительно, где-то далеко-далеко еле слышно фырчит мотор.

— Может, это трактор? — неуверенно спрашивает Сельма.

Я понимала ее. Ей так хотелось, чтобы это была машина из МТС, но она боялась надеяться.

— Трактор в той стороне не может быть. Слушай, это машина, и к нам. Раз Мичуров обещал, он слово свое сдержит.

Я была права. Мичуров привез вал. И пришлось ему его через все поле тащить вместе с шофером на себе — машина не могла проехать по этой грязи.

Он оставался с нами и пока мы меняли сломанный вал, пока не убедился, что трактор снова на ходу.

…Участок нашей бригаде достался приозерный. Как мы ни старались, все равно не успели уложиться в сроки посевной, вязли тракторы. На помощь нам Алекс прислал из своей бригады мощный «НАТИ». И не только техникой, но и советом помогал мне муж. К концу месяца надо было составить отчет и отвезти в МТС, а я не знала, как это делается. Всю ночь просидел он рядом со мной, помогал складывать, делить цифры, словом, подготовить отчет. Но цифры, увы, получились невидными.

Утром перед отъездом Алекс хотел меня поцеловать, а я ему нагрубила, уехала, даже не попрощавшись. Потом по дороге ругала себя, что так обошлась с ним. Но что я могу с собой поделать, такой уж у меня характер, чертовски плохой. Когда с работой не ладится, не мил мне весь свет.

Прошло время, и на полях взошли дружные зеленые ровные всходы. Настроение сразу поднялось. Мысленно похвалила своих девочек. Хорошо, с душой работали. Будут из них настоящие трактористки.

И в Вильянди нас ждали неожиданно хорошие вести. По итогам посевной бригада заняла второе место. Для первого года работы да при наших-то неполадках это был, конечно, хороший результат.

Перешли на вспашку пара. Девушки работали уже значительно увереннее. Я могла их теперь на какое-то время оставлять одних. Была уверена — не подведут. На несколько дней уезжала даже в Москву — на пленум ЦК профсоюза, где обсуждался очень важный для нас, механизаторов, вопрос — о подготовке к уборочной. Обратно, для экономии времени, возвращалась на самолете. Первая мысль — как там мои девушки, вторая Алекс, а потом — мой комбайн. Уборочная страда не за горами, я же еще не подготовила машину.

Июнь пролетел незаметно. Самый красивый месяц в году, с белыми ночами, длинными солнечными днями. Двадцать второго июня всей бригадой ходили в старинный парк на районный праздник песни. Хорошая у нас в Эстонии эта традиция — проводить раз в пять лет певческие праздники по всей республике, в каждом районе, городе. А потом все коллективы собираются в Таллине, на Певческом поле, на заключительный праздник песни.

Эта традиция зародилась более чем сто лет назад. Тогда народ, задавленный гнетом царского самодержавия, немецких баронов, в стремлении сохранить свое искусство, свою культуру впервые проводил такие праздники. Тысячи мужчин и женщин начинали задолго готовиться к ним, ходили на спевки, шили национальные костюмы, отделывали их шитьем, вышивками, кружевами. Собирались все вместе и пели эстонские старинные и современные песни. И слушатели, и исполнители испытывали одинаковую радость, ощущали себя единым целым.

Особенно остро ощущаешь силу народа, его искусства, корнями уходящего в далекое прошлое, на огромном Певческом поле в Таллине, которое расположено на самой высокой точке парка Кадриорг. С высоты видно голубое Балтийское море, а рядом с трибуной — людское море. Оно переливается яркими красками под солнцем. И над ним, сильнее, чем морской прибой в самый сильный шторм, гремит тысячеголосый хор.

Конечно, в Вильяндиском парке праздник проходил скромнее, но все равно это был настоящий праздник. И он всегда приносит много радости, потому что ты разделяешь его со своими близкими, друзьями.

Перед уборкой выдалось несколько свободных дней. Решили съездить на родину Алекса. С нами поехали и мама с папой, Вельтан, сестра Алекса Лейли.

Хутор, где родился и вырос Алекс, совсем маленький. Дом почти в землю врос. Ему уже больше ста лет. Здесь жила еще бабушка Алекса. От большой дороги хутор отгорожен леском. Перед домом — небольшой сад. Рядом с вековыми липами молодые, еще совсем тоненькие стволы яблонь. Их Алекс посадил 9 мая 1945 года в честь Победы.

Вокруг хутора маленькие, всего в несколько шагов, поля, отвоеванные у болота. Кругом отводные канавы.

Родители остались дома, а мы с Алексом вышли на улицу. Ему не терпелось показать мне места, где провел он свое детство. Здесь каждая тропинка знакома, каждое деревце, каждый кустик… Обошли все поля, и мне показалось, что я тоже вернулась в детство. Нарвала васильков, сплела венок. Так с этим венком на голове и вернулась в город. Долго хранила его как память о том счастливом дне.

А в Вильянди все заботы навалились на меня с новой силой. Сюда, в город, мне приходилось ездить часто: то совещание комбайнеров — нельзя не поехать, то пленум райкома — на последней партийной конференции меня избрали членом райкома. А до города от нашей деревни двадцать два километра. Хорошо, велосипед сокращал расстояние.

Из города обычно спешу скорей в бригаду. Во время сенокосов мы помогали колхозникам возить сено. Получали от них немало благодарностей. Девчата мои были довольны. А ведь поначалу ворчали, мол, не наше это дело.

— Как не наше? — возмущалась я тогда. — Всем, чем можем помочь, должны помогать. Общее у нас дело.

Все чаще думала я о комбайне. Он уже стоял в колхозе и дожидался меня. Какой-то будет третья наша с ним уборочная? Рожь стояла высокая, уже тронула ее золотая спелость.

Уборка же началась трудно. Длинная солома наматывалась на мотовило, шнек, забивала наклонный транспортер, а иногда молотильный барабан. Приходилось останавливать комбайн, очищать его от соломы. От этого работа не шла быстрее.

И погода испортилась. Дожди шли день за днем, не переставая. Настроение упало. И сердце за дело болело, и голова, а изменить ничего не могла. Мы с папой, он у меня опять был помощником, и сестрой Алекса, она работала весовщицей, перешли на поля нашей бригады. Сколько труда было вложено, как старались девушки, а что толку? Ветер с дождем трепал во все стороны высокую рожь. Она вся спуталась, полегла. Ее давно пора было убрать, а я со своей современной, сильной машиной бессильна что-либо сделать. Урывали буквально часы, когда можно было выехать в поле. Стоял конец сентября, а мы сумели убрать только двести сорок гектаров и намолотить триста семьдесят четыре тонны зерна. Каково же было мое удивление, когда узнала, что я снова заняла первое место в республике. Просто в таких трудных условиях уборки немногие сумели оказаться на высоте.

Приехала кинохроника, снимали, как заместитель начальника политотдела МТС вручал мне переходящий вымпел «Лучший комбайнер республики». Не скрою, приятно мне это было — и признание, и поздравления, но на сердце все равно не было спокойно: сколько хлебов в поле осталось неубрано.

Утром проснешься — все кругом бело. Ночные заморозки. А днем все равно льют дожди. Поля раскисшие. Комбайн то и дело застревает. Однажды целых три километра тащил нас трактор, пока на дорогу не выбрались. А вечером опять застряли. Да так крепко, что всю ночь в грязи просидели.

Потом погода вдруг несколько улучшилась, выглянуло солнышко, но время все равно было упущено. В поле даже конные косилки вязли. Только чуть больше трехсот гектаров смогли мы убрать в таких условиях.

В последнюю ночь пребывания в колхозе дул такой сильный ветер, что, казалось, снесет наш дом вместе с нами. Мы остались вдвоем с Вайке. Разожгли печку. Хоть и стены кругом, но такое впечатление, что на улице сидим. Один бок согреем у огня, другой замерзает. Попробовали читать вслух, чтобы отвлечься, но вой ветра заглушал слова. Непогода за окном не давала ни на чем сосредоточиться. Да и мысли у меня были в то время невеселые: и уборка не задалась, и моего Алекса забирали служить в армию. Понимала, что это необходимая разлука. Понимала, а с чувствами никак не могла справиться. Так не хотелось расставаться! Целых три года разлуки, а мы так мало были вместе.

На ноябрьские праздники у нас в МТС было торжественное собрание. Награждали победителей социалистического соревнования. Наша женская бригада завоевала первое место по МТС. Мы, все восемь человек, вышли на сцену под аплодисменты зала.

— Посмотрите, какие красавицы, — сказал Мичуров, обращаясь к залу. — Одна лучше другой. Будь я свободен, не знал бы, какую выбрать.

Девушки смущались, а мужчины в зале хохотали.

— Но не это самое главное, — продолжал Мичуров, переходя на серьезный тон. — Главное, что эти красавицы настоящую революцию совершили. Доказали, что женщина способна работать наравне с мужчиной, а я бы еще добавил — и лучше их. Давайте пожелаем им дальнейшего успеха!

Я радовалась за своих девушек. Вспоминала, какие они были неуверенные в начале года. Некоторые из них даже хотели бросить бригаду. А сейчас стоят такие гордые и, действительно, очень красивые.

Когда после торжественной части и концерта начались танцы, девушки не знали отбоя от кавалеров. Танцевали без отдыха. Я же не отходила от Александра. Мы и с вечера ушли раньше других, хотелось побыть одним. Через несколько дней он должен был уехать.

…Последние дни пролетели, как миг. И вот я снова одна. Со своим дневником, в котором Алекс сделал такую запись:

«Через несколько дней мы расстаемся на три года. Перед отъездом хочу написать тебе несколько слов в твой дневник, с которым ты не расстаешься вот уже столько лет. Мне хочется, чтобы, обращаясь к нему, ты помнила обо мне, о том большом счастье, которое пришло к нам и которое, несмотря на долгую разлуку, все равно остается с нами. Ты должна все время помнить, что я люблю тебя крепко и навсегда, и нет у меня никого дороже тебя.

Когда жил я в отцовском доме, бегал по лесам и болотам, не мог даже мечтать о такой жизни, которой живу сейчас. Семья наша была большая, а хутор маленький, зéмли трудные. Дохода, который имели от хозяйства, не хватало даже на покрытие элементарных расходов. Что ждало меня, сына бедняка, в буржуазной Эстонии? Батрачество, беспросветная нужда. Советскую власть принял безоговорочно. Потому что это была наша, рабоче-крестьянская, народная власть. Хотелось сделать Для нее как можно больше, отдать все силы, чтобы она была сильнее и крепче.

И тогда я вступил в ряды Коммунистической партии. Я всегда старался работать и жить так, чтобы быть примером для моих товарищей — и в работе, и в личной жизни.

Дорогая! Трудно расставаться мне с тобой. Но я должен выполнить свой долг перед Родиной. И ты, моя любимая, мой самый близкий человек, хорошо понимаешь это и будешь ждать меня, не уставая. Это будет моим самым большим утешением в разлуке.

Постарайся не грустить, выше голову, помни, я всегда с тобой. Жди и верь! Тебе не придется за меня стыдиться. Буду честно служить и выполнять свой долг.

Всегда твой Александр».

ГЛАВА XII

«Советский человек не может жить в таком мире, в мире бесправия, где каждый единолично борется за своё существование, каждый сам за себя. Там, за рубежом, я увидела, как простые люди всего мира уважают и любят нашу страну.

15 июня 1953 года».

В один из дней мы с мужем сажали яблони, ягодные кусты, цветы. Как мне хотелось увидеть их большими, в белом нежном цвету! Тоненькие и беззащитные, они выглядели неуклюжими подростками среди яркой, весенней зелени. Но я верила, что они вырастут и будут цвести каждую весну. Так будет многие годы. И тогда, когда я стану бабушкой, а моя Элли будет уже взрослой, она приведет под эти яблони своих детей, и бледно-розовые лепестки будут падать на головы малышей.

Цветущие яблони для меня — это символ мира. И ради того, чтобы моих детей и внуков каждая весна встречала цветущими яблонями, я, как и все матери мира, все честные люди на земле, хочу мира и готова делать все возможное, чтобы его сохранить. И пусть сегодня над нашими головами не рвутся бомбы и небо Спокойно, но мы все время должны быть на страже. Я неустанно несу трудовую вахту за рулем своего комбайна. Борьба за большой хлеб — это тоже борьба за мир. И никак у меня не может уложиться в голове, что па земле живут люди, которые готовы разрушать, сеять смерть. Так и хочется спросить у них: «Где ваш разум, господа? Во имя чего вы живете? Когда-нибудь человечество проклянет людей, живущих и работающих во имя смерти и сеющих смерть».

В тот знаменательный для меня год я держала на руках маленького Калью, ловила его беспомощную улыбку, прислушивалась к требовательному крику и думала: я для него единственная защита… Поэтому когда секретарь райкома партии Порфирий Игнатьевич Мичуров вызвал меня и сказал весело: «Собирайся в дорогу!..» — я, не дав ему договорить, перебила:

— Порфирий Игнатьевич, я не могу.

— Вот торопыга. Еще не знаешь, куда ехать, а уже — не могу.

— Никуда не могу, — стояла я на своем. — У меня сын маленький, всего два месяца.

Мичуров смущенно потер затылок.

— Прости, — сказал он. — Забыл. Ты должна была поехать на Всемирный конгресс женщин. Но такой маленький сын! Действительно, ничего не поделаешь.

— А куда ехать? — спросила я робко.

— Сначала в Москву, а потом в Данию, Копенгаген.

— И это надолго?

— Недели на две, а может быть, больше. Но ты не расстраивайся. Придется решать иначе. Ты лучше расскажи, как сынишка? На кого похож?

Весь остаток дня провела я сама не своя. Такое оказывают мне доверие, с таким важным поручением посылают, а я не могу ехать. Что делать? Сынишку оставить одного нельзя. Подошла к кроватке, где, слегка посапывая, причмокивая губами, спокойно спал Налью.

— Ну, что мне с тобой делать, что?

И вдруг меня осенило. Минда только что бросила кормить грудью сына. Может, возьмет ненадолго моего Калью?

Дождалась, пока проснется ребенок, завернула его в одеяло, напихала в большую сумку его вещички: пеленки, распашонки, игрушки — и на улицу. Как назло, такси, которые обычно стоят у дома свободные, в нужный момент не подвертывались. Минут пятнадцать ждала, нервничала.

Подкатила на машине прямо к воротам хутора. Навстречу выбежали все его обитатели. Впереди всех Минда. Глаза у нее испуганные. Боится даже спросить, что случилось. Передала ей на руки сверток с ребенком, вытащила сумку из такси, расплатилась с шофером, и только когда машина, развернувшись, уехала в город, объяснила ей причину неожиданного приезда.

Ожидая услышать самое трагическое, она с облегчением вздохнула, узнав, в чем дело. Без лишних слов, причитаний унесла Калью в дом, положила в люльку своего сына. И хотя я понимала, что Калью будет у Минды хорошо, сердце разрывалось на части, когда я через несколько часов возвращалась обратно в город.

Мичурова в райкоме не застала. Секретарша сказала, что он вернется не скоро. Уехал по колхозам проверять, как идет посевная. Я же впервые за много лет эту весну проводила в городе. Через месяц после рождения Калью вышла на работу, определили меня диспетчером в МТС во вторую смену. Мне тогда помогала мать Алекса Марцелла Юрн. Но больше двух недель она не смогла пробыть, вернулась к себе: весной дел в деревне хоть отбавляй. Вот и пришлось мне нянчить сынишку.

От всего пережитого я настолько устала, что не было сил двинуться с места. Боялась войти в пустую квартиру, увидеть кроватку ребенка, чтобы снова не схватить такси и не привезти его обратно.

Мичуров приехал поздно. Увидел меня, сидящую на стуле в приемной, удивился.

— Ты чего?

— Я поеду, — сказала я.

— А ребенок?

Пока у сестры побудет, не беспокойтесь.

Из Москвы до Праги ехали поездом.

Весть о том, что едут советские женщины, опережала нас. На каждой станции наш вагон окружали толпы людей. Школьники бросали нам в окна цветы, совали разрисованные голубями конверты с письмами. В этих письмах они просили передать советским ребятам о своем желании дружить с ними, переписываться.

Из Праги до Копенгагена мы летели.

Встречали нас датские женщины, усадили в автобус, отвезли в гостиницу. Я, как и в Москве, оказалась в одном номере с Саидой Ахадовой, текстильщицей из Таджикистана.

В номере было душно. Открыла окна и старалась вобрать в себя первые впечатления от города, «Уже вечер, но на улицах совсем светло, почти так же, как у нас дома», — отметила про себя. Светились ярко-зелеными огнями рекламы, мешаясь с мягким, жемчужным светом вечерних сумерек. В Эстонии тоже основной цвет — зеленый. Но не такой — мерцающий, таинственный. А здесь зелень яркая, кричащая. Позеленевшая медь куполов и крыш, зеленые пятна аллей парков, бульваров, увитые плющом стены, и даже стеклянный параллелепипед-небоскреб авиакомпании выкрашен в зеленый цвет.

Пока я стояла у окна, Саида разобрала чемодан, переоделась в цветастое длинное шелковое платье, распустила косы. Неслышной мягкой походкой подошла ко мне.

— Зелени много кругом, — сказала, — а дышать нечем. Посмотри, сколько машин, — она говорила с чуть легким восточным акцентом.

Поток машин, действительно, был бесконечным. Останавливаясь перед светофором, они пропускали цветную массу людской толпы.

В ту первую ночь в Копенгагене сон долго не приходил. Во-первых, мысли о маленьком Калью не давали покоя: как он там? Ругала себя: никудышняя я все-таки мать. Успокаивала только тем, что приехала в Копенгаген, чтобы мой сын, как и миллионы детей всех стран, мог спокойно спать в своей кроватке, чтобы детям никогда не пришлось брать в руки оружия, чтоб у них были только мирные профессии.

Я старалась лежать как можно тише, чтобы не разбудить свою соседку, но, видно, и ей не спалось. Я услышала, как она осторожно, тоже чтобы не разбудить меня, встала, налила в стакан холодной воды, стала пить.

— Ты чего? Не спится? — шепотом спросила я.

— Не могу. Душно и волнуюсь что-то. Как у нас дома сейчас хорошо, — сказала она тоже шепотом.

Саида рассказывала мне о горах Таджикистана, могучих и прекрасных, о цветущих садах в долинах, а я ей — о своей холмистой Эстонии, о нашей маленькой речке Кирина, о красивом озере Выртс-Ярве, которое вытянулось в длину на тридцать километров.

Представляя мысленно родину, мы заснули.

Утром, спустившись в вестибюль гостиницы, сразу окунулись в празднично деловую атмосферу конгресса. Глядя на яркие костюмы негритянок, затканные золотом индийские сари, вслушиваясь в разноязычную речь заполнивших вестибюль женщин, я забыла о том, что сама участница конгресса. Все, что окружало меня, было таким необычным! Я чувствовала себя зрителем в театре. Вернула меня к действительности опять же Саида.

— Ты что на ходу спишь? Сколько времени тебя зову, а ты все молчишь. Идем скорей, автобус отходит.

Пока ехали до места, где должен был проходить конгресс, неотрывно смотрела в окно. Больше всего интересовали люди. Смотрела, как они одеты, как ходят, хотелось знать, о чем они говорят. Зеркальные витрины больших и маленьких магазинов, нарядно одетые женщины, праздная публика за маленькими столиками, выставленными прямо на тротуары, — все это било в глаза, но я старалась разглядеть за этим ярким фасадом настоящую, подлинную жизнь трудящихся Дании. Вчера, когда мы ехали из аэропорта, мое внимание привлекли узкие улицы пригородов, грязные, потрескавшиеся от времени дома со следами старых выцветших реклам и вывесок. Машин там было меньше, и люди одеты были проще — рабочие костюмы, низкие каблуки, тяжелые сумки в руках…

У входа в зал Идретсхусет толпилось много людей. Узнав, что мы советская делегация, окружили. Десятки рук потянулись к нам. Я старалась не пропустить ни одной руки. Не понимала, что говорили эти люди, но по их доброжелательным улыбкам, по сияющим глазам догадывалась — говорили хорошие, добрые слова в адрес Советского Союза, советского народа. И я всем отвечала: «Спасибо, спасибо».

То, что я услышала на конгрессе, потрясло меня до глубины души. Слезы выступили у меня на глазах, и не только у меня, когда представительница Ирана рассказала о детях, умирающих от голода. И чтоб спасти их, матери вынуждены продавать своих детей в рабство.

А когда негритянка подняла над залом маленького белоголового мальчика, мы все, как одна, ответили на его радостную улыбку: молодая датчанка передала в президиум своего малыша. Кожа ребенка казалась особенно белой рядом с блестящей темной кожей негритянки, но контрастные цвета не разделяли их.

Все женщины-матери, независимо от цвета кожи, национальности, хотят мирного неба для своих детей. И мой Калью еще совсем маленький, но я вместе со всеми советскими людьми буду делать все возможное, чтобы он не пережил того, что пережило наше поколение. «Американская мать не хочет, чтобы ее сын умирал в Корее, а корейская мать, чтобы ее сын пал от пули американского солдата. Нам не нужна война. Мы хотим счастливого детства своим детям, всем детям мира», — так думала я, пока маленький датчанин переходил из рук в руки членов президиума конгресса. И когда мальчик оказался в руках Эжени Коттон, она сказала то, что думали мы все, сидящие в зале: «Вот для кого нужен мир…»

В перерывах между заседаниями наша советская делегация была все время в центре внимания. У меня на платье был прикреплен орден Ленина и депутатский значок. Какой-то мужчина, высокий, хорошо одетый, подошел ко мне и, бесцеремонно тыча пальцем в орден, что-то сказал. Я развела руками, показывая жестом, что ничего не поняла. Он стал оглядываться по сторонам. Увидел кого-то, замахал рукой. Невысокая, очень стройная женщина обратилась ко мне по-русски:

— Господин интересуется, за что вы получили орден Ленина.

— За труд. Я работала трактористкой, а сейчас комбайнером.

По мере того, как женщина переводила, брови у мужчины резко ползли вверх.

— Где вы работаете? — спросила женщина.

— В Вильяндиской МТС. В Эстонии.

— О! — воскликнул мужчина, и глаза у него стали совсем круглые.

Больше переводчица нам была не нужна: мужчина оказался эстонцем. Он эмигрировал из страны еще в 1927 году. Его вопросам не было конца. Очень его удивило, что на полях Эстонии работают не только тракторы, но и комбайны.

— И ими управляют такие молоденькие, хорошенькие девушки, — он игриво улыбнулся.

Честно говоря, мне совсем не хотелось с ним разговаривать. Да и не мог он ничего понять из нашей жизни. Я самая обыкновенная, ничем особенно не примечательная крестьянка, но сколько у нас в стране подлинных героев, сколько по-настоящему интересных и удивительных людей. Вот та же Саида. Из маленького горного таджикского кишлака приехала она в город, а сейчас одна из лучших ткачих республики.

За пять дней работы конгресса мы, его участники, стали знакомыми. При встрече улыбались друг другу, пожимали руки, обменивались маленькими сувенирами, показывали фотографии детей, мужей. Мы говорили на общем языке матерей и друзей. Все эти дни я очень крепко ощущала нашу женскую солидарность. Она представлялась мне мощной силой, которая может и должна стать заслоном на пути поджигателей войны.

«…Мы не забудем разрушенные жилища корейцев, мы не забудем женщин, детей, убитых напалмовыми бомбами. Мы, женщины, должны добиться справедливости и возврата наших детей домой…» — летели с трибуны спортивного зала Идретсхусет слова английской матери, приславшей на конгресс письмо. Во время чтения письма две другие англичанки, матери посланных на войну с Кореей солдат, держали знамя Корейской Народно-Демократической Республики. Это знамя было поднято еще раз вместе со знаменем Вьетнама, Малайи, чьим представителям правительство Дании не дало визы на въезд. Все присутствующие стоя скандировали: «Руки прочь от Кореи! Руки прочь от Вьетнама!»

В этот момент я не чувствовала себя маленькой и беспомощной. Стоя плечом к плечу рядом с женщинами разных континентов и народов, я верила в правоту и непобедимость нашего общего дела в борьбе за мир.

ГЛАВА XIII

«Впе-ред, впе-ред. Ту-да, ту-да» — стучали подо мной колеса. Я снова в поезде. За окном ночь. Мои соседи по купе уже давно заснули, а я все не могла уснуть. Думала о превратностях своей судьбы.

6 августа 1956 года».

Есть люди, которые всю жизнь так и просидят на одном месте. Я же принадлежу к числу тех, кто часто отправляется в дорогу, много видит своими глазами. Нельзя сказать, что я люблю ездить, но так уж получается у меня, так складываются обстоятельства. А моя сестра Минда как попала на хутор еще во время войны, так и живет там безвыездно. Редко-редко когда в Вильянди выедет.

Дети выросли. Маре и Лие медсестрами работают. Сыновья Ааре и Арно тоже в город подались. А Минда все живет в старом хуторском доме, который, кажется, в землю врос. Дети, когда приезжают, должны нагнуться, чтобы в дверь войти. И все время должны остерегаться, чтобы не разбить голову о бревна потолка.

Трудолюбию Минды можно позавидовать: прекрасная хозяйка, мать, и в совхозе с большим уважением к ней относятся. Детям хорошо, когда у них такая мать. Они с удовольствием приезжают на старый хутор из городов. Всегда их ждет радушный прием, вкусная еда.

Может быть, это и правильно? Может быть, такими и должны быть матери? Отдавать всю себя без остатка детям?

Может быть. Но я бы так не смогла. Я никогда не представляла себя только женой и матерью. Не мечтала о том, чтобы свить уютное гнездо и ограничить свою жизнь кругом только семьи. Вот и бросает меня жизнь из стороны в сторону. По большим дорогам и маленьким тропочкам. Еще совсем неизведанным и хорошо знакомым.

С какой тревогой и страхом ехала я впервые в Эстонию! Чужой, неприветливой показалась она мне. А теперь родной стала. В Эстонии — мой дом. Или как волновалась я перед первой поездкой в Москву! А сейчас дорога в столицу мне знакома до каждого поворота.

И вот теперь с волнением еду я на уборку в Одесскую область. Комбайн погружен на платформу и прибудет на неделю позже.

Дома остался папа. Он уже научился управлять комбайном и может работать самостоятельно.

На станцию Мардаровка я приехала в воскресенье. Встретили меня товарищи из Мардаровской МТС. Среди них я была единственной женщиной, но отнеслись они ко мне серьезно, с уважением, как к коллеге.

Узнав, что я впервые на Украине, наперебой стали рассказывать, какие у них здесь есть красивые места.

— А как поют у нас! А какие ночи темные! А какие парубки!

— Ну, и девчата у вас, наверное, неплохие? — заметила я.

С интересом приглядывалась к своим новым знакомым. Черноглазые, яркие, быстрые в движениях, на слово, готовы подхватить любую шутку. Они не похожи на эстонцев, спокойных, сдержанных, которые, прежде чем сказать слово, обдумают его со всех сторон, а с незнакомым человеком вообще в разговор не вступят. Много времени должно было пройти, чтобы меня признали в Эстонии, а здесь шумные, веселые украинцы сразу приняли в свой круг. Как будто мы были старыми знакомыми и снова встретились после недолгой разлуки.

Один из встречавших вдруг вскочил и сказал: «Поехали!»

— Куда? — удивилась я. — Ведь комбайн еще не прибыл.

— Так он ведь не сегодня должен прийти. А за это время знаешь сколько мы успеем тебе показать.

Я не успела ничего придумать, чтобы отказаться, как он уже подкатил на газике и распахнул дверцу. И я не пожалела, что поехала с ним в село. Все здесь было для меня необычно. И хаты, выбеленные будто только вчера, настолько были свежими и чистыми, и вишневые сады — красные, сочные ягоды так и просились в рот.

Николай Вербицкий, так звали моего нового знакомого, резко затормозил перед одной из хат. Куры, роющиеся в песке, с кудахтаньем разбежались в разные стороны, вспорхнувшие вмиг воробьи уселись на самой высокой ветке вишневого дерева.

— Ну, вот и приехали. Здесь я живу.

Дорожка, ведущая от калитки к хате, была посыпана желтым крупным песком. Мы вошли во двор. На стук калитки вылезла из конуры черная собака — не столько, видно, из любопытства, сколько для порядка. Вильнула лениво хвостом навстречу хозяину, обнюхала мне ноги и неторопливо, с достоинством залезла снова в конуру.

— Встречайте гостей! — крикнул Николай в открытое окно. Никто не ответил. — Странно, — пожал он плечами. — Никого дома, что ли, нет? Куда они сгинули? Да ты не стесняйся, проходи!

Но я не захотела идти в дом, присела под раскидистой яблоней. Скоро пришла и хозяйка. Николай, чтобы предупредить вопросы, сразу объяснил, кто я такая.

— На комбайне будете работать? — с недоверием спросила жена Николая. — Он вон какой большой, а вы такая маленькая, — улыбнулась она.

— Ну, что к гостье привязалась? Раз приехала, значит, сможет. А ты вот лучше покажи, какая ты кулинарка, — скомандовал Николай.

Хорошо прошел вечер среди новых друзей. Пришли соседи, на столе появилась большая бутылка вкусного, пенистого вишняка, знаменитые вареники с вишнями да с творогом.

Я с трудом понимала украинскую речь, но мне и не обязательно было понимать, о чем говорят эти милые, доброжелательные люди. Хорошо и уютно чувствовала я себя здесь. Непривычно темная ночь, словно крышей, накрыла нас всех. А в этой «крыше», словно большие отверстия в космос, мерцали крупные звезды. И как в этой темной ночи звучали немножко грустные, мелодичные, протяжные украинские песни!

Участок мне выделили на землях колхоза имени Буденного. Объехали с председателем все поля. Озимая пшеница уродилась хорошей, высокой, но от дождей часть ее полегла. Уборка была трудной. Работали с напарником в две смены. До часу ночи на поле, и в село уже нет сил добираться. Так в поле и оставалась ночевать. Заберешься в солому копнителя и спать.

Как-то у правления колхоза подошел ко мне человек, спрашивает:

— Это правда, что вы Герой Социалистического Труда? У нас так все в деревне говорят.

Я тогда в шутку ответила ему:

— Пока только орден Ленина имею. Но раз у вас в селе так говорят, придется постараться и стать Героем.

…Грустно было уезжать из этих мест, от людей, к которым успела привязаться. Возвращалась вместе с комбайном. Ночью забиралась в бункер, укрывалась брезентом — чем не спальня? А днем, сидя на платформе, смотрела на убегающие поля, леса, города и деревни. Украинские хаты сменили деревянные срубы, тянулись русские степные просторы, леса. Какая большая страна наша и сколько труда надо вложить, чтобы вырастить хлеб на этих необъятных полях, сколько надо машин, чтобы убрать урожай!

Когда проезжала мимо белорусских полей, невольно огорчалась — случалось, люди на них еще вручную убирали хлеб. Мне бы с моей машиной на эти поля, убрали бы быстро, тем более что погода стояла солнечная, сухая. Обидно, что в такие горячие уборочные дни я бездействовала.

А в Эстонии меня снова встретил дождь. От Тарту до Вильянди все восемьдесят километров проехала на комбайне. Только один день побыла со своим сыночком и — снова в поле.

В ту уборочную мы с комбайном, бывало, по суткам не расставались. По шуму мотора могла определить, как работают его механизмы. Нормально ли чувствует себя машина или ей нужна моя помощь. Она стала для меня как бы живым существом. Мы с ней работали в одном ритме. И хотя позже других включились в уборку, заняли второе место в районе.

Самой большой наградой за все напряжение последних месяцев было возвращение Алекса из армии. Смотрела на него и не верила, что вот он снова рядом со мной. Не надо больше ездить к нему на свидания, ждать, не надо больше встречать и провожать.

Но как ни хотелось, не могла всю целиком посвятить ему себя. Те дни были буквально расписаны по часам. Когда не работала на комбайне, отвечала на письма избирателей, проверяла, выполнены ли мои ходатайства за них, вела прием населения. Много времени и сил отнимали и обязанности председателя профсоюзного комитета: подходила пора подготовки отчетно-выборного собрания.

Чувствовала, что Алекс неодобрительно относится к моим частым уходам из дому, Он, правда, ничего не говорил, но всем своим видом показывал, что недоволен. Бывало, подойдет к кроватке маленького, смотрит на него долго, когда я уже в дверях, бросит:

— Ты не задерживайся очень. Мы ждем.

Сколько раз говорила себе, вернувшись из очередной поездки и ставя чемодан в коридоре: «Все! Больше долго никуда не поеду». А через некоторое время снова собиралась в дорогу.

Так было и в тот раз, когда я вернулась из Москвы с сессии Верховного Совета СССР. Дома меня с нетерпением ждали двое мужчин — маленький и большой. Самые красивые, такие родные и необходимые! Побыть бы мне с ними подольше, но уже через два дня вызвали меня к директору МТС: от нашей МТС двое должны были поехать на уборку целинного урожая.

— Решили послать лучших, — сказал директор. — Тебя и Пээтера Хоопа.

Алекс в то время работал со своей бригадой в деревне. Сын оставался с моей мамой. А я в городе спешно готовила комбайн к очередной уборочной. Мы должны были встретиться в воскресенье, я ждала этого дня и боялась: как примет Алекс мое согласие ехать на целину? Ведь это разлука не на несколько дней, месяцы мы не увидим друг друга.

Грустное это было воскресенье. Мы вышли погулять. Муж не уговаривал меня остаться. Только когда узнал, что я отправляюсь завтра в ночь, тяжело вздохнул. Его настроение передалось и мне. «Может быть, отказаться? Ну, что, на мне свет клином сошелся? Не найдут замену? — думала я. — Вот сейчас дойдем до того дерева, и я скажу ему, что никуда не поеду». Но мы доходили до этого дерева, и до другого, а я так ничего и не говорила. Слова как бы застревали в горле. «Предположим, я не поеду. Останусь. Но не превратится ли потом стремление к личному счастью, покою в постоянную привычку? Конечно, ничего страшного не произойдет. Сколько женщин работают в меру своих сил, а все богатство своей души отдают мужу, семье, детям. И никто не осуждает их за это. Почему же я все время рвусь куда-то? Откуда у меня это?» Вспомнилась наша жизнь в деревне, когда отец никак не мог достроить собственный дом, но по первому зову спешил помогать чужим. Вот это откуда. Так и я сейчас готова все бросить и ехать за тысячи километров на восток помогать людям убирать урожай.

Странное дело, я никогда не чувствовала себя чужой в незнакомых местах. Мой дом. В это понятие я вкладывала не только привычное — четыре стены, своя семья. Для меня и степи Украины, и Казахстанская целина тоже были домом — Родиной. Я просто считала своим долгом поехать туда, где была необходима. Не могла поступать иначе. Вот почему я так и не сказала Алексу, что остаюсь.

…Целина в то время была у всех на устах. Как магнитом притягивала она к себе молодых людей, желающих попробовать силы на настоящем деле. Вся страна следила за подвигом целинников. Газеты, радио сообщали о целинных буднях. Города рапортовали, сколько человек, сколько тракторов, комбайнов и других материалов отправили они на целину. За три года начиная с 1954-го, с первых борозд на веками нетронутой земле, покрытой ковылем, было освоено тридцать шесть миллионов гектаров. Привыкшая к маленьким, окруженным лесами и кустарником полям, на которых только успевай поворачиваться, я не могла себе представить эти бескрайние пространства. Вспомнила, какую огромную радость испытала в степных просторах Украины, когда не нужно было думать о том, что возможна остановка из-за подвернувшегося камня или придется поворачивать назад, потому что пора переходить на другое поле. А там, на целине, наверное, чувствуешь себя, как в море, когда тебя не покидает ощущение, что ты вот-вот достигнешь горизонта, а он все так же от тебя далеко.

Нас с Пээтером командировали в совхоз «Псковский». Уже одно название говорило о том, что здесь поселились наши соседи, псковичи. «Московский», «Киевский», «Ленинградский», «Харьковский» — такие названия давали поселенцы своим совхозам, и они служили напоминанием о городах и местах, откуда поселенцы прибыли.

На центральную усадьбу совхоза мы добрались в самый разгар уборочной. Странное она произвела на меня впечатление. Непривычно было видеть среди необъятной степи дома из свежевыструганных досок. Дома стояли в ряд, похожие один на другой, как близнецы. Вокруг — ни деревца, ни кустика. Но жизнь здесь, как и везде, шла своим чередом. Перед домами сушилось белье. Дети играли здесь же.

Как быстро люди обживаются на новом месте! Переселились за тысячи километров, поменяли привычную зелень лесов, голубизну озер на бурые, желтые, выжженные солнцем степи. И пустили новые корни. «Труд привязывает к земле, к месту. И не только труд, — думала я, — но и сознание, что твой труд нужен людям». И для меня Эстония, Вильяндиская МТС, колхозные поля стали дóроги. Я не только вложила в них много труда, я знала, что мой труд, сначала на тракторе, потом на комбайне, был необходим, он освобождал моих земляков от тяжелых работ, вселял в них уверенность в завтрашний день, делал их счастливее и богаче.

Здесь, на целинных землях, люди испытывали, наверное, те же чувства. А кто их не испытал, не выдержал трудностей — удрал. Видела я беглецов на станции. Они ехали в противоположную сторону. С виду дерзкие, самоуверенные, а присмотрись к ним — в глазах пустота, неудовлетворенность гложет. Жаль мне всегда таких людей, жаль, что не научились они трудиться, что никак не дойдет до их сознания: без труда для общества, для общего блага не найти человеку радости, не разделить ее с другими.

На центральной усадьбе мы были всего несколько часов.

На четвертое отделение, куда нам велено было отправляться, шли машины, и нас захватили. Пешком здесь уже не дойдешь — расстояние от одной бригады до другой исчисляется десятками километров.

— Выгружайся, приехали, — сказал наконец веселый парень в лихо сбитой на затылок серой, помятой и видавшей виды кепочке. Всю дорогу он балагурил. То пел песни, то рассказывал анекдоты, всевозможные истории о первом годе освоения целины.

Машина подпрыгивала на неровной дороге, а вместе с ней и мы. На каждом таком прыжке парень невольно обрывал свою песню, а потом, когда машина снова шла плавным ходом, так и не докончив старую, начинал другую.

— Вот ты приехал сюда большой хлеб убирать, — приставал он к молчаливому и невозмутимому Пээтеру. — А ты знаешь, как мы боролись за этот хлеб? Мерзлую землю ломами долбили. Знаешь, какие здесь зимой заносы бывают? Как ветер принесет снегопад, такие сугробы навалит, что и на тракторе не проедешь.

Вылезли из кузова, и я с удивлением рассматривала место нашего будущего жительства. А парень-балагур все не унимался:

— Что, не нравится жить под навесом на соломе? Так сейчас лето, а ты бы пожила зимой в палатках, когда волосы к койке примерзали.

— Ну, что ты людей запугиваешь, — не выдержал мужчина в вылинявшей от времени гимнастерке. — Ты бы лучше рассказал, как несколько раз пытался убежать от этих заносов и промерзших палаток.

— А что? — парень-балагур сразу сник. — А что? — повторил он и быстро отошел суетливой походкой от грузовика. Но через минуту до нас снова долетел его громкий голос. Он уже начал разгружать машину, давать советы, командовал.

— В общем, хороший он парень, невыдержанный только очень, — как бы в его и одновременно свое оправдание сказал тот же мужчина. — Действительно, очень трудно было, подчас как на фронте. Были такие, кто не выдерживал, убегал. А он убег, но возвратился. Появился с покаянной. Ребята не хотели брать его обратно, а он чуть не плакал, умолял его простить. «Не могу я без вас, — говорит, — не могу». Вот и сейчас все хорохорится.

Женщин в четырнадцатой бригаде, куда нас определили, было мало. Нам отвели отдельную «квартиру» — сеновал под навесом. Здесь мы спали. Обедали все вместе за общим столом. Умыться как следует не всегда могли — воду завозили издалека на машинах, и ее было мало. Но не это огорчало. Жизнь меня вообще не баловала особенно комфортом и уютом. Многое пришлось испытать. И зимой под открытым небом на тракторе во время войны спали. Бывали дни, когда обходилась одним куском хлеба на обед. Тревожило и огорчало отсутствие настоящей работы. Всего в совхозе было пятьдесят комбайнеров, приехавших специально на уборку из разных городов страны. Только в нашу бригаду входило шесть человек. А комбайнов оказалось значительно меньше, и самое главное — все комбайны, за исключением одного, были прицепные. Самоходный, на котором я должна была работать, оказался разбитым, многих деталей не хватало.

Через несколько недель наши комбайнеры не выдержали и уехали обратно домой. И Пээтер Хооп уехал. Звал меня с собой, но я решила остаться и принялась собственными силами ремонтировать комбайн. День проработаю два стою. На мои просьбы никто внимания не обращает. Все спешат, всем некогда. «Уборка идет, уборка», — отговаривались.

«Им некогда, — сердилась я. — У них уборка. А я как будто не на уборку приехала, а в гости». Упрямо каждое утро выводила свою полуразбитую машину в поле. Когда она была на ходу, работать было одно удовольствие. Поля ровные, камней нет. Не едешь, а плывешь на большом корабле по бескрайнему морю. Легкий ветерок пробегает по золотой пшенице, и колосья, увлекаемые им, бегут волнами за горизонт. Но все мое радостное настроение исчезало, как только комбайн останавливался. Тогда я чувствовала себя мореплавателем, потерпевшим кораблекрушение. Сигнал «SOS» подавать некому. Все боятся потерять драгоценные часы. Ковыряюсь сама в отслужившей свое машине.

Кончилось тем, что сломался вал барабана. Уборка уже шла к концу, и никто моей машиной заниматься не Стал. Оставаться в совхозе дольше не имело смысла.

Подвели итоги. Как я и ожидала, они оказались неутешительными. Всего обмолотили семьдесят семь гектаров. Ужасно обидно было, что из-за неорганизованности, плохого обращения с комбайнами так мало смогла сделать на этих прекрасных полях.

Уезжали вчетвертом на попутной машине. Шофер согласился довезти нас до ближайшей станции Орск, которая находилась на расстоянии трехсот километров от совхоза «Псковский». Настелили соломы в кузов, чтобы не так било о борта, и тронулись в путь.

Время близилось к вечеру. На небе зажглись первые звезды. От тряски в кузове казалось, что они исполняют какой-то фантастический танец. Танцующие звезды переговаривались с огнями на земле, которые то приближались, то удалялись от нас: комбайны делали последние круги на поле, грузовые машины вывозили зерно. Нас провожал рокот моторов, запах зрелых хлебов, аромат степных трав.

Я ехала домой, но на сердце было скверно: приеду и нечем отчитаться перед своими — слишком мало сделала…

Немного забегу вперед. Через семнадцать лет страна праздновала двадцатилетие освоения целины. Внимательно следила я за передачами из Алма-Аты, где проходили торжества, слушала приветственные речи, и в памяти снова вставали трудные дни в Актюбинской области, в совхозе «Псковский». Я только с месяц глотала степную пыль, изнывала от жары днем, не знала, куда деть себя от холода ночью. Всего с месяц. А эти люди, сидевшие в зале, двадцать лет отдали освоению целины. Отдали этому свой талант, ум, труд, свое сердце.

За двадцать лет целинные земли дали около тридцати одного миллиарда пудов зерна и много другой сельскохозяйственной продукции. За эти годы выросло целое поколение целинников, которые теперь живут в условиях не хуже городских и о трудностях своих отцов знают только по рассказам. Четкий, организованный ритм работы на полях целинных совхозов можно сравнить с ритмом производственных предприятий. И действительно, целинные земли можно сегодня смело назвать фабрикой зерна.

И еще невольно напрашивается одно сравнение. Там, в степях Казахстана, Оренбуржья, как в горниле кузницы, переплавлялся и выковывался у людей разных национальностей, приехавших со всех концов страны, характер, и не просто характер, а характер советского человека.

Я часто думаю и спрашиваю сама себя: «Что является отличительной чертой такого советского характера?» Не берусь давать определения, но, встречаясь с колхозниками, рабочими, учеными, инженерами, партийными работниками, всегда прихожу к выводу, что, несмотря на все свои различия, их роднит отношение к окружающему миру, готовность пожертвовать своим покоем, удобствами ради других, ради сохранения и приумножения богатства своей страны.

Это не просто красивые слова, фразы. Я, например, видела своими глазами, как преображается горная республика Таджикистан. Я побывала там в качестве гостя на юбилейных празднествах по случаю ее пятидесятилетия. Как почетный гость стояла на трибуне центральной площади Душанбе — площади имени Ленина. Смотрела на яркое шествие демонстрантов — радостных людей в ярких национальных одеждах с цветами и транспарантами, раскрывающих успехи Советского Таджикистана. Как много может сделать своими руками человек! Таджикское море под Ленинабадом, Нурекская ГЭС в горах…

Море открылось нам не сразу. Сначала в дымке, вдали, прочертились горы. У их подножья заклубились голубые туманы. Мы ехали по шоссе, и вдруг увидели зеленое, с белыми барашками на гребнях волн море. С резким криком взмывали и падали в волны чайки. Точно так, как у нас на Балтике. Только море здесь создал человек, построив Кайракумскую ГЭС, и оно вписалось в окружающую природу так, словно было ее частью.

Сразу из Душанбе дорога идет на подъем. Это дорога на Памир. Она как кровеносная артерия связывает горную стройку на Вахше с внешним миром. По этой горной дороге возили огромные краны, детали домов, механизмы. Наши спутники-таджики с гордостью говорили: «Нурек весь привезен в кузове автомобиля!»

Нурекская ГЭС уже дает ток. Она уже орошает поля Яванской долины. А еще несколько лет назад здесь, в Пулисангинском ущелье, гремел и пенился неукрощенный Вахш. Человек поставил его себе на службу. Уже собирают с когда-то засушливых полей длинноволокнистый хлопок, а скоро будут собирать урожаи цитрусовых.

Я смотрела на седой, пенистый Вахш и вспоминала свою маленькую каменистую Эстонию, которую тоже преобразил человеческий разум и организованная воля советских людей.

И еще одна поездка — в Венгрию, на Всемирный конгресс профсоюзов, который проходил в Будапеште в 1969 году. Там на самой высокой отметке города, на горе Геллерет, откуда открывается прекрасный вид на город, перерезанный голубой лентой Дуная, у памятника-монумента советским воинам, любуясь панорамой города, думала я о наших советских солдатах, отдавших жизнь за свободу Венгрии, за то, чтобы на улицах Будапешта, в его красивых парках и скверах могли чувствовать себя свободными люди.

Мы — патриоты своей страны, мы — интернационалисты и не можем стоять в стороне, когда попираются права народа, его независимость. В Венгрии, на Всемирном конгрессе профсоюзов, я еще раз непосредственно убедилась, что цели, интересы, мечты у трудового народа во всем мире одинаковы.

Мы втроем — председатель нашего ЦК профсоюза работников сельского хозяйства товарищ И. Ф. Шкуратов, виноградарь из Молдавии т. Кросс и я в один из дней работы конгресса ездили за пятьдесят километров от Будапешта в одно из сел. Нас водили по хозяйству, рассказывали о том, как организован здесь труд, какие успехи достигнуты. Я попросила показать мастерские. Когда увидела своего старого знакомца комбайн СК-4, не смогла сдержать возгласа радости.

— Вы знакомы? — спросил через переводчицу начальник мастерской.

— Очень хорошо, — засмеялась я. — Могу сказать, что мы с ним породнились. Иногда месяцами не расставались.

— Вы комбайнер? — удивился начальник мастерской и недоверчиво, критически осмотрел меня со всех сторон. Потом что-то весело крикнул. Через минуту нас окружили работники мастерской. Это были веселые люди, которые что-то, почти в один голос, говорили мне.

Переводчица еле успевала переводить. В основном разговор был профессиональный. Моих венгерских коллег интересовало, в каких условиях мы работаем. Очень жалела, что между нами существует языковой барьер. И тогда, чтобы были понятнее мои объяснения, залезла на комбайн и прибегла к языку жестов. К общему удовольствию мы, как говорится, поняли друг друга без слов.

В знак особой признательности венгерские комбайнеры оказали мне, как они сказали, особую честь — надели на меня ожерелье из стручкового красного жгучего перца.

Расставалась я со своими новыми друзьями с сожалением. Но увезла с собой их счастливые улыбки, веселое выражение глаз, которые лучше всяких слов говорили о том, что крестьянам в социалистической Венгрии живется хорошо, что они с уверенностью смотрят в будущее.

Такую же уверенность в завтрашнем дне я почувствовала у виноградарей, в другом кооперативе. Здесь на встрече было больше женщин. И, конечно, их интересовало, есть ли у меня семья, дети, какие льготы имеют женщины в Советском Союзе, как смотрит муж на мои частые отъезды. Не ревнует ли он меня? Помогает ли по хозяйству?

Много вопросов задавали они мне, а потом рассказывали о своих семьях, детях, о своих заботах и радостях. И к концу беседы мы пришли к одному общему выводу, что главное для нас всех — это мир на Земле.

ГЛАВА XIV

«Полночь. Все мои близкие уже спят, а я готовлюсь снова к отъезду в Москву, на первую сессию Верховного Совета СССР пятого созыва. Второй раз избрана депутатом Верховного Совета СССР.

Сегодня на совещании работников сельского хозяйства, которое проходило в Таллине, мне вручили высшую награду Родины — Золотую Звезду Героя Труда, орден Ленина. Какая я счастливая!

22 марта 1958 года».

Да, этот год памятен мне особенно. Золотой год моей жизни.

Зима тогда выдалась особенно холодной. Морозы доходили до двадцати градусов. В такую погоду хорошо сидеть дома, разжечь печку и слушать, как трещат дрова, гудит в трубе жаркий дух. Посадить рядом сына и читать ему книгу. Наверное, в том счастье матери, когда она чувствует тепло маленького тельца, прижавшегося к ней, видит широко раскрытые глаза сынишки, слушающего историю Мальчиша-Кибальчиша. Наверное, в том счастье женщины, когда она видит, как муж, спокойный, сильный, занимается тут же своим делом и прислушивается к тому, что читают его жена и сын.

Такие счастливые часы случались у меня в тот год не раз, и неохотно уходила я тогда из дому. А уходить приходилось. Подходили к концу мои депутатские полномочия. Я часто встречалась со своими избирателями, отчитывалась перед ними о проделанной работе. Выступать приходилось перед разными аудиториями: на предприятиях, в колхозах, школах. Мне всегда это трудно — выступать, но зато после разговора, общения с людьми, становится так легко на душе.

К каждому выступлению готовилась по-особому. Хотелось найти слова, которые бы затронули каждого. В эти часы Алекс занимался с сыном. Я только слышала за спиной, когда Калью особенно расшумится: «Тише, мама работает, не мешай ей».

Я искала слова и думала: «Какое это большое счастье, что благодаря советскому строю не нужно болеть сердцем за будущее своих детей. Они никогда не будут голодны, смогут получить образование, их всегда ждет работа».

Но вырастут ли из наших детей настоящие люди, трудолюбивые и честные, любящие дом родной и свою Родину, сильные, здоровые — все это зависит во многом от нас, родителей. Для детей прежде всего мы являемся примером, образцом для подражания. Для меня с детства таким примером был отец — Петр Генрихович Отсман. Не словами, а делом он учил меня жить. Уже в школьные годы я гордилась им как лучшим в районе специалистом-«машинистом». Он был первым и лучшим учителем и в начале моей трудовой жизни. Всегда был спокоен, не повышал голоса, если даже я делала что-то не так. «Все образуется» — его любимая присказка.

Я тогда думала и сейчас придерживаюсь такого мнения: для того чтобы из маленького росточка вытянулось прямое дерево, чтобы юноша или девушка выросли доверчивыми, искренними, с открытым отзывчивым сердцем, нужна гармоничная, живущая в согласии семья. Семья, где властвуют любовь, понимание и уважение друг к другу всех ее членов. А если всего этого нет, дети вырастают с сердечными травмами, грубыми, бесцеремонными, становятся обузой для себя и бедой для других.

Какое тяжелое впечатление осталось у меня после посещения детской трудовой колонии, где мне предложили выступить! Совсем молодые люди сидели передо мной в зале. Они еще в жизнь не успели вступить, еще ничего не успели сделать для общества, а уже совершили против него преступления. Кто виноват в том? Почему эти подростки считают, что лучше войти в жизнь с черного хода, через обман, жестокость?

Наверное, мы, взрослые, за это в ответе. Не хочу утверждать, что у плохих родителей обязательно плохие дети. Бывает и наоборот, у благополучных отцов и матерей, прекрасных тружеников вырастают плохие дети. Но если смотреть в корень, все-таки часто в неблагополучных семьях вырастают, как мы говорим, трудные подростки. Или нет уважения в семье у родителей друг к другу, или пренебрежительно говорят о труде, или много внимания уделяют материальной выгоде. Словом, какая-нибудь червоточинка да есть.

Как мне хотелось, чтобы после моего выступления детские, уже успевшие загрубеть сердца стали чуточку чувствительнее к добру, свету. Я говорила о труде, о том, какую огромную радость он мне приносит, рассказывала о своей поездке на целину. Я понимала, ребят громкими словами не расшевелишь, старалась говорить проще, доходчивее, старалась в ответ уловить в их глазах живой интерес к происходящему в мире, почувствовать, что в их душах способна пробудиться тяга к честной, трудовой жизни. И когда увидела улыбки на их лицах, когда они начали задавать мне вопросы, очень обрадовалась.

После таких встреч особенно остро чувствовала я свое семейное счастье, свое благополучие. Мы вообще не ссорились с Алексом, но после той поездки я старалась не допускать в доме даже разногласий — боялась, как бы они не сказались на характере Калью.

…Прошли отчеты перед избирателями и начались новые с ними встречи. Меня вновь выдвинули депутатом Верховного Совета СССР по триста шестьдесят четвертому округу. Январь и февраль пробежали незаметно. Наступила весна, а вместе с ней ко мне пришла большая радость.

Были те редкие дни, когда мы всей семьей находились дома. В один из дней, помню, по радио шла какая-то передача. Я особенно не прислушивалась к тому, что там говорят, обратила только внимание на слова диктора, который торжественно объявил о том, что будут передавать Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении тружеников сельского хозяйства Эстонской ССР.

Я подсела поближе к репродуктору: вдруг назовут кого-то из знакомых?

«…звание Героя Социалистического Труда присвоено следующим товарищам, — сказал диктор. — Лейде Винкель… — я порадовалась за нее, она тоже была депутатом, мы с ней очень подружились. — …Эльмине Отсман…»

— Алекс, ты слышал? Я не ошиблась?

Вместо ответа он подхватил меня на руки и закружил по комнате.

Недолго мы оставались одни. Стали приходить знакомые, соседи. Все поздравляли. Во сколько раз радость увеличивается, когда ты ее не одна переживаешь, а вместе с друзьями!

1958 год, как никакой, был богат для меня событиями. Родина высоко оценила мой труд: Золотая Звезда Героя Труда, орден Ленина… По случаю пятидесятилетия профсоюзов меня наградили орденом «Знак Почета». Эти большие награды, такое признание, мне казалось, я еще не заслужила. Давала себе слово: трудиться так, чтобы считать их заслуженными.

В том же 1958 году 1 июня у меня родилась дочь. Маленькая Элли принесла мне много материнского счастья. Я радовалась каждому ее движению, каждой улыбке. Часами могла сидеть у ее кроватки и наблюдать, как она спит, причмокивая во сне губами, как потягивается, как ищет меня глазами. Да, я была счастлива в то лето. Но в глубине души испытывала какую-то неудовлетворенность. Сердце мое было с дочуркой, в городе, а в мыслях я вся была в поле. Если с утра было серое небо и моросил дождь, у меня портилось настроение: «Значит, опять простой, опять нашим трудно работать».

Только в середине августа смогла переехать в деревню. Много народу собралось в большом с низкими потолками доме. Родители, нас четверо, Магда, Юля. Обе мои сестренки в тот год тоже работали в поле. Магда окончила курсы механизаторов, Юлечка училась там же и в то лето приехала на практику. Опять у нас был семейный агрегат, только уже без меня.

Через несколько дней передала я свой комбайн другому механизатору. Передала, как будто от себя оторвала. Старалась как можно более полно охарактеризовать Арнольду Теллисаару все достоинства и недостатки машины.

Много времени было у меня в ту осень для раздумий. Тем более что необходимо было принять решение, где нам жить: оставаться в городе или переезжать в деревню.

На февральском (1958 г.) Пленуме ЦК КПСС было принято решение «О дальнейшем развитии колхозного строя и реорганизации машинно-тракторных станций». Оно широко обсуждалось. У нас в МТС и в колхозах были и такие люди, кто считал: с передачей в колхозы техника погибнет. Там, мол, нет опытных механизаторов, а кто захочет оставить город? Но большинство людей думало по-другому. Колхозы за эти годы набрали силу, и отсутствие у них техники мешает их самостоятельности. Существующие формы организации труда сдерживают дальнейшее развитие хозяйств, снижают ответственность руководителей, самих колхозников за урожай. Я тоже это остро чувствовала в посевную и во время уборки. К нам, механизаторам, относились как людям сторонним. Да и сами механизаторы не всегда болели за колхозное дело. Были и такие, кто вел себя, как капризная барышня: хотят — в этот колхоз едут, хотят — в другой. Конечно, надо было соединить в социалистическом хозяйствовании колхозные земли и машинно-тракторную технику.

В марте на сессии Верховного Совета СССР я вместе с другими депутатами проголосовала за принятие нового закона, разрешающего продавать колхозам тракторы, комбайны и другие машины, принадлежащие МТС. В законе было оговорено, что реорганизация МТС должна осуществляться постепенно, с учетом развития экономики отдельных хозяйств и особенностей районов страны.

Так я сама участвовала в принятии закона, который должен был круто изменить мою жизнь.

И снова, в какой раз, приходилось начинать все сначала. Нужно было бросать дом, город, к которому я уже привыкла, с которым связано столько воспоминаний. Конечно, можно найти работу и здесь: механики везде нужны, тем более что МТС как опорная база оставалась в Вильянди. Но остаться в городе — это значит расстаться с комбайном и никогда больше не пережить волнующие минуты уборочной страды. Нет, ни мне, ни Алексу в городе делать нечего. Надо перебираться в деревню.

Я могла выбрать любой колхоз района, но решила остановиться в «Сыпрусе». Хотя он и дальше всех от города — двадцать километров, но больше всего привыкла я к нему. Был он самый слабый, когда начала в нем работать. И бригадирствовала я здесь, и на квартирах жила. Знаю и привыкла к его людям, и они привыкли ко мне.

…Но пока я раздумывала, как нам быть, уборочная шла своим чередом. Мы с мамой с утра начинали готовиться к встрече наших механизаторов. Они появлялись уже в темноте, усталые, грязные.

Больше всех уставала Юлия. Обычно шумная, веселая, в те дни она говорила мало, вяло. За домом под яблоней я сливала ей воду на руки. Потом она раздевалась до пояса и смывала с себя соломенную пыль. Будь это в другое время, она брызгалась бы водой, вырывала бы кувшин из моих рук, пытаясь окатить меня с ног до головы. Но в те дни только покорно подставляла спину, руки, ноги под струи холодной воды.

Потом я помогала умываться отцу, Магде, Алексу. В это время мама уже успевала накрыть на стол. Большой семьей садились ужинать. Ели молча. Каждый думал о своем.

Я не расспрашивала ни о чем, ждала, пока разговор начнут мужчины, хотя мне очень хотелось узнать, как работает комбайн, сколько намолотили.

Юля сразу же после ужина уходила спать, а мужчины выходили на улицу. Убрав со стола, перемыв посуду, уложив детей спать, присоединялась к ним и я. Папа жаловался на частые поломки комбайна. Не пригоден он все-таки для нашей высокостебельной ржи. Алекс рассказывал о колхозных делах. Он вступил уже в колхоз, и его выбрали секретарем партийной организации.

Я радовалась успехам своих родных, а их неудачи переживала острее, чем свои. Хотелось помочь, но к дому привязывали дети. Я не могла бросить маленькую Элли. Так впервые за много лет оказалась в стороне от больших дел. Не участвовала в уборочной и от этого чувствовала непривычную пустоту. Она-то, эта пустота, и мешала сполна ощутить радость таких больших событий в моей жизни.

Зато в следующий, 1959 год я начала готовиться сначала к посевной, а затем и к уборочной заранее. Тракторов было еще мало, поэтому мы с Алексом отремонтировали старенький «ХТЗ». Чтобы не опоздать к севу, работали и в майские праздники.

Погода в тот год была как по заказу — солнечная, сухая. У меня напарницей на тракторе была сестренка Юлия. Машина, хоть и старенькая, не подвела. Отсеялись вовремя. Вокруг нас бушевала поющая и цветущая весна.

И уборочная прошла для наших мест хорошо. Дождей почти не было. К середине сентября убрали все зерновые и семенные травы. Я намолотила две тысячи восемьсот центнеров зерна и заняла первое место в районе.

После уборки по решению правления колхоза «Сыпрус» стала и я колхозницей. Вспомнила первые маленькие коллективные хозяйства в районе, когда было десять, двадцать членов артели. Техники никакой. Тощие коровы мычали в старых сараях, приспособленных под скотные дворы. Это было всего десять лет назад. А сейчас, несмотря на все трудности, которых еще много, несмотря на нехватку рабочих рук, колхозы настолько окрепли, что уже могли приобрести у государства технику.

Перебравшись сюда, мы так и продолжали жить на старом хуторе Кирина. Человек быстро привыкает к месту, и я уже почти не вспоминала о городской квартире.

Решив остаться в деревне, начали строить собственный дом. Выбрали место у самого шоссе, в деревне Вялусте. Вбили первые колышки. Строиться помогали все родные. Конечно, больше всего пришлось потрудиться Алексу, но и папа очень много помогал. Лучше, чем он, печника, наверное, во всей округе не найдешь. Приезжал и Август, муж Минды, на подмогу.

Строили дом медленно, в свободные от работы часы, но тем не менее к осени подвели дом под крышу. Новоселье же справляли 2 декабря 1961 года.

Народу съехалось много. Все родные, знакомые. От тесноты повернуться негде, но все равно весело и радостно было у меня на душе. Вот и я наконец хозяйка маленького дома.

В дневнике появились первые строки, написанные в собственном новом доме: «…Где найти слова, которые смогли бы выразить мои чувства? Сколько себя помню, все чаще по чужим углам ютилась. А теперь могу сказать смело: кончились мои скитания. Из этого дома никуда не перееду».

Перечитывая записи тех лет — с шестидесятого по шестьдесят четвертый годы, я остро ощущаю, какой интересной и наполненной событиями жизнью живем мы, советские люди. За будничной суетой часто не замечаем этого. Бывает, ворчим, раздражаемся по мелочам, а жизнь страны все равно свежим ветром врывается в наш дом и незаметно для нас самих становится частью нашей собственной жизни. Мы переживаем победу узбекских хлеборобов, успехи строителей БАМа, радуемся новым открытиям ученых… И, наверное, это не случайно, а закономерно. Потому что не просто красивая фраза, а неопровержимый факт, что мы хозяева своей страны. К удачам ее и невзгодам относимся, как к собственным.

Дневник я вела, конечно, для себя, не рассчитывала показывать кому-нибудь. Записи в нем, какими бы наивными или выспренными ни были, предельно искренни. Они о том, что трогало мою душу, в них мои мысли, заботы, думы. Вот некоторые отрывки из моих дневников.

«19 января 1960 года.

Сегодня восьмая годовщина нашей свадьбы. Все эти годы промелькнули, как один миг, и из сердца ничего не утеряно, ничего хорошего не оставлено прошлому. Любовь верная и сильная по-прежнему живет в сердце».

«20 февраля 1960 года.

Выезжала в Москву на очередную, IV сессию Верховного Совета СССР. На повестке дня стоял вопрос о Вооруженных Силах нашей страны. Уменьшится численность армии. Армия наша теперь хорошо оснащена технически и не станет менее сильной от этого сокращения. Мы боремся за мир и разоружение, но готовы в любой момент отразить нападение, если оно станет возможным. При современной технике война — это катастрофа для человечества, поэтому мы, простые люди, очень признательны Партии и Правительству за то, что они неустанно проводят политику мира».

«22 марта 1960 года.

Начало весны. Уже солнечно и можно нежиться в теплых лучах. С крыш капает. Ручеек начал журчать у Кирина.

Скоро, уже совсем скоро настанет самое красивое время года. Как я жду этой весенней поры! Пусть будут солнце и цветы, птичье пение и зеленые леса.

В эти дни все газеты пишут о четырех отважных солдатах, которые на самоходной барже в шторм оказались в открытом море. Отказало управление, не было воды и пищи, но люди сорок девять дней продержались в море. Голодали, мерзли, но выстояли. Таких героев могла только наша страна воспитать. Советские солдаты способны не только выстоять, но и сохранить до конца верность своей Родине, солдатской дружбе. Имена этих солдат: Зиганшин, Поплавский, Крючковский, Федотов».

«8 июля 1960 года.

Дни торопливо убегают, а дела возникают одно за другим. Только успевай поворачиваться. Дети все время рядом. Только и слышно: «Мама, мама!» В свободные минуты нет для меня большего счастья, чем играть с маленькой Элли. У Калью свои мальчишеские игры. Он бегает вокруг дома, на ходу палкой отсекая верхушки травы, — воображает себя кавалеристом. Вояка! Осенью мой мальчик пойдет в школу.

Весну проработала в полеводческой колхозной бригаде. Далеко и надолго от дома не могу отлучаться — дети держат. Моя мама последнее время все болеет, все больше в городе живет. Мне по хозяйству помогает мать Алекса. Его родители к нам в Кирина переехали.

Впервые самостоятельно отремонтировала и подготовила к уборочной комбайн».

«23 июля 1960 года.

Прошло десять лет с того памятного дня, когда я была на большом празднике в Таллине по случаю десятилетия моей маленькой республики. Всего десять лет, а как выросла за этот короткий срок Эстония!

Эти годы были годами роста и для меня. Как я рада, что не смалодушничала перед трудностями, осталась верна выбранной профессии. Сколько прекрасных мгновений принесла мне она».

«14 марта 1961 года.

Вместе с делегацией Вильяндиского района ездила в соседнюю Латвийскую республику в Цесисский район. Нас встречали на границе песнями, радушно, как самых дорогих гостей. Наши районы соревнуются уже много лет. На этот раз мы приезжали принимать участие в совещании передовиков сельского хозяйства. После ездила на Приекульскую машинно-испытательную станцию. Здесь в 1956 году получала я полугусеничный комбайн. Теперь с интересом осмотрела новые машины, которые здесь проходят испытания. Перед тем как расстаться, посидела у костра, который разожгли на берегу реки Гауя».

«18 апреля 1961 года.

Родина моя любимая семимильными шагами вперед идет. Особенно в области науки. 12 апреля 1961 года навсегда войдет в историю нашей страны. Первый человек на Земле летал в космос. Наш советский человек. Летчик Юрий Гагарин. Пусть будет его портрет в простом дневнике сельской женщины».

«28 мая 1961 года.

Налью мой с отличием окончил первый класс. Молодец, хорошо начал. Получил первую в своей жизни похвальную грамоту. Пусть же всю свою жизнь сыночек мой живет, учится и работает так, чтобы всегда быть достойным уважения и благодарности людей, чтобы вырос настоящим человеком».

«5 июня 1961 года.

С чего начинать? Сердце полно чувств разных и мыслей. На столе ваза с красивейшими розами. За окном поют соловьи, да так поют, что не забыть мне этой песни теперь уже никогда. Я в Киргизии. На съезде женщин республики. Летели сюда пять часов на высоте восемь тысяч метров. Красота-то какая! Сначала было ясно, далеко внизу зелено-голубая земля. Потом пошли облака, сплошная облачность закрыла землю. А за иллюминатором — яркое солнце.

Город Фрунзе утопает в зелени, а вокруг горы со снежными вершинами. После съезда женщины показывали нам, гостям из других республик, достопримечательности родной Киргизии. На автомашинах проехали по Чуйскому тракту до города Рыбачий, были на озере Иссык-Куль. Пили чай и ели плов в юрте. Все так интересно и необычно…»

«15 июня 1961 года.

Много красивейших мест есть на земле. Но меня всегда тянет к белым березам, к суровой природе, к трудным каменистым полям. Больше всего люблю я нашу маленькую Советскую Эстонию».

«27 октября 1961 года.

17 октября начал свою работу XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Я в новом зале только что построенного Кремлевского Дворца съездов — светлого, как бы из воздуха созданного. Уже десять дней работают делегаты. Нас пришли поздравить пионеры. От их улыбок, красных галстуков весь зал как будто расцвел цветами. Сидела с краю ряда, и одна из пионерок повязала мне на шею галстук. Отвезу этот галстук своему Калью. Когда примут его в пионеры, отдам ему дорогой подарок. Он должен хорошо учиться, чтобы заслужить галстук, привезенный с партийного съезда».

«1 ноября 1961 года.

Часть делегатов уже уехала, а нас, работников сельского хозяйства, оставили на совещание.

На этом совещании говорилось о том, что много еще недостатков в сельском хозяйстве. О том, что их много, я сама знаю. Каждый день с ними сталкиваюсь. И меня не перестает мучить вопрос: где кроется причина этих недостатков? Возможно, не учитываются местные условия? Может быть, нельзя планировать все показатели сверху, надо прислушиваться к голосу на местах? А то сверху дают директивы: посей эту культуру, посей другую. А годятся ли они для местных условий? Сейчас дали нам указание выращивать в Эстонии кукурузу и сахарную свеклу, а клевер исключить из севооборота. Ясно, ничего хорошего из этого не получится. Кукуруза же у нас не вырастет. Ее только на силос с грехом пополам можно собрать. И свекле на наших землях не хватит тепла и солнца.

Наши главные культуры испокон веку зерновые: рожь, пшеница, ячмень, овес, из трав — клевер, а еще картошка. Все они прибыльные для хозяйств. Это каждый эстонский крестьянин знает. Но с нашим мнением местные руководители не посчитались.

Обидно мне, что люди не хотят думать, принимать самостоятельные решения. Так теряется ответственность каждого за свой труд.

Правильнее было бы дать местным руководителям больше самостоятельности, чтоб они сами думали, как лучше и прибыльнее вести хозяйство. Безответственность — самое большое зло. Безответственность рождает равнодушие. Есть рабочие, которые камня с земли не поднимут, если бригадир не прикажет. Есть и такие, которые смотрят на колхозное, как на чужое. И никак не могут понять, что успехи колхоза — это наши личные успехи…»

«5 февраля 1962 года.

Погиб наш председатель колхоза Карл Тикк. Сам водил «виллис» и на скользкой дороге перевернулся. Осталась семья и дом рядом с нашим недостроенный. Какое горе горькое для семьи…»

«22 декабря 1963 года.

Поздравили наших родителей с золотой свадьбой. Да, мама и папа прожили вместе уже пятьдесят лет. Трудные это были годы, но они сохранили верность и любовь друг к другу.

А моя жизнь вся сосредоточилась теперь на маленьком сыне, которого назвали Айваром. Смотрю на него и замечаю, что каждый день что-то прибавляется в его развитии. На животик перевернешь — головку высоко поднимает и смотрит на мир широко открытыми глазами. Когда же из тебя, такого малюсенького, настоящий мужчина вырастет?…»

«14 февраля 1964 года.

Уже полтора месяца, как перебрались в верхние комнаты нашего дома. Калью и Элли получили отдельную комнату, а мы втроем живем в другой.

Плохо, что колхозники до сих пор живут по хуторам, далеко друг от друга. У многих дома старые, еще от родителей остались, совсем уже ветхие стали. Колхоз, конечно, помогает ремонтировать, но мало. В этом году по плану намечено строительство нового двенадцатиквартирного дома. Это будет первый такой дом в истории нашего колхоза. Хотелось бы, чтобы их было больше. Тогда и люди жили бы поближе друг к другу, больше знали бы друг о друге».

«27 марта 1964 года.

Хорошо ли, что хозяйством обзавелась? Понимаю, что когда такая большая семья, без подсобного хозяйства не обойдешься, но и трудиться приходится за двоих: после работы спешу домой — начинать второй трудовой день. Все думаю: это не по мне — быть рабой собственного хозяйства. Устала я.

В последнее время и Александр тоже устает очень. Работает муж механиком в колхозе. Сколько же у него забот! Плохо еще обстоят дела со снабжением колхозов машинами, запчастями, материалами. А земля должна быть вспахана вовремя, и хлеб посеять и убрать тоже нужно в определенное время. Все это сейчас делают машины, и к каждому сезону они должны быть в полной боевой готовности. Вот и приходится механику крутиться, как белке в колесе, быть не просто хорошим механиком, а настоящим волшебником, из ничего, буквально из ничего делать запасные детали.

Работает Алекс почти без выходных весь полевой сезон. А тут еще домашние хлопоты. Он, сколько может, помогает мне по хозяйству.

А мой удел? Могу ли я жить только для себя, для своих близких?

Нет, это не в моем характере. Я смогу, у меня хватит сил сочетать одно с другим. С комбайном я не расстанусь. Алекс меня поймет».

ГЛАВА XV

«Человек должен идти вперед. Но, по-моему, быть простым рабочим всю жизнь, это не значит стоять на месте. И здесь есть тоже движение вперед, к мастерству. Считаю, что лучше быть хорошим комбайнером, чем посредственным, ну, скажем, бригадиром, если нет у тебя для этого нужных качеств. Я не могу учить людей словами, мне кажется, лучше делом доказывать людям свою правоту…

1 января 1971 года».

Когда перечитываю эту запись, снова и снова возвращаюсь к мысли: права ли я, когда оправдываю свой жизненный путь, то, что я так и осталась простым комбайнером, не стала ни инженером, ни ученым.

Ведь нет-нет, да и шевельнется в душе темный червячок зависти, когда вижу красивых женщин, с уверенностью рассуждающих об искусстве, литературе, читающих легко и свободно лекции перед большой аудиторией. «А ты бы так смогла?» — спрашиваю себя. И тогда вторая Эльмина, которая присутствует во мне, та, которая не дала мне свернуть с выбранного пути, берет слово. «У каждой свой путь, — говорит она. — Каждый покоряет свои вершины». А какие вершины были у меня?

Вот события последних лет: Третий съезд колхозников… Переписка с главным конструктором Красноярского комбайнового завода… Вручение мне именного комбайна «Нива»…

Казалось бы, освоила комбайн достаточно хорошо, а уже меня мучило желание поработать на самом новом, наиболее пригодном для наших условий. Внимательно следила за новинками сельскохозяйственной техники. Когда бывала в Москве, заходила на ВДНХ. Интересовалась, что нового в современном комбайностроении.

Еще в 1960 году обратила внимание на одно приспособление к комбайну для уборки семенного клевера. С его помощью семена совсем чистыми падали в бункер. Как только вернулась домой, сразу же написала письмо механизатору Хрычеву, который сконструировал это приспособление. Очень волновалась, ответит или нет. Ответил. А через некоторое время приехал сам товарищ Хрычев. Привез это приспособление и помог даже поставить его на комбайн.

Прочитала в газете «Труд», что на «Ростсельмаше» сконструирован новый комбайн, который назвали «Нива». Само название мне очень понравилось. Я мысленно произносила: «Нива» — и перед глазами вставали просторы полей, голубое небо, золотистая рожь. Как-то даже во сне приснился новый комбайн. Высокий, с закрытой кабиной, большим бункером.

Удастся ли мне на нем поработать? Думала-думала, а потом решила, что под лежачий камень вода не течет. Нечего ждать, пока нам в колхоз пришлют эту машину, самой надо действовать. Вспомнила, как быстро откликнулся на мое письмо Хрычев. А что если мне и на этот раз самой написать на завод? Я все-таки не новичок в деле. Опыт работы у меня большой. Возможно, и прислушаются к моей просьбе.

Набралась храбрости, написала письмо. В нем рассказала о себе, о наших условиях труда, о том, как трудно здесь работать на комбайне СК-4. Он плохо перерабатывает хлебную массу, когда урожайность достигает сорока центнеров с гектара. В конце письма обратилась с просьбой прислать в наш колхоз красавицу «Ниву».

Ответа ждала с тревогой. А вдруг высмеют мою просьбу и напишут, что частных просьб завод не выполняет? И когда вдруг вынула из почтового ящика утреннюю почту и увидела среди писем конверт со штемпелем «Ростсельмаш», от волнения сердце у меня на какое-то мгновение сжалось. Что там? Радость или разочарование?

Ответил мне заместитель главного конструктора товарищ Блохин. Написал коротко. Сообщил, что, действительно, на заводе создана новая конструкция комбайна, но она еще только проходит испытания. Назвать точно сроки серийного выпуска новой машины пока невозможно. В конце письма товарищ Блохин заверил, что я буду одной из первых работать на «Ниве».

Как я жалела, что в эту минуту не было со мной Алекса. Мне так необходимо было разделить с ним свою радость!..

Позже с высокой трибуны Третьего Всесоюзного съезда колхозников я снова обратилась со своей просьбой к конструкторам комбайнов. Третий съезд колхозников проходил 25–27 ноября 1969 года в Кремлевском Дворце съездов. Для меня участие в нем было очень интересно — близкий сердцу, наш, колхозный, съезд. Для меня он был особенно памятен и тем, что мне предоставили на нем слово для выступления.

Волновалась перед выступлением так, что даже аппетит потеряла и сон. Выступление у меня было подготовлено заранее. Пока сидела в зале, слушала других делегатов, забывалась, и волнение несколько отступало, но как только называли фамилию нового оратора, представляла, как и я пойду по залу, поднимусь на трибуну, окажусь лицом к лицу с огромным залом… Я была единственной, кто должен был говорить от имени эстонских колхозников, высказать все, что волнует меня и всех колхозников нашей маленькой республики, и когда думала об этом, чувствовала, как мурашки бегут по спине.

Невольно вспомнила свое первое выступление перед «аудиторией», когда я, секретарь партийной организации, держала речь перед несколькими коммунистами. До сих пор чувствовала свои онемевшие губы, отяжелевший язык. Но там моя беспомощность была только моим позором. А здесь? Вдруг выступлю плохо? Краснеть будет вся республика. Правда, за прошедшие годы много раз выступала перед самыми разными коллективами. Чувствовала, что умею установить контакт с аудиторией. Люди слушали меня, им было интересно. Но это все были свои односельчане, которые знают тебя хорошо, и если ты что и не так скажешь, простят тебя. И рассказывала им о том, что сама хорошо знаю, чувствую, мои чувства были понятны и созвучны их чувствам. А здесь, в Кремлевском Дворце, где сидят представители всех национальностей нашей огромной страны, где находятся руководители партии и правительства, какие найти слова, чтоб они дошли до сердца каждого?

Выступать я должна была на третий, заключительный день съезда. В перерыве ко мне подошел распорядитель и попросил пересесть в первый ряд. Заодно предупредил, что мое выступление, рассчитанное на 15 минут, нужно сократить.

Сидела я в первом ряду ни жива, ни мертва. Там, сзади, среди своих делегатов, немного легче было. Все-таки свои. Сидела, ждала, пока назовут мою фамилию, ощущала сзади себя дыхание огромного зала и чувствовала себя совсем маленькой и беспомощной.

На трибуну поднялась буквально не чуя под собой ног. Начала говорить, а губы не слушаются. Пересохли, как земля в засуху. Отпила глоток воды, посмотрела в зал. Увидела доброжелательные, ободряющие, внимательные глаза и вдруг неожиданно успокоилась и сказала все, что хотела сказать. Закончила свою речь тем, что есть у меня мечта поработать на новом комбайне.

Не ожидала я, что мои слова столько аплодисментов вызовут. А в перерыве ко мне подходили знакомые и незнакомые люди, поздравляли с хорошим выступлением.

Анна Чеботарь из Молдавии вихрем налетела на меня:

— Ой, Эльминочка, как хорошо ты выступила, — обняла и в обе щеки расцеловала.

Поздравил меня, сказал теплые слова и первый секретарь ЦК КПЗ товарищ И. Кэбин.

27 ноября я высказала пожелание о том, что хотела бы поработать на новом комбайне, а 6 марта получила письмо от главного конструктора Красноярского комбайнового завода товарища В. Гаврилова. В конверте, кроме письма, лежали снимки нового комбайна «Сибиряк-СКД».

На фотографии машина выглядела прекрасной. Большая, стройная, со стеклянной кабиной. Неужели я буду на ней работать?

Понимала, что трудно будет привыкнуть к новой машине. Прежний комбайн, хоть и старый, я как близкого друга знала. Каждый винтик не один раз руками перебирала.

Хоть и жалко было с ним расставаться, но сердце тянулось к новому. Тем более что в своем письме товарищ Гаврилов предлагал мне не просто работать, а быть как бы испытателем новой машины. Он писал, что, прежде чем машина пойдет в серийное производство, она должна пройти практические испытания на настоящих полях, в реальных условиях. Он просил меня сообщить, согласна ли я принять участие в испытаниях. Если да, то смогу ли сообщать на завод о всех недостатках машины и ее достоинствах.

Как всегда, прежде чем ответить и принять решение, я посоветовалась с Алексом.

— Конечно, соглашайся, — сказал он после того, как прочитал письмо и рассмотрел фотографию.

— А ты мне поможешь? — спросила я, хотя понимала, что этот вопрос можно было и не задавать. Я всегда могу рассчитывать на помощь мужа.

Комбайн прибыл в конце лета, как раз к началу уборочной. Вместе с ним приехали и представители завода. Со сборкой машины хлопот было много. Все торопились. Хотелось начать уборку на новом комбайне. А как известно, чем больше торопишься, тем хуже получается. Мы с Алексом помогали, как могли, заводчанам, но помощь от нас была пока слабая. Машина-то совсем новая, многие узлы и детали неизвестные.

Но тем не менее мы успели собрать комбайн, и я наконец вывела его в поле.

В закрытой со всех сторон кабине я чувствовала себя очень уютно. Теперь мне не страшен ни дождь, ни холод, и от пыли я защищена. Обидно только, что в этом году урожай не выдался.

Новый комбайн заинтересовал механизаторов республики. Дня не было, чтобы кто-нибудь не приехал посмотреть. Особенно я была рада учителям из Хельмеской школы, где я училась, а также инженерам из районного отделения «Сельхозтехники». Мне понятен был их интерес. Ведь в нашем районе пока эта машина новая, а вот будет ли их больше, подойдут ли они для наших каменистых полей, определять мне. Поэтому я не просто показывала специалистам новую машину, а вместе с ними проверяла ее на пригодность.

Пока была сухая погода, комбайн работал прекрасно, лучшего и желать нельзя. Но как только мы переехали на поля засоренные, да еще и дождем намоченные, тут все и застопорилось. Зеленая масса забивалась в обе деки, соломотряс короткий, и поэтому много зерна уносилось вместе с соломой. Были и другие неполадки. Вышла очень быстро из строя муфта сцепления, у мотора сломался вал коромысла. Оказалось, что и жатка новой конструкции для наших условий не подходит. У нее режущий аппарат устроен с наклоном к земле, поэтому он на жатку все камни и пни втаскивал.

Обо всем этом я написала Гаврилову. Очень скоро пришел ответ:

«Ваше письмо своей объективностью нам понравилось. Подробно составьте перечень по всем требуемым деталям.

Главный конструктор В. Гаврилов».

Я выполнила его просьбу, очень обстоятельно перечислила все недостатки. Написала и о том, что мы сами установили щиты, чтобы солома не наматывалась на нижний вал плавающего транспортера.

Со всеми моими замечаниями и предложениями конструкторы согласились и даже просили выслать эскиз чертежей нашего приспособления. Все письмо заводчан приводить здесь не интересно, но тем не менее хочется показать, с каким вниманием отнеслись они ко всем предложениям:

«…Выгрузное устройство предстоит доработать. Вам мы дошлем серийный выгрузной шнек…

Ваше предложение по установке на нижнем решете планки просим подробнее описать и приложить схему или эскиз…

Забивание сердцевины радиатора, действительно, как вы говорите, связано с крупными отверстиями сетки. Сейчас эта сетка выпускается с более мелкими отверстиями…

С вашими замечаниями о низком качестве и плохой конструкции рабочего инструмента и приспособлений согласны. В этом отношении мы наметили кое-что сделать…

Приносим свои извинения за имевшиеся недостатки по комбайну в части сборки, комплектации и т. д. Нам очень хотелось, чтобы комбайн успел к уборке, а времени было мало. Что же касается конструктивных недостатков, то Вы, надеюсь, понимаете, что обо всем и нам было не известно, как и в каких условиях себя поведет комбайн. Будем вместе улучшать конструкцию».

Как много значит доброе слово и уважение к тому, что ты делаешь! Действительно, много пришлось повозиться с «Сибиряком» в ту осень. Приходилось вставать чуть свет и в серых утренних сумерках под мелким моросящим дождем доводить машину до рабочего состояния. До 1 сентября, пока не пошел в школу, мне помогал сынок. Хороший он у меня помощник, передалась ему родительская любовь к технике. Сколько раз выходил со мной летом работать на комбайне. Иногда ему даже доверяла вести машину самостоятельно. И как радостно мне было смотреть, когда вел по полю большую машину мой первенец. Каждому его маленькому успеху радовалась больше, чем своим большим победам.

Не всегда мы с Калью могли справиться собственными силами с поломками и тогда звали Алекса. Как бы ни был он занят, всегда приходил на помощь.

Постепенно я привыкла к «Сибиряку». Сколько радости доставляли минуты, когда он хорошо работал! Осень стояла красивая. Бывало, пока идет дождь и нельзя работать, сплету венок из васильков, любуюсь. Ярко-синие васильки красиво сочетались с оранжевой веткой рябины, которую я успевала сорвать, пока проезжала по краю поля. Веточка рябины в кабине, аисты, гордо вышагивающие вслед за комбайном по стерне, убегающие волны золотого моря хлебов давали мне ощущение удивительной слитности с природой и в то же время снимали тяжелый груз усталости.

Уборочную 1971 года закончила хорошо. С двухсот трех гектаров намолотила «Сибиряком» семьсот восемьдесят четыре тонны зерна и семенных трав двадцать шесть тонн с сорока трех гектаров. Эти показатели для меня были рекордными.

Обо всем этом написала в Красноярск. Все подробно изложила. Товарищ Гаврилов поздравил меня с хорошими показателями. Он писал: «Высокая выработка, которой Вы добились в этом году, свидетельствует, что Вы и без помощи заводских конструкторов смогли в условиях Прибалтики получить хорошие результаты.

Хотелось бы иметь отзыв, как работал транспортер без нижнего барабана с открытым валом, было ли наматывание стеблей».

Не подвел меня «Сибиряк» и в 1972 году — я заняла среди комбайнеров республики второе место.

«Молодец, «Сибирячок», — мысленно обращалась к машине. — Хоть и капризный, но сильный. Сколько же хлебушка он уберет, когда конструкторы отладят его и доведут до совершенства? Правда, не очень он подходит для наших дождливых мест, но страна наша большая, климатические условия разные, и везде нужны высокопроизводительные машины».

В декабре получила от товарища Гаврилова еще одно письмо:

«Благодарим за подробный отчет о работе комбайна и его техническом состоянии. Все Ваши замечания по конструктивным недостаткам комбайна при проектировании новой конструкции учитываются и дорабатываются».

Я уже заметила, что чего больше всего ждешь, случается неожиданно. Так и в тот памятный день. Было это 1 марта 1974 года. Первый день весны по календарю. Встала как обычно. Одела свой спортивный теплый костюм, в котором работаю в поле, резиновые сапоги и вышла из дома. Еще кругом зима, но уже во всем чувствуется приближение весны. И воробышки веселей прыгают, прихорашиваются, чистят перышки, приводят свою одежду в порядок, и вороны, неуклюжие, лохматые, и те попроворнее стали. Ветер совсем по-другому дует — не холодом, обжигающим щеки, а мягким морским бризом, который как бы шепчет тебе: «Скоро, совсем скоро придет весна. Жди и надейся». Совсем я размечталась, разнежилась от этих первых весенних весточек, и на душе стало радостно. Не заметила, как до конюшни дошла. Только вывела лошадь, стала запрягать, а мне конюх кричит:

— Отсман, к телефону!

— Кому я еще нужна? — проворчала недовольно.

— Председатель тебя разыскивает, — услужливо протянул мне трубку конюх.

— Эльмина, срочно надо ехать в Тарту, — кричал в трубку председатель.

Я только хотела возмутиться, только собиралась сказать, что мне некогда, когда услышала: «На твое имя прибыл именной комбайн «Нива».

— Сейчас выезжаю! — крикнула я в трубку и выбежала на улицу.

— А с лошадью что делать? — растерянно спросил конюх.

— Распряги. Она мне сегодня не нужна.

Обратный путь к дому я и не заметила, как проделала. Торопилась, будто на пожар. Только пройдя уже половину дороги, вдруг спохватилась: чего это я бегу? Раз комбайн прибыл, обратно его не увезут. Сбавила шаг, но незаметно снова перешла почти на бег. Свекровь, бабушка Марцелла, встретила меня с испугом.

— Случилось что? — спросила с плохо скрытым волнением.

— Случилось. Но хорошее, приятное, — я говорила и чувствовала, что губы мои сами расплываются в улыбку. — Очень хорошее. Комбайн «Ниву» мне прислали ростсельмашевцы, и сейчас я за ним поеду в Тарту.

Свекровь смотрела на меня непонимающе. Наверное, думала про себя, глядя, как я мечусь по дому, торопливо переодеваюсь: «Взрослая женщина, мать троих детей, а ведет себя, как ребенок неразумный». Я и сама понимала, что веду себя неразумно, но ничего не могла с собой поделать. Вся моя выдержка, моя рассудительность, спокойствие исчезли.

До Тарту восемьдесят километров. Не очень далеко, если летом. Но зимой километры кажутся длиннее. Пока ехала, вспоминала свою первую встречу с ростсельмашевцами. Всего несколько месяцев назад, в январе, была я участницей научно-технической конференции, которая проходила под девизом: «Ниве» и «Колосу» — надежность и качество!» Шел очень серьезный разговор, в котором большое место отводилось и нам, комбайнерам.

Еще до начала конференции я обратила внимание на яркие стенды, висевшие в фойе. Они подробно рассказывали о существующей системе управления качеством продукции. О том, как важны для сельскохозяйственных машин высокое качество изготовления, их надежность, я хорошо знала по собственному опыту, по опыту моих товарищей по работе. Сколько стоит труда, причем напрасного, как снижается производительность машин, а значит, теряется и урожай, когда выходят из строя один за другим узлы! Кажется, все делаешь, чтоб машина работала как часы: и профилактический ремонт проводишь вовремя, и даешь ей нужный режим работы, но все равно машина выходит из строя.

Вот почему мне было интересно познакомиться с новой, основанной на опыте передовых заводов, отечественных и зарубежных, разработок научно-исследовательских институтов системой управления качеством, осуществляемой на трех стадиях создания конструкции изделия, серийном производстве и в процессе эксплуатации. Последняя относится непосредственно к нам, комбайнерам.

Более двадцати лет я уже вожу комбайн, но никогда раньше не видела, как он собирается. Какое огромное количество людей участвует в процессе его создания.

Конструктор, используя все достижения современной науки, техники, свой собственный опыт, создает новый образец машины, дает ей путевку в жизнь. Он первый закладывает основы высокого качества изделия. Прежде чем созданная конструкция попадет в серийное производство, она должна быть тщательно отработана, выверена со всех сторон. Испытание каждой детали, отдельных узлов сначала производится в заводских условиях на стендах, где, как правило, создаются условия, близкие к реальным.

После того как машина пройдет через все испытания и будет принята Государственной комиссией, она получает «добро» на серийное производство. Здесь уже от сотен людей — рабочих, инженеров — зависят качество и надежность машины. Сколько раз приходилось сталкиваться, читать — опытный образец работает хорошо, а серийные никуда не годятся. Отчего так получается? Не все, значит, добросовестно работают на своем участке. Поэтому одним из основных принципов системы управления качеством продукции является организация систематического контроля за соблюдением технологической дисциплины путем исполнения графиков, проверки стабильности процессов, подналадки, ремонта и проверки оборудования, технологической оснастки на точность и т. д.

Я не собираюсь в этой книге разбирать подробно существующую систему. Да, в общем-то, это и не нужно делать. Я только специально коротко остановилась на технической стороне дела, чтобы показать, насколько все взаимосвязано. Сколько раз я ворчала, бывало, и проклинала в душе тех, кто создает плохие машины. Ругала конструкторов, заводчан.

Больно было и мне слышать упреки конструкторов в адрес колхозов, комбайнеров, когда речь шла о третьей стадии управления качеством — эксплуатации. Говорилось о том, что в значительной части хозяйств допускаются грубые нарушения технологического обслуживания комбайнов, есть случаи неправильной эксплуатации механизмов.

Эти упреки я примеряла к своему хозяйству. Всегда ли я бываю права, когда упрекаю конструкторов? Не виновата ли в чем-то сама, может, что недосмотрела, недоглядела?

В конце конференции я попросила слова. О «Ниве» я пока ничего не могла сказать, а вот по «Колосу» у меня были критические замечания. В уборочную 1973 года Алекс работал на «Колосе». Он прекрасный механик, и его замечания по конструкции комбайна обоснованы.

Ссылаясь на свою практику, я сказала, что комбайн с двухбарабанной молотилкой и с коротким соломотрясом в наших условиях не улучшает качество уборки. Наоборот, когда при уборке влажных и засоренных хлебов забиваются оба подбарабанья, оттуда зерно поступает на грохот, и значительная его часть уходит в солому. Я рассказала, с каким большим нетерпением мы ждали комбайн «Колос», но я сразу разочаровалась, когда увидела двухбарабанную молотилку. К тому же во время работы оказалось, что машина имеет много заводских дефектов. И еще я сказала о том, что заметила такую закономерность: чем сложнее машина, тем больше оказывается поломок и дефектов.

Как быстро мы привыкаем к хорошему, и наши требования возрастают. Кажется, еще совсем недавно мечтала просто о комбайне, сегодня критикую новые машины. Жду с нетерпением «Ниву». А через некоторое время, наверное, буду опять мечтать о новой машине, которая пока еще находится в чертежах конструкторов. Что ж, стремление к совершенству закономерно, оно заложено в натуре человека.

…Грузовик подъехал к товарной станции, и я еще издали увидела на платформе оранжевый красивый комбайн. По всему бункеру его — надпись: «Герою Социалистического Труда Э. П. Отсман от коллектива завода «Ростсельмаш».

В тот момент я даже не смогла по-настоящему ощутить огромную радость, которая волной окатила меня, когда прочитала эту надпись. Надо было срочно до темноты спустить комбайн с платформы. В дороге, простояв несколько суток на морозе, машина застыла и плохо слушалась. Несколько часов ушло на то, чтобы ее завести. Когда, наконец, с большим трудом спустили комбайн на землю, подошел вечер, и мы вынуждены были возвращаться домой на грузовике, так как на комбайне не было еще фар. Пришлось оставить его в мастерской близлежащего колхоза «Лейе».

Следующего утра едва дождалась. Ночь спала плохо. Чуть забрезжил рассвет, я уже была на ногах. И Алекс тоже. Позавтракали второпях, тихо, чтоб не разбудить бабушку Марцеллу, и снова, уже в колхоз «Лейе», поспешили за комбайном. Сердце от радости сильнее застучало, когда увидела своего красавца. Но завести его двигатель мы так и не смогли: от сильных морозов аккумуляторы вышли из строя.

К десяти часам надо было возвращаться в Вильянди — у Алекса назначено совещание, а тут хоть что делай — новая машина, как спящая царевна. Все бросив, поехали в город. Пока Алекс был на совещании, я доставала аккумуляторы.

И вот мы снова у машины. Когда, наконец, заработал двигатель и по комбайну пробежала легкая дрожь, она передалась и мне. Не дожидаясь, пока будет установлена кабина, я тронулась в путь. Мороз к вечеру стал крепче, поднялся колючий ветер, но я не замечала непогоды. Радость буквально переполняла меня.

Только дома уже, а было это в десять часов вечера, почувствовала, что голодна — я так и не обедала и ужасно промерзла. Ах, как я была благодарна в этот момент Марцелле, когда она встретила меня горячим обедом.

Дети еще не спали. Они уже знали, что на мое имя пришел комбайн «Нива». Усевшись за стол, настойчиво допытывались подробностей о новой машине.

Прошло немного времени, и наступил торжественный день. У мастерских нашего объединения стояла оранжевая «Нива». Около нее собрались колхозники. Играл колхозный оркестр. И от этого обстановка казалась особенно праздничной.

Музыка смолкла, наступила тишина, и заместитель главного конструктора завода «Ростсельмаш» товарищ Войтов произнес небольшую речь, в которой передал всем женщинам колхоза и мне персонально от коллектива «Ростсельмаша» поздравления по случаю 8 Марта и в качестве подарка — комбайн «Нива». Лучший подарок трудно и придумать…

ГЛАВА XVI

«Большие события произошли в нашей жизни. Нет больше нашего колхоза «Сыпрус», объединился он с колхозом «Койт» в одно большое хозяйство. На общем, объединенном собрании назвали новый колхоз «Тарвасту»…

14 июля 1970 года».

Летом путешествовать по нашему району одно удовольствие. Одна дорога не повторяет другую. То едешь через березовую рощу, то вдруг, круто свернув в сторону, поднимаешься вверх, на холм, с вершины его открывается перед тобой красивейшая панорама, где зеленый цвет всех оттенков, от светлых до темных, почти черных, перемежается с голубым цветом неба и озера.

Красива моя земля. Не случайно тысячи туристов на машинах, мотоциклах, автобусах приезжают сюда, чтоб провести летний отдых, побродить по лесам, послушать в тишине, как кукует кукушка, покупаться в теплых озерах, которые, как жемчужные капли, упавшие с неба, теряются среди чащи лесов.

Красива моя земля. Но не красотой одной жив человек. Красота для глаз, мозоли для рук, соленый пот для рубашек — такой земля моя долгие-долгие годы была для тех, кто не только любовался ее красотой, а жил, трудился на ней, учил землю плодородию.

Основной заботой крестьянина была борьба с болотами. Рыли канавы, отводили воду. Так отвоевывали небольшие участки земли, на которых можно было сеять хлеб.

В пятидесятые годы пробовали восстанавливать эти канавы, но результатов это никаких не дало. Зря только деньги потратили. Канавы сокращали посевную площадь полей и лугов. На маленьких сухих площадях комбайн мог с трудом развернуться. Приходилось вручную убирать хлеб, дедовским способом, на лошадях.

Мелиорация в наших условиях была первостепенной задачей для сельского хозяйства. Была и остается до сих пор. Для эстонского пейзажа стали привычными красные керамические штабеля труб, возвышающиеся у обочин дорог, — трубы предназначены для дренажных работ.

Забота о земле всегда была в центре внимания Коммунистической партии Эстонии. Еще и до мартовского (1965 г.) Пленума ЦК КПСС, который стал поворотным пунктом в развитии сельского хозяйства всей страны, в Эстонии в масштабах всей республики проводились большие работы по мелиорации, известкованию кислых почв, культурно-техническому улучшению земли и химизации сельского хозяйства. Серьезное внимание уделялось насыщению сельского хозяйства новой техникой, необходимой для комплексной механизации производственных процессов, а также электрификации сельскохозяйственного производства.

Претворение в жизнь всех этих мероприятий потребовало огромных капитальных вложений. Они увеличивались из года в год. Только за 1961–1965 годы они составили 335 миллионов рублей. И больше половины, 186 миллионов рублей, вложило государство. Из них значительная доля пришлась на мелиоративные работы и культурно-техническое улучшение земли. За эти годы было осушено 139,9 тысячи гектаров, с полей убрано более 2,5 миллиона кубометров камней.

Но несмотря на большую проделанную работу к концу 1966 года в республике оставалось около 57 процентов переувлажненных сельскохозяйственных угодий, свыше 40 процентов каменистых полей, около 40 процентов полей имели окисление почвы и требовали периодического известкования. Кроме того, около 53 процентов общего количества полей имели размеры меньше одного гектара, а 42 процента естественных лугов и пастбищ заросли кустарником и практически не приносили никакой пользы.

После мартовского Пленума ЦК КПСС был установлен принципиально новый порядок планирования государственных заготовок сельскохозяйственных продуктов, значительно возросла самостоятельность и ответственность руководителей хозяйств. В отличие от прежних лет производство планировалось с перспективой на будущее. Одновременно с этим устанавливались заготовительные цены, обеспечивающие рентабельное производство сельскохозяйственных продуктов. Мартовский Пленум предусматривал расширение производства тракторов, сельскохозяйственных машин, грузовых автомобилей, а также укрепление ремонтной базы и развитие химической промышленности для обеспечения всем необходимым сельского хозяйства. Не менее важными, особенно для нашей богатой влагой республики, были и решения майского (1966 года) Пленума Центрального Комитета партии. Государство взяло на себя все расходы, связанные с мелиоративными работами, известкованием почв и добычей подстилочного торфа.

В те дни не было, наверное, дома, где бы не изучали эти документы.

Мы с Алексом читали их вслух, примеряли к своему колхозу, к своей семье.

— Может, теперь и вам легче станет работать, — сказала вдруг мать Алекса, которая, оказывается, прислушивалась к тому, что я читаю.

— Представляете, мама, какие широкие, сухие поля будут у нас со временем?

В ответ она недоверчиво покачала головой.

Не знаю, смогли ли мы убедить старую Марцеллу в тот вечер, но когда по дороге, которая проходила мимо нашего дома, прогрохотали, поднимая пыль, большие машины-скреперы, бульдозеры, грузовики, с трудом тащившие на себе плети красных керамических труб, Марцелла вышла к калитке и долго, изучающе смотрела на этот парад современной мелиоративной техники.

А через какое-то время, возвращаясь однажды поздно, вечером с работы, я услышала ее голос: Марцелла рассказывала сказку детям о старом лешем, прятавшемся па болотах. Он пугал людей, затоплял поля, каждую весну накидывал камни, напускал порчу на хлеб. Но пришел добрый волшебник и привел с собой железное войско. Оно окружило лешего со всех сторон, выпустило всю воду из болот, убрало валуны и на чистое поле посадило ячмень, рожь, пшеницу…

Остановившись у чуть приоткрытой двери, я стояла тихо-тихо, стараясь ничем не выдать своего присутствия, чтобы не спугнуть сказку, не смущать мою старую добрую Марцеллу, которая так по-своему восприняла завтрашний день.

«Как хорошо, — думала я, — что жизнь заставила и ее, вечную труженицу, рабу привычек и условностей, тоже мечтать». Еще недавно такие, как она, задавленные нуждой хуторяне даже думать не могли о том, что когда-нибудь отступят болота и не надо будет гнуть спину от зари до зари в борьбе за хлеб. Они не верили сначала в трактор, потом в комбайн, не верили в силу колхозного строя, а сегодня старая крестьянка рассказывает своим внукам сказку, в которой главные герои — стальные машины, пришедшие на колхозные поля.

В сельском хозяйстве все процессы, как звенья одной большой цепи. Мощная техника, брошенная на мелиорацию, расширение посевных площадей потребовали широкой механизации сельского хозяйства. Все больше различных машин поступало в Эстонскую ССР. Одних зерноуборочных комбайнов в 1965 году было в республике 2307. В буржуазной же Эстонии их было всего три.

Пленумы Центрального Комитета, посвященные развитию сельского хозяйства, были, как весенний ледоход. Но, как известно, льды вскрываются не сразу. Чем шире и могучей река, тем заметнее на ней ледоход. Маленькие же речушки долго еще держат лед. Наше хозяйство как раз и было той речушкой, в которой лед тронулся с опозданием.

Бурно проходило общее собрание колхоза в феврале 1969 года. Обычно такие сдержанные на слова эстонцы один за другим выходили на трибуну, а кто и просто с места выражал свое недовольство.

Я полностью была согласна с выступающими и тоже взяла слово, сказала, что не научились еще у нас в колхозе ценить труд. Не к лицу это руководителям. От того и равнодушие процветает. Вспомнила, как в ноябре 1965 года работала на уборке в колхозе «Койдула». Поля там очень трудные, прямо-таки фигурные, работать было непросто, но люди с таким сочувствием, с такой заинтересованностью отнеслись ко мне, что не жалела ни сил, ни времени, очень старалась. Сам председатель товарищ Пээк несколько раз приезжал к моему комбайну, интересовался, как идут дела, не нужна ли какая помощь. А на общем собрании, хотя я на нем и не присутствовала, он с теплотой отозвался о моей работе. Мне передали, что зал долго аплодировал его словам. Еще тогда я подумала, как много значит для человека доброе слово о его труде. Хочется работать еще лучше, еще больше сделать.

Конечно, производительность труда во многом зависит от техники, насколько она современна и надежна в работе. Но мое глубокое убеждение, что не в меньшей степени производительность труда зависит и от настроения людей, от их желания работать в полную силу. Взять хотя бы наш колхоз. Современные машины в те годы к нам приходили так же, как и в другие соседние хозяйства района, и земли у нас по своей структуре, может быть, даже лучше, чем у других, а мы все плелись в хвосте других коллективов. Кто в этом виноват? Думаю, что успех коллектива во многом зависит и от того, кто им руководит и как руководит.

Тогда, на собрании, многие колхозники поддержали меня. Мы избрали нового председателя колхоза — нашего главного агронома Ильмара Суйте. Это благодаря ему в полеводстве дела у нас удерживались на среднем уровне. В животноводстве-то они из рук вон плохо шли.

На собрании выступили доярки с большой обидой на председателя. Вспоминали, что рядом, в соседнем колхозе «Койт», доярка Ярвекюльг, Герой Социалистического Труда, выступила с почином, прозвучавшим на всю республику. Она передала своих высокоудойных коров молодым дояркам, а сама приняла группу коров с низким надоем и обязалась вывести ее в число высокоудойных. По всей республике доярки борются за увеличение надоев молока, а наши в стороне стоят, не могут силами померяться с другими.

— И умение у нас есть, и опыт, только вот с коровами плохо — одна кожа и кости, — говорили они с обидой. — Да животным лучше на улице мерзнуть, чем в таком хлеву стоять!

На эти слова в зале смех раздался. Только не веселый был смех. Хотя отрадно было, что сами колхозники о недостатках руководства заговорили и о своих не забыли. Можно быть уверенными, что теперь недолго наш колхоз будет в хвосте плестись.

О руководителях хочется сказать особо. Всю жизнь я была простой рядовой труженицей и много думала над тем, почему одно хозяйство развивается успешно, ежегодно увеличивает доход, люди там работают увлеченно, с большой отдачей. А в другом — жизнь еле тлеет, как огонь на сырых дровах. Нет ни порядка, ни дисциплины. Люди работают спустя рукава, пьянствуют. Как будто в одно хозяйство собраны люди трудолюбивые, а в другом лодыри. Но это же не так. Сколько я знаю, во главе передовых хозяйств нашей республики стоят крепкие руководители, настоящие коммунисты, люди щедрой души, образованные, умные, уважающие, любящие и понимающие трудового человека. Вот почему и работают в этих хозяйствах с полной отдачей.

После памятного собрания прошло всего полтора года. Колхоз начал понемногу набирать силу. Помогло этому и объединение нашего «Сыпруса» с соседним колхозом «Койт». Так родилось наше большое коллективное хозяйство «Тарвасту».

Имя ему дали по названию той местности, где раскинулись колхозные земли. Они теперь составляют 11000 гектаров. Колхозников стало больше шестисот. Всех не сразу и узнаешь. Тем более не в одном месте живут, Председателем нового колхоза избрали Альмерса, он был раньше председателем колхоза «Койт», а нашего Суйтса назначили главным агрономом.

Я понимала — правильно это, что колхозы объединили. Сильнее станет хозяйство, больше у него возможностей для развития, больше строить будут жилья для колхозников, лучше, более рационально использовать технику. Но в первый момент все равно непривычно было: такое большое хозяйство, все службы разбросаны далеко, поля за десятки километров расположены друг от друга.

Направление нам определили молочно-мясное, в полеводстве же остались за нами зерновые культуры, картофель, кормовые травы и еще семеноводство.

Большой наш колхоз. Чтоб его объехать сегодня, целого дня не хватит. И все вокруг так быстро меняется! Тот, кто не был, скажем, даже год-два, приедет и не узнает наших мест. Да и я сама с трудом привыкаю к быстрым преобразованиям. Мы, когда дом строили, почти сразу же через дорогу в мелкий лес, заросший кустарником, упирались. А теперь почти до самого озера Выртс-Ярве поле тянется. Между прочим, у нас каждое поле свою примету имеет. На одном посредине яблони стоят, на другом — дуб или береза. Площади они немного занимают, а зато красиво, настроение создают.

За домом у меня, за ручьем, поле на 150 гектаров растянулось. Мы его называем — наша степь. Всего же в колхозе под зерновыми занято свыше 2 000 гектаров. Урожаи же получаем до 30–40 центнеров зерна с гектара.

Уже сейчас трудно представить, какими были наши поля десять лет назад. Тогда и для одного комбайна еле-еле работы набиралось, и урожайность низкая была — всего восемь центнеров с гектара, а в лучшие годы — двенадцать. Сорняков оказывалось столько, что из-за них хлебов не видно было. Я тогда мечтала о больших полях, без камней, сорняков, и вот сбылась она, мечта, а я уже о будущем думаю и ни минуты не сомневаюсь, что оно придет. Вижу контуры нашего села в недалекой перспективе. На больших механизированных фермах стоят высокоудойные стада коров. И уже не доярки на них работают, а операторы машинного доения. Свинофермы заменят комбинаты свиноводческие. А на полях будут работать мощные, надежные машины, и стоять они будут не под открытым небом, а в теплых гаражах, и ремонтировать их можно на специализированных предприятиях. Большие валуны на полях уже и сейчас убирают специальные машины, но камни поменьше приходится по-прежнему руками убирать. Если раньше на маленьких полях это не так много времени занимало, теперь несколько недель на это тратишь. Так вот в будущем и этих пустых трат ручного труда не будет.

И жизнь сельских тружеников изменится. Кто на хуторах не захочет жить, переедет в новые многоквартирные дома или одноквартирные, по желанию. Но, главное, жить люди будут ближе друг к другу, общаться чаще. И труд будет так организован, что останется больше времени и для отдыха, и для духовного роста.

Уверена, мои мечты — не пустые прожекты. У них прочная и верная основа — Программа нашей партии, решения XXV съезда, которые наметили меры для быстрого развития и укрепления экономики сельского хозяйства, обеспечивающие повышение благосостояния советского народа.

Постановление ЦК КПСС «О дальнейшем развитии специализации и концентрации сельскохозяйственного производства на базе межхозяйственной кооперации и агропромышленной интеграции» уже реально воплощается в жизнь. Начиная с 1976 года в республике проводится так называемый Вильяндиский эксперимент. Основная его задача — найти правильное направление по организации межхозяйственного кооперирования в целом по району. Все колхозы, в том числе и наш, а также совхозы и обслуживающие сельское хозяйство предприятия, расположенные в данном районе, вошли в Вильяндиское районное хозрасчетное сельскохозяйственное объединение. Возглавляют его совет, состоящий из представителей всех хозяйств и предприятий, вошедших в объединение, а также представители партийных и советских органов. В объединении за счет отчислений хозяйств и других источников созданы фонды для развития производства, социально-культурных мероприятий и жилищного строительства, помощи и материального поощрения.

Кроме районного объединения организованы регионы. Два-три хозяйства в пределах одного региона, связанные территориально на кооперативных началах, с учетом взаимных интересов договариваются строить межхозяйственные цехи или предприятия, скажем, по производству травяной муки или склады удобрений. В центре региона будут строиться школы, детские сады и ясли, спортивные сооружения, крупные магазины, поликлиники.

Всего более года существует объединение. Но даже за это время уже сделано многое. Составлен перспективный план развития сельского хозяйства, на основе которого взяты повышенные социалистические обязательства на десятую пятилетку. Они опережают рост валового производства сельского хозяйства, намеченного ранее: по зерновым — на 62 процента, картофеля — на 51 процент.

Но главное, чем лично меня привлекает эксперимент, в котором я вместе с другими участвую, — это то, что он предусматривает выравнивание экономических условий всех хозяйств района. Сфера деятельности каждого колхозника расширяется, он уже думает не только о своем хозяйстве, но и об успехах всего района. В людях крепнет новое социалистическое отношение к общему государственному делу. В этом, мне кажется, и есть творческое развитие ленинских идей — строить коммунизм на основе всемерного развития творчества и инициативы масс, кровно заинтересованных в достижении общего успеха.

ГЛАВА XVII

«…Пускай на всем, что совершаешь ты,

Проступит след душевной чистоты,

Ведь сила не во внешности твоей,

А только в человечности твоей.

В твоих делах проявится сама

и справедливость твоего ума,

И то, что сильным сердцем наделен,

Что ты любовью к Родине силен.

Жить бесполезно — лучше уж не жить.

На ровном месте — кочкою служить.

Свети потомкам нашим, как маяк.

Свети, как человек, а не светляк.

Железо не ржавеет от труда,

А глина обожженная тверда…»

Муса Джалиль. «Один совет».

И как бы ответом на этот совет — словá, высеченные на постаменте небольшого бронзового бюста Паши Ангелиной:

«Наше поколение не искало себе ни легкого хлеба, ни легких дорог. Ведь самое дорогое, самое прекрасное в нашей жизни — это самоотверженный труд на благо любимой Родины».

Памятный подарок — бронзовый бюст Паши — стоит у меня на самом видном месте. Вручили мне его в марте 1974 года как победителю всесоюзного социалистического соревнования на приз трудовой славы Паши Ангелиной. Кроме меня такой приз получили тогда еще тридцать женщин из всех союзных республик. Среди них была и Герой Социалистического Труда Варвара Максимовна Бахолдина. Ее недаром называют алтайской Пашей Ангелиной. Одной из первых в крае она села па трактор и многим поколениям своих последователей передавала опыт, знания, любовь к технике.

Представители разных поколений, национальностей собрались тогда в Москве, в зале коллегии Министерства сельского хозяйства СССР, и каждая из нас могла повторить про себя слова, сказанные Пашей Ангелиной: «Мы не искали ни легкого хлеба, ни легких дорог!..»

Немало событий произошло с тех пор, как я возглавляла первую в Эстонии женскую тракторную бригаду. Всем нам, работавшим тогда в ней, уже больше пятидесяти. По-разному у каждой сложилась жизнь. Но в моей памяти эти первые женщины-механизаторы так и остались молодыми, веселыми, деятельными.

Женщины, управляющие машинами, в моих глазах всегда молоды, красивы своими делами, заслуживают большого уважения. Сейчас в нашей республике широко известны трактористки Эрика Рыым из совхоза имени Ленина, делегат XXV съезда партии, Элле Мююр из колхоза «Суислепа», обладательница Всесоюзного приза трудовой славы имени Паши Ангелиной, Хилья Кээс и многие другие. И с каждым годом женщин-механизаторов в республике становится все больше. В нашем отделении колхоза я тоже уже не одна. Две трактористки, Хелью Мэтсник и Лидия Корб, работают на полях на совесть.

Трудная это работа — механизатор, но необходимая на селе. Да и женщинам сейчас гораздо легче работать, чем раньше. Новые, современные машины — производительные, комфортабельные. И если есть у тебя интерес к машине, если зовут тебя к себе широкие хлебные нивы, изменчивая, но всегда притягательная красота природы, трудно найти что-либо лучше, чем профессия трактористки, комбайнера. Это совсем особые ощущения — быть хозяйкой большой машины, испытывать гордое чувство от сознания, что она послушна твоим маленьким женским рукам!

В 1974 году приз мне вручили, а на следующий год я как заместитель председателя правления клуба имени Паши Ангелиной вручала почетные грамоты новым победителям всесоюзного соревнования. Клуб существует уже много лет при журнале «Крестьянка». Вместе с председателем правления дважды Героем Социалистического Труда Галиной Евгеньевной Буркацкой мы вручали награды. И радостно было видеть, что армия женщин-механизаторов пополняется.

Много-много лет назад села я впервые на трактор. Сколько за эти годы пережито и плохого и хорошего, радостного и грустного. Но если бы нужно было все начать сначала, если бы опять оказалась я на пороге новой жизни, то, не задумываясь, прошла бы весь свой путь. Ни разу я не пожалела, что избрала такую нелегкую, но интересную профессию.

Конечно, ничего не приходит само собой. Приходится все время себя преодолевать, побеждать свои слабости, лень, обстоятельства. Тогда и ощущаешь настоящий вкус победы.

Припоминаю один случай. Однажды в поезде в одном купе со мной ехали мать с дочкой. Девочка — тоненькая, с большими черными беспокойными глазами, школьница десятого класса. Как обычно в дороге, разговорились. У моих спутниц самая главная тема — куда идти учиться после школы.

— А девочка куда сама хочет идти? — спросила я.

— Она художницей мечтает быть, — с досадой ответила мать. — Только, я считаю, неразумно это. Не специальность!

— Я еще учительницей хотела бы быть, — робко вставила девочка.

— Да сиди ты! — небрежно перебила ее мать. — В наше время и это не профессия! Зарплата маленькая, нагрузка большая. Выйдет замуж за военного, ушлют ее в какую-нибудь глушь, и придется или дома сидеть, или работать, где придется. — Это уже обращение ко мне.

— Ну, а кем бы вы сами хотели видеть свою дочь? — задала я вопрос.

— Я ей все время долблю: иди в мясо-молочный или пищевой институт. В любом городе есть пищевые фабрики и рестораны, всегда кусок хлеба с маслом обеспечен. Да разве нас теперь слушают?…

Вспомнила я слова Сухомлинского, которым стараюсь следовать всегда в своей семье и в трудовом коллективе: «Воспитание — самое тонкое душевное прикосновение человека к человеку, и если хочешь, чтобы питомец вырос настоящим гражданином, понимающим долг и ответственность, умеющим быть добрым и непреклонным, ласковым и строгим, любящим и непримиримым ко злу, мы должны прикоснуться к нему сердечно».

Я часто думаю, всегда ли была чутка к настроениям своих детей, не совершала ли где ошибку?

Старший, Калью, уже отслужил в армии. Сейчас учится в Тартуском университете, будет филологом. Элли, пока училась в школе, несколько раз меняла свои привязанности к профессиям. То ей хотелось быть учительницей, то садоводом-агрономом. А когда окончила школу, на вопросы, куда же будешь поступать, растерянно развела руками: «Не знаю. Поэтому — никуда. Поработаю сначала, а там будет видно».

Конечно, в душе мне было обидно, что в семнадцать лет у дочки не определились желания, не сформировались вкусы. Но, с другой стороны, я была рада, что Элли поступила честно. Не пошла лишь бы куда-нибудь пойти, ради диплома. По-моему, неважно, где ты работаешь, главное — считать свою профессию самой нужной на земле. Сейчас Элли учится в совхозе-техникуме на садовода.

С младшим, Айваром, пока все еще впереди. Он у нас в семье не только самый маленький, но и самый слабенький здоровьем. Из-за этого я с ним больше всего времени и провела. Как у пего все сложится? Трудно сказать. Время так стремительно летит, столько неожиданностей приносит каждый день, что загадывать о будущем Айвара рано.

Во имя того, чтобы новое поколение выросло настоящим, достойным своего великого времени, нужно нам, старшим, передавать детям все, что есть в нас хорошего, достойного. В большом и малом быть примером. На своем жизненном пути я встретила много интересных людей. Со многими жизнь развела, многие остались моими друзьями на долгие годы. Всему лучшему, что есть во мне, я училась и у них.

Сейчас стали очень популярными слова «наставник», «наставничество». А ведь наставничество имеет очень давние корни. Всегда и в трудовых коллективах, и в семьях старшие, более умудренные опытом люди наставляли, делились опытом с младшими, передавали им трудовые навыки, знания жизни. И не только словом, личными контактами, но и самой своей жизнью. Пусть это не звучит красивостью, если я скажу, что для меня и для многих других женщин моей профессии вот уже на протяжении более сорока лет трудовой наставницей была Паша Ангелина. Мужеству, умению преодолевать трудности меня учил Алексей Маресьев, а мечтать о самых, казалось бы, недосягаемых вершинах — наш первый космонавт Юрий Гагарин.

Этих известных всему миру людей я не знала лично. А вот с Альмой Ваарман встречаюсь часто.

— Я тебе не наставник, а друг, — сердится она, когда я говорю ей, что считаю ее своим наставником. — Я многому учусь у тебя точно так же, как ты у меня. И я знаю, что каждый из нас, если будет нужно, придет друг другу на помощь. Мудрость — это не привилегия возраста, — еще любит повторять она.

Но не столь важно, кем является для меня Альма — другом или наставником. Важно, что общение с ней сделало меня богаче нравственно и духовно. Она приоткрыла мне глубины стойкости настоящих коммунистов, помогла осмыслить, что значит быть настоящим революционером и в любых обстоятельствах оставаться верным коммунистическим идеалам.

Познакомились мы с Альмой Ваарман случайно. Точнее сказать, это она сама познакомилась со мной. На одной из встреч с молодежью мы сидели вместе с ней в президиуме. Я уже знала, кто такая Альма Ваарман. У нас в республике все знают это имя. Ее книга «Сильнее смерти» о Вильгельмине Клементи, одной из основательниц эстонского комсомола, быстро разошлась и стала популярной. Мне Альма была интересна не только как писательница, а как близкая подруга Клементи, как человек, стоявший у истоков коммунистического рабочего движения Эстонии, человек, который, пройдя трудную и суровую школу подпольной борьбы, преследований и репрессий, остался молод душой, полным жизни, стремления бороться за правду, никогда не унывать и черпать из жизни радость пригоршнями.

Я наблюдала за Альмой со стороны и, конечно, никак не ожидала, что она вдруг сама подойдет ко мне. Она подошла в перерыве и сказала, что ей очень интересно познакомиться с такой женщиной, как я, что она следит за моими успехами, радуется и гордится ими.

Быстрым движением она достала из сумки ручку, вырвала из блокнота лист бумаги, написала свой телефон и адрес:

— Заходите обязательно. Буду очень рада.

С тех пор всякий раз, когда бывала в Таллине, заходила к Альме. Случалось, пожалуюсь на недостатки, которые есть у нас в хозяйстве. Она тоже возмутится, только не ими, а мной.

— На что ты жалуешься? — горячится. — Недостатки есть и будут до тех пор, пока мы будем сидеть и ждать, что их кто-то исправит. Сами, понимаешь ли, мы сами должны их исправлять, и в первую очередь — ты, член ЦК Компартии Эстонии, депутат Верховного Совета страны. Ты, представитель советского крестьянства!

— Но кто же будет меня слушать?:

— Все. Если ты будешь не критиковать вообще, а расскажешь конкретно о своей работе, о том, что в колхозе еще нужно поправлять.

— Неудобно, — говорю я ей, — время отнимать у людей занятых, ответственных… Так ли уж это важно?

— А ты не говори много, не растекайся по мелочам, расскажи о главном.

Вместе с ней мы набрасываем очередное выступление. Я, в какой раз преодолевая себя, выступаю на заседании. После заседания радостная бегу к Альме. Она еще в дверях спрашивает:

— Как? — И сама же отвечает: — По глазам вижу, все в порядке. А теперь иди мой руки. За столом расскажешь подробности.

Альма друг для меня во всем. Когда младший сынишка лежал в больнице в Таллине, она навещала его почти каждый день. Конечно, все равно сердце болело, но мысль, что в Таллине есть Альма, успокаивала меня.

Особенно я люблю, когда Альма Ваарман начинает рассказывать о своей революционной юности. О своей — значит, о героических делах эстонских коммунистов и комсомольцев, которые боролись, не щадя жизни, за наше настоящее.

Родилась она в семье фабричного рабочего в 1902 году. Комната размером всего десять метров выходила прямо на улицу. В тринадцать лет, после окончания четырехклассного городского начального училища, она поступила ученицей в типографию «Ревельские известия». Через два года, в 1917-м, ее уволили за революционную агитацию. Вот как вспоминает события сама Альма:

— Студенты велели мне притащить очередную порцию бумаги. Выхожу — склад находился в коридоре, парадная дверь открыта — слышится какой-то гул. Выбегаю на улицу: из-за поворота валит парод — матросы, рабочие, солдаты, женщины в красных косынках. Идут тесными рядами, держат друг друга под руки. Когда первые ряды повернули к ратуше, грянуло «Отречемся от старого м-и-и-ра!». «Боже мой, это, наверное, революция», — подумала я. Забыла про бумагу и пошла с революцией.

— 1918 год, — продолжает она, — встретили всем кварталом. На улицах пели, кричали «Ура!»

После освобождения Красной Армией части Эстонии от германской оккупации в Нарве 29 ноября 1918 года произошло историческое событие: была провозглашена Эстляндская Трудовая Коммуна — Эстонская Советская Республика. Было образовано правительство республики — Совет Коммуны во главе с выдающимся эстонским коммунистом Яаном Анвельтом.

К концу декабря 1918 года бóльшая часть территории Эстонии была освобождена, и на ней установлена Советская власть. Красные полки уже стояли в тридцати километрах от Таллина. Но 12 декабря 1918 года на Таллинском рейде бросил якоря английский военно-морской флот под командованием адмирала Синклера. Англичане активно помогали, снабжали оружием и снаряжением эстонских и русских белогвардейцев. С помощью иностранных интервентов Советская республика была разгромлена. В мае 1919 года эстонская буржуазия объявила Эстонию буржуазно-демократической республикой.

— Это были самые черные дни, — вспоминает Альма. — Повсюду действовали военно-полевые суды. Аресты рабочих шли один за другим. «Вы не лучше взрослых мятежников», — сказал мне управляющий, и нас, еще несовершеннолетних, занесли в черные списки «неблагонадежных». Не было ни одной рабочей семьи, где бы не пролились слезы.

Коммунистическая партия оказалась под запретом. За принадлежность к ней грозила каторга или смерть. В 1922 году был злодейски убит руководитель эстонской компартии В. Кингисепп. Партия ушла в подполье, но борьба продолжалась. 1 декабря 1924 года рано утром с оружием в руках выступил пролетариат Таллина. Буржуазия жестоко подавила восстание эстонского пролетариата. В течение двух-трех месяцев было убито несколько сотен рабочих. Буржуазия не щадила ни подростков, ни стариков.

За коммунистическую пропаганду была арестована и Альма Ваарман. Пять лет она просидела в тюрьме. После освобождения осталась под надзором полиции. Но ей удалось тайком перебраться в Советский Союз.

Альме пришлось много пережить в жизни, но тем более подкупает и поражает неистребимое жизнелюбие этого человека. Она и сейчас в свои семьдесят шесть лет наслаждается, как она сама говорит, «песней жизни». Она и сейчас в гуще этой жизни. Вокруг нее всегда молодежь, дети.

Детские рисунки, поделки, игрушки — подарки пионеров на встречах, на которых она часто бывает, — украшают стены ее комнат, письма от комсомольцев не только нашей страны, но и из других стран ежедневно приносит ей почта. Если Альма не в поездках по республике, если не на встречах с молодежью, то за письменным столом.

В 1972 году вышла ее новая книга «Братья Креукс и их время». Читаешь ее книги, и перед тобой, как живые, встают светлые образы непоколебимых революционеров, рядом с которыми начинала свой жизненный путь и мой верный, любимый друг Альма Ваарман.

Смогу ли я стать, вернее, стала ли для своих детей таким другом и примером сама? «В твоих делах проявится сама и справедливость твоего ума, и то, что сильным сердцем наделен, что ты любовью к Родине силен…» — сказал мой любимый поэт Муса Джалиль. Стали ли мои дела силой, которая помогает мне воспитывать детей? Сумела ли я передать им силу своей любви к Родине?

Красный вымпел победителя соревнования молодых комбайнеров нашего района на приз Эльмины Отсман украшает нашу общую комнату. Калью получил этот вымпел за уборочную кампанию 1976 года. В том же году он занял второе место среди молодых комбайнеров республики. Я не могу пока сказать, каким Калью будет филологом, но что он будет хорошо, честно трудиться — в этом я уверена.

Особенно остро я почувствовала радость и уверенность за будущее сына в уборочную страду 1975 года. Помню, выдался тяжелый день. «Круг, еще один круг», — торопила я себя. Все меньше становилось неубранное поле. За день через бункер комбайна иной раз проходили десятки тонн зерна. А в этот день намолотила пятьдесят три тонны. Помощником у меня был Калью. Он принес мне обед в поле, а я его за руль комбайна посадила. Хотелось хоть минутный отдых устроить, сесть на свежую солому, протянуть ноги, распрямить плечи. День выдался на славу. По чистому, как вымытому, небу плыли белые легкие облака. Вдали у кромки поля зеленел лес. И только гул комбайна, то приближающегося, то удаляющегося, нарушал тишину и спокойствие окружающего меня мира. Очень редко выпадают такие минуты, когда я могу со стороны смотреть на работу своего комбайна. Красивое это зрелище. И оно вдвойне прекрасно, когда знаешь, что этот чудо-комбайн ведет твой сын. А рядом с ним, чуть в стороне, плывет «Колос», на мостике которого стоит любимый человек — мой Алекс. Уже три года в уборочную он садится на комбайн. Мы с ним даже соревнуемся, кто больше намолотит.

Так вот, лежала я на соломе и думала, какая же я все-таки счастливая! Знаете ли вы об этом, вы, которые сейчас за рулем? И это счастье дали вы мне оба. Неужели двадцать пять лет прошло с тех пор, как встретились мы с Алексом? Что унесли они с собой? Только разве меньше стало у мужа черных волос, нет мягкого чуба, который я так любила ворошить. И на лице морщинок прибавилось. Я никогда не была красивой. Все время боялась, что однажды Алекс встретит кого-нибудь красивее меня и уйдет. Тем более что из-за моих постоянных поездок было у нас столько грустных расставаний. Но зато какие радостные бывали встречи! И верно в песне поется: без расставаний не было б встреч. А бывает и так, что люди все время рядом живут, не расстаются, а далеки друг от друга…

Наша жизнь, как вода в реке, течет без остановки. И, как большая река, берущая начало от маленького невидимого ручейка, набирает силы, а потом, широко раскинув свои берега, вливается в море, так и жизнь тем богаче, полнее, чем больше дел больших и маленьких совершили мы в ней. И как река отдает свои воды морю, сливаясь с другими реками, так и наши отдельные судьбы людские, тесно переплетаясь, создают одну судьбу народа, страны, Отечества.

Особенно остро я почувствовала это в Большом Кремлевском дворце на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета СССР девятого созыва. Не могу сказать, что я уже привыкла приходить в этот зал. Всегда невольно волнуюсь, когда иду по светлым сверкающим залам Кремлевского дворца. Но это волнение — от чувства ответственности перед своими избирателями, беспокойство совести, все ли ты сделала, что могла.

И сессии Верховного Совета СССР — это большая работа, которая проходит в деловом, четком ритме. Седьмая же внеочередная, я думаю, для каждого из нас, депутатов, была не только работой, но и торжественным праздником. Меня не оставляло чувство неповторимости момента, его исторического значения: мы утверждали новую Конституцию Советского Союза, рожденную и утвержденную самим народом, этот гимн нашей социалистической Родине.

Первая статья Конституции СССР гласит: «Союз Советских Социалистических Республик есть социалистическое общенародное государство, выражающее волю и интересы рабочего класса, крестьянства и интеллигенции, всех наций и народностей страны». Наша социалистическая Родина — трудящиеся «всех наций и народностей страны» — праздновали в этом году свой удивительный юбилей — 60-летие Великого Октября.

Не успела еще я пережить волнения и впечатления прошедшего месяца, как нас, депутатов, пригласили в Москву на совместное заседание ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, посвященное этому знаменательнейшему событию.

На день рождения всегда собираются гости. И чем больше уважаем юбиляр, тем больше гостей. День рождения моей Родины отмечал весь мир. И когда после доклада Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева «Великий Октябрь и прогресс человечества» весь зал аплодировал и в едином порыве на одном дыхании скандировал: «Слава КПСС!», «Слава ленинскому Центральному Комитету!», «Слава Советскому Союзу!», «Да здравствует великий советский народ!» — я испытывала необыкновенную гордость от того, что и я — частица этого могучего монолита, который зовется партией, советским народом.

Я не намного младше моей Родины, и не будет большим преувеличением, если скажу, что росла вместе с моей страной. Моя биография? Думаю, что у меня, дочери безземельного эстонского крестьянина, она была бы другой, не свершись Великий Октябрь, подготовленный волей партии большевиков. Как все граждане Страны Советов, я получила право самой строить жизнь свою, быть свободной и счастливой.

А у храбрых отцов

Не должно быть

Трусливых и робких

сыновей,

Ибо они и

сегодня

Должны отвечать

За честь своих отцов, —

сказал в своем выступлении на торжественном заседании дагестанский поэт Расул Гамзатов. И словно подтверждая эту мысль, чеканя шаг, уверенные, высоко держа голову, вышли в зал преемники наших дел — представители Москвы и Ленинграда, всех братских республик для вручения Рапорта Ленинского комсомола и пионерии о славных трудовых свершениях в честь 60-летия Великого Октября…

На многочисленных встречах с молодежью семидесятых годов в школах, технических училищах, с пионерами я стараюсь говорить с ними, как со взрослыми, стараюсь передать им свои чувства и мысли. Я говорю им о том, что жизнь прекрасна, надо только уметь видеть это. Надо уметь чувствовать природу. Научиться слушать ее тишину, видеть ее красоту.

Работы в нашей стране хватает всем. Ищи, дерзай, пробуй! В юности стремятся к риску, ищут романтику. Это хорошо, естественно. Но не обязательно уезжать куда-то очень далеко. Синяя птица счастья очень часто живет рядом с нами.

Родина наша гордится человеком труда. Хороший, честный труд всегда находит признание. И это признание является той силой, которая должна вдохновлять на большие дела, тянуть тебя вперед.

Что такое романтика? По-моему, это стремление человека быть все время победителем в любом деле, а движущая сила — не только одно желание, но и чувство долга, совесть сердца, когда ты знаешь, что можешь, должен поступить именно так, а не иначе.

Время не стоит на месте, не возвращается вспять, упустил его — упустил всю жизнь. Так что дорожить надо временем. Успеть найти свое место и быть там, где ты больше всего нужен людям. Ответственности, добросовестности требует от нас наша жизнь, ответственности за все и перед всеми. И надо прожить ее так, чтобы что-то оставить людям на нашей прекрасной земле. А счастье свое в споре с судьбой каждый строит сам…

Эльмина Петровна Отсман, комбайнер эстонского колхоза «Тарвасту», Герой Социалистического Труда.

Среди трактористов первого выпуска Эльмина была единственной женщиной.

Мечта сбывается. Ей доверили комбайн.

За успехами этой первой женской тракторной бригады следила вся республика.

Последние уточнения работ перед выездом в поле.

На уборке 1957 года работали всей семьей. В трудную минуту помогал отец.

Несколько вопросов к председателю колхоза А. Альмерсу.

Ни одна мать не хочет войны — поняла Э. Отсман па III Всемирном конгрессе женщин. Копенгаген, 1953 г. (На фото Э. Отсман — вторая справа.)

Э. П. Отсман была участницей VII Всемирного конгресса профсоюзов. Будапешт, 1969 г.

Все наказы избирателей старается выполнить депутат Верховного Совета СССР Э. П. Отсман.

Группа делегатов от Эстонии на ХХII съезде КПСС. Слева направо: доярка Э. Ряни, директор совхоза им. Ленина А. Кониярв, первый секретарь Харьюского райкома партии X. Ильвес, Э. Отсман, строитель К. Кярбер.

Наследницы Паши Ангелиной, лучшие механизаторы Эстонии. Слева направо: Элле Мююр, Эльмина Отсман, Эрика Рыым.

Знаменательные минуты — заместитель главного конструктора завода «Ростсельмаш» И. Г. Войтов передает Э. Отсман именной комбайн.

Радостно, когда рядом с тобой на степном корабле муж и старший сын.

Большое счастье, когда муж верный помощник и друг.

Редко, когда вся семья собирается дома вместе.

Айвар, Элли, Калью — в них, в детях, видит свое счастье мать.

Хочется быть особенно красивой в день своего серебряного юбилея.

Серебряная свадьба, серебряная свадьба…

Content

Эльмина Отсман
Спорю с судьбой

Об этой книге и ее авторе

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII