Зиборов Евгений Александрович

Любка-санинструктор

Любка-санинструктор

Новый день начался дождём - прямым, сплошным и спокойным. За его мутным занавесом скрылись лохматые ракиты, поднявшиеся над косогором, по вершине которого тянулась немецкая траншея. Из седого зыбкого тумана выступали тёмными пятнами сгоревшие вчера танки. Оттуда ещё острее тянуло тяжёлым запахом - так пахнет только жжёное железо.

Булькала вода - ржавая, грязная, она стояла на дне траншеи. Любка поёжилась от озноба и, пряча лицо от холодных брызг, надвинула капюшон плащ-палатки до самых бровей. Со вздохом посмотрев на свои начищенные сапоги, она решительно ступила в ближайшую лужу и захлюпала вдоль траншеи. Где-то там находится блиндаж командира роты Воронова, и Любке надо было доложить ему о своем прибытии.

Из щелей и ниш доносился густой кашель, кто-то мурлыкал песенку. Солдаты молча провожали взглядами маленькую Любкину фигурку и равнодушно позёвывали - мало ли по траншее санитарок ходит.

Скользя по глинистому грунту, цепляясь рукой за осклизлые выступы, Любка шла уверенно, словно была уже в этой траншее неоднократно. Но, пройдя еще метров сорок, она остановилась. Здесь траншея разделялась на две. Мысленно обозвав себя дурёхой, Любка наугад повернула вправо. Здесь было безлюдно, и несколько минут спустя Любка уже решила возвратиться назад, к развилке, но, увидев низкий вход, завешенный плащ-палаткой, направилась к нему. Голоса, донёсшиеся до ее слуха, заставили её осторожно откинуть край плащ-палатки. Она сунула голову и тотчас же отшатнулась.

- Черти! - прошептала Любка. - Любовь крутят. Нашли время! - Она уже намеревалась с шумом войти в блиндаж, но в это время несколько санитаров вышли из-за поворота траншеи с носилками и узлом.

- Эй! - окликнул кто-то из них Любку.- - Без стука не входить. Он те, начмед-то, всыплет!

В блиндаже раздался шорох, и плащ-палатка откинулась. В проёме появилось свежее, очень миловидное женское лицо. Большие голубые глаза на миг задержались на Любке и перекинулись на санитаров.

- Почему долго? - недовольно спросила женщина.

- Старшину ждали, товарищ младший лейтенант! – Санитар постарше опустил узел.

- Ждали, - с тем же недовольством продолжала незнакомка. - Сидели да раскуривали. Ладно, идите на капе батальона. А вам что? - Вопрос относился к Любке.

Незнакомка вышла из блиндажа и оказалась очень стройной молодой женщиной в щеголеватой офицерской форме. Из-под её пилотки выбились светлые волнистые волосы, и она небрежным жестом поправила их.

«Как у Любовь Орловой. Красивая!» Однако, вспомнив увиденное, Любка нахмурила рыжие бровки и отрезала:

- Мне нужен командир третьей роты Воронов. Где его найти?

Младший лейтенант смерила Любку взглядом и сухо ответила:

- У себя в роте. Вот, идите за Старцевым, он покажет! - круто повернувшись, она исчезла в блиндаже.

- Кто эта блондинка? - спросила спустя минуту Любка, шагая за провожатым - пожилым санитаром.

- Жена старшего лейтенанта Воронова. - Старцев почему-то крякнул.

- Фью, - присвистнула Любка. - Ловко!

- А что?

- Да так. Искала мужа, наткнулась на жену.

- Жена. Я на его месте… - Старцев вновь крякнул и, не договорив, остановился. - Мне дальше. А блиндаж Воронова - вон там, за поворотом.

Когда Любка спустилась по крутым ступеням, ведущим в блиндаж, она с минуту вглядывалась в полумрак и, приглядевшись, увидела нары, стол, несколько спавших солдат и двух офицеров. Не угадав, кто из них Воронов (наверно, брюнет, - подумала она), Любка доложила о своём прибытии черноволосому офицеру.

- Ну, что ж, - сказал брюнет, обращаясь к товарищу, - нашего полку прибыло. Ты, Воронов, прими товарища Любу. У твоего старшины есть куток. Ей места там хватит. А я пошёл к комбату. Небось, клянёт меня. - Брюнет накинул плащ-палатку и вышел.

Любка смутилась - опять обмишулилась.

Старший лейтенант неторопливо свернул карту, сложил в полевую сумку карандаши и целлулоидный транспортир, щёлкнул кнопками планшета и только тогда спросил:

- Воевала? Ранена? Где?

- Воевала под Новороссийском, Абинской, Крымской. Там, под Крымской, и была ранена.

- Aга, - Воронов кивнул. - Так вот, слышала, что адъютант комбата сказал? Сейчас старшину вызову. Петров! Бегом за Громовым!

- Есть за Громовым!

Лежавший на нарах солдат встал и направился к выходу. Пока он ходил за старшиной, Воронов более не проронил ни слова, и Любка достаточно хорошо рассмотрела своего командира.

Любке редко нравились люди с первого взгляда. Она знала, что ошибиться можно запросто. Но этот офицер сразу внушил ей доверие и несомненную симпатию. Впрочем, возможно, в этом сыграло свою роль то, что она увидела там, в блиндаже начмеда. «Дура! - безапелляционно решила Любка о жене Воронова.

- Тьфу! - Любка, забывшись, и в самом деле плюнула. Воронов удивленно вскинул широкие брови,

- Это по какому поводу?

- Так, - смешалась Любка и покраснела.

- Так и прыщик не вскочит, - Воронов усмехнулся.

И только сейчас Любка увидела под его глазами синеватые тени.

Вернулся Петров в сопровождении старшины - черноусого мужчины со шрамом над клокастой бровью, и Любка пошла вслед за ним обживать своё убежище. Выглядело оно неплохо: обшито фанерой, пол устлан досками. Лучшего Любка и желать не могла.

Старшина, дымя самокруткой, молча подождал, пока Любка устроила постель, разложила на столике медикаменты, и только после этого он сказал:

Ты, дочка, вот что: приглядывай за командиром роты. Ну, в смысле постирать и так далее. Подворотнички там, носовые платки.

- Это почему? - взъерошилась Любка. - Если я санинструктор, значит...

- Тю! Забалаболила! Не санинструктор, а женщина, ясно? Себе будешь стирать, вот заодно, - старшина досадливо крутнул головой.

- Никаких стирок. У него жена на то есть! - отрезала Любка.

Старшина потоптался на месте, покрутил ус и молча вышел.

Дождь лил по-прежнему. Его капли барабанили по брезенту, прикрывающему вход, где-то журчал ручей. На правом фланге изредка постукивал пулемет - глухо, как в подушку.

Вторая половина дня прошла в хлопотах. Любка наводила в роте порядок. Старшина только покряхтывал от досады, но беспрекословно выполнял все требования ротного санинструктора: вызвал парикмахера, собрал грязное бельё, выдал солдатам по куску мыла и сделал ещё десяток разных дел. И уже под самый вечер, когда Любка решила уснуть, к ней пришёл Воронов. Застигнутая врасплох, Любка накинула на голые плечи палатку и поджала ноги на своем узком ложе. Воронов, не замечая смущения санинструктора, присел у входа в уголке и закурил папиросу.

- Я на минуту, - начал он. - Это всё хорошо: «Чистота - залог здоровья. Мухи - переносчики инфекции. Вошь - наш враг».

Любка не выдержала и засмеялась. Воронов тоже усмехнулся.

- Ладно, - сказал он. - Я в медицине не силён. Однако вот что: с утра проверьте наличие санпакетов и постарайтесь получить недостающее количество.

Любка вспыхнула - именно об этом она и забыла. Прошляпила!

- Ещё одно: вместе со старшиной соберите у солдат противоипритную жидкость. Знаете такую? Ну, вот. Есть случаи - пьют её славяне. Нашлись химики и опыт свой распространили среди других. Этак мы без боя можем людей лишиться.

- Хорошо, товарищ старший лейтенант! - Любка поёжилась от сырости и подхватила сползавшую с плеч палатку. - Да, - вдруг вспомнила она слова старшины, - вы завтра мне подворотнички оставьте. Я их выстираю.

Воронов внимательно посмотрел на Любку:

- Это кто ж распорядился? Старшина, небось?

- Нет, нет, я сама. Я же вижу.

- Плохо! - Воронов нахмурился. - Ежели вы видите - плохо. Виноват, исправлюсь - Он ухватил пальцами замусоленный подворотничок и с треском оторвал его. При этом он зацепил верхнюю пуговицу, и она со звоном покатилась по полу.

- Вот тебе и на! Нашёл работу! - Воронов пожал плечами, пытаясь застегнуть ворот гимнастёрки.

- Эх, вы, безрукий! - засмеялась Любка. - Кто теперь пришивать будет?

- Ординарец. Кто ж ещё?

И тут Любка не удержалась.

- А жена для чего? Для мебели?

- Воронов поднял голову. Его глаза встретились с Любкиными. Губы старшего лейтенанта шевельнулись, видимо, он хотел что-то сказать - злое и едкое, но промолчал, потому что Любка, забыв о смущении, соскочила на пол и сунула босые ноги в сапоги.

- Давайте-ка я пришью. Разве мужики на это способны? Горе с вами! - Её руки быстро прихватили ниткой отскочившую пуговицу. - Только в следующий раз не приходите, когда я ложусь спать. - Любка зябко повела плечами и мальчишеским движением поддернула сползающую юбку. Струя холодного воздуха потянула из двери. Любка повернулась и увидела младшего лейтенанта с узкими погончиками - жену Воронова.

- Валентина? - удивленно сказал Воронов.

- Как видишь, - вошедшая мельком окинула взглядом Любкино жилище. - Извини, что помешала. Извините! - Подчеркнуто вежливо, с иронией сказала она Любке. - Я уведу от вас на несколько минут мужа.

Любка, поспешно натягивая для чего-то гимнастёрку, растерянно посмотрела вслед вышедшим.

- Дура я! - опять выругала она себя. - Эта Валентина ещё бог знает что подумает. Всё-таки жена.

Однако злость - почти беспричинная – заставила её довольно усмехнуться. Подумаешь! Сама с начмедом целуется!

И Любка, загасив моргас, вновь разделась и уснула сном праведницы.

А Воронов шёл с женой, посвечивая под ноги фонариком, и молчал. Говорила Валентина. И говорила она обычные бабьи слова, глупые, но поэтому особенно едкие и обидные, от которых хотелось ругаться. Однако он молчал и только поскрипывал зубами, когда уж очень хотелось выругаться.

- Скажи кто другой, я бы никогда не поверила, - говорила Валентина, - но я сама убедилась сейчас. Пользуешься своим положением? Какая-то рыжая девчонка, дрянь, полковая девка

- Перестань! - морщась, словно от зубной боли, сказал Воронов. - Ну, перестань. Смотри - она за тебя мне пуговицу пришила.

- Ах, вот что?! Позволь спросить, она за меня будет и другие женские обязанности исполнять?

Воронов не выдержал и вполголоса выругался.

- Иди, - сказал он. - Иди! Если не хочешь услышать неприятности!

- Уйду. Только вот что: переведи свои аттестат на маму. Хорошо? Ты же обещал! Сестрёнка твоя взрослая, вот-вот замуж выскочит, зачем ей аттестат? А маме моей - большая помощь!

- Иди, сделаю, хоть маме, хоть дяде, хоть чёрту!

Валентина остановилась и неожиданно засмеялась.

- Верю! Ладно, ухожу. Ох, и разозлился ты! - Лёгкой походкой она пошла прочь.

Воронов посвечивал ей фонариком и, когда затихли её шаги, с размаху влепил кулаком в глинистую стену траншеи.

А между тем над этим залитым дождем участком земли, над сидящими в траншеях и блиндажах людьми, над Вороновым и Валентиной, над Любкой и другими нависала тяжёлая, посверкивающая огнём туча. Ей край накатился в тот самый день, когда в роту Воронова пришла эта рыженькая казачка с Кубани, сержант санитарной службы Любка Грищенко. Всю ночь туча висела над траншеей, и ниже и ниже опускались её свинцовые клубы. Когда на востоке, за чёрными силуэтами деревьев только-только проклюнулся розоватый язычок зари, туча ухнула и высекла первую гремучую и ослепляющую молнию.

Воронов проснулся оттого, что кто-то ударил его по темени чем-то чугунным. Он открыл глаза, и первым, что отчётливо восприняло сознание, были бревна наката, с треском валившиеся с потолка. Потом мрак, пыль, грохот, стоны сопровождали его до тех пор, пока он на ощупь выбирался по ступеням вверх.

Над землёй повис железный гул. Но самого поля не было видно - стена огня и земли, изрыгающая осколки, заслонила и дальние ракитки, и силуэты танков. Пронзительно пахло гарью и пороховым чадом.

Удар сотен артиллерийских стволов сделал свое дело. Бруствер был смят, разбросан страшной силой рвущегося железа. В осыпавшихся ячейках у искореженных пулемётов лежали мёртвые пулемётчики. Стрелки втискивались в уцелевшие ниши и щели, стараясь укрыться от жужжащих осколков.

Нахлобучив первую попавшуюся под ноги каску, Воронов позвал ординарца. Но вместо него откуда-то вывернулась Любка - бледная, с расширенными глазами, теребящая санитарную сумку. Она что-то кричала и показывала в сторону немецких траншей. Воронов посмотрел и закричал, сразу сорвав себе голос и забыв об ординарце:

- По местам! Гранаты к бою!

Кучка грязных солдат рассыпалась вдоль траншеи. А со стороны поля приближался железный лязг. Там широкой дугой шли танки и бронетранспортёры. Позади них бежали цепи атакующих автоматчиков.

Стена взрывов перекатилась за спины солдат Воронова, и очевидность неизбежного холодком прошла по спине старшего лейтенанта. Правда, он ещё надеялся на то, что комбат сейчас тоже видит это, и что он уже требует огня и подкрепления. Но когда слева, оттуда, где был капе батальона, прибежали бледные, растерянные бойцы, неся на руках окровавленного брюнета - адьютанта комбата, Воронов понял, что теперь уже надеяться не на кого. «Вот, ведь говорил, что разведка боем нужна позарез. Нет, не решились. А теперь как снег на голову.» —- мелькнула и погасла мысль у Воронова. Погасла потому, что думать не осталось времени. Танки вползали на бруствер.

Когда ударили первые залпы, Валентина открыла глаза и увидела возле себя спокойный мужской профиль.

- Боря, проснись!

Борис сквозь сон улыбнулся голосу Валентины и вдруг, приходя в себя, сел и прислушался. Лицо его, смуглое от природы, посерело.

- Одевайся! Быстро! Это артподготовка. — Звенящий звук близкого разрыва заглушил его голос. - Чёрт, проспал. Я же просил разбудить меня рано утром!

- Да еще утра нет!

Над ними затрещал накат, посыпалась земля. Натягивая сапоги, мечась по блиндажу, майор искал пистолет и не находил его. Одевшаяся Валентина вытащила кобуру из-под набитого сеном мешка, заменявшего им полушку. - Вот он, Борис!

Борис нацепил кобуру, кинулся к двери, Валентина повисла у него на плече.

- Куда? С ума сошёл! Сейчас раненые начнут поступать. Товарищ начальник медицинской службы! - последнюю фразу Валентина выкрикнула дрожащим от обиды голосом, и это остановило Бориса.

- Прости, нервы.

Они забились в дальний от входа угол, боясь выбраться наверх, где творилось невообразимое. Они сидели до тех пор, пока с треском не оборвалась на двери плащ-палатка. Старцев с санитарами втащил бесчувственного, наспех перебинтованного человека. Это был комбат. А следом в дверь вползали новые и новые люди, бледные от пережитого и боли.

Майор набросил халат на плечи и встал у стола, где Валентина уже зажгла фонарь.

- Шприц!

Старцев и Валентина потянулись за инструментом. Засучив по локоть рукава, майор склонился над комбатом.

Вверху неправдоподобно близко пролязгали гусеницы, и раздалась автоматная очередь. Кто-то рухнул и покатился по порожкам. Чей-то крик резанул слух притихших людей:

- Немцы!

Немцы вслед за танками прошли до траншеи Воронова. Машины здесь не задержались, они сделали своё дело и устремились дальше, встречаемые разрозненным огнём уцелевших противотанковых батарей. Автоматчики прыгали в полупустую траншею и то здесь, то там схватывались и рукопашной. Четыре на одного - вот что успел сообразить Воронов, отбиваясь от наседавших длинной сапёрной лопатой. Любка стреляла из пистолета в прыгающих сверху. Какой-то раненый солдат, лёжа на спине, бил по брустверу из автомата, и оттуда падали, раскинув руки, убитые немцы.

Им удалось на какое-то мгновение остановить автоматчиков. Бросив переломленную лопату, Воронов скомандовал:

- Назад, во вторую линию!

Подхватив с земли автомат, он длинной очередью прикрыл небольшую группу своих бойцов и юркнул за поворот траншеи как раз в тот момент, когда сверху упали сразу две гранаты. Отплёвываясь от грязи, поднятой взрывами, Воронов бежал вдоль хода сообщения, слыша за собой топот Любки.

- Беги! - крикнул Воронов, - слышишь? - А сам рванулся вправо, туда, где находился блиндаж Валентины. Однако Любка последовала за ним. Путь им преградили трупы. Воронов вскинул автомат - у входа в блиндаж стояли немцы и полосовали дверь очередями. Воронов выругался и нажал на спуск.

.Когда Борис, Валентина и Старцев бросились к дверям, они услышали окрик:

- Хальт! Хенде хох!

Старцев ответил на крик очередью, и за дверью кто-то охнул. Затем затрещали автоматы. Пули высекали синие искры из стен, градом били по ступеням. Одна из них прошила Старцева, и он упал лицом вниз.

А потом они услышали голос Воронова и, перепрыгивая через ступени, бросились наверх

- Вовремя успели! - прокричал Воронов и, поддерживаемый Любкой, тяжело побежал за Валентиной и Борисом. Они добежали до миномётных окопов. Здесь Воронов остановился, тяжело переводя дыхание. - Дальше пойдем по верху. Там кустарник, а чуть выше - лесная балка. Уйдём, ни черта!

Они вползли на бруствер и через минуту уже пробирались сквозь гущу колючих зарослей боярышника, Им оставалось ещё сотня метров - по лощине, среди поредевшего кустарника, и они уже выбрались на её густую, наполненную холодной влагой травку, когда слева, не замеченный ими, выкатился, пятясь, танк. Люк на его башне был открыт, и танкист, высунувший голову, увидел бегущих.

Башня быстро развернулась, и орудийный хобот качнулся, целясь своим чёрным зрачком.

- Ложись!

Это крикнула Любка, первой заметившая опасность. Дёрнув Воронова, она упала в траву, увлекая за собой лейтенанта. Гулкий треск, раздавшийся почти рядом, опрокинул на них небо.

Вновь развернув башню, танк начал пятиться. Однако вслед за тем броня его лопнула, с визгом пронеслись обломки рваного металла, и танк замер, выбросив в небо черный султан тяжелого дыма. И не только этот танк, но и другие в эти минуты остановились, запылали, из люков горохом посыпались обожжённые танкисты, и по ним часто-часто били автоматы и пулемёты. Та скоротечная, но ожесточенная схватка, которая произошла в траншее Воронова, тоже сделала свое дело, и теперь солдаты второй линии поворачивали прорвавшегося врага назад.

Но всего этого не знали ни Любка, ни Воронов, ни Валентина. Майор же исчез. Там, где его застиг разрыв снаряда, осталась небольшая, с рваными краями воронка. Остальные лежали без движения, постепенно обращаясь к мысли, что они живы, что над ними серое, хмурое небо, и что на этот раз всё обошлось, а могло быть хуже.

Впрочем, так думала одна Любка. Воронов же сначала думал другое - почему это не его, а майора убило, потом он ужаснулся - почему так мертвенно бледна Валентина, что с ней. Он хотел тронуть её, растормошить, но с удивлением убедился, что не может сделать ни малейшего движения, и от этого застонал. А Валентина, чувствуя удушье и ощущая, как чья-то безжалостная рука сжала её легкие, затухающим сознанием поняла, что ранена в грудь, что у нее пневмоторакс, и если сейчас не наложить на рану повязку, она может задохнуться. И ей было все равно - умрёт она или умрёт лежавший рядом Воронов, чей локоть упёрся в её бедро.

И только Любка, оглохшая, со звенящей болью в голове, соображала, что лежать им здесь нельзя, чего доброго, фрицы откроют огонь или снова пойдут с танками и добьют их, а поэтому надо уходить куда-нибудь в ближайшее укрытие. И еще она обнаружила то, что где-то утеряла санитарную сумку, и перевязку нечем делать, кроме как своей нижней рубахой или даже гимнастёркой.

Придя в себя окончательно, Любка сбросила гимнастёрку, разорвала нижнюю рубаху и, помогая себе острыми зубами, начала перевязывать Воронова. Однако, заметив на груди Валентины кровь, подползла к ней, и плача и приговаривая, туго перетянула ей кровоточащую под самым соском левую грудь. Потом она наложила жгут на руку Воронова и ещё раз осмотрела его, и опять заплакала, потому что от рубахи остались обрывки, а у Воронова осколок пробил навылет правый бок. Тогда она разорвала и гимнастерку, кое-как приладила повязку и осмотрелась. Балка лежала где-то впереди, но тащить двоих Любка не могла, значит, надо было нести их поодиночке.

Когда Любкины руки приподняли Воронова, он скрипнул зубами от боли и только прохрипел:

- Её.

Любка, проклиная всех на свете фашистов, взвалила на свою голую спину беспомощную, теряющую сознание Валентину и потащила её поперек лощины, к балке. Пот заливал Любкины глаза, она задыхалась, в голове неумолчно звенели тоненькие звоночки, но она шла, спотыкаясь и приговаривая:

- Потерпи, потерпи, миленькая, сейчас, родненькая, сейчас, всё будет хорошо.

Оставив Валентину под тёмно-зеленой, со срезанной верхушкой ёлочкой, Любка вернулась опять, не замечая, что по лощине уже бьют миномёты, что пули стелятся низко, над самой травой, срезая влажные былинки и белые ромашки,

Воронова она уже не смогла нести и потому тащила его волоком, оставляя неширокий тёмный след в поникшей траве. И ему она говорила то же, что и Валентине, и даже целовала его в холодные запёкшиеся губы, потому что он стонал от боли, а она очень хотела скорее вынести его с этой проклятой лощины.

А когда из балки поднялись вслед за молоденьким лейтенантом такие же молоденькие бойцы, они остолбенели, удивлённые тем, что увидели.

Под ёлкой лежали раненые офицеры, мужчина и женщина, их непокрытые головы покоились на коленях растрёпанной полуголой рыжей девчонки, которая сама была без сознания и удерживалась сидя лишь потому, что прислонилась спиной к одинокому гладкому, как череп, валуну.

Когда солдаты подошли поближе, девчонка очнулась, и огромные глаза её наполнились слезами.

- Миленькие, - сказала она, - миленькие, скорей! Я уже больше не могу, миленькие. Скорей…

Content

Зиборов Евгений Александрович Любка-санинструктор