Роман о Лондоне

РОМАН-ПЕСНЯ МИЛОША ЦРНЯНСКОГО

«Роман о Лондоне» Милоша Црнянского (1893—1977) приходит к нам с опозданием лет на двадцать, вливаясь в освежающий водопад отрешенной, отвергнутой литературы, художественной, историографической, мемуарной, философско-религиозной. Еще рано систематизировать все, что ранее было отвергнуто: всплывают не только отдельные книги, но и творчество крупных интересных писателей, даже целые литературные направления; всплывает и тайно хранившееся в пределах отечества, и созданное за его рубежами. Однако предварительно, грубо все это богатство можно разделить, разграничить на два потока: во-первых, русскоязычное и, во-вторых, зарубежное, переводное, от романов великого Франца Кафки до «Улисса» Джеймса Джойса. Немецкоязычное, англоязычное… И тут же — родная славянская речь, сербскохорватский язык «Романа о Лондоне».

Законченный в 1971 году, он увенчал собой творчество одного из выдающихся писателей Югославии; он был тепло принят на родине, его обсуждали, широко комментировали. «Но у вас эту книгу никогда не опубликуют, — говорили мне коллеги, литературоведы из Сербии. — Ни-ког-да!» И ее в самом деле придерживали, отодвинув в группу книг, о существовании коих почему-то принято было помалкивать; они были, но их как бы вовсе и не было; говорить о них не возбранялось, но о них говорилось только в узком кругу: в сугубо специальных монографиях, в закрытых обзорах и в неудержимом потоке кандидатских и докторских диссертаций. Так и стал роман Црнянского каким-то романом для диссертаций, романом-фантомом: он есть, но его одновременно и нет. Но сейчас, вопреки прогнозам пессимистически трезвых умов, входит он в кругозор всех тех, кто говорит и читает по-русски. И читать его будут, наверное, недоуменно пожимая плечами: «Хороший роман, а что в нем могли усмотреть крамольного, ей-богу же, непонятно!» Действительно, что?

Всего прежде роман Црнянского будит мысли о славянском единстве. Не новы они. Их вынашивали Пушкин и Лермонтов, Достоевский, Гоголь, мыслители-славянофилы. Возрождаются они и теперь, хотя, думается, возрождаются чересчур умозрительно. Их высказывают не без надрыва, почему-то предпочитая изъясняться причудливой ритмической прозой; но высказывают их без оглядки на контекст современной реальности. Отрицать насущность славянского единства немыслимо, ностальгия по нему органична, она исторически обоснованна, но существенная сложность заключается в переходе от мечтательных воздыханий к делу: усложненная и интернационализированная экономика, многообразие производственных, коммерческих и культурных связей, из которых немыслимо выделить, вычленить связи чисто славянские. Собирается, скажем, всемирный конгресс — назову наугад — онкологов: англичане, американцы, аргентинцы, итальянцы, испанцы, казахи, узбеки, монголы, японцы. Среди них, разумеется, — и русские, и украинцы, и сербы, и поляки, и болгары, и чехи. Как, однако, выделить их в какую-то отдельную группу? На каком основании? А ведь рядом — такие же конгрессы математиков разных специальностей, съезды физиков, химиков. И чем русский компьютер отличается от японского? Или украинская технология производства какой-нибудь сложной машины от китайской или английской технологии ее производства? Не приходится ставить под сомнение идею славянского единства как таковую; возражения могут вызвать лишь призывы к ее претворению в жизнь без оглядки на окружающую реальность, к повторению догмы там, где люди стоят перед сложной проблемой. А к тому же еще…

По идее славянского единства наносился один удар за другим: русофильский, пронизанный любовью к России роман Милоша Црнянского повествует о первых послевоенных годах, и герои его в числе прочих своих житейских забот занимаются подготовкой к встрече нового года, года 1947. А пройдет совсем мало времени, и разразятся события грандиозной ссоры СССР с Югославией: вдосталь было злобных распеканий за непокорность, обнаружения фантастических связей, якобы бывших у героев-партизан с английской и с американской разведкой. Не дать людям жить так, как они хотят: вечно лезть в их дела, поучать, вразумлять, разоблачать и без конца угрожать — это было государственной установкой, стилем, занятием, обволакивающим умы и безмерно искажавшим идею, угаданную еще Достоевским, выношенную им русскую идею, идею всепонимания и спокойной гармонизации мира. А потом — Чехословакия 1968 года, косые взгляды в сторону мятущейся Польши. Да, ущерба идее славянского единства напричиняли немало. И то, что она все же выжила, лишний раз говорит о ее насущности: политические нелепости она претерпела; при закономерной интернационализации социального и индивидуального быта она тоже найдет свое место. По крупице, по камешку славянское единство будет все же укрепляться и далее; и роман Црнянского оказывается свидетельством неуклонного стремления к его укреплению.

Црнянский был переменчив: в жанрах, в мыслях и в настроениях. Он мог быть и скептиком. Мог иронизировать над собою самим. Но идея единства славянского остается святыней, которой он служит так преданно, как может служить только подлинный рыцарь-художник. И две книги романа «Переселение» остаются бесспорным тому свидетельством: Россия для героев этого, относительно раннего романа Црнянского — земля обетованная, вторая их родина, на лоно которой они пролагают себе пути. Но там, в этом романе, действие происходит в XVIII веке, когда все было проще: не было нарастающей интеграции национальных культур, полнокровно жило единоверие и православие служило для западных и восточных славян несокрушимою духовной основой.

Ныне — XX век. И идет Црнянский нетрадиционным, более того, парадоксальным путем: ярко выраженного славянина, носителя самых что ни на есть исконных заветов древней культуры, Николая Репнина, русского князя, он показывает не на его родимой земле, а, напротив, в иноязычной и в инонравной среде, в Англии первых послевоенных лет. Тема переселения, тема миграции, давно и обоснованно признанная у Црнянского темой ведущей, осложняется неожиданными нюансами: переселяется князь Репнин, причем переселяется он множество раз, из страны в страну. А сейчас переселяется за океан, в США, его единственный настоящий друг — жена его. Но и сам он продолжает переселяться. На этот раз тема переселения дробится, заметно мельчает — мельчает утрированно: переселяется князь внутри Лондона. По ходу развития сюжета он постоянно меняет квартиры; и каждое невольное новоселье его в миниатюре, почти пародийно моделирует, повторяет его скитания по Европе. Князь словно не может остановиться: переселяется, переселяется, переселяется.

Црнянский — и поэт, и публицист, и дипломат, прекрасно знающий Лондон. В 1951 году, когда было писателю под шестьдесят, он окончил философский факультет университета в столице Англии. Впрочем, в Лондоне он был своим человеком и ранее, свободно ориентировался он и в запутаннейших юридических, правовых традициях английского быта, и в замысловато спланированных кварталах английской столицы, и в режиме жизни ее, и в ее этикете, нравах. Англичане обступают героя романа, несомненна их подлинность, но ясна и их литературная генеалогия, и Црнянский, кажется, вовсе не скрывает того, что в романе его претворяются традиции специфически лондонской литературы, для Англии существенной так же, как для России существенна петербургская. Тут, конечно, и Джон Голсуорси с его «Сагой о Форсайтах», и более ранняя классика: Теккерей и бессмертный Диккенс. Невозможно сказать, разумеется, что такой-то герой Црнянского, англичанин, походит на такого-то героя из монументальной «Саги…», а такой-то напоминает героев «Домби и сына». Нет, Црнянский был наблюдателен, по-художнически приметлив, и все англичане в его романе — персонажи литературно новые: деловые люди и конторщицы-девушки, размеренно отдыхающие на морском берегу курортники и служащие на бирже труда, чувственные дамы и расчетливые домовладельцы. Но роман умело стилизован под какой-то обобщенный роман из целого цикла произведений, посвященных английскими писателями-реалистами своей горделивой столице; и подобная стилизация явно входит в художественное задание писателя-серба, демонстрирующего таким образом умение понимать инородное, иноязычное, проникаться им и открывать в достаточно известном нечто невиданное: Вавилон просматривается в Лондоне Црнянского совершенно явственно, так, что явственнее и нельзя. Вавилон, который, однако, не пал. Не разрушен он. Выдержал он войну. Отстоял себя и теперь воздвигается далее, растя вширь, в высоту и зарываясь к тому же в земные глубины: часть действия книги протекает в вестибюлях и в тоннелях метро, метро здесь отнюдь не просто вид транспорта, это метафора подземелья, подполья. А в дополнение к этому и работа Репнина по крайней мере дважды ввергает его в подземелье, в подвал: здесь мастерят и рассылают заказчикам специально для них пошитую обувь, и князь Репнин устроился здесь чем-то, кем-то вроде конторщика, клерка, ведущего деловую переписку с прихотливыми и капризными клиентами. А после, тоже в подвале, хотя и в другом, более, так сказать, интеллектуальном подвале князь будет сортировать и упаковывать книги. У Достоевского: князь Лев Мышкин. И давно обратили внимание на парадокс сочетания его имени (лев) и фамилии (мышь). Не то ли и здесь? Репнин — лев по характеру. По складу ума. По былому положению в иерархии титулованных особ Российской империи. Но лев — мышь; копошится в подвале, шуршит бумагами; а в подвале книжного магазина он явно становится жертвой поистине мышиной возни, интриг сослуживцев. Так метафора Достоевского доводится до реализации ее в сюжете «Романа о Лондоне». О великом Вавилоне, пережившем войну и упорно воздвигающем свой вариант всемирного единения: единения в процессе общего дела, общего строительства материального тела мира.

Этому строительству нам, славянам, смиренно поучиться б у Запада, потому что искомая нами мировая гармония может быть достигнута на путях единения чего-то простого, элементарного — того, из чего слагается полнота, а следовательно, и красота бытия: на путях единения духа и тела. Тела в нынешних, в современных его проявлениях: от житейского благополучия всех и каждого до внедрения в промышленность современных технологических новшеств, до размеренной деловитости в обыденной жизни. Что-то в давние времена попробовали: например, при Петре Великом. Захотели, оставшись русскими по вере, по складу ума и характера, ко всему тому стать еще и деловыми людьми. Но окончилось все многократно отмеченным принятием внешних форм европейской жизни при выветривании ее сути, ее внутреннего содержания: кропотливая забота о телесном, о материальном, в обиход вошедший комфорт у нас как-то не привились; и высокая духовная инициатива в сфере культуры продолжала осуществляться на фоне безысходной мужицкой бедности, курных изб, а затем и рабочих казарм, закопченных фабрик, скудности индустриальных окраин. Был промышленный подъем конца XIX и начала XX века; вновь высокая духовность, казалось бы, готова была сочетаться с разумным материальным устроением жизни. Русская философия и поэзия расцветали с той же интенсивностью, что и промышленность, экономика. Всем нашлось бы место под солнцем. Но пришла первая мировая война, а за нею грянула революция, отвергнувшая таких, как князь Репнин.

Герой романа Црнянского по художественной и по нравственной сути своей э-пи-чен. Если эпос требует огромного, уходящего в глубь веков времени, то оно здесь есть: родословие князей Репниных уходит в историю государства Российского, и при ярко выраженной современности героя романа он несет на себе отпечаток всех испытанных его отечеством тягот. Его пращуры от России неотторжимы, и не раз упоминается в книге его родословие. Эпос требует пространственной шири, и оказывается, что князю пришлось немало постранствовать по белу свету: Греция и Португалия, Италия, Чехословакия, Франция — это подлинная одиссея. Одиссея, однако же, без счастливого конца: Репнин никогда не сможет возвратиться на родину; и его Итака остается для него недосягаемым краем. Есть Москва, которую он видит в документальных фильмах; есть родной его Петербург, Петроград, Ленинград, переживший блокаду. Есть победоносная Красная Армия. Наконец, есть и Сталин, человек, сумевший в течение долгих лет подвизаться в роли эпического героя, импонирующего массам всего прежде своею эпичностью (убежден, что именно на обаянии возрождаемого эпоса, совсем было из общественной жизни ушедшего, но в нее, наперекор проискам и ковам врагов, день за днем возвращаемого, и держался великий обман культа личности). Этот мир, казалось бы, князю родствен. Этот мир манит князя. Он готов был бы вернуться и включить себя в этот мир. Но он там не нужен. И понятно, почему он не нужен там: можно ли вообразить себе встречу Репнина со… Сталиным? Не с экранным, идеализированным, принимающим парад победы, а с реальным, с низкорослым человечком с отсохшей рукой, рябоватым, всегда лицедействующим? Нет, такая встреча немыслима, потому что нищий, обреченный вести жизнь в мышиных подвалах князь — это подлинность. Это подлинный русский и подлинный воин. А тот, низкорослый — не подлинен: весь подделен, от подмененного имени до назойливой стилизации себя под эпического героя. И отбрасывается князь в совершенно чуждый ему мир деловитого Лондона, в мир романный по преимуществу, в страшный мир романа о Лондоне.

«Роман живет контроверзой: спором, борьбой, противоположностью интересов, контрастами желаемого и осуществимого»[1], — писал видный историк и теоретик романа Борис Грифцов, отграничивая эпический мир и эпическое восприятие жизни от романного ее восприятия. И чего-чего, а споров, борьбы и противоположности интересов у Црнянского предостаточно. Да, вполне понятно, отчего у Црнянского обозначение жанра даже в заголовок выносится: «Роман о …» Сам писатель мыслит форсированно романно: он поставил героя на рубеже, на перекрестке социальных и национальных миров, предоставив нам судить о его правоте, о его заблуждениях и о страшном, греховном поступке, коим завершает он свои странствия. И над каждым существенным сюжетным эпизодом он поставил специфический именно для романа, для романа как жанра вопросительный знак. «Что привело его в этот подвал? Судьба? Деникин? Революция? Бог?» — раздается закадровый голос, размышляющий о путях и о силах, ведших князя в подвал обувной изысканной лавки. Впрочем, в равной степени голос этот принадлежит и герою романа: голоса сливаются, переплетаются, вторят один другому, создавая особую духовную атмосферу романа, атмосферу постоянного вопрошения.

Сам герой начинает мыслить романно: контроверзами, вопрошениями. Уволили, положим, его из лавки — он ни слова не сказал об этом жене. «Почему же он не рассказал ей об этом? Об увольнении. Почему в последнее время скрывает от нее все тяжелое, горькое?» И ответ-то вроде бы ясен, сам собою напрашивается: не хотел волновать, огорчать жену, оттого-то и не рассказал. Тут и спрашивать нечего. Но роман как жанр немыслим без вопрошений, а роман Црнянского тем более немыслим без них, потому что за житейским, обыденным здесь всегда стоит что-то высшее: ожидание новых поворотов судьбы, прогнозирование, предугадывание. Все житейское плотно насыщено трансцендентным; и крушение эпического мира героя, столкновение его с романной стихией прорисовывается как нечто чрезвычайно типическое, как симптом огромной социальной трагедии; быть эпическим героем по рождению, призванию, по складу ума и характера, но быть втиснутым в неясный, стесненный, неуравновешенный мир романа не так-то легко: можно ли представить себе Илью Муромца среди героев, допустим, одного из романов Достоевского? Что он делал бы там? Как он себя почувствовал бы? Но у Достоевского все же кругом родные были бы люди, звучала бы русская речь. А что делать Илье Муромцу в Лондоне? Среди диккенсовских персонажей? А Репнин — прямой духовный наследник русского эпического начала. И приходится ему адаптироваться к чужедальней сторонушке. А отсюда — особенное значение в романе Црнянского портретных характеристик.

Бытовая мелочь всего лишь: упросила жена, и герой романа сбрил бороду. «Он… заметил, что выглядит лет на десять моложе, чем на самом деле, и в этом для него было что-то страшное и смешное. Не стало больше бородатого Репнина, которого он видел в зеркале двадцать шесть лет. Появился другой человек». И тут же: он «никак не мог понять: почему Надя потребовала это от него? Зачем он сбросил свою бороду, словно маску? Чтобы выглядеть моложе? Чтобы она могла поставить крест на каком-то их прошлом?» И шагает герой по улицам и проулкам Лондона, путешествует в пригородных поездах и в метро, бедствует, обивает пороги биржи труда в окружении стаи вопросов: «Что? Зачем? Почему?» И вопросы эти никогда не кажутся нам надуманными, ибо каждый из них помогает выявить существенность происходящего с князем. Сбрил, положим, он бороду: сделал подарок жене. Но это же — и история; и реформы Петра Великого почему-то запечатлелись в ней всего прежде… повальным бритьем бород. Но недаром они запечатлелись именно так: в XVIII столетии, в самом начале его, Россия прощалась с эпосом как с формой организации общественной жизни, со всеобщим жизненным стилем. А эпический герой, он, конечно же, прежде всего бородат, бородат в знак того, что он привержен земле, соприроден ей. И опять-таки немыслимо представить себе Илью Муромца выходящим из парикмахерской, свежеобритым, точно так же, как нельзя представить себе его разъезжающим на коне по улицам Лондона, хотя в древнем Киеве и он сам, и конь его были бы совершенно уместны. Безбородый Репнин — уже не эпический Репнин; из раздольного, укорененного в истории и величавого мира он ввергается в суетный, полный недоумений, недомолвок, политических интриг и бытовых неурядиц мир романа. В этом мире ему и судьба погибнуть. И погибнет он чисто романной смертью: изощренным, продуманным способом он покончит с собой — так, чтобы исчезнуть начисто, напрочь, не оставив следа и оставшись неуловимым даже для всезнающей и всепроникающей полиции Лондона. Уничтожая свой дух — потому что самоубийство всего прежде есть посягательство на уничтожение духа, — неприкаянный князь принимает все меры к тому, чтобы с глаз людских однажды и навсегда ушло, скрывшись в морской глубине, его множество бед претерпевшее тело.

И опять: дух и тело…

Город Лондон в романе Црнянского выступает как поприще, на котором славянство все же как бы то ни было пытается осуществить свою миссию: объединившись, соединив разнородные племена и нации, вдохнуть в комфортабельную индустриальную жизнь европейцев душу живу, претворив подвиг Бога в завет для себя. «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Бытие, 2, 9). Разумеется, в реальности современного мира осуществление этого завета, миссии этой выглядит всего лишь как отдельные всплески героизма, притом же героизма кустарного. Но они все же есть: русского князя прибивает к полякам, мужественно сражавшимся во время войны на стороне англичан: во время войны, естественно, духовная помощь славянства Западу реализовала себя именно в этом виде, в виде военной помощи, помощи кровной. Впрочем, мало сказать, что Западу была оказана помощь: всю тяжесть войны первыми приняли на себя славяне. И в знак признательности полякам англичане дарят им ряд привилегий, а поляки в хорошем смысле слова хитрят: они вводят в свой круг и оказавшихся здесь же, поблизости братьев славян, пригревают они и русского князя. Друг-поляк поддерживает князя до последних дней его жизни: бытовая помощь, разрешение пользоваться квартирой поляка на то время, в течение которого он пробудет в Варшаве, оборачивается и актом глубокой духовности. В основном же в романе нет каких-то определенных действий, акций, каждая из которых свидетельствовала бы о готовности славян к реальному сплочению, к контактам с Западом, а тем более о готовности их к исполнению возложенной на них провидением миссии. Не до миссии им, беднягам! Им работу бы себе подыскать, устроиться бы, попытавшись адаптироваться к условиям, чуждым для них, непрактичны они, часто просто беспомощны — недостаток, отмеченный всеми, кто сталкивался с психологией эмиграции, особенно русской.

И еще, конечно: грыз-ня. Грызня, в общем-то продолжающаяся и поныне. Жажда как-то наладить, организовать активное сопротивление метрополии, пошатнуть ее, а для этого вовлечь в свои группировки побольше недовольных, обиженных. Жажда устоять в непривычной жизни, выбиться, шагнуть дальше соотечественников-соперников. Фантастических масштабов достигающая ревность к чужим успехам. Подозрительность. И все это обрушивается на Репнина.

«Роман о Лондоне» — это роман о сохранении человеком избранной им социальной позиции, о верности его себе самому, о сохраняемой и в тяжелейших условиях верности России. Николай Репнин не пытается как бы то ни было просвещать окружающих, представителей мира, в котором он оказался то ли по воле генерала Деникина, то ли Бога, то ли судьбы. Он не разделял порока, свойственного, как нетрудно заметить, большинству эмигрантов, особенно же эмигрантов российских: оказавшись в какой-либо зарубежной стране, они, кое-как оглядевшись вокруг и собравшись с мыслями, принимаются дружно поносить уклад жизни и нравы этой страны: вопреки совету мудрой пословицы, они вламываются в чужой монастырь, назидательно помавая своим уставом. Раздраженные, вечно брюзжащие, они, в сущности, являют собою пародию на высокое историческое призвание их народа. Николай и Надежда Репнины принимают Англию такою, какова она есть. А духовность их выражается не в каких бы то ни было словах, обращенных к англичанам и Англии, а позиции, сохраняемой ими: независимость прежде всего. Всего прежде верность России, ее духу, ее культуре, ее истории. А затем и материальная независимость: все, что есть у них, они зарабатывают. Зарабатывают честным трудом: пусть работа в подвале, пусть странствование по городу с чемоданами поступивших в продажу книжных новинок, пусть шитье кукол, смешных эскимосов; но всегда, всегда не-за-ви-си-мость. В сохранении ее — та духовность, которую не утратил в скитаниях своих русский князь Репнин. И чем только не приходится заниматься двум бездетным эмигрантам-аристократам; но на куклах, которые мастерит и пытается продавать жена героя романа, надлежит остановиться особо.

«Знаешь, Ники, скоро, говорят, в Лондон прибудут куклы из Германии и Италии, очень красивые, и я потеряю свой грошовый заработок» — так однажды она прошептала мужу. И с тех пор через весь роман начинает проходить устойчивый, неотвязный мотив: куклы, куклы; снова, снова и снова куклы.

Получают Репнины чудом квартирку, комнату; и «комнату… Надя сразу же заполнила своими куклами». И необходимость заводить новые знакомства обусловливается трогательным кустарным промыслом бедствующей эмигрантки: ей «необходимо завоевывать знакомства для продажи эскимосов». Ее творчество — менять модели, придумывать новые варианты; и замыслив перебираться в Америку, она «придумала для себя три новые куклы», дабы там, за морем-океаном, их продавать.

Эти куклы-эскимосы — рефрен, один из мотивов-рефренов, проходящих через роман. Повторение одного и того же мотива — вообще характернейшая особенность романа Црнянского, основа его поэтики, потому что «Роман о Лондоне» — роман-песня. Это грустная песня о не до конца исполненном долге, о грехе человека, до последнего дня своей жизни все-таки пытавшегося сделать то, что он должен был сделать. О его одиночестве. Об упрямстве его, фамильной черте характера Репниных. Отношение к герою здесь именно песенное: плач о нем, выявление в нем величавого эпического начала, нескрываемое к нему сострадание. Внешний же признак песенности — ритмический склад романа. Рефренность его. И еще — постоянные переходы мотива из одной сферы в другую.

Скажем, те же куклы-эскимосы. Ладит, клеит, шьет их жена героя романа, утоляя, может статься, этим занятием и тоску о несостоявшемся материнстве: ей за сорок, а ребенка ей с мужем не дал, как говорится, Бог. И вся комната заставлена эскимосами. А потом внезапно вспоминается князю «то время, когда они с его другом Барловым, вырядившись эскимосами, катались на коньках в Санкт-Петербурге». Значит, что же выходит? О далеких временах санкт-петербургского маскарада герой книги рассказывает не жене — другой женщине. Но когда-то, несомненно, об этом рассказывал он и жене; и отсюда-то пришли в ее творчество эскимосы — экзотические смешные куколки-люди, материализованное воспоминание бесконечно любимого ей человека. Так, кочуя по эпизодам романа и повторяясь, один и тот же мотив обретает все новые и новые оттенки, глубину, лирический смысл. И задолго до того, как эскимосы стали плодом рукоделия измученной эмигрантки, они были в жизни, в некоей полузабытой и полуреальной жизни двух беспечных юношей петербуржцев. Но и этого мало. Надя делает кукол, и не раз получается так, что изделия ее рук возвращаются в жизнь, обступают ее, сопутствуют ей. Скажем, то же метро. Репнин едет и видит: «Вагоны наполнены безмолвными мужчинами и женщинами, они сидят в позе кукол. И он садится и ощущает себя восковой куклой». А потом герой начинает рассматривать чудом сохранившиеся фотографии жены еще в бытность ее маленькой девочкой. «С удивлением смотрит заплаканными глазками на фотографа… Отец держит ее гордо, словно куклу».

Так кочует по роману Црнянского мотив куклы, обратимости человека и творения рук его. Потом куклы будут оборачиваться изваяниями. Монументами, памятниками: неподвижными патетическими куклами из бронзы, из мрамора.

Тема? Куклы. Вариации? Они бесконечны: святочные ряженые на катке в далеком Санкт-Петербурге; пассажиры лондонской подземки; кроха девочка, испуганно глядящая в объектив огромного старомодного аппарата; наконец, сам герой романа. И все это — в рамках поэтики песни. Песни, счастливо пришедшей в роман.

Злая зимняя ночь. Бесприютность. Репнины слушают радио, они ловят Милан, передачу из оперного театра Ла Скала. Из маленького приемника «льется чарующий голос, его поддерживает мощный хор, в этой далекой от Италии комнате наступает тишина, и тишину эту заполняет музыка, долетающая к ним из Милана. И чудится, будто ангельское пение доносится с неба в этой лондонской зимней ночи». И Репнин «начинает, сам того не замечая, к неудовольствию жены, напевать оперную арию. Измученных голодом, нуждой, заботами, музыка, казалось… уносила их снова в тот край, где они были счастливы». И кондуктор автобуса «по утрам любит петь. Поет какую-нибудь оперную арию». И меланхолическая наша догорающая лучина в романе мелькает. И — опять-таки метаморфоза мотива: мотив песни, пения, музыки вдруг включается в ряд реалий романа, обретя ироническое звучание: «Бухгалтерский стол высок, неудобен, с первого же дня он напоминает Репнину пюпитр дирижера…» Репнин — дирижер привилегированной обувной лавки, дирижирует же он деловой перепиской, скучными годовыми отчетами, оплаченными и неоплаченными счетами. Так лирический, патетический мотив снижается, обретает иронические оттенки: не все же слушать бедняку эмигранту ангельский хор из Ла Скала. Но и будучи сниженным, иронически, даже саркастически интерпретированным, мотив музыки остается собою самим. И он снова и снова напоминает о том, что «Роман о Лондоне» — не совсем обыкновенный, чисто повествовательный, а еще и по-особенному музыкальный роман. Роман-песня, который мог быть замыслен, мог сложиться всего прежде именно в нашем, славянском мире, в вечно юной стихии сербскохорватского языка с неотъемлемой от него установкой на музыкальность, с музыкальными ударениями, отличающими его: они делают похожей на песню даже суховатую по смыслу речь деловых сообщений.

Фигурно иль буквально: всей семьей

От ямщика до первого поэта,

Мы все поем уныло. Грустный вой

Песнь русская. Известная примета!

Начав за здравие, за упокой

Сведем как раз. Печалию согрета

Гармония и наших муз, и дев.

Но нравится их жалобный напев, —

писал, как известно, Пушкин («Домик в Коломне»). Пушкин иронизировал. Но суть славянского пения передана им превосходно: тосковать, тут же над собственной своею тоскою пошучивая.

Црнянский тоже иронизирует. Тоже пошучивает: стол бухгалтера — дирижерский пульт. И он сам, и герои его в любых обстоятельствах хотят оставаться верящими в жизнь оптимистами; и вся книга светится мотивами упований, надежд, которые порою сбываются (очевидно, имя героини романа далеко не случайно: Надежда). Красота, привлекательность, стойкость героев романа — в русле «заздравной» жизненной философии; и вполне закономерно: не раз проделывают они путь от укрепления здоровья к его ослаблению, оба они побывали в больницах; но здоровье возвращается к ним (например, нелепое увечье князя и последующее выздоровление; главное же — тайное, незаметное исцеление его жены от бесплодия). Эротика романа — тоже от присутствия в его героях здоровья, даже от избытка его.

Но последовательным оптимистом в романе оказывается только Надежда Репнина. И рядом с «заздравными» мотивами его — безжалостное «за упокой».

Предчувствие конца князя Репнина — уже в сценах его, кажется, вполне беспечного и благоразумного отдыха на побережье Атлантического океана: «Любовь к морю Репнин носил в себе как воспоминания детства, вынесенные из России… Море он полюбил еще в детстве, унаследовав эту привязанность от своего отца… Море было для него волшебной сказкой о каком-то другом, неведомом, огромном и прекрасном мире. Еще там, в имении Набережное, он пускал на воду бумажные кораблики. А после полюбил и деревянное весло, и парус, и шлепанье большого пароходного колеса, когда старая посудина, взмутив воду, входила в Неву. Потом он полюбил гальку на берегу Финского залива, на отмелях. Стоит ему зажмурить глаза, как все эти картины и сейчас, по прошествии стольких лет, встают у него перед глазами. И под ресницами набегают горькие и соленые слезы, точно таким же был там и вкус моря. Ему неизвестно, как и когда закончил свои дни где-то в Финляндии его отец».

Море Репнин любил: дополнительный штрих, обнаруживающий в нем погибающую, задавленную, не нашедшую себе применения эпичность; море — это олицетворенный простор, а эпические герои не могут жить без простора. Но любовь его к морю трагична, и пророческий характер ее несомненен. Репнин словно бы оплакивает себя самого. Роман кончится тем, что, взваливши на рамена тяжелый, доверху набитый камнями рюкзак, Репнин в море уйдет и там, подальше от берега, наложит на себя руки: примитивнейший способ убедить себя в том, что ты, человек, не позволил превратить себя в куклу. И не будет он, грешник, знать да ведать о том, что за морем-океаном, в Америке, жена его ждет долгожданного их ребенка: как бы ни был деловит, озабочен и бездуховен Лондон, именно он, этот город, исцелил ее, избавив от самого страшного для женщины телесного недостатка, недуга — от бесплодия.

Море — предсказание героем романа своего надвигающегося конца. Море — тема воспоминаний о детстве. Море памятно герою романа еще и другим: эвакуация белой армии в восточном Крыму, в Керчи. Здесь, в Керчи, он впервые увидел красавицу девушку, свою будущую жену. Здесь же началась его одиссея — плавание, в общем-то, по тому же пути, который совершил герой Гомерова эпоса. Керчь становится еще одним повторяющимся мотивом романа. Комплимент жене? И он уверяет жену, что она «для него сейчас точно такая же красивая, какой была в семнадцать лет, когда он ее впервые увидел в Керчи». Наступление старости? «Внезапный приход старости, Надя, — одно из самых страшных событий в жизни человека. Для меня это самое большое потрясение с той поры, как много лет назад мы с тобой отплыли из Керчи». Керчь — рубеж, который перешагнул Николай Репнин, расставаясь с Россией. Здесь, в Керчи, он встретил свою Надежду. И еще: в Керчи на пути князя Репнина во весь рост явился таинственный человек, которого, сказать строго, в романе и нет, но который тем не менее слишком многое определяет в жизни главного героя Црнянского, — гвардии капитан Барлов, некто Барлов.

Барлов умер. Он покончил с собой когда-то давно, за пределами хронологии «Романа о Лондоне». Но тень, голос его сопутствуют Репнину. И герой Црнянского вспоминает: «Барлов, который так часто является ему из какого-то иного мира, бросился в Америку… А что сделал он в Америке?.. женился на богатой американке. А затем, через несколько дней, выгнал жену и пробил себе башку пулей». То, что сделал таинственный Барлов, — огрубленное, вульгарное предварение поступка героя романа: он, по сути-то дела, тоже выгнал свою жену, он позволил ей уехать в Америку, а потом распорядился собою так же, как и Барлов. «Репнину почудилось, что он снова слышит покойного Барлова», — не раз говорится в романе. И покойный Барлов сопутствует князю, то поддерживая его, то подсмеиваясь над ним. Смотрит Репнин книгу о Петрограде, то бишь о Ленинграде, вспоминает строку из пушкинского «Медного всадника», а Барлов нашептывает ему про «девятьсот дней блокады», про героизм ленинградцев. И опять рассматривает герой драгоценную книгу. Берет лупу. На фотографии видит свой дом. «Здесь, у подъезда стоял экипаж отца… Репнин вспоминал, как приводил к себе ночевать подвыпившего друга, Барлова». А потом обнищавший князь, прекрасный знаток лошадей, играет на скачках. Он играет неудачно: мог бы выиграть, он близок к огромному выигрышу. Но он останавливается в нерешительности: «Разве не безумие просадить на скачках все свои деньги? Казалось, даже Барлов сейчас смеется над ним».

Барлов — друг и спутник героя романа, его alter ego, второе «я». Он бывает проникновенно лиричен. А бывает саркастичен. И циничен он тоже бывает: противоположность ангелу-хранителю — искушающий демон. Многоцветная тень его, сопутствующая Николаю Репнину, и таинственна, и загадочна. Но «Роман о Лондоне» — роман-песня, а в какой-то части своей, он еще и роман-баллада. Не являлся бы на его страницах демон Барлов, роман многое мог бы утратить: ведь из песни слова не выкинешь. И еще один спутник у Репнина есть: Наполеон Бонапарт — «тот, что вступил в Москву. (Этого Репнин ему никогда не смог простить)».

Анекдоты из жизни Наполеона: император и его альковные утехи, прерываемые неотложными государственными делами. Постоянное соразмерение с Наполеоном себя, причем «наполеоновское» в романе — синоним авантюрного, глупого. «И разве то единственное, что он может сделать, чтобы помочь любимой жене — это расстаться с ней, отправить ее… в Америку — разве это не безумие? Наполеоновское решение — тщетное и бессмысленное». Или — так: «Не придется Наде нищенствовать в Лондоне. У него сильная воля, хотя он и не Наполеон. Который перед сражением, посылая людей на смерть, опрыскивает себя духами. Да, его солдаты полегли в землю, а он мечтает о любовном свидании, даже на Святой Елене. Разве это не смешно, князь? Вокруг — безбрежный океан. До Франции — далеко. Восемьсот тысяч убитых французов. Vive l’Empereur! А император тайком предается любви с женой своего маршала». Иногда же — и так: «Он как некий Наполеон был абсолютно уверен, что одержит победу над преследовавшими его неудачами и нищетой». И средь книг, которые разносит Репнин по городу, ему попадается книга «огромная и тяжелая»; это — знаменитый Кодекс Наполеона, о котором, выходит, и сказать-то можно только то, что громоздок он и увесист.

Спор с Наполеоном. Осмеяние Наполеона, наполеонизма — важнейший мотив романа. Говоря о своей сильной воле и при этом упоминая Наполеона, Репнин, конечно, иронизирует. «Репнин Наполеона не признавал. Под Ватерлоо, говорил он, этот идол французов, спасаясь от смерти, убежал без шляпы, а что еще хуже, бросил саблю. Император. Оставил свою саблю врагу, а это позор… Репнин говорит, что он прежде всего русский. Заявляет, что ему отвратителен эгоизм Наполеона. Что лично до него, то он типично русский и воля у него русская, слабая. В русском человеке велико страдание. Воля не может преобразовать мир. Страдание может».

Страдание или воля? Вечный спор, наполняющий романистику XIX столетия: Достоевский, конечно же, здесь первенствует.

Странно было бы ожидать от романа Милоша Црнянского однозначного решения вековечной проблемы: появись оно, и роман мгновенно разрушился бы. У героя недостало целенаправленной воли. Воли жить, неся на раменах своих свой крест (рюкзак с камнями, который несет за спиною князь Репнин, отправляясь в последний путь, — откровенно модифицированный вариант крестной ноши; ношу эту князь сбросит в морскую пучину, вместе с жизнью сбросит ее). Но и чашу страданий он в конце концов отвергает.

Предок князя, прадед его, военачальник князь Репнин завершил победу России над Наполеоном: триумфально въехал в Париж. Тут был эпос в расцвете его, ибо эпос немыслим без триумфа, без одержания крупной, исторически значимой общенациональной победы. Но потомок эпического триумфального князя, скрывшись в подвале Лондона, вспоминает о Париже по-своему, всего лишь как о вехе эмигрантской своей одиссеи. Он тоже оказался в Париже: одно время он даже подвизался там в качестве ресторанного швейцара, рекламы ради выряженного в казачий наряд. Поражение его несомненно, но нет укора ему в романе-песне его сербского брата, потому что как бы там ни было, а сумел поверженный и отверженный князь сделать шаг к предстоящему братству, к единству славян друг с другом, а затем — со всем миром. Не пошел он на иждивение к интриганам из эмигрантских спецслужб, к подонкам, от которых на версту разит духом зла и коварства. И явил собою образец независимости.

На одном берегу океана в темной ночи раздается выстрел, и уходит из жизни несчастный отец, о своем отцовстве не ведающий. А за далью необозримой, на другом берегу рождается его сын, продолжатель славного русского рода.

Владимир ТУРБИН

РОМАН О ЛОНДОНЕ

КНИГА ПЕРВАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА РОМАНА

Сочинители романов нередко сходятся во мнении о том, что такое окружающий нас мир. В их представлении это какой-то грандиозный и диковинный спектакль, где каждый некоторое время играет свою роль. А потом сходит со сцены, чтобы никогда больше на ней не появиться. Никогда. Никто не знает, для чего он играл в этом спектакле, исполняя именно эту роль, и кто поручил ему роль, а зрителям остается только гадать, куда исчез из театра исполнитель. (Уехал — доносится до меня из вагона лондонской подземки.) Писатели утверждают и другое: вот тогда-то, сходя со сцены, мы и становимся равными. И короли, и нищие.

— Égalité. Fraternité[2], — слышу я безмолвный выкрик из вагона подземки.

Человека, который произносит эти слова, вы узнаете, читатель, в следующей главе. Этот некто одет в поношенную военную шинель, каких в Лондоне в те времена, когда начинается наше повествование, было немало.

Что же касается нашей вселенной, то охватить ее мысленным взором возможно разве что в каком-нибудь старинном планетарии, где Солнце по-прежнему совершает оборот вокруг Земли, а земной шар, как и прежде, окружен чудовищами и насекомыми с разными латинскими названиями. Mars. Luna. Venera. Scorpion.

— Впрочем, довольно и такого представления о планетах, — слышу я шепот того, кто несется в вагоне подземного поезда. Квинтиман говорит: чтобы познать человечество, не обязательно познать весь род людской. Достаточно для этого знакомства с какой-нибудь одной семьей. Ну, хотя бы с семейством Репниных — доносится до меня из вагона подземного поезда — la famille d’un grand seigneur, le prince Repnin[3]. Эти слова тотчас же приводят мне на память одного полинезийского принца, продававшего в Лондоне билеты на скачки. На голове у него были страусовые перья. Что же до человека в военной шинели, в Лондоне его никто не знал, а фамилию его произносили с недоумением: не то Ричпейн, не то Джипейн. Для английского уха в этом имени был призвук несчастья, и, по всей видимости, так оно и было. (В ту пору Лондон наводнили эмигранты, поляки, а среди них по прихоти судьбы оказался и этот русский, точно так же, как и другие эмигранты, пропадавший в Лондоне в полной безвестности.) Этот человек станет героем нашей повести, которая начнется со следующей главы.

Некоторые континенты и страны на карте земных полушарий по сю пору предстают человеческому воображению в виде каких-то зверей или символов. Англичане говорят: в северном полушарии залегает огромный белый медведь.

— Россия, матушка! — восклицает человек в вагоне. На юге, по утверждению немцев, вытянулся сапог, набитый апельсинами и лимонами.

— Italia! — шепчет мне русский в потертой шинели. Грустно.

Японию сравнивают с обгоревшей саламандрой. Бирму — с мистическим иероглифом, доступным для понимания разве что китайцам. А Испания? Испания похожа на ободранную и распяленную кожу быка, истекшего кровью на арене. Похоже, землю создал не Бог! Ее создал Нечистый!

— Черт, черт! — кричит мне кто-то в ухо.

Один легкомысленный француз в свою очередь заметил, будто бы Британия на географических картах напоминает фигуру величественной старой дамы с громадной шляпой на голове, которая шествует к морю. За ней тянется шлейф, дама выступает надменно, сознавая значение свой персоны в недалеком прошлом. Мол, и мы были не из последних.

— Князь Репнин здесь, в Лондоне, самый последний! — шепчет мне кто-то в подземном вагоне, который мчится из Лондона.

Дополняя легкомысленного француза, ученицы престижной школы Эскот, где учатся дочери из высокопоставленных английских семейств, говорят, что у дамы, помимо шлейфа, есть еще и пудель. Ирландия.

— Надя говорит то же самое, — шепчет мне русский из подземки.

Но вот насчет отвратительного лондонского климата и затяжной зимы, будто бы погружающей город в жуткий, промозглый, желтый туман, когда не видно ни зги, так это чистые выдумки. Случалось и такое, но быстро проходило. Первая зима, рассказывает мне русский, когда они с женой приехали в Лондон, напоминала им зиму в Крыму. Это была скорее весна. Вторая зима была холоднее, и дождей было больше, но и она промелькнула незаметно. А снега и вовсе не было. Не было снега, когда все вокруг становится тихо, бело, чисто, уютно — и город и любовь в городе, как это было когда-то в Петербурге, в дни его молодости. Влажность иногда была такая, что можно было сойти с ума, туман не давал дышать, а дождь все лил и лил. Но Надя подбадривала его — придется выдержать и этот нескончаемый дождь. Англичане именно такие дни считают «добрыми, старыми английскими денечками». «A good old English day». Здороваясь с вами, они обязательно прибавляют эту фразу.

Когда Репнины перебрались в Лондон, Надя, бедняжка, ожидала здесь такой зимы, как она описана у Диккенса. Несчастные сиротки замерзают под Рождество на могиле матери. Трогательно! Между тем и третья военная зима быстро миновала. Были и туман, и болезни, но все это длилось недолго. Четвертая зима была холодной, но как-то сразу оборвалась. Темза никогда не замерзала. Он, признаться, удивлялся — откуда англичане выкопали столько сирот, вернее, откуда у Диккенса столько сирот, замерзающих на могиле матери? Никаких замерзающих сирот здесь не было, да и вообще о том, чтобы замерзнуть, не могло быть и речи. В Лондоне было тепло. Никогда еще здесь не было теплее. Даже классовые различия, которые в мирное время, говорят, сильно бросались в глаза, стерлись. Все были очень приветливы. На станции метро «Piccadilly» танцевали за полночь. В Гайд-парке кормили хлебом птиц, хотя хлеба не хватало и за это взимался штраф в пять фунтов стерлингов. Старушки носили кошкам молоко в развалины сгоревших домов. Хотя и это запрещалось. Надя видела своими глазами. Люди о себе не думали — рассказывает мне человек в военной шинели. Когда отечество в опасности, в Англии заботятся о сиротах. Вся Англия, по существу, — огромная армия спасения, — доносится до меня из вагона подземки. — А он уже больше года не имеет работы. Дороговизна страшная. Только этой зимой — последней военной зимой, Англия показала свое истинное лицо. Снег лежал два месяца. Какой-то жуткий ветер поднимал метель, как в России, — казалось, метет с самого Северного полюса. Поезда остановились. Машины бросали прямо на шоссе. И нет ничего — ни лесов, ни гор, — что задержало бы ледяные ветры, дующие с полярных морей. Со всех сторон море. Мы посреди океана. Мы тонем, слышу я, как кто-то кричит в вагоне. Мы тонем, Надя! И чей-то мелодичный нежный голос отвечает: Коля, дорогой, мы же вместе.

Все это говорит мне тот человек из вагона, пока мы мчимся под землей; по его утверждению, во время войны было лучше. «Égalité, Fraternité». Он вспоминает, как Лондон горел. Пламя бушевало вокруг. А сейчас, вот уже больше года, у него нет никакого заработка. Он разоружен вместе с поляками, с которыми прибыл в Лондон. Им обещают работу. Обещают. «So sorry, весьма сожалеем», — говорят им.

Я спрашиваю, почему он не пошел в американскую армию.

Не любит американцев, отвечает он, они богатые и надменные, а кроме того, в Лондоне говорят гадости женщинам. Когда Надя идет по Пикадилли, они с того угла, где их клуб, кричат ей: «Эй, бэби, сколько стоит один пистон? Бэби, почем пистон?»

Я его утешаю, это, мол, солдаты, они идут на смерть. То же самое они кричат и англичанкам, не только Наде. Я утешаю его: мои соседи утверждают, что такая зима выдается в Лондоне один раз в десять лет. И ей придет конец. Самое страшное уже позади.

Он шепчет мне: у них кончился уголь и неизвестно, чем платить в очередной раз за квартиру. Для чего они живут? Неужели для того, чтобы быть перемещенными лицами? Пока шла война, они были англичанам хороши. А теперь, жалуется он, они воротят от нас нос, кривят рот — под тарахтение, качку и тряску поезда подземки слушаю я его излияния, а больше нас никто в вагоне не слышит.

Видимо, пока он говорит, перед ним, как в калейдоскопе, проносятся картины из жизни перемещенных лиц. Displaced persons — по-здешнему. Эти картины остаются в воспоминаниях на долгие годы, и здесь, под землей, они проносятся перед ним в призрачном сиянии луны, высвечивающем на снегу следы, оставленные более двадцати пяти лет назад.

Толпа солдат и офицеров, до недавнего времени бывшая батальоном и штабом Врангелевской армии, грузится в Керчи, на Азове, на переполненный румынский теплоход, утлую посудину. Тут и кричат, и поют, и плачут. Слава тебе Господи, все это давным-давно забыто. Наде было тогда семнадцать лет, и она сидела, окаменев, подле тетки на чемодане. Напрасно предлагал он им чай. Они молчали. Кто об этом помнит! Жизнь, как говорится, течет дальше. Но, по его мнению, им надо было умереть. Там, в Керчи.

С какой бы скоростью, однако, ни устремлялись мысли в прошлое в мозгу перемещенного лица, они не могут остановить лондонский поезд метро. Поезда все так же мчатся под землей по параллельным путям. Каждый в вагоне на мгновение-другое видит себя, свое лицо в окне другого поезда, точно в каком-то подземном зеркале, но оно быстро исчезает.

В поездах толпы людей едут в полном безмолвии. Спрессованные, подобно сардинам в жестяной коробке. Плотно прижатые друг к другу, отчужденные, притихшие. И лишь слышится, как ворочаются их мысли и как они шепчут беззвучно себе под нос. При входе в поезд эти толпы, едущие в Лондон, обращены лицами к Лондону; по вечерам, возвращаясь с работы, — повернуты к Лондону спиной. Они знают — так легче войти в красный стальной вагон и устоять здесь в тесноте. Люди висят, покачиваясь, вцепившись в резиновые петли, спускающиеся с поручней. (Эти петли из твердой черной резины похожи на конский член.)

Иногда, где-то в отдаленном пригороде, поезда выскакивают на поверхность — для того, вероятно, чтобы вдохнуть глоток воздуха. А там недалеко уже и до конечной остановки. Когда поезда прибывают на конечную остановку, толпы народа вываливают из двери не задерживаясь и собираются возле станции у красных автобусов, чтобы уже по земле продолжить свой путь до дома. Те, кто в вагоне под землей стояли спрессованными, прижавшись друг к другу, вовсе не будучи знакомыми, говорят друг другу: «Спокойной ночи!» «Good night!» И хотя они не знакомы друг с другом и слова эти ровно ничего не значат, все же их приятно произносить и слышать. Как бы то ни было, люди желают друг другу добра. На конечной остановке они желают друг другу добра. В этом есть что-то утешительное.

Эта конечная остановка, до которой я, оставаясь невидимым, проводил тень человека в потертой шинели, называлась Mill Hill.

Здесь, в этом местечке, и начинается наша история.

Судя по названию, тут должен был быть какой-нибудь пригорок, на котором когда-то стояли ветряные мельницы. Но никаких мельниц тут больше не было. (Как нет речушек, именем которых называются станции. Так же, как нет графов и баронов, чьи имена сохранились в названии некоторых остановок.)

Станция Милл-Хилл была погружена в глубокий снег.

На этой станции, одинокий, обтрепанный, стоял сейчас князь Николай Родионович Репнин. При выходе из поезда никто не посмотрел в его сторону. Никто даже имени его не знал в Милл-Хилле. В то время в Лондоне было много разоруженных поляков. Но отсюда и начинается наше повествование.

Милл-Хилл — дачное место, один из тех лондонских пригородов, которые здесь называют «ночлежкой» «dormitory». Население его утром уезжает в Лондон, на работу и возвращается к вечеру. Так или иначе эти люди проводят в поезде долгие часы. Районы рабочей нищеты расположены в восточной части Лондона, и лишь так называемая «элитарная» прослойка трудящегося люда может вырваться из них и поселиться в предместье Лондона. «Элиту» обычно отличают белые воротнички. Их так и называют «Беловоротничковые труженики». «White collar workers». Они селятся в небольших поселках в пригороде, в бесконечных домиках с садиком, непременно двухэтажных, похожих на курятники или голубятни. Здесь же оседали в то время и тысячи поляков, с неслыханной храбростью воевавших повсюду на свете, а теперь разоружаемых на Британских островах.

Всякий, кто оказался бы тогда на станции Милл-Хилл, заметил бы, что укрытый снегом Милл-Хилл напоминал рождественскую открытку, из тех, которыми англичане обмениваются друг с другом под Рождество. На этих открытках все занесено снегом, хотя на самом деле снега нет. Все просто тонет в снегу, но, может, когда-то так и было. Чаще всего на этих открытках изображен старинный почтовый экипаж; его притащила упряжка в шесть лошадей. Сбоку сидит извозчик, на голове у него высокая английская шляпа, какие в Англии носили лет сто тому назад. Здесь же, на картинке, и зайчики на снегу. И церковь, ведь в каждом предместье есть своя церковь, хотя сейчас они пустуют, как почти повсюду на Британских островах. Все в снегу и так трогательно. Именно таким и был Милл-Хилл в те дни.

В Лондоне обитает четыре миллиона человек, а с пригородами все восемь, но на самом деле четырнадцать миллионов душ попалось в сети большого Лондона. Они живут под Лондоном, приезжают в Лондон, проезжают через него, работают, растворяются в Лондоне, но никто никого не знает во всем этом астрономическом конгломерате. «Спокойной ночи», — желают они друг другу. Летом все эти маленькие местечки, и в особенности Милл-Хилл, выглядят идиллично — птички поют, у каждого свой садик; красные слоны — тяжелые красные автобусы — взбираются на взгорье. Над аэродромом, будто киты, висят в небе огромные аэростаты для защиты от нападения с воздуха. Они окрашены серебряной краской. Напрасно, однако, старались бы вы отыскать это местечко на картах Британских островов! Уж очень оно незначительное. Впрочем, проходят войны, и забываются даже прославленные места, и те, что были нам дороги, и те, о которых мы говорили, что всегда будем их помнить, вечно.

— России нет, России нет! — кричит мне кто-то из Милл-Хилла.

Этот некто пешком поднимался от станции по снегу, в темноте, спеша добраться до своего тупичка. Вот показался нужный переулок с его камышовыми крышами, как будто мы оказались в Ирландии.

Снова закружила метель.

Дорога шла вдоль домов, окна в них по-прежнему забраны черными шторами, как во времена бомбежек — они всегда начинались с приходом темноты.

— Коля, — доносится до нас мягкий женский голос, — но ведь никто не вывесил белого флага.

Человек, поднимающийся по своему переулку, должно быть, отлично знает дорогу. Я иду за ним следом, оставаясь невидимым, а он меня спрашивает: «Который час?» Я говорю, что по часам обсерватории Гринвича, по которым сверялись сто лет назад, сейчас семь часов. Он мне на это отвечает: годы проходят, быстро проходят. Ему перевалило за пятьдесят, пошел пятьдесят третий, а бедняжке Наде скоро сорок три. Вот так оно в чужом краю. Он просит меня извинить — в этих закоулках не горят фонари. Когда-то в Лондоне существовали муниципальные фонарщики. По вечерам фонарщик зажигал на улицах фонари. Теперь их тушит невидимая рука. Словно бы нарочно для того, чтобы мы остались в вечном мраке. Когда увидите Надю, непременно скажите ей, что она выглядит на десять лет моложе. Перемещенные лица быстро стареют. Нос сводит в сторону, рот искривляет складка горечи. Глаза выпучиваются. Для одного глаза нужна одна диоптрия, для другого — другая. Что такое человеческая жизнь, как не постоянное старение.

И вот эта человеческая тень бредет по снегу к своему тупичку и спешит сообщить мне: когда я познакомлюсь с Надей, то услышу от нее много всего прекрасного, хотя и грустного. На самом деле здешняя их жизнь жалкие остатки прошлого. Даже их любовь, которая началась в Керчи. Надя расскажет мне о том, что на каждом домике здесь висит над дверью табличка. Там обычно написано название места, которое особенно дорого хозяевам. Чаще всего — по ее словам (а Надя это знает) — это название того места, куда они ездили в свадебное путешествие, где проводили свой медовый месяц. «Разве это не прекрасно?» — восхищается Надя. Иной раз это далекие, но незабываемые места. Ну, а он, разве может он забыть Керчь и Ялту? Для англичан свадебное путешествие имеет особое значение. Княгиня Багратион рассказывала ей, что англичане это путешествие повторяют по прошествии двадцати пяти лет. Когда у них накопятся деньги. А с деньгами здесь туго, в особенности у молодых людей. Бедняга Ильичев пишет им из Эксетера, там, мол, только у старух водятся деньги. Уж он-то знает. Сам женился в тех краях. Потому свадебное путешествие и бывает иной раз через двадцать пять лет. Просто оно было «отложено», как говорят англичане. Отложить медовый месяц? Нигде и никогда не слышал он раньше о чем-нибудь подобном.

В таком неслышном разговоре добрались мы до занесенного снегом домика в конце переулка, — он белел между двумя дубами. Призраком маячил в снегу. Похожий на эскимосский чум под снегом. Призрачный вид придавали ему и окна и дверь, окаймленные черным. Такой уж у них вкус. Белые дома, а двери в черной кайме, и окна в черной кайме. Побеленный склеп.

— Смотрите, — шепчет мне кто-то.

Таблички над входом в этом доме нет. Но разве могло быть иначе? Разве можно было указать на табличке те места, где проходило свадебное путешествие, начавшееся на Азове, в Керчи, а продолжавшееся в Алжире, в Милане, в Праге, в Париже и завершившееся здесь, в Милл-Хилле?

Так и остался безымянным этот дом.

Он не является их собственностью, дом принадлежит некоему майору, владельцу школы верховой езды, расположенной тут, неподалеку, майор сдал его своему конюху, джентльмену, исправляющему должность конюха. Я видел только, что домишко этот утопал в сугробах и тишине. С улицы казалось, в нем никого нет, или кто-то умер и лежит теперь там, точно в могиле, а самшит в садике никто не подстригал по крайней мере год. У входа возле водопроводной колонки — грязная лужа, в нее упали замерзшие цветы. Садовая калитка болталась незапертой на ночь. И хлопала при каждом порыве ветра.

Никто не заходит к ним уже больше года, слышу я чей-то шепот. Ни молочник, который соседям оставляет на пороге молоко. Ни разносчик газет, каждое утро подбрасывающий к дверям газеты с велосипеда. И почтальон не приходит. И мусорщики перестали останавливаться перед их калиткой, чтобы, соскочив с грузовика, забежать за дом и вынести бак. (Мусорщики у них, неизвестно зачем, носят такие же шляпы, как Летучий Голландец в Опере. Невероятно!) Вот уже целый год вообще никто не интересуется, живы ли они. Но и поляки больше никого не интересуют, хотя они и бились на полях сражений Европы не только за свою страну, но и за Англию. То, что их так много, убило к ним симпатию этого непостижимого общества. Такая масса поляков. Просто неслыханно. К тому же стало совершенно очевидным их намерение осесть здесь навсегда и отнимать хлеб у англичан.

Я пытаюсь утешать своего собеседника — мол, он преувеличивает, отчасти местную публику можно понять. Она сознает, что сюда их занесло войной, прокатившейся опустошительным шквалом по миру. Однако теперь люди задаются вопросом: ну, а дальше-то что с ними прикажете делать? Англичане видят свою задачу в том, чтобы приобщить переселенцев к благодати мирного времени. Превратить этих вояк и бездомных в полезных членов общества. Каменщиков, сапожников, дубильщиков кож, столяров, слесарей, носильщиков, мясников, санитаров. (Особенно острой была здесь нужда в санитарах при сумасшедших домах.)

— Вот необыкновенная метаморфоза! — слышу чей-то крик в темноте.

Лондон по-прежнему притягивал к себе, подобно магниту Европы, все новые и новые толпы несчастных беженцев, и это вызвало недовольство и раздражение на тихих и мирных Британских островах, вокруг Лондона, со смехом и ненавистью, криками и слезами. Перемещенные лица в ужасе взирали на остальные четырнадцать миллионов населения города, пытаясь сообразить, что им делать дальше. Каким образом война забросила их именно сюда, недоумевали они. Очутившись в подземке, они шныряли глазами вокруг, выискивая знакомых, но встречали миллион лиц, которые с удивлением провожали их взглядами. Лишь на седьмой день недели прекращалось это коловращение, наступал день отдыха. Трезвонили лондонские колокола, ниспосылая смертным с высоты благословение и утешение Божье. Дворцовая гвардия, в медвежьих папахах, в красных мундирах, с оркестром, маршировала по Лондону, проходила сквозь шпалеры перемещенных лиц, сбегавшихся на нее поглазеть. В шесть вечера, и ни минутой раньше, пивные бары открывали двери, и в них валили толпы англичан выпить свою ежедневную кружку пива. Они находили в пиве утешение. Хуже всего было то, что два эти мира сошлись в Лондоне безмолвно. С одной стороны, в Лондон возвращались с войны англичане, возвращались веселые, ибо это не было возвращение изможденных скелетов или горемык на костылях, безногих и безруких. Были и такие, но в основном среди тех, кто пережил войну, ютясь по подвалам, развалинам, погорелым домам, фабрикам и рабочим окраинам восточного Лондона. Солдаты британской армии возвращались из дальних походов более счастливыми, чем те, кто приходил с первой мировой войны. (Впрочем, даже те, кто не были довольны судьбой, не говорили об этом: англичане умеют помалкивать о своих невзгодах.) Тем временем перемещенные лица метались по Лондону, стремясь увидеть королей, разглядывали соборы и дворцы, заходили на фабрики, а под вечер возвращались в дальние пригороды, чтобы с утра снова запрудить коридоры различных бирж труда, где они искали работу. Говорили они на каких-то немыслимых языках, которые в Лондоне не понимала ни одна живая душа, и назывались немыслимыми именами, которые ни одна живая душа не могла выговорить. А между тем они все прибывали и прибывали, тысячами и тысячами. Сотнями тысяч. С ними в последний год войны пришла и та небывало страшная зима, растянувшаяся на долгие месяцы.

Обитатели Милл-Хилла, как и остальных пригородов Лондона, тихие, молчаливые и скромные люди. Вечером, после работы, рано укладываются спать и ни в чем не ищут утешения. (Тут и церкви стоят пустые.) Если дома найдется немного рыбы с картошкой, а при этом и чай, люди садятся за ужин, довольные судьбой. И домики здесь — все эти курятники, голубятни — совершенно неотличимы друг от друга. В девять здесь слушают последние известия, после них исполняется гимн. Потом хозяева поднимаются на второй этаж спать. Мужья и жены тихо ложатся в постель друг подле друга, как они будут лежать в могилах. Не годится, говорю я ему, что он не подружился со своими соседями. Это хорошие мужчины. И хорошие женщины. Некогда в старой веселой Англии люди различались по числу ежедневно выпиваемых бутылок: однобутылочник, двухбутылочник, трехбутылочник. Теперь известно, кто сколько чашек чая выпивает в каждой семье. С сахаром или без. (С сахаром в Лондоне постоянно перебои. Еще хуже обстоит дело с молоком и углем.)

В ту зиму, когда начинается наше повествование, началось противоборство двух миров, противоборство отдельного человека и гигантского города с населением в четыре, восемь и четырнадцать миллионов человек. Англичане указывали этому человеку, что следует делать и чего не следует. Что главное в человеческой жизни и что не главное. Объясняли всем этим несчастным, как будет прекрасно, когда их дети превратятся в англичан на этих островах. А перемещенные лица пытались разглядеть в туманном далеке, за пеленою слез, исчезнувшие лица тех, кто был им дорог и кого они — в этом не было сомнения — больше уж никогда не увидят. Никогда, никогда!

Лица матерей, жен, детей.

Где же она, эта несравненная жизнь в Англии, о которой твердили им на уроках перевоспитания? Где это счастье? «Неоконченная фантасмагория», — пробормотал кто-то и, оглядевшись, стал стучать в дверь английским кольцом и звать негромко: «Надя, Надя!»

Этим стуком в дверь и начнется следующая глава нашего повествования. Повествования об этом русском, очутившемся в Лондоне, о его жене и их любви, но также и о других русских, появившихся в Лондоне задолго, за много лет до них. Все это были «перемещенные» лица. В то же время наша история не только о них, но и о тех обитателях Лондона, которых утром, подобно сардинам в жестяных коробках, поезда отвозят в Лондон на работу, а вечером, повернутыми к Лондону спиной, везут обратно. О нем, этом гигантском городе, чьи объятия оказались смертоносными для стольких мужчин и женщин, главным образом, и пойдет наш рассказ, о нем, с немым равнодушием грандиозного Сфинкса взиравшего на всех этих людей, которые задавали один и тот же вопрос: «Где оно, обещанное счастье? И какой смысл во всем этом столпотворении четырех, восьми и четырнадцати миллионов незнакомых друг другу людей?»

НА ХОЛМЕ ВЕТРЯНЫХ МЕЛЬНИЦ

Как только это взгорье, где раньше были ветряные мельницы, в окрестностях Лондона замело снегом, замолкло тут и стрекотание газонокосилок — вообще-то они в Англии стучат как сердце, не умолкая круглый год. И в Милл-Хилле установилась полная тишина.

Никому не было дела в этой тишине до жизни чужеземной пары. А между тем из маленького домика по-прежнему каждое утро выходил мужчина высокого роста, в шинели, подбитой каким-то диковинным мехом, какого не было в Англии. Долгими часами ходил он, мерил шагами взгорье, где некогда стояли ветряные мельницы, и что-то читал, бормоча про себя. Редкие прохожие, попадавшиеся на дорогах за аэродромом, оборачивались ему вслед. И тоже что-то шептали. «Этот сумасшедший поляк». «That silly Pole». Англичане берегут свое зрение и все поголовно носят очки, на улице никто не читает, отчего читающий на ходу человек сразу бросается в глаза. Этот мелкий штрих, связанный с «поляком», всеми обсуждался.

И точно так же в определенный час из дома в тупичке, закутанная очень красиво в меха, выходила женщина, блондинка, нагруженная коробками, и отправлялась на железнодорожную станцию. Вечером она возвращалась всегда в одно и то же время. (В окне второго этажа, в доме между двумя дубами тогда загорался свет.) Но и об этом никто не вспоминал бы в Милл-Хилле, если бы здесь не было бакалейщика, мясника и зеленщика.

Местные жители редко сами ходят к зеленщику, мяснику или бакалейщику, а заказывают все необходимое по телефону. И все это им привозят домой. Меж тем иностранцы по дороге на станцию часто заходили к зеленщику, бакалейщику или к мяснику, покупали нужные продукты перед поездкой в Лондон и относили их домой. Мясо они не покупали, впрочем, с мясом были перебои. Они покупали сосиски, которые привозили один раз в неделю. Затем они заходили к бакалейщику, где брали хлеб, и к зеленщику за неизменным кочаном капусты, припорошенным снежком. (Иной раз и промерзлым.)

Не догадываясь о том, в какую они впали нищету, их считали эксцентричными чудаками — таких в Англии много, и в нижних и в высших слоях общества. А быть может, и вегетарианцами какого-то особого рода. Вегетарианцев тоже было много. До самого конца этой страшной зимы о них только и было известно, что это один из поляков разоруженного польского корпуса. А прекрасная блондинка — его жена. Таких поляков все больше скапливалось по пригородам и лондонским ночлежкам. Англичане дружелюбно относились к переселенцам, но все чаще задавались вопросом: почему эти люди не возвращаются к себе домой? По вечерам, за кружкой пива, в Лондоне это стало главной темой разговоров. Почему они не возвращаются? Почему не едут к своим? Туда, где их дожидаются семьи? Но вскоре разговоры о переселенцах надоели, и в конце зимы все чаще можно было слышать — главная причина, почему эти люди не возвращаются к себе на родину, состоит в очаровании Лондона, где им живется лучше, а потому они и решили здесь остаться. В Англии жизнь лучше, чем в тех далеких странах. И поскольку здешние зеленщики, мясники и бакалейщики не подозревали о Цирцее, они приписывали Лондону свойства богини, превращающей вернувшихся с войны мужчин в кабанов.

«Цирцея, Цирцея», — шепчет чужеземец, вернувшись в тот вечер подземкой из Лондона. Ближайшие соседи знали об этом поляке не более того, что он имеет газонокосилку, а траву подрезают в Англии ежеминутно. Вот уже более ста лет. Англичане вообще народ молчаливый. Они молчат, когда едут в Лондон, молчат, когда возвращаются из Лондона. В поездах — и под землей, и над землей — путники едут молча, не болтая и не приставая с вопросами. Сидят как изваяния. Словно восковые куклы. И произносят несколько любезных слов тогда лишь, когда кому-то подходит время выходить. Выходящему помогают. Подают багаж. Радуются, что их остается меньше? (На одного человека.) И восстанавливается еще более глубокая тишина. Но это, Надя, тем не менее не значит, будто они высокомерны. Высокомерно здесь только так называемое «высшее» сословие. Другие народы также не слишком любят инородцев. Вот, например, с евреями во время войны в Европе делали что-то ужасное. А в Англии относились к ним с сочувствием. Жалели здесь и поляков. Нас, русских, не жалели. Такая уж у них традиция. Но в конце войны в Лондон хлынули бесчисленные толпы иностранцев. Чтобы остаться тут навсегда. Потому-то нас с таким неудовольствием, Надя, и встречают. Мы должны привыкнуть к ощущению, что мы тут одни, никому не нужные на этом острове, где живут пятьдесят миллионов мужчин и женщин. Вообразите: абсолютно одни, предоставлены самим себе, никто нами не интересуется, ни одному человеку из всех этих миллионов мужчин и женщин до нас нет никакого дела. Можете себе представить такое одиночество? Вокруг нас дома, улицы, мимо, громыхая, едут и едут поезда, мужчины и женщины смеются, плачут, сходятся, сеет дождь, туман, а теперь вот и снег повалил, и так здесь много причалов, пароходов, которые причаливают и отчаливают. Но до нас никому нет дела.

Николай, но должны же они знать, во время войны мы были союзниками Англии, так неужели им не стыдно? И сами они привели сюда тысячи и тысячи поляков! Разве это не обман?

Поляки виноваты, Надя. Их слишком много. Англичане стараются превратить этих несчастных в англичан. Отнять у них детей. Почему Ордынский затворился в четырех стенах? Почему он говорит со своей дочерью только по-польски и поет польские песни? Почему они общаются на этом своем странном, чудовищном и непонятном языке, который я тоже так люблю? У нас нет детей. Падает снег. Даже и разговоры о нас заметает снежком. Впрочем, действительно, нас здесь такое великое множество, что о нас трудно помнить, тем более, что память не самая сильная черта англичан. Да и чем они могут нам помочь? Они молчат о нас все больше, и это единственное, что в их силах. Болтают о нас одни только благотворительные дамские общества. Немыслимо думать о таком количестве иностранцев. Голова заболит. Молчат и на этом холме, где раньше были ветряные мельницы.

Они нас обманули, Николай. Лондон — это магнит, который они поставили, подобно западне, чтобы ловить в нее зайцев. Он напоминает мне полип — посмотрите на карту. Я иногда рассматриваю эту карту часами. Мне кажется, мы больше никогда не вернемся туда, где были счастливы с вами.

И только эта тень, за которой мы следовали из Лондона, постучала металлическим кольцом в дверь маленького домика, затерявшегося среди аллей в тупичке Милл-Хилла, как в ней появилась женщина с подсвечником в руке. Она подняла повыше свечу. Возле ее ног увивался черный котенок. На мгновение пламя свечи вырвало из темноты лицо женщины и лицо человека перед дверью.

Ярко озарилось лицо мужчины. Он был бледен и невесел. Слышно было, как он тихо сказал женщине:

— Бесполезно, Надя. Ничего.

Появившаяся в дверях женщина была заметно моложе его, прелестная молодая блондинка с лицом Белоснежки, какой ее представляют себе дети. Такие лица встречаются и на английских кладбищах — алебастровая головка с надгробия. Нежное, точеное личико с безмятежным выражением, которое долго остается молодым, а над ним золотистая корона пышных волос. Она молча погладила человека по лицу и пропустила в дом. Черный котенок, увивавшийся возле их ног, словно бы решил остаться на дворе. На снегу. В ночной темноте. Но в последнее мгновение передумал, и пока дверь закрывалась, могло показаться, что кончик его черного хвоста останется снаружи. Соседи не могли слышать, о чем говорили между собой эти двое, но если бы и услышали, все равно ничего бы не поняли. Они разговаривали на языке, который окружающие принимали за польский, на самом деле это был русский. Они уловили бы и несколько французских слов, в основном же это был тихий и печальный шорох мелодичных, мягких, загадочных и непривычных слуху русских слов. Но даже если бы кто-нибудь мог слышать и понять их слова, разговор в дверях был слишком краткий. Вскоре огонек свечи стал подниматься наверх, а на втором этаже или вовсе погас, или стал невидимым за плотными шторами.

Дом быстро погрузился во мрак. Глубокая тишина установилась вокруг, и снова завьюжило. Если б кто-то вздумал расспросить об этих чужеземцах у соседей — об этом иностранце, который жил тут уже третий год, — он вряд ли мог бы о них что-нибудь узнать.

Правый их сосед был «господин Зеленый», в Англии это обычное дело: Mr. Green. Он был служащим похоронной конторы. Молчаливый человек. Низкий, с красным лицом, раздувшимся от пива, этакая коротконожка, тяжело переваливавшаяся при ходьбе. Груз меланхолии как бы давил ему на плечи, а во время визитов к клиентам на лице блуждала рассеянная улыбка. Наведался он однажды и к своим соседям. Попросил взаймы газонокосилку. Посетил он их и вторично. Предложил абонемент на похороны в крематории, — при его словах соседка в ужасе вскрикнула. Напрасно убеждал ее господин Зеленый, что муж должен заблаговременно позаботиться об этом, чтобы избавить в будущем свою жену по крайней мере от этих хлопот. Все английские мужья с первых дней брака вносят взносы на свои похороны. И хотя предложение его было отвергнуто, он все так же неизменно доброжелательно приветствовал своих соседей: «Хелло, как поживаете?» Но тем не менее ускорял шаги, торопясь пройти мимо, после своего неудачного визита, хотя служащие лондонских похоронных контор имеют обыкновение — вплоть до крематория — сохранять торжественную неторопливость в походке.

Соседом слева был у них «господин Рождество», что тоже в Англии не редкость: Mr. Christmas. Это был человек лет шестидесяти, с необычно приятными манерами, прямой и рослый, как все англичане, которые пьют много чая. Он был кассиром транспортного агентства в Лондоне. Каждое утро в одно время с соседкой он отправлялся подземным путем в Лондон. А вечером возвращался из Лондона — точно в одно и то же время, словно у него на шее висел хронометр. Иностранцы не знали, что господин Рождество ездит так уже без малого сорок лет с перерывом на рождественские каникулы. В черном котелке, с зонтом, посеребренный сединой, с приветливыми голубыми глазами на красивом лице шотландского воина, он с первого взгляда пользовался благосклонным расположением у соседки, которая усматривала в нем необыкновенно приятного и доброго господина. При встрече господин Крисмас предлагал донести ее коробки до станции или со станции. Такую же любезность проявлял он и по отношению к ее мужу, которому, случалось, встретив его в поезде на обратном пути из Лондона, предлагал свои — уже прочитанные — газеты. Все эти проявления доброй воли мистер Крисмас сопровождал несколькими учтивыми, повторяемыми из раза в раз словами. Однако знакомство его с соседкой оборвалось очень быстро.

Однажды, когда она вышла из подземки в Лондоне — на станции Victoria, — ветер сорвал шляпку у нее с головы. И закатил ее в подвал сгоревшего дома, что стоял за углом за железной оградой. Железная ограда была заперта. В доме никого не было. Иностранка растерялась. Люди торопливо проходили мимо, а два мальчика, которых она попросила привести полицию, рассмеялись и убежали. И вдруг она увидела на остановке господина Рождество — он как раз намеревался войти в автобус, типичный лондонский автобус, похожий на красного слона. Она подошла к нему и спросила, где тут ближайшая полиция. (Она хотела, чтобы ей открыли замок железной ограды и достали шляпку, ибо ее потеря означала потерю больших денег.)

Мистер Крисмас был неприятно поражен, увидев свою соседку с растрепанной прической, а услышав ее просьбу, воскликнул: «О, нет, нет». «Oh, no, oh, no!» И показал ей спину. С того дня он стал избегать и ее, и ее мужа.

Оба их соседа были женаты. Жена Зеленого соседа была пухленькая женщина, с очень хорошеньким детским личиком, какие часто встречаются в Англии. Точь-в-точь бумажная роза. Казалось, она отцветала, теряя лепесток за лепестком. Ее походка выдавала остатки когда-то перенесенной болезни костей, называемой «английской» и нередко случавшейся раньше в Англии у детей. Болезнь эта, вовсе не английского происхождения, искривляет ноги и является последствием недостатка солнечного света и плохого питания в «низших» слоях. (Как много женских ног по лондонским пригородам заключено в протезы! Загадочна жизнь этих загадочных женщин, которые ходят на полужелезных ногах.)

Жена Зеленого соседа, по всей видимости, была вылечена от этой болезни и при ходьбе лишь чуть заметно покачивалась, как будто после перелома ног. В остальном же она была очень мила с этим ее фарфоровым личиком, каких много в Англии, в основном у девушек из так называемых «низших» кругов. До пояса они прелестны, как фигуристки на льду.

Однажды миссис Грин зашла к своему соседу, когда он был один, и поинтересовалась: а где его жена? Она просила присмотреть за своим котом, пока кот будет тут без них. Муж ее уехал навестить родных, и она уезжает завтра утром. Сегодня она одна. Она даже под руку своего соседа взяла и была веселой и, казалось, счастливой. (Она явно не собиралась быстро покинуть его дом.) Между тем иностранка в тот день случайно вернулась раньше времени и застала соседку у своего мужа. Она была с ней любезна, но поглядывала на нее каким-то странным взглядом, пока та не удалилась. И отказалась взять на себя заботу о коте.

После этого визита миссис Грин никогда не останавливалась, встретившись со своей соседкой. Даже голову от нее отворачивала.

Совсем в другом духе была миссис Крисмас — жена соседа справа. Под стать мужу, высокая, стройная, моложе его. И если господина Рождество в Европе вполне могли принять за лорда, то супругу его — за одну из состоятельных англичанок, питающих — кто знает почему — необъяснимую склонность к Италии или Испании. Они отправляются туда на летний отдых в одиночестве. Эта женщина вошла уже в лета, но в голубых ее глазах светился огонь, нередко озаряющий взгляд англичанок, достигших определенного возраста. Это была не только уверенность в себе все еще интересной, несмотря на годы, женщины, но и жажда восполнить упущенное когда-то в прошлом. В этом возрасте англичанки особенно влюбчивы. Несравненно, несравненно более, чем в молодости.

Единственно ей, этой соседке справа, было известно о чете иностранцев несколько больше других. Она установила со своей соседкой дружеские отношения и, увидев их в саду за домом, угощала чаем. Через забор. Она казалась веселой и, выходя в сад окапывать свой рододендрон, напевала и кружилась по траве.

Однажды она нанесла соседям визит. Явилась к ним неожиданно, принаряженная, будто приехала с бала. Куда что подевалось от вечного ее обличил домашней хозяйки? Целыми днями привязанная к полотеру, скакала она за ним в носках, натирая пол. Это была очень приятная пара. Ее муж, каждую субботу занятый протиркой окон, окраской калитки, починкой замков или подрезанием травы, к вечеру впадал в дидактический жар. Рекомендовал своему соседу заучивать наизусть английские стихи, слушая передачи по радио. Это, мол, кратчайший путь к овладению английским произношением. Если у человека нет денег на театр, что, конечно, еще лучше.

Госпожа Рождество была потрясена платьями и обувью своей соседки, а пришла она, чтобы померять ее туфли. И купить. После этого посещения миссис Крисмас первая сообщила, что иностранец на самом деле русский, офицер царской армии, который провел со своей женой долгие годы за границей, скитаясь по разным городам. К ним они попали после вступления Великобритании в войну — ради защиты Польши от немцев. (К сожалению, Польша «слишком быстро сдалась».) Этот человек знает все языки, какие только есть на свете, но ей он не нравится. У него такой дерзкий взгляд! И даже когда он говорит комплименты — словно бы даже ухаживая за вами, — никогда не знаешь, всерьез он или с издевкой. Вначале он ей понравился, но потом разонравился. Ее дочь довольно часто заходит к ним в дом, чтобы позвонить по телефону, поскольку у мистера Крисмаса по странной случайности нет телефона. Ее дочь не ребенок — но она все равно этого не одобряет. Не следовало бы ей наносить им столь частые визиты и пользоваться их телефоном. Не нравится ей их сосед. А жена его нравится.

Чтобы скрыть свои мысли и чувства в отношении к соседу, миссис Крисмас при встрече с ними тотчас же начинала болтать с его женой: где достать масло, где — яйца, которые были тогда в Англии страшной редкостью. (Король, и тот получал по одному в день.) И если, случалось, иностранец шепнет ей что-нибудь, она начинает быстро-быстро тараторить его жене, что не следовало бы ей вечно таскать в Лондон свои громоздкие коробки, можно посылать их по почте.

Она пыталась отвадить и дочь от посещения соседского дома. В тот год девушка служила в армии и приезжала домой с аэродрома только на субботу. Едва удостоверившись в том, что жена соседа еще не вернулась из Лондона, она бросалась к ним в дом. И пока спрашивала, можно ли от них позвонить, громко смеялась. А когда он к ней подходил, закатывала глаза. Она следила за каждым движением этого черноволосого человека, а сама при этом бурно дышала.

В доме, кроме них, никого не было.

Когда дочь возвращалась домой, мать испытующе смотрела на нее.

МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО

Столь же быстро закончились попытки и других обитателей Милл-Хилла свести знакомство с иностранной парой. Было это следствием одного события, случившегося в последний день, вернее, ночью, которой завершался тот год. В ту ночь, последнюю ночь 1946 года, во всех домах Милл-Хилла по радио звучала музыка. Она передавалась из отеля «Sawoy».

«Савой» самый дорогой и самый роскошный отель в Лондоне, но в этот вечер лондонские жители жаждут ощутить себя причастными к встрече Нового года именно в этом отеле. «Савой» был переполнен публикой вдвое против обычного, но в эту ночь под его музыку, транслирующуюся по радио, танцуют даже те, кто никогда в жизни не перешагнет его порога. Все полны надежд, что новый год будет счастливей предыдущего. В канун Нового года всегда хочется верить в счастье. Когда же в полночь музыка в «Савое» смолкала и куранты на башне Парламента начинали бить полночь, все принимались кричать и целоваться в полной уверенности, что в наступающем году будут счастливы.

Как раз в то время, когда часы на башне отбивали полночь, в доме иностранцев под звон курантов раздался женский крик и быстро затих. После этого кто-то выскочил из дома и стал звать на помощь, отчаянно. И бешено колошматить в окна соседей. Затем в осветленном проеме дверей показалась иностранка, с ее правой руки капала кровь. Она повторяла сдержанно и тихо: Коля, Коля, позвони в ближайшую аптеку.

Соседи забеспокоились.

Первым выскочил на улицу сосед, который звался господином Зеленым, за ним появился и сосед справа по имени господин Рождество.

Поднялся переполох и в домах напротив, заметались тени на снегу. Прибежало еще несколько человек.

В окнах соседних домов, на вторых этажах, замаячили женские головы, закутанные в пестрые платки наподобие испанок. Всюду по соседству зажегся свет. Пронесся слух, будто иностранка вскрыла себе вены на руках. Вскоре прибыла белая карета «скорой помощи», из ближайшей больницы. Кто-то вызвал полицию. Вся улица была освещена. Прибыл и сам шеф полиции Милл-Хилла, известный любитель игры в гольф; его мотоцикл заносило на снегу.

Но оказалось, тревога была совершенно напрасной.

Сержант, вбежавший в дом, через несколько минут появился на крыльце и стал успокаивать собравшуюся кучку народа. Никакого покушения на самоубийство не было! Какой вздор! Просто вода с чердака, где обыкновенно в Англии находится цистерна, через лопнувшую трубу протекала в спальню иностранцев. Иностранка испугалась, что вода испортит мебель домовладельца, и кинулась на чердак со свечой в руке, чтобы закрыть кран, и в темноте распорола руку о какой-то гвоздь. Этот иностранец настолько безрукий, что не может воду в доме перекрыть. А водопровод в Англии перекрывается перед домом, рядом с садовой калиткой. Этот поляк, сказал сержант, как и все перемещенные лица, такой ученый, а не в состоянии перекрыть водопровод. На чердак к ним надо подниматься по стремянке. В доме горит всего одна электрическая лампочка. Ключ, которым закрывается водопровод, огромный, как лом, а эти иностранцы понятия не имели, где его держат в доме. (Водопроводные трубы в Англии не замурованы в стены, а пущены снаружи, как и желоба, но иностранцам это невдомек. Когда выдается особенно морозная зима, они лопаются, точно хрустальные.) Иностранец ничего этого не знает и будит соседей.

После того, как эпизод был исчерпан, люди стали расходиться, но поскольку почти все прибежали без шапок, то в толпе слышалось громкое чихание.

Иностранец тем временем, точно оглушенный, стоял, прислонившись к косяку, на свету и тяжело дышал. Люди с любопытством наблюдали, как его жена, приблизившись, гладила его по лицу и тихо приговаривала. Он что-то отвечал одними губами, и если бы соседи могли понять, они бы услышали, как он говорит: «Я больше не могу так жить, Надя. Не могу. В этом мраке, когда вокруг нас столько людей, мы совсем одни. Я не могу больше выносить это одиночество. Ты должна меня оставить. Спасайся».

Стоявшие вблизи были поражены: пока женщине перебинтовывали руку, она улыбалась, спокойно. Рану быстро перевязали, но за все время иностранка не пролила ни единой слезы. Карета «скорой помощи», пустая, вслед за тем уехала. Сержант Вилл, шеф полиции Милл-Хилла, убеждал небольшую группу окруживших его людей, что не следует избегать этих поляков. Никакого покушения на самоубийство не было и в помине. Оба они очень любезны. И бумаги у них в полном порядке. А угля у них нет и денег, по всей видимости, тоже. Иностранец остался без работы с тех пор, как майор закрыл школу верховой езды. А живут они в Англии уже пять лет. Сам он какой-то бывший офицер. Воевал на стороне Англии. Так что с ним все в порядке. He is all right. После этого люди успокоились. Хоть и недоумевали: из-за чего было поднимать такую панику? Может быть, все же немного жалели, что не произошло самоубийства? Преступление для англичан — это поэзия, баллада.

Сержант рассказал, что у иностранца целая батарея бутылок виски, но он к нему не притрагивается. Все эти иностранцы такие чудаки. Сержанта стали спрашивать, почему иностранец не ходит в церковь, как все прочие жители Милл-Хилла, но он ответил: иностранец принадлежит к какой-то восточной христианской секте, однако это не опасно. Жена его занимается продажей кукол в Лондоне — собственноручного изготовления. Кто-то поинтересовался, как этого приезжего зовут. Чудно́ как-то. Сержант, рассмеявшись, сказал, что в списках членов гольф-клуба его нет, да и заплати ты ему хоть пять фунтов, он все равно не смог бы выговорить это имя. В одном документе значится, что иностранец был князем. В России. Но он от этого отказывается. Насчет князя все решили, что сержант шутит. «Bill, don’t be silly». «Билл, не валяй дурака». После этого все разошлись.

Погасли лампы. Установилась тишина. И 1947 год точно по Диккенсу вступил в тупичок в Милл-Хилле. Почему-то принято думать, будто в Англии все осталось таким, как было во времена Диккенса, даже Новый год. Правда, зимой, когда дороги заметены снегом, ночная тишина становится особенно глубокой. И все вокруг напоминает английскую сказку — когда раз в десять лет приходит такая вот суровая зима. Дороги становятся грязными только с наступлением дня. Тогда же умолкают вопли насилуемых кошек и горловое мяуканье котов — еженощная симфония Лондона.

После этой тревожной ночи в Милл-Хилле стали больше спрашивать об иностранцах.

Когда его жена заснула, иностранец долго еще стоял в темноте у окна, залепленного снегом. Магия этой ночи, белой, искрящейся кристаллами снежинок, зачаровала его. Какое колдовство в этой ночи, в безмолвии занесенной снегом последней ночи уходящего года. И хотя он ужасался при мысли о том, что в будущем его, возможно, ждут еще более тяжкие испытания, все же вьюжная круговерть на какое-то мгновение успокоила его. Есть в мире потаенная красота, ее встретишь повсюду. Это — Россия, и Англия под снежным покровом превращается в нее. Этой ночью слились воедино картины двух разных и столь непохожих земель. И бой часов на Парламентской башне в Лондоне так странно звучит в эту ночь. Словно колокол в Санкт-Петербурге, в его детстве, с той колокольни на берегу Невы, где в своем большом доме они жили.

В последующие дни в доме иностранцев ничего не изменилось.

Снег все шел, не переставая.

Как это ни странно, но в тот год в Милл-Хилле был всего один жестянщик, а водопроводные трубы в домах то и дело замерзали и лопались. Тогда отцы общины решили вообще временно отключить в домах водоснабжение, так что даже клозеты остались без воды. Большинство жителей отправлялось за водой на станцию. Там, у водопроводной колонки, часами стояла длинная очередь мужчин, женщин и детей с ведрами и кувшинами, в которых они носили воду. (Под вечер эта картина на снегу напоминала старинные китайские миниатюры.)

В веренице водоносов однажды оказался и иностранец, до той поры многим незнакомый. В каких-то потертых драгоценных мехах, не встречающихся в Англии, он стоял, ожидая своей очереди у водопроводной колонки. В руках у него были два бачка, похожих на канистры из-под бензина. Он молчал. Лицо его было печально. Взгляд блуждал где-то вдали, словно бы все, что его окружало, было лишь сном. По всей видимости, он обладал бесконечным терпением, и когда возле обледенелой колонки начиналась толчея, он, улыбаясь, всем уступал место. Таким образом делил он с людьми и доброе и дурное. Иногда предлагал поднести ведро. Он хорошо говорил по-английски, но с каким-то нездешним, мягким, мелодичным призвуком, так что слова становились порой непонятными, ибо у обитателей лондонских пригородов филологическое воображение ограничено. (Обычно они ему отвечали единственным словом: indeed — это точно!)

Здесь, под ярким светом пристанционных фонарей, люди наконец могли хорошенько его рассмотреть. Все приходили к выводу: он был высокий и хорошо сложен. Наполнив водой бачки, он, хотя был уже немолод, поднимал их с легкостью, словно игрушки. И только на ходу, когда ему надо было поменять руки, выяснялось, до чего он неловкий, и вечно с ним происходили разные смешные казусы. Больше всего не нравился окружающим его непостоянный нрав. То он замыкался в себе и не отвечал, когда его о чем-то спрашивали. А то вдруг начинал угрюмо поучать, как надо набирать воду из крана и поднимать ведра. И все это с презрительной усмешкой. Через несколько дней люди снова стали его избегать. Иной раз он проходил мимо поскользнувшихся на льду и упавших людей без всякого участия. Лицо у него было какое-то странное. Красивое и благородное, оно от этой его усмешки становилось холодным, как лед, и сразу же выдавало чужака. Жители Милл-Хилла хоть и не отличались особой красотой, зато у них были открытые и по большей части улыбчивые лица. А тут, на морозе, таская воду из станционной колонки, жители Милл-Хилла и вовсе развеселились. Дли них, обитателей лондонского пригорода, где почти не бывает никаких происшествий, прогулки за водой стали чем-то вроде увлекательного приключения. Они способствовали заключению нескольких новых браков и послужили поводом — скрытым от глаз — для нескольких семейных драм. (Подобно охоте на лисиц в среде английских аристократов.)

Однако для иностранца все это было лишь нудной и скучной обязанностью. В эти дни с лица его не сходило выражение тоскливой безнадежности. Снежинки садились на его лицо и дольше, чем на других, держались на нем, словно бы он заледенел. Не мехом своим и не сапогами больше всего отличался этот чужеземец от местных жителей. Он выделялся прежде всего своим лицом — с правильными чертами, с изогнутой линией ярко-розового рта, и особенно бородой, черной и совершенно непохожей на бороды местного населения. Впрочем, в то время бороды в Милл-Хилле носили только два моряка, приезжавшие в отпуск. Поражали и его глаза — большие, черные, точно в них сияли два раскаленных угля или два черных бриллианта. Бледный, с высоким лбом, он обладал благородной красотой русского северянина, которую портил лишь азиатский крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы.

Узнав, что среди них живет не поляк, а русский, один из моряков, проводивший отпуск дома, сказал, мол, он сразу узнал в нем азиата. А мясник, втыкая в сосиски маленькие флажочки с именами клиентов, на одном из них написал: Mr. Coss. Cossack означало: Казак. Клиенты эту надпись не видели и не знали о ней, но у продавцов каждый раз при раздаче товара она вызывала новый приступ смеха.

К жене иностранца здесь относились совсем по-другому. Куда бы она ни пришла: к мяснику за сосисками, к зеленщику за капустой — хотя и покупала она очень мало, — ей все подносили и подавали, как принцессе. Все ее обожали.

У чужеземца лицо было надменное, а местным жителям нужна была нежность, или kindness, по выражению англичан, чего они ждут поминутно от каждого. Как утешения в жизни, проявления доброты. (Хотя и знают, как глупо радоваться обещаниям, и что доброта эта показная.)

Одни только дети в Милл-Хилле были самого лучшего мнения об этом иностранце и любили его. Да и он с ними, что самое странное, был совсем другим. Они отлично понимали его английскую речь и утверждали, что он говорит прекрасно. Однажды он обнял в парке какого-то мальчишку, угостил конфеткой и повел с собой гулять. Старая дама, увидев его, привстала со скамьи и попросила его оставить ребенка в покое. Он был ей незнаком. (Такие нежности в парке к мальчишкам вызывают в Лондоне подозрение.)

После переполоха из-за водопровода иностранка тоже стала предметом разговоров среди местных жителей. Едва завидев ее на железнодорожной станции с коробками, люди спешили к ней, предлагая свою помощь.

Теперь, когда прохожие все чаще видели ее в домашних нарядах, у дверей, дожидавшейся своего мужа с водой, прибавилось и разговоров о ее необыкновенной красоте. Она носила дома голубые обтянутые штаны, завезенные в Англию американскими солдатами. А ее волосы и мраморная красота средневековой королевы, точно бы увенчанной короной, поражала воображение как мужчин, так и женщин. Поражали и ее огромные зеленые ирландские глаза, редко встречающиеся в Англии.

Те, кому посчастливилось видеть ее в дверях с высоко поднятой свечой, которой она освещала путь своему мужу, говорили о ее роскошных полных руках и пленительных формах, не догадываясь, что у нее типичная фигура русских женщин. И тогда как лицо ее мужа выражало усталость от жизни, ее лицо светилось жаждой радости.

Мужчины из маленьких местечек возле Лондона, в том числе и неженатые, имеют редкую возможность видеть красавиц на театральных подмостках, зато все эти мелкие служащие, называемые «белыми воротничками», хотя бы раз в году, на рождественские праздники, посещают представления пантомимы. Для пантомимы отбираются особенные исполнительницы. Они должны олицетворять лесного царя Англии, разбойника Робин Гуда, любимого народного героя. Эту роль всегда играет женщина. И при этом непременно самой привлекательной внешности. В зал вместе с детьми на такие представления набиваются поэтому папаши, дядюшки и дедушки. Актриса, играющая Робин Гуда, появляется на сцене с голыми по самые бедра ногами, ее полуобнаженная грудь в средневековом шелковом корсаже подобна спелым плодам в корзине. Превыше всего публика ценит вид этих красавиц сзади. Бедные мужчины, им не доставались подобные женщины, и, разглядывая актрис, изображенных на открытках, они с вожделением причмокивают языком: «Вот это сучка!» «What a bitch!» На самом деле под этой их грубостью скрывается восторг. Таким образом они выражают восхищение красотой и прелестью, столь редко встречающейся в их жизни. Такая женщина стоит того, чтобы по ней сходили с ума, ради нее совершали безумства. Однако вслух ей, разумеется, ничего подобного не говорили, поэтому иностранка не подозревала о том, как к ней относится мужская половина Милл-Хилла.

Ее никто не понимал, с мужем она говорила по-французски и на каком-то неведомом языке. Иной раз казалось, что между ними происходит бурная размолвка, и тогда прохожие спешили поскорее пройти мимо, хотя для Англии супружеские ссоры дело привычное.

— Помните, Надя, того гвардейского офицера в холле отеля «Park Len», жена влепила ему две увесистые пощечины на глазах у всего света, а он стоял неподвижный и совершенно красный?

Это бормочет тот голос, который вплетается в наше повествование.

Если бы прохожие могли разобрать, что отвечает эта женщина в дверях, они бы сейчас же осознали, что супруги не ссорятся, а речь идет о бачках, о воде, о зиме и о любви. А поскольку сочинителям романов доступны все языки, я вам расскажу о том, чего не могли знать обитатели Милл-Хилла.

Подойдя к своему дому в этой зимней тишине, иностранец опускал бачки на снег, чтобы немного отдохнуть. Отдышаться. Дорога была скользкой, и всякий мужчина, если ему перевалило за пятьдесят, должен был почувствовать это. Он начинал размахивать руками, как моряк, телеграфирующий с корабля на корабль. С помощью азбуки Морзе.

В тот вечер жена крикнула ему по-русски со слезами в голосе:

— Я не могу больше видеть, как вы мучаетесь. Это так страшно! Эта зима никогда не кончится. И мы никогда больше не вернемся в Париж, никогда. Никогда не вырвемся из этого курятника. Это конец! Бросьте эти проклятые бачки. Я же вижу, как вам тяжело!

Остановившись, словно для того, чтобы услышать этот голос, эти фразы, которые уже слышал не раз, он стоял, посмеиваясь, над своими бачками, веселый и бодрый, каким его никогда еще не видели жители Милл-Хилла.

И начал уговаривать свою жену, словно ребенка:

— Шоша! Все это пустяки. Вовсе мне не тяжело, как вам кажется. Утрите ваши слезки, чтоб не показываться людям в таком виде. Смотрите, другие тоже ходят за водой, да еще и несут при этом больше — и в бидонах, и в кувшинах. Жизнь всегда была такой, просто мы этого не знали. А теперь знаем. Внезапно нас застигла беда. Еще и постарше меня ходят на станцию за водой. И дети ходят. Мне это ничуть не тяжело.

— Вы никогда не признаетесь! Вам будет плохо!

В ответ на это мужчина громче смеется.

— Почему это мне будет плохо — именно мне? Когда столько людей в Милл-Хилле носят бачки с водой, да еще и потяжелее, чем мои. А сколько водоносов в целом мире, вы можете вообразить? И в Лондоне их полно, а раньше было еще больше. Вспомните табличку, которая висела напротив отеля «Park Len», где мы жили, когда сюда приехали. Какой-то лорд распорядился прибить ее к стене. На этом углу водоносы могли остановиться и передохнуть. Стоя. Точно старики на скамейке.

Тут он подхватил свои бачки, словно желая показать, что роль водоноса вовсе не обременительна для него, и внес их в дом.

ПОХОРОНЕННЫЕ ЗАЖИВО

Все следующие дни, в сумерках, начинал падать снег. Вид из их окошка на побеленные просторы напоминал Россию. Их похоронили заживо. Под вечер, напившись теплого чая, поев хлеба с маргарином и погрев руки на теплых чашках, они ложились в постель и лежали там неподвижно, точно покойники в гробу. Теперь и объятия их были не так часты, как раньше.

Но этот покой и тишина в их доме не могли длиться вечно. Надя, жаждавшая любви в этой их беспросветной жизни, начала замечать, что муж к ней охладел. А вдруг его тянет к другой женщине или это старость подступает? Она замечала и другое — муж снова стал думать о самоубийстве.

Иногда он тихо бормотал стихи Некрасова о погибших на войне — стихи, столько раз читанные ей сумасшедшим Барловым, ныне уже покойным. («Увы! утешится жена, и друга лучший друг забудет».) Чтение этих стихов означало конец их бесконечным дневным разговорам; Репнин хотел тишины. Пора покинуть этот мир.

И оба они перед тем, как заснуть, переносились в свое прошлое. Она вспоминала первые годы своего брака, он — Россию. Их настоящая жизнь там, в прошлом, как будто бы и не было Лондона. Как будто бы они живут здесь чьей-то чужой жизнью. Впав в бедность, они остро ощущали свое одиночество в этой стране. Дорога домой была им отрезана, и ей и ему; о своих родителях никто из них не знал — живы они или нет и как закончили свой путь. Все поиски через Красный Крест не принесли никаких результатов. Репнин почти каждую ночь прогуливался по Невскому и утром с грустью рассказывал об этом жене. Он прощался на улице с друзьями, с которыми провел вечер, Барлов провожал его до дома. А утром, проснувшись, он признавался ей, что был на вечере и танцевал с другими женщинами, но она их не знает, а потом танцевал с дочерью полковника Коновалова, своей первой детской любовью. Ее, Нади, в той его жизни еще не было.

Она рассказывала ему, как училась с братьями верховой езде и как скакала во сне на отцовском коне. Оба ее брата погибли. Она ненавидит Некрасова и эти стихи, которые ее муж так часто читает. Изнуренная обходом лондонских лавчонок, где она предлагает свои куклы, она лежит в постели неподвижная, как будто вынесенная прибоем на отмель утопленница, окоченевшая, безжизненная, и только подвернувшиеся ноги еще окатывает волной. Вдруг темноту спальни прорезал свет автомобильных фар, машина проехала по переулку и продолжила свой путь в снегу. Она содрогнулась от резкого света, точно змея скользнула по ее груди и скрылась на чердаке.

Да, никто о них не помнит. Интересно, заметил ли Репнин, что приходский священник два дня назад, хотя ему и заплачено вперед, не помянул ее отца? Княгиня Багратион не прислала ей поздравительную открытку на Новый год. Голицыны тоже их не поздравили. Затаились в своем подвале и продают антиквариат. Ее все забыли. Но и собственный ее муж не лучше других. Постыдился бы. Забыл, какой сегодня день. В этот день, двадцать шесть лет назад, они обвенчались в Афинах.

Он вскакивает с постели, как в какой-нибудь сентиментальной комедии, бросается к ней и начинает целовать.

Она высвобождается из его объятий, поднимается и говорит в темноте осевшим голосом:

— Помнишь, Коля, как мы были счастливы, когда приехали в Лондон? Лондон горел. Но это было неважно. Ты тогда торжественно провозглашал: «Лондон всю Европу озарит своим пламенем, и нас вместе с ней». Ты умеешь красиво говорить. Это хорошо, что Англия тоже вступила в войну, сказал ты мне, для нас это лучше. Ты метался по улицам, гасил пожары в домах и не хотел ни на одну ночь выехать из Лондона. Русские не оставят Москву, когда она горит — так ты это называл.

Он заблуждался тогда, сокрушенно признается Репнин, укладываясь в постель. Он не мог предвидеть того, что их здесь ждет. Она должна его простить.

— Ты меня заставлял молчать даже тогда, когда под нашими окнами открыли бензоколонку. Не разрешил переселиться. Говорил, мы не оставим Шипку. Русские Шипку не сдадут. Пока у нас были деньги, мы ни от кого не ждали благодеяний. Мы и сейчас милостыни не хотим. Мы хотим работы. Почему тебе ее не дают? Как они смеют так относиться к тебе? В чем твоя вина? Почему ты не можешь найти никакой работы, хотя бы для того, чтобы иметь крышу над головой?

— Потому что я, дарлинг, не из тех, кого они называют «полезными» — «useful».

— А если бы мы покончили жизнь самоубийством? Все газеты написали бы об этом! Ах, как бы они нас жалели!

— Ничего подобного, Надюша. И не подумали бы. Разве было что-нибудь в газетах, когда Сурин покончил с собой? Тарновский мне сказал: девять человек свели счеты с жизнью. И что же? Было что-нибудь в газетах? Они это скрывают. И знаете, что бы они говорили, если бы газеты сообщили об этом? Как они объясняют, почему люди кончают с собой? А потому, говорят, что у них «нарушен баланс». Не в банке, разумеется. В мозгу.

Ее трясет от этих слов, как и многих других иностранцев, оказавшихся в Лондоне. Как могут англичане так объяснять самоубийство? В последнее время она содрогается, когда слышит, как ее муж смеется надо всем. В ужасе просыпается по ночам. Боимся, как бы он не убил ее во сне.

Муж нежным шепотом начинает ее успокаивать — не надо этого бояться. Новиков, правда, убил жену, потом себя. Он не способен на это.

Все эти разговоры доводят до отчаяния его бедную жену. Она с тихой лаской начинает упрекать: зачем он обманывал ее целый год? Будто бы получит помощь от Общества польских офицеров. От Союза русских монархистов. От Союза английских женщин, основавших Клуб борцов за индивидуальную свободу. И еще от каких-то там обществ, которых полно в Англии.

— Я не обманывал тебя, Надя. Но пока я не оказался на улице как нищий, я многого не знал об этом городе. Теперь знаю. Все эти благотворительные общества всего лишь façade[4], как говорят французы.

Она начинает перечислять его заслуги и спрашивает:

— Неужели все это ничего не значит в Лондоне? И мыслимое ли дело, что ты больше года не можешь найти здесь никакую работу?

— Они все время обещают. Обещают. Голицыну дано обещание устроить всех нас. Вопрос в деньгах. В эпоху, в которую мы живем, деньги имеют силу солнца, такую силу, которую больше не имеют слезы. Все человеческое счастье заключено теперь в деньгах. Англичане превратили торговлю в религию. Когда в Лондоне интересуются, кто есть кто и кто чего стоит, то спрашивают: «How much is he worth?» — то есть: сколько у него в кармане? Сколько фунтов? А русская эмиграция ничего не стоит.

— Не может счастье заключаться в деньгах. Здесь тоже живые люди. И здесь бывают слезы.

— Деньги в Англии имеют силу молнии и грома, дарлинг. Теплоту весны. Англичане не виноваты в том, что мы им поверили на Азове. Поверили этой сказке о Лондоне. Все это было давно. Ты заметила, что здесь напоминает очертания виолончели? Или арфы? Графический знак фунта стерлинга! Здесь каждый с детства слышит звуки этой арфы. Мы им поверили, как деревенщина фокуснику на базаре!

— Но для чего им надо кормить нас разными сказками? Для чего они лгут? Мое Женское благотворительное общество вечно обещает помощь. Вечно они твердят, на каждом заседании: «Help, help, help», — счастье, мол, ждет нас за углом, а когда приходят в гости, незаметно оставляют банки с консервами или с супом. И то и дело тянут нас на разные заседания. Княгиня Багратион сказала мне, что вот-вот прибудет помощь из Америки.

— Им и правда надо время, Надюша, чтобы наладить все эти дела. А тебе надо спать, тебе надо отдохнуть. Ты голодная, ты устала. Нервы у тебя сдают.

— Для чего они нас обманывают? Для чего унижают?

— Они нас не обманывают. Офицер, который потерял отечество, — это рыба, выброшенная на песок. Англичане признают нашу славу. Преклоняются в нашем лице перед всем человечеством, подобно Достоевскому, который преклонялся перед проституткой. Они только не решили еще, в какую графу своей бухгалтерии вписать союзническую верность. Здесь, Надюша, каждый кассир, каждый бухгалтер ощущает себя равным Нельсону. Офицеров ценят одни только примитивные народы. Здесь ценят фунт стерлинга. А этого у нас нет. Все потоплено на Азове. Целый флот угнали в Африку. Что ты привезла с собой в Англию? Одну книгу. Пушкина. Даже серег у тебя нет. Серьги остались в Париже.

— Почему мы не остались в Португалии? Там и нищему светит солнце. В крайнем случае ты нашел бы там место швейцара. А здесь и этого нет. Ваш муж, говорят мне, аристократ. Он заслуживает лучшего. Надо ждать. Может, счастье уже близко. За углом. Почему вы не остались в Париже? На каждом шагу спрашивают меня про Париж. Где я научилась делать куклы, допытываются. В Париже? Это единственный город, который они признают.

Он смеется на это. Как будто ему и правда весело. И начинает что-то рассказывать, желая, видимо, развеселить жену. Польские дипломаты, которых они сопровождали в Лондон, говорили ему, будто бы в Англии проститутки исключительно француженки. Так им представили дело англичане. Ни одной, мол, англичанки среди них не найдешь. Англичане никогда не поверят, что здесь проституцией занимаются и английские девчонки, порой даже несовершеннолетние.

— Боже, какой вздор!

— Ничуть! Такие у них понятия. Париж всегда пользовался в Лондоне большим авторитетом. Об этом писал еще Шекспир. Я тут хочу иметь английский пудинг и английское мыло, которые так любил мой отец, они же предлагают мне какие-то раскрашенные пирожные и говорят, что они французские. У них все лучшее — французское. Единственное исключение делают они для хлеба, сравнивая его с венским.

— Мне тоже все хвастаются тут своими поездками в Париж. Мол, на лето они туда едут. И даже говорить со мной пытаются по-французски. Мадам разбирается во французском покрое! Скажите, ваши куклы сделаны по французским моделям? А когда узнают, что я русская, не желают на них и смотреть.

— Это понятно, для англичан и англичанок Париж город романтики. Тут они трудятся бок о бок по разным банкам, учреждениям, фабрикам, но как будто не замечают друг друга. Упаси боже иметь любовную интригу на работе. Это тут не принято. Среди сослуживцев никто романов не заводит. Здесь все исключительно чопорны. Если какая-нибудь парочка и встречается, то тайком, желательно в Париже. Они порознь пересекают пролив, делая вид, будто бы совсем не знакомы, и соединяются лишь, сойдя с поезда в Париже, в номере какого-нибудь скромного отеля. Тут уж англичанки дают себе волю: «Ах, как хорошо!» «How wonderful!»

— Какие глупости. Все это ваши выдумки.

— Вовсе нет. Это мне Ордынский рассказывал. Да и сами англичане. Дома сдержанность, приличествующая человеку хорошего воспитания. Зато уж когда вырвутся из Англии, тут у них разыгрывается темперамент. По воскресеньям. А в понедельник вернулись домой, и снова все забыто. Парочки расстаются заранее, на пароходе. Словно бы не знакомы. Все шито-крыто. Вернутся к себе, и точно ничего и не было. Поэтому они и рвутся в Париж.

Его жена не любила скабрезностей. Не верит она ему. Выдумки все это. Англичане лучшие мужья на свете. Верные в браке.

— Это правильно, только иногда эти пуритане теряют голову. То изнасилуют девочку. То проткнут ножом мальчишку. В газетах полно таких сообщений. Не могут они совладать со своим буйным темпераментом.

— Этот ужас невозможно понять. Допустим, какое-то животное нападает на девочку. Такое повсюду бывает на свете — но зачем потом убивать?

— По утверждению врачей, — это особый вид удовольствия.

Разговоры на эту низменную тему, в полуосвещенной комнате вызывают в ней отвращение и к людям, и к любви. Она встает, чтобы заменить огарок в подсвечнике, ежеминутно грозящий погаснуть. Но постепенно дремота одолевает ее, и она тихо шепчет тому, кто ей всех ближе:

— Это конец, конец… Вчера я не смогла продать ни одной куклы. Стоит мне только заикнуться о том, кто мы такие и как нам плохо, — они и видеть не желают моих кукол. Скоро из Германии прибудут прекрасные куклы. Война кончилась. Им не требуются куклы, сделанные перемещенными лицами.

— А почему тебе надо исповедоваться им? В прошлом веке русские эмигранты были тут салонными львами. В прошлом столетии русские строили для себя на французской Ривьере даже церкви с драгоценными украшениями, чтобы было где Богу помолиться, перед тем как отправиться в игорные дома Монте-Карло. Когда кто-то из русских играл в рулетку в Монте-Карло, молва об этом гремела, как русские пушки в Севастополе. Горы золота проигрывали. Мы, как и поляки, опоздали со своим приездом на сто лет.

— Ах, Коля, вечно вы со своими шутками.

— Нет, Надя, сходите, прошу вас, к отелю «Dorchester» с Ордынским, пусть он покажет вам, как польские полковники, воевавшие на стороне Англии, строевым шагом идут по команде на кухню — чистить серебро.

— Ники, перестаньте вы со своими глупыми шутками.

— Никакие это не шутки, Надя, — глухо отвечает ей муж. — Я сам это видел.

Жена выходит из себя и впервые бросает ему горький упрек — раньше, мол, он совсем другое говорил. Обещал найти себе место, продать свою книгу об охоте в Сибири.

Ему тоже обещали. Обещали с три короба. А теперь он убедился: в Лондоне пишут даже старые девы. Пишут книги дочери министров, лордов, генералов и при этом за мизерные деньги служат в издательствах. Как раньше их бабки в Ланкашире, на ткацкой фабрике. Ордынский уговаривает его свести знакомство с этими дамами. Кооперироваться с ними. Из расчета — пятьдесят на пятьдесят процентов.

— Вам все же надо еще раз сходить к майору в Министерство труда; графиня сказала, этот майор Gardner должен найти вам работу.

— Без толку, Надя, ходить. Я хотел наняться к местному жестянщику. Но он меня не может взять, пока я не запишусь в слесарное училище, а в училище можно записаться, только работая у какого-нибудь жестянщика.

— Какая дикость, все, у них тут смешно и бессмысленно.

— Не так уж бессмысленно, когда он на подручном экономит несколько лет.

— Бели бы вы до оставили свою скрипку в Португалии, вы могли бы устроиться здесь в какой-нибудь оркестр при ресторане. И заработать хотя бы на крышу над головой.

— Музыкантам здесь тоже туго приходится. Помните того старого еврея, который играл на улице напротив дома, где мы жили в Кингсроде? Однажды он заплакал. Когда-то он играл в Вене, в одном прославленном оркестре. А теперь не мог заработать на хлеб. Пальцы сводит. Но если бы и не сводило, его репертуар здесь никому не нужен. Классическая музыка. Слишком печально.

Жена снова жалуется Репнину: сегодня у нее было столько огорчений. Чуть не плача рассказывает, как на Бонд-стрите перед бутикой «Sulka» она столкнулась с рыжеволосой пухленькой англичанкой, они познакомились с ней как-то летом в Монте-Карло. Отец этой молодой девушки занимал очень высокий пост. Во Францию она приехала в компании с чокнутой американкой — та занималась вычислением квадратуры круга: кто должен платить за размещение польского разоруженного корпуса?

Эта англичанка была так необыкновенно сердечна по отношению к Наде там, на море. А встретив ее в Лондоне пять лет назад, пропела целый хвалебный гимн в честь польского и русского народов за то, что они «щелкнули Гитлера во носу». Им надо увидеться. Вообще давайте встречаться. Взяла у нее номер телефона. Это так чудесно увидеть ее в Лондоне. It’s wonderful! Думаете, они увиделись или англичанка позвонила? Сегодня Надя снова столкнулась с ней на Бонд-стрит. И что же? Англичанка от нее отвернулась!

— Может быть, она тебя не узнала? Или перепугалась твоих коробок? Все бегут от бедности.

— Отлично она меня узнала. И отвернулась. А помнишь, как она бросилась ко мне, когда встретила меня с Ордынским. Как была любезна! Просто невозможно описать! Я должна к ней прийти! Нам надо встречаться! Ложь! Все это чистая ложь!

Репнин старается утешить ее оскорбленную, расстроенную.

— Не стоит обращать внимания. Не стоит принимать такие вещи близко к сердцу. За границей англичане ведут себя совсем не так, как в Англии. Все женщины меняются в зависимости от того, в какой точке земного шара они находятся. Англичан, как и русских, приводит в восторг Париж, Ривьера, Монте-Карло. Вино. Каждый готов жениться. Без промедления. Англичанки теряют голову в Италии. Но все это бывает забыто, как только они вернутся в Англию. Это был Шекспир. Сон в летнюю ночь.

— Как вы не хотите, Коля, понять! Я ей не навязывалась. Она была так рада встретить меня в Лондоне. Так рада.

— Подумаешь, курортное знакомство. Было и прошло. Тогда была война, но война кончилась.

Поразительно, что эта англичанка, снова заговорила его жена, как и ее американская приятельница, так быстро позабыли и про русских, и про поляков, которые были в Ницце, и про раненых, и про плачущих детей, не вспоминали они ни о море, ни о ночных прогулках на яхте при лунном свете. Они интересовались только Мустафой! Не знает ли она, где теперь Мустафа?

Репнин смутно представлял себе англичанку, а тем более ее американскую приятельницу, и уж совсем не мог припомнить Мустафу. Кто он? Это тот красивый марокканец, напомнила ему жена, у которого была маленькая сувенирная лавочка в Монте-Карло, он варил изумительный кофе. Мустафа обладал магическими чарами приковывать к себе симпатии иностранок, которые купались в море, а вечером играли в казино. Репнин так и не припомнил марокканца, но задумался. Вот вам пожалуйста! — пробормотал он про себя. Страшная война. Столько человеческих слез. Столько любви. А вспоминают Мустафу. Под Монте-Карло такое дивное море, кипарисы, небо голубое. Но самое красивое здесь — яхты. Небо усыпано звездами. И море, до самой Корсики, дивное. (По ассоциации с Корсикой он вспомнил Наполеона.) Вдоль моря тянутся бесконечные санатории. И все это тонет в средиземноморской голубизне, как будто бы уходит в небо. Земной шар огромен. А их интересует Мустафа.

Он все старался вспомнить, как выглядит та англичанка и ее американская приятельница, которых он видел мельком. Но воспоминания расплывались. Свеча на столе возле постели затрещала, грозя погаснуть. Зачадила дымом. Жена его успокоилась и сама стала его уговаривать ложиться спать — полночь давно миновала. Она уже засыпает. Утром она снова отправляется в Лондон торговать своими куклами. (Могли ли ее родители представить себе такое, когда она появилась на свет? А уж тем более, что она выйдет замуж за Репнина?) Уже в полусне она вдруг помянула Кению: почему бы им туда не поехать? Там все дешево. И едва слышно пролепетала:

— Ники, вы не попроситесь в Кению?

— Шоша, кто нас туда отправит, даже если я и буду просить? Кто-то должен оплатить дорогу в Кению, а у нас больше денег нет. Чудо, что мы успели сюда перебраться благодаря полякам. Англиканская церковь иной раз еще и платит — долларами — за проезд переселенцев в Кению. Но выбирает людей помоложе. Которые могли бы заработать и вернуть долг. Я уже для этого стар.

— Говорят, там можно купить ферму. Если бы кто-нибудь знал, что у нас в банке осталось всего тридцать фунтов!

— Для чего говорить об этом, Шоша? Сытый голодного не разумеет. В Англии тоже есть такая поговорка, я слышал ее в детстве. Но, конечно, не знал, что она может иметь отношение ко мне. Теперь знаю.

Тишина тем временем незаметно обвила черным бархатом и комнату, и постель, и мужчину, и его жену. Постепенно весь дом погрузился во мрак. Репнин уже едва различает черты лица своей жены. Она затихла, укрытая сибирским мехом, — вылезший от времени, он все еще был теплым, подобно живому зверю. Муж ее не может заснуть, мучимый голодом; он осторожно натягивает ей на правое оголившееся плечо меховое одеяло, а потом прижимается головой к ее плечу. «И правда, — шепчет он себе, — почему бы мне не попросить переправить нас в Африку?»

Видения далеких стран открываются на темных стенах комнаты, где они спят. Ему начинает казаться, будто на огромной географической карте он видит Африку в облике громадного человеческого сердца. Горячего сердца. И сквозь мглу и туман перед ним возникают озера и джунгли и вдалеке высокая гора. То ли это Килиманджаро, знакомая со школьной скамьи? Или гряда так называемых Лунных гор в Кении? Поросшая гигантской растительностью и лесами, она возвышается над голубыми озерами. Но нет, скорее всего это Килиманджаро сверкает снеговой вершиной в небесной голубизне.

Откуда пришло это видение?

Клубы облаков несутся из Африки, врываясь в его дом, пронизывают сырую комнату, прокатываются по постели. Желтая, необозримая африканская саванна простирается до самого горизонта, и по ней скачут газели с белыми пятнами на боках. Еще один скачок, и они, как чудится ему, столкнутся с ним лбами. А вот и жирафы длинными шеями тянутся к их кровати в Милл-Хилле. И пока догорает огарок в подсвечнике, он еще различает в темноте спящую жену — сон ее напоминает забытье больного. Руки свесились с кровати, и только голова в копне буйных волос, которую она носит, как корону, покоится на подушке.

Он тихонько встает, поднимает с ковра ее руку, поправляет и голову на подушке, чтоб она не лежала так окаменело, как мертвец. Потом опускается на колени, точно в сцене молитвы, и целует ей вторую руку. Она заснула голодной, он это знает.

ЛОДКА В ВЕРСАЛЕ

Следующий день жена иностранца снова проводит в Лондоне. Бегает по магазинам со своими куклами. Тем временем ее муж, точно безумный, бродит по занесенным снегом дорожкам Милл-Хилла с учебником в руках. Готовится к экзамену на должность служащего при отеле. И только когда солнце начинает клониться к земле, подобно баллону Монгольфье постепенно спускаясь за колокольней пригорода Финчле, виднеющегося из-за холма, Репнин отправляется домой, чтобы приготовить жене немного капусты и картофельную похлебку, в которую он осторожно опускает маленькие кусочки бекона. В неделю один раз берут они бекон, и тогда голод мучает их не так сильно, и они быстрее засыпают.

Потомка Аникиты Репнина, фельдмаршала, вошедшего с казаками в Париж, сломила не утрата богатства, домов в Петрограде, родового поместья Набережное, не нужда, преследовавшая его все долгие годы скитания по Европе, где после первой мировой войны очутилось много тысяч русских эмигрантов. Его сломило само это существование, превратившееся после того, как они покинули Россию, в бесконечные годы одиночества, неприкаянности и бездеятельности, точно какой-то страшный сон, из которого нет пробуждения. Для него нигде не было приюта, нигде не мог он жить и зарабатывать, как другие люди. Их жизнь стала не просто тяжкой, она стала призрачной, бесцельной, неправдоподобной.

В тот день жена его вернулась из Лондона поздно, вся в грязи, несчастная. Выйдя из автобуса, она поскользнулась и упала. Едва не попала под колеса. Пока он очищал ее пальто от грязи и грел ее руки в своих, она на него смотрела и говорила совершенно бесстрастно. Хоть бы пришел когда-нибудь конец. Всему!

Горячий чай и постель постепенно успокоили ее нервы, и она едва слышно, не открывая глаз, принялась рассказывать, как ее поднимали. Ей показалось на секунду, будто бы перед ней мелькнуло его лицо. И первая мысль была — как же он будет в этой жизни без нее? Точно он был ее ребенком, ее сыном, а не мужем.

— Братья Мдивани нашли в Америке миллионерш и женились. Почему бы вам не последовать их примеру, не вырваться из этого заколдованного круга? Мы катимся вниз. Оставьте меня. Одному вам будет легче устроиться. Вы мне представились сегодня, когда я упала, таким, каким были в Керчи, когда мы садились на пароход, в ту первую нашу встречу. Высокий, прямой, собранный и невероятно бледный. Единственный трезвый в пьяной толпе. Единственный не потерявший голову среди помешанных. А ваш взгляд — добрый и грустный. Вы наступили на моего щенка, и он завизжал. Я заплакала, а вы тогда выругались. По-французски. И сказали мне, что привыкли ругаться на войне, а чтобы вас не понимали, ругаетесь по-французски. Эта встреча перевернула всю мою жизнь. Меня как будто подхватило и понесло, и я уже не представляла себе жизни без вас. С вами мне было так хорошо с самого начала. Я была так счастлива, когда выходила за вас замуж, хотя это и было против желания моей тетки. И в Париже нам было прекрасно. Вы помните, Коля? А помните, как мы целовались в лодке, на озере, в Версале? Когда сторожа стали подсматривать за нами в бинокль?

И она засмеялась тихонько, как будто во сне, не открывая глаз.

— В руке была дикая боль, — снова зашептала она. — Я подумала в ужасе, а вдруг я теперь не смогу шить куклы. Ники, вы не можете найти радиостанцию Милана? Сон нейдет. Такое чувство, будто меня задавили. Люди сбежались, поднялся крик…

Муж гладил ее, как ребенка, и согревал своим дыханием ее руку. Потом зажег вторую свечу в подсвечнике и попробовал настроить радиоприемник майора на волну Милана. Но разболтанный ящик домовладельца — по слухам, он разводился с женой — ловил другую какую-то станцию, а вовсе не Милан. Хрипела танцевальная музыка из лондонского отеля «Савой». Отчетливо слышно было хихиканье танцующих пар. Но вот в музыку ворвался громоподобный голос оратора. (Трансляция сессии Организации Объединенных Наций.) Он говорил о праве человека на свободу.

Напрасно пытался Репнин поймать Италию. Хотя за эту длинную темную зиму он научился мастерски ловить любую станцию, настраиваться на любую волну, с закрытыми глазами, как слепец. Порой он сам себе казался среди бесконечной лондонской зимы, в заметенном снегом доме, радистом неведомого корабля, который тонет в океане. Но в тот вечер, как назло, Милан — обычно он его так быстро находил — никак не попадался.

Ирония, с которой он относился ко всему, что с ним происходило, не была иронией надменного аристократа, лишившегося своего достояния и погрузившегося в море нищеты, затопившее мир. Эту иронию рождало странное безумие, в которое превратилось их нынешнее существование, преданных забвению, брошенных в нужде и одиночестве. Подобно самоубийцам, они воображали себе картины того, что останется после: огромный город, здания, бесчисленное множество окон и домов и только ОНИ исчезнут из жизни. Они должны исчезнуть. То, что останется, и сейчас уже не имеет никакой связи с ними. Сама их смерть в Лондоне — ничтожно мелкое событие. Как смерть раздавленного муравья. Невероятно не только то, что они не могут больше жить в прошлом; гораздо более невероятно, что они не могут жить и в настоящем. Непонятно, чем они заплатят за кров над головой. А в Петербурге у них было два дворца. Но теперь они не могут жить ив Петербурге.

— Италия не ловится сегодня, Надя, — сказал он тихо жене. — А когда я слышу, как эти комедианты держат речи, обращаясь к человечеству через эфир, меня так и подмывает треснуть этот старый ящик о землю. Слышите, как они квохчут, заливаются и мяукают?

Передача о сессии Организации Объединенных Наций продолжалась. Она заговорила ласково и мягко, видимо, желая утешить его:

— Любовь, Ники, должно быть, только в молодости бывает веселой, как испанские танцы. Помните, какие мы были сумасшедшие и легкомысленные в Монте-Карло? Это была молодость. Когда у женщины нет детей и молодость проходит, к ее любви примешиваются и сестринские, и материнские чувства. Сейчас я живу только для вас. Кроме вас, меня ничто не занимает в этом мире. Я не могу смотреть, как ты мучаешься. Ты помнишь, с каким воодушевлением мы приехали в Лондон? Когда Лондон был охвачен пожарами. Тогда мы не могли себе вообразить, какие гнусности нас здесь ожидают! Хорошо, что мы не можем предвидеть будущее. Я бы просто лишилась рассудка, если бы могла все знать заранее. Эту нужду, самоубийства, унижения, всю эту безысходность. Я молчу, но все вижу, как и вы, а может быть, еще больше. Прошу вас, Ники, найдите Италию. В газетах писали об открытии сезона в Ла Скала.

Муж снова начинает искать итальянскую станцию, но не находит. Так хочется услышать Милан! Все было бы опять хорошо: они бы заснули с улыбкой на губах, как тогда, когда они из Праги переселились в Италию. Переезд с севера на юг — это великое событие в человеческой жизни. Огромные армии, спускавшиеся с Альп и видевшие перед собой Италию, издавали торжествующий клич. От века так было. Раньше он думал, что это выдумки тех, кто пишет романы. Писатели всегда преувеличивают. Только теперь понял, как они правы. Но для нас поздно трогаться в Италию, Шоша. В Лондоне по сей день живет несколько сотен русских. Как они живут? — не знаю. Получают какие-то деньги. Думаю, это грязные деньги. Голодный человек становится похожим на собаку. Рычит, когда у него отбирают кость. Я так не могу. Это невозможно для Репниных. Мы тонем. Не знаю, как быть. Нас уже сейчас стараются обойти стороной, будто падаль, которая валяется на обочине. Никто нам не пишет. Даже не знают, где мы живем. В нашем положении любить Ла Скала — смешно. Помните, я вам когда-то доказывал, как глупо любить итальянскую оперу? Но все же выполнил ваше желание. Мы пошли в Ла Скала, когда были в Милане. Курагин достал нам билеты. Я был потрясен. Какое это было прекрасное пение! Совершенно неожиданно! Словно я вернулся в Италию в то давнее время, когда путешествовал со своим отцом, больше двадцати лет назад. Все пело. Пела сама Опера. Пели стены, Верди, и теноры, и баритоны, и сопрано. После кошмарного нордийского вокала, после всех этих финских валькирий, которых мы слышали с отцом, после здешних стерильных певичек с их писком и визгом, как было бы замечательно еще раз услышать чудесный, нежный голос итальянки. Говорят: Верди? Смешно. Банально! Пусть так, но ведь это наша молодость, это так дивно, чисто, безоблачно, блестяще. Водопады! Фонтаны! Это был плач по нашему прошлому, по молодости, по любви. Италия. Солнце. Не могу я найти Милан.

Его жена на это тихо смеется и, сняв его руку с приемника, в темноте, сама начинает искать Италию. Но тут же раздаются ее сдавленные рыдания.

Муж склоняется над ней, кажется, он тоже заплачет сейчас, и шепчет:

— Не надо плакать, моя девочка. Говорят, в Лондоне по сей день существует список, составленный Сазоновым. Мы стоим в этом списке. По этому списку будут оказывать помощь русским. Не плачь. Я завтра же отправлюсь к Голицыну. Пойду к майору. Потребую работу, хотя бы и физическую — все равно. Какую угодно. Только, пожалуйста, не плачь. Я не могу слышать, как ты плачешь.

В трансляцию ворвался голос госпожи Roosewelt. Она вещала о личных правах человека, о праве на заработок, о свободе печати и партий. При упоминании о праве на заработок Репнин со всей силы хлопнул рукой по приемнику, и тут каким-то чудом прорезался голос Милана. Передача из Италии была посвящена открытию Ла Скала. И словно бы это был знак спасения, надежды, счастья. Он обхватил руками голову жены и стал гладить ее волосы.

Никогда не следует отчаиваться, — шепчет он ей. Его отец никогда не впадал в отчаяние. Ни в русско-японскую, ни в первую мировую войну. Куда-нибудь он все-таки устроится. Они ни в чем не виноваты. Только чтобы ни у кого не просить, не унижаться и не слушать их вранье — больше им ничего не надо. Англичане так и ждут, чтобы они продали последние драгоценности. Банковские вклады в Англии — это святыня, тайна, но не в том случае, когда дело касается иностранца. Они ждали, пока мы докатимся до полной нищеты. Должны же они теперь дать нам работу — хотя бы портье, почтальона, конюха на колониальном конном заводе? Завтра утром он снова пойдет просить в русскую царскую организацию.

Размягченная музыкой, жена притихла и шепотом жаловалась:

— Знаешь, Ники, скоро, говорят, в Лондон прибудут куклы из Германии и Италии, очень красивые, и я потеряю свой грошовый заработок. Госпожа Сурина ослепла за шитьем комбинаций и женского белья, которое она строчила по ночам для фирмы «Fortnum & Mason». Месяц назад она скончалась. Как могут англичане на все это спокойно смотреть? Или у них совсем нет совести?

Хотя в этой мысли не было ничего нового, сегодня он окончательно прозрел, как будто заглянул в разверзшуюся могилу: ОНИ ОДНИ. И самая жизнь и весь мир предстали перед ним изменившимся в свете этой непреложной истины. Он решил сказать ей то, чего она еще не знала. Поправил свечу, догоравшую перед зеркалом, зажег другой огарок и глухо произнес:

— Майор отказал нам в жилье. Придется отсюда съезжать.

Измученная скитаниями по Лондону и голодом, жена, успокоившаяся было в постели, в ужасе воскликнула:

— Съезжать?! Но куда нам съезжать?

Он стал успокаивать ее поцелуями и шептать:

— Еще не знаю. Но мы должны съезжать, моя Шоша.

Тут снова начался ее вечерний тихий плач, который так ужасно слушать. Как будто бы плачет больной ребенок. Он знает этот плач, он месяцами слушает его. От этого ее плача у него пробегают по коже мурашки. Безумие охватывает его. Он встает с постели и принимается искать другой кусок свечи, побольше, а найдя его, смотрит на себя в зеркало. В неверных отсветах фантастического пламени он сам себе кажется призраком. Зажигая огарок, чтобы осветить комнату, он обжег палец. Ему больно, он сосет палец, как в детстве леденец. Действительно, думал он про себя, куда им съезжать?

Несчастная женщина, потрясенная вестью о предстоящем выселении из дома, хваталась за голову и снова и снова, как ребенок, повторяла в темноте:

— Куда же мы денемся? Куда?

Но ее мужа бесшабашная дерзость не покидает и в такие минуты. Домовладелец отказал ему с первого апреля, но если бы он и не отказал, они бы сами отказались с первого апреля. Им все равно нечем платить за этот дом. А так это будет как будто по взаимной договоренности. Апрель далеко.

— Прошу тебя, Коля, замолчи. Замолчи.

— Ладно. Молчу, только не надо впадать в отчаяние, Надя, даже в беде. Нельзя давать спуска англичанам. Репнины без боя не сдаются. Татар голыми руками не возьмешь. Не знаю, куда мы денемся, но не забывай слова Шекспира — Шейкспира, как его называл в свое время Барлов, — о человеческой жизни, историю которой, по его мнению, сочиняет какой-то идиот. Нас зажал в кулак такой вот идиот. Лондон. Он сочиняет свои небылицы. Бубнит. Трясется. Мчится. Звонит. Трубит. Шагает, шагает. Снует в лифтах — вниз-вверх. Но он не может мне помешать смеяться над ним, испытывать к нему отвращение, а иной раз смотреть на него со слезами на глазах. Кто знает, какую небылицу преподнесет он нам, когда подойдет апрель. Мысль о самоубийстве я отбросил. Пошлю вас, Надя, к вашей тетке в Америку. Я не допущу, чтобы на старости лет вы побирались по Лондону. Не будет этого.

— Вы сумасшедший, Ники. Смеетесь на собственных похоронах. Нас выбросят на улицу, на мостовую, под дождь и снег, разве вы этого не понимаете?

— Понимаю, но не желаю верить собственным глазам. Неужели Лондон — это последняя точка? Нет, не может быть. Но как бы то ни было, мы не будем устраивать свалки. Пусть деревенщина устраивает свалку. Отец приводил не раз японскую пословицу: только деревенщина толкается на мосту на переправе. Застигнутая грозой.

— Коля, дорогой, но все это слова, одни слова. Мне просто страшно смотреть, как они толкают вас в пропасть.

— Не беспокойтесь, darling. Вы напоминаете мне того адмирала, что снимал номер рядом с нами в отеле, когда мы приехали в Лондон. Помните, он за вами ухаживал слегка? Когда начинала грохотать противовоздушная артиллерия и все торопились в подвал, он медлил, делая вид, будто не пойдет, но потом все-таки сходил, оправдываясь: он бы, мол, ни за что не стал спускаться, но приходится из-за супруги.

— Как вы можете так говорить? Я живу только ради вас. Куда же мы теперь денемся?

— Не знаю, но куда-нибудь переберемся. Майор, по всей видимости, уверен, что у нас еще есть сбережения, драгоценности, что мы застрахованы. Они все застрахованы.

Вконец измученная, жена больше не слушала его. Она затихла, слышалось ее равномерное дыхание. Поняв, что она засыпает, муж замолчал. В полутьме виднелась ее голова, казалось, она неживая. Он всматривался в это прелестное лицо и жалел ее. За эту женщину — как заметил в свое время Барлов (он не осмеливался ухаживать за ней) — Репнин готов был убить кого угодно. Не велик труд убить косулю или волка, даже человека, даже лучшего друга, но разве можно убить Лондон, который погубит эту женщину? Он бессилен перед этим огромным городом. Единственный выход — попытаться отправить ее к Марии Петровне, ее тетке, в Америку. Он вынашивал в себе эту безумную идею, хватался за нее, как утопающий за соломинку.

Все чаще прокручивал он эту мысль в голове, постепенно свыкаясь с ней, как с самым легким, безболезненным и умным поступком, однако же отлично сознавая, что это самое дикое, тягостное и ненавистное из всего, на что можно решиться.

Вглядываясь в ее лицо, все больше погружавшееся в темноту, Репнин сидел на краю постели, проникаясь непереносимой жалостью к этому созданию, — последовавшему за ним, на десять лет старше ее, из Керчи, как ребенок, как сестра за старшим братом. Только позднее, в Париже, она стала настоящей женщиной, горячей и страстной. И пока он так сидит, карауля ее сон и боясь потревожить, если станет укладываться рядом, — в его сознании проносятся картины прошлого, подобно тому, как мелькают дома в окнах поезда или годы в рассказе. Он вспоминает, какой ужас вызывал в ней вид эмигрантов, которые пошли с Колчаком в Сибирь, а оказались с чехами в Париже, и здесь эти князья, генералы, полковники превращались в шоферов, официантов, носильщиков, дворников. И что же? Может быть, Репнин и Надя умерли от сострадания? Да они не слишком-то и верили, будто те были генералами и полковниками. Как не верят проституткам в Париже, что когда-то они были невинными девочками.

Впрочем, Надя, вспоминалось ему, настаивала, чтобы они, чем могли, помогали этим людям. Она воображала, что все они — бывшие товарищи ее отца, генерала, участвовавшие вместе с ним в русско-японской войне, когда она была ребенком. С младшими офицерами они и правда всем делились. Те напоминали ей ее погибших братьев. В свою очередь, и французы неплохо относились к этим несчастным. Старались сделать для них все возможное. Не забивали им голову ложью. С ними не заигрывали, но и не обманывали. Поначалу охотно помогали. Никто не допытывался об их происхождении. Ну, а после, зимой, они продавали на улице газеты. Устраивались ночными сторожами. Мастерили бумажные цветы и торговали ими на углах. Цветы, лишенные запаха. И тем не менее — ободранные, одряхлевшие — они не изменили старинной привычке целовать дамам ручки перед церковью, словно все они красавицы, балерины из Большого театра. Затравленный нуждой, под угрозой остаться без крыши над головой, Репнин, глядя на заснувшую жену в неверном свете угасающей свечи, бормотал про себя: «Я тоже готов. Я буду целовать ручки ее тетке. Только бы она приехала и забрала ее с собой в Америку». Они погрузились в Керчи на пароход с Марией Петровной, теперь уж она немолода. Господи, он всем престарелым красавицам готов целовать ручки. Той же графине Пановой. Беззубой, но это не важно. Он поведет ее на ужин в «Ritz». Какими они были сумасшедшими — еще совсем недавно, всего несколько лет назад, вспоминал Репнин, сидя возле спящей жены. Уже тогда, в Париже им приходилось ютиться в квартирке на мансарде, за театром «Одеон», и они использовали любую возможность, чтобы сбежать за город. По воскресеньям. За городом с ними происходила метаморфоза. Надя в то время была так хороша, что обращала на себя внимание всей толпы, стоящей перед входом в Версальский дворец, а он, несмотря на то, что служил швейцаром в ночном ресторане, по временам, после карточного выигрыша, все еще ощущал себя потомком княжеского рода Репниных. Надя обожала кататься в лодке по озеру в Версале. Лодка на воде. В лодке на воде они воображали себя сказочными князем и княгиней, сколь бы смешным и даже глупым не казалось им это на обратном пути домой. В трамвай набивались любовные парочки, но и в трамвае эти французы не чувствовали себя особенно стесненными. В хохоте, который стоял вокруг них, Репнин и Надя обращали друг на друга вопрошающие взгляды: что подумали о них сторожа, разглядывая их в бинокль на середине озера, в лодке?

ДО СВИДАНИЯ — ГОВОРЯТ ОНИ СВОЕЙ СОБАЧКЕ

В следующую субботу Надя возвратилась из Лондона невероятно расстроенная. Она побывала у дантиста. Дантист сказал неутешительные вещи. Десны у нее кровоточат, один зуб шатается. Дантист был крайне удивлен, узнав, что они переселились в пригород Милл-Хилл. Раньше, насколько он знает, они жили в отеле «Парк Лен». Раз такое дело, лучше всего больные зубы удалить. Она от него просто сбежала.

— Доктора, и зубные в том числе, — непроходимые ослы, — стал убеждать ее Репнин. — Еще Мольер это заметил. Но нас им не запугать. Вспомните, Шоша, о наших соотечественниках. Как держались русские в беде! Поначалу это были сплошь князья, генералы, Пушкины, Онегины, Рудины, потом они превратились в шоферов, чистильщиков обуви, привратников, но и в этом положении не унывали. Голодные, они не разрешали себе побираться. Вспомните Гагарина. Ему принадлежит великое открытие — мол, для долголетия надо поститься. Голодать полезно. По нескольку месяцев. (Его чуть было не упекли в сумасшедший дом.) Щеки у него и правда до старости напоминали лепестки свежей розы. Русским вообще гораздо больше известно о розах, чем всем этим местным чудакам, воздвигающим на могилах своих собачек мраморные надгробья с надписью: До свидания. Собаке.

— Но это же прекрасно, — устало возражает ему Надя. — Людям хочется сохранить близость со своими любимыми. Связь, которая не прервется. И после смерти. Это можно понять. И наша любовь, Коля, никогда не должна кончиться. Между прочим, дантист хотел бы увидеть и тебя. Ты ему давно не показывался.

— Вот уж совсем не обязательно, — рассмеялся Репнин. — В прошлом году дантист уже вытащил у меня два зуба. Кажется, Лондон тем только и озабочен, чтобы у каждого, кто попадется ему в руки, вытаскивать зубы.

На самом деле недоедание, заботы, сырость, бессонные ночи — вот те дантисты, которые лишают их в Лондоне зубов. Продукты, прибывающие из-за моря в заплесневевшем виде. Гниющая, скользкая картошка, отдающая мышами. Зелень, произрастающая не на земле, а на навозе пополам с химикалиями.

— Мы, Шоша, на корабле адмирала Нельсона. Он еще держится на плаву, однако уже дал течь, как корабль дожей в Венеции. Поэтому нас здесь и допекают дантисты, пиорея, паразиты. Да, он и мне выдрал два. Говорит, шатаются. Я видел их — совершенно здоровые, белые, нормальные зубы. На столе у дантиста они мне казались окровавленными кораллами, отобранными у меня, чтобы стать украшением на шее какого-нибудь каннибальского вождя — приятеля англичан. Шекспир утверждал, что море у них серебряного цвета. Это портит зубы. Зато ласкает взгляд, должен признаться, убаюкивает сознание. Вокруг нас бескрайняя пучина, апельсины и лимоны Италии остались далеко. Это не та земля, где бы мы хотели быть. Мы исчезаем в тумане. И вскоре пойдем с тобой ко дну.

— Но ты же мне обещал, ты же обещал, — твердит его жена, — что-нибудь придумать. Мы все время ждали чего-то. И вот до чего докатились. А ведь так хочется жить. И не думать о самоубийстве.

— Мне не нравятся, дарлинг, эти ваши визиты к английскому дантисту. Возьмите американцев — они, как молодая нация, как примитивный народ в отличие от европейцев, ценят свои зубы. Англичане постарели. Потому для них зубы не так уж важны. Свои зубы они выдирают, а вставляют искусственные. Их удобнее чистить. Они не болят. И сделаны из белого фарфора, как и унитазы. Этот дантист понятия не имеет, что надо, а чего не надо говорить красивой женщине. Дантист из Милл-Хилла перед женитьбой повырывал себе все зубы. Точно так же поступила и его избранница. Они решили избавить себя на время медового месяца от мороки с зубами.

Его жена, не прерывая мужа, слушала его шутливый монолог, и сердце ее сжимала жалость. За его иронией, за его болтовней скрывалось оскорбленное самолюбие, тяжесть унижений, адская бездна отчаяния и страданий и что самое страшное — бессилие человека на чужбине. Она просит только одно: не называть ее «дарлинг». Она ненавидит это ласкательное слово, как ненавидит и постоянное «спасибо», ибо в Англии принято благодарить всех: любимую жену, детей, любовницу, а чаще всего — кошек и собак. Ее не занимает ни география, ни Европа, ни игра слов. Она потеряла надежду выбраться живой из этого занесенного снегом дома. Она не желает искать приюта у тетки в Америке. Она оставит его только в том случае, если он расстанется с ней ради другой женщины.

А что, если им вскипятить чайку? Ночь. Холодно. Она дрожит в своей постели. Два ее брата погибли в первой мировой войне, сражаясь против того же самого неприятеля, против которого сражались и нынешние защитники Москвы. Она ничего не ждет от Лондона. Шьет платьица куклам, которые делает на продажу.

Словно бы сбросив с себя забытье, он выскальзывает из постели, где до сих пор грелся, тщательно снова закрывая свое место одеялом, чтобы оно не остыло, пока он вернется. Сует ноги в свои роскошные, поношенные шлепанцы, набрасывает на себя потертый шелковый халат и собирается спуститься в кухню. Скоро им конец, он это знает, но изменить себя он не может. Если он перестанет думать о России, о друзьях, рассеянных по свету, жизнь потеряет для него всякий смысл. Жена сетует на его слова. Женщине нельзя так говорить. Для нее он один свет в окошке. Он не сказал ей, что и сам живет ради нее. Он не принимает всерьез ее упреки. Машет руками, чтоб согреться, и выходит из комнаты. Со свечой в руке спускается на кухню. Идет неслышно, точно призрак, и лишь скрипучая лестница и пол отзываются на каждый его шаг. Увязавшийся за ним котенок пугается его невероятно увеличившейся тени на стене. Залаяли потревоженные соседские собаки. Внизу, на кухне все заиндевело, все бело: из-под двери задувает снег. При его появлении мыши бросились врассыпную. Мгновение, другое он озирается, как бы не понимая, куда попал, и даже пытается что-то рассмотреть сквозь обледеневшие окна, словно поросшие фантастическими морозными цветами и колючками.

Где они? Куда лежит их путь? Куда он увлекает за собой эту женщину, последовавшую за ним столь юным существом? Неужели суждено ей стать побирушкой в Лондоне? И разве может он подсунуть ей свой труп, чтобы и она покончила с собой? Нет, это невозможно, он должен во что бы то ни стало избавить ее от всего этого. Спасти. Она была так предана ему. Никто не имеет права тащить с собой в могилу другое существо.

Все же ему удалось зажечь на кухне газ, чтобы растопить немного снега в чайнике. Вода вскипела. Котенок крутится у него под ногами, наслаждается теплом голубого разгорающегося пламени. И, свернувшись клубком, засыпает. Полная тишина. Угомонились и соседские собаки. Снаружи ледяная ночь, и не вполне понятно, вчерашний ли это день или полночь уже миновала и им предстоит еще один день безумной тысячи и одной ночи.

Захватив с собой полный чайник, чашки и хлеб, он стал подниматься по лестнице, стараясь ногой придержать котенка и рискуя упасть. Котенок мяукал — тихо, жалобно. Зеленые глаза голодного животного — мышей котенок ловить не желал — светились в темноте, как летом светлячки. Перед дверью, ведущей в спальню, он особенно настойчиво отодвигает котенка ногой, стараясь не пустить его внутрь. Хотелось в покое попить чая с хлебом, намазанным тонким слоем маргарина. Но котенок так отчаянно мяукал, что пришлось его впустить.

— Человек верен идее, собака — человеку, а кошка — дому, — иронично бросает Репнин.

Жена замечает: доктор был прав. От горячего чая у нее сейчас же заныли зубы. Так больно! Еще немного, и она останется без зубов. И будет страшная, как ведьма.

Муж смеется в ответ: до этого ей еще надо подождать этак лет с тридцать. Но вообще-то прав был Толстой, утверждая, что все прекрасно. Она для него сейчас такая же красивая, какой была в семнадцать лет в Керчи. Вы ничуть не изменились. Я и на смертном одре буду видеть вас такой же. Любовь не меняется. Как и лицо любимой. Зубы не играют никакой роли. В Лондоне у всех фальшивые зубы, будут они и у них. Верлен замечал лишь богатство англичан. Он — зубы.

Жена сердится. Но что сердиться, если он нарочно избрал для себя роль ее придворного шута, чтобы развеселить ее, отвлечь от мрачных мыслей, чтобы она забыла, где они и куда идут в этой бесконечной ночи. Скорее всего они идут ко дну. Бушует шторм, палуба накренилась, он едва удерживается на ней со своим ребенком на руках. Они тонут. Смотреть на это тяжело.

Его жену ужасно раздражает, когда он называет ее ребенком.

Не желает она больше слушать всякие глупости — и взяв к себе в постель приемник, она пытается отыскать Милан — передачу из Ла Скала. В эту ночь ей повезло: Италия сразу же нашлась. Из приемника льется чарующий голос, его поддерживает мощный хор, в этой далекой от Италии комнате наступает тишина, и тишину эту заполняет музыка, долетающая к ним из Милана. И чудится, будто ангельское пение доносится с неба в этой лондонской зимней ночи.

Посмертное возвращение Репниных в Италию, замечает Надя.

Муж перехватывает у нее из рук хозяйский радиоприемник, стискивает его, словно в объятиях, судорожно пытаясь удержать волну. В полумраке впивается глазами в шкалу радиоприемника, как в градусник, измеряющий температуру больного. И начинает, сам того не замечая, — к неудовольствию жены — напевать оперную арию. Измученных голодом, нуждой, заботами, музыка, казалось, и правда уносила их снова в тот край, где они были счастливы. Больше уж им не вернуться туда, они это знают, но память не может позабыть тех мест, где им было так хорошо. Затаив дыхание, слушают они далекое пение. Когда же опера «Отелло» в Ла Скала подходит к концу, муж спрашивает жену, не хочет ли она еще раз поужинать с ним в каком-нибудь миланском ресторане? Выбор за ней: «Cova?» «Biffi?» Жену его тоже увлекает эта сумасбродная мысль, и она соглашается: «Biffi». Муж подает ей меню. (Нашарив рукой в темноте, поднимает с пола брошенную газету и спрашивает, что она хочет заказать.) Ветчина, инжир, индейка? Filetto di tacchino? На десерт мороженое? Какое вино они будут пить?

Она отзывается из-под одеяла с тихой грустью — мол, она прекрасно знает вкус своего мужа. И всегда заказывала то, что любит он: barollo. Муж поднимает руку в темноте и окликает кого-то невидимого: «Cameriere!»[5]

Затем берет с туалета чашку с остатками чая — в свете свечи чай отливает мочой — и восклицает:

— Давай выпьем, Надя! После пятилетнего перерыва снова barollo! Храни нас, Боже, и да погибнут все наши завистники!

Она, лежа на подушке в позе Ариадны, достает палочки из-под своего одеяла — для плетения кукол — и начинает изображать трапезу, подобно знаменитому комику Чаплину времен их молодости. И говорит мужу:

— Вы позабыли понюхать вино и произнести фразу, которую вы неизменно повторяли в те времена: barollo семилетней выдержки пахнет пьемонтскими фиалками. А нигде на свете не бывает таких красивых фиалок, как в Пьемонте. Вы забыли об этом. Вы и меня забудете!

— Ах, не отравляйте мне эти мгновения, дайте беззаботно выпить этот бокал! Благословенны мгновения перед смертью. Как редки минуты веселья в человеческой жизни!

Но нет — больше ей невмоготу продолжать комедию с пиршеством и возвращением в прошлое в этом не-топленном и мрачном доме. Она окоченела от холода, едва высунувшись из-под одеяла. Как всякое насилие над собой, она не может долго изображать веселье. Они разом умолкли и сидели понурые и обессиленные.

В темноте по-прежнему светится зрачок радиоприемника, точно чьи-то глаза. Снова врывается передача из Организации Объединенных Наций. Кто-то говорит на чистом, гладком французском языке. Затем переходит на английский, затем на немецкий, плавая в эфире, точно рыба в воде.

— Это Camincker, Camincker! — пораженный внезапной догадкой, восклицает Репнин. — Я узнал его по голосу. Он переводит с немецкого на английский и французский, словно у него было три матери: немка, француженка и англичанка. Он запросто переводит любой жаргон, сленг, передает характер оратора, его интонацию. Последний раз я встретил его в Риме на одном конгрессе. Кто знает, встречу ли я его когда-нибудь еще! Он теперь работает в этой Организации. Жалованье там фантастическое.

— Почему бы и вам, darling, не получить такое же место? — язвительно замечает его жена.

— А потому, что переводчиков очень строго отбирают, к тому же предпочтение отдается известным борцам за демократию, а таких тоже немало.

Она кладет радиоприемник к себе она колени. Нет, она положительно ничего не понимает. Разве Сурин и Барлов, разве Андреев, они не были борцами за демократию? Некоторые так поразительно преуспели в Париже. А он? Вы не хотели остаться в Португалии, чтобы не попасть в лапы к немцам. Мы перебрались сюда, когда Лондон горел. И что же англичане? Они возводят памятники своим собакам. До свидания, мол, на том свете! А вам, Ники, что они вам говорят?

— Вы сами знаете, что они говорят! So sorry, как жаль.

Репнин смеялся над своей женой, когда в Гайд-парке она возмущалась памятниками, воздвигнутыми любимым собачкам. Неужто англичане и правда думают соединиться с ними на том свете? На фоне нужды и человеческого горя, которые она наблюдала в этом огромном городе, все это представлялось ей безнравственным, хотя и сама она еще недавно держала маленького белого резвого, как ягненок, пуделька, которого очень любила. Но, видно, и на ней сказались невзгоды последнего времени, ожесточив характер этой прекрасно воспитанной генеральской дочери, и теперь в ее голосе иной раз прорывались слишком резкие нотки, в особенности когда она сердилась на беспечность и легкомыслие своего мужа, хотя сама же она и поощряла в нем эти черты из сострадания к нему. Танцевальная музыка умолкла, и из радиоприемника полились звуки «Фантастической симфонии».

Аппарат майора Холбрука был послушным орудием в руках Нади и мгновенно отвечал на все ее движения.

Услышав вступительные аккорды «Фантастической симфонии», которую стали исполнять будто по его заказу, Репнин встал спиной к зеркалу и начал размахивать руками, словно в руке у него была дирижерская палочка. Он не чувствовал холода. Пламя свечи проецировало на стену его громадную тень. В молодости Репнин учился музыке, играл на скрипке, это здорово выручило его в Португалии. Он мог этим прокормить свою жену, неплохо зарабатывая в ночном баре. И сейчас еще он иной раз вскакивал ночью с постели и начинал, точно невменяемый, дирижировать невидимым оркестром. «Временная замена Тосканини», — шутил он на свой счет. Но сегодня это размахивание руками, отчего тень на стене насквозь промерзшего, темного, занесенного снегом дома становилась еще больше, пугала его жену, как, бывало, в детстве пугали тени. Робким голосом она просит его прекратить. Сначала тихо, потом все настойчивей. Его забава кажется ей дикой, нелепой и жуткой. Он и сам чувствует усталость, и падает как подрубленный на постель, и говорит прерывающимся голосом:

— Девочка моя, ну разрешите мне хоть ненадолго почувствовать себя кем-нибудь другим, тем, кто бы мог избавить вас от неминуемо приближающегося конца. Все же какое чудо эта трансляция радиосигналов (когда-то я это изучал), эти волны звуков, перелетающие к нам через реки и горы, через воздушные пространства. Радиоприемник — последнее развлечение, которое нам осталось. Забудьте обо всем, что с нами случилось. Я буду терпеливо сносить все до последнего вздоха. Буду думать о людях. О нас, о Новикове, и его уходе в небытие. О Робеспьере — он умирал, часами неподвижно лежа на диване, хватая воздух ртом. О чем он размышлял? Я не знаю больше, что мне делать в Лондоне! Почему у меня нет возможности обеспечить себя хотя бы настолько, чтобы не очутиться со своей женой, которая значительно моложе меня, на улице с протянутой рукой? Я хочу работать. И не могу понять, почему мне этого не разрешают. В Праге я служил чертежником в министерстве. У нас был маленький домик. Как это было дивно, когда в Праге цвели фруктовые деревья! Ведь нам ничего особенного не надо, всего только тишины и покоя. Я никогда не забывал Россию. Когда мы продали последние драгоценности, я не чувствовал страха. Мы безбедно прожили на них три года. Я не стеснялся своей роли, когда играл на скрипке в ночном баре в Португалии. Мы не голодали. Жизнь там бедная, но люди сердечные. Впервые в Лондоне меня сдавило железным обручем и не отпускает. Кажется, больше нет сил. Самое плохое — постоянно чувствовать отвращение ко всему. Никогда не думал, что есть на свете такой огромный старый город, где с тобой так приветливо здороваются, но все это сплошное лицемерие.

— Обещайте мне, Ники, — тихим сонным голосом говорит ему жена, — что вы сходите еще раз в Министерство труда, к этому майору. — И потом продолжает невесело: — Если бы у меня был ребенок, я бы согласилась уехать в Америку. Я бы всем пожертвовала ради вашего ребенка и рассказывала бы ему о его отце. Поверьте, никому другому, после вас, я бы не могла принадлежать. Нет, это невозможно после того счастья, которое длилось столько лет! Я бы жила воспоминаниями до самой смерти. И тихо отошла бы к своему отцу. Если бы вы остались одни, вы бы легче устроились на работу, уехали бы в какую-нибудь колонию, вам ведь обещали дать место в колонии. Со мной все гораздо сложнее. У меня одна только мысль — не дать вам докатиться в этом Лондоне до нищенской сумы. Я знаю, то же самое думаете и вы обо мне.

Все еще под впечатлением невыразимо печальной, фантастической музыки она лежала навзничь на постели, как покойная. Чуть ли не каждый вечер в последние дни у нее шла носом кровь. Только ее волосы цвета старого золота светились в темноте. Эта женщина была единственное, чем он дорожил в своей жизни. И вот до чего дошла она с ним в этом городе. Где принято прощаться со своими собачками в надежде снова встретиться на том свете.

НЕОБЫКНОВЕННАЯ МЕТАМОРФОЗА

После той ночи, когда жена предложила ему расстаться, Репнин увидел в окне первые приметы весны, они ощущались на деревьях, в небе, в самом воздухе. И утренний свет, почудилось ему, стал теперь не таким, каким был раньше.

Солнечные лучи пробивались сквозь драные черные шторы, оставшиеся с той поры, когда Лондон бомбили. Репнина охватило безотчетное предчувствие добрых перемен — весна и им принесет что-то новое и жизнь их изменится к лучшему. Оттого он и проснулся сегодня в приподнятом настроении.

И в Наде с первых ее слов Репнин обнаружил перемену. Она заговорила о куклах и вспомнила попутно вчерашний разговор о самоубийстве. Ей ненавистна сама эта мысль, продолжала она тихим голосом, все ее существо восстает против этого. В последнее время он пал духом и жил воспоминаниями, но ее дух не сломлен. Они слишком молоды, чтобы жить только прошлым. Они должны жить будущим. Дальше так не может продолжаться, но мысль о самоубийстве — это не выход.

— Коля, дорогой, — ластится она к нему, — не может быть, чтобы этот дом в снегу означал конец. Мы еще поборемся с Лондоном, с удушливыми объятиями этого полипа.

Она словно бы угадала его мысли, они пришли к ним обоим, когда он раздвинул черные шторы и комната наполнилась светом нового утра. В ночном кошмаре привиделось им страшное чудовище.

— Проснитесь, Ники, — шептала она мужу, задремавшему вновь, и будила его поцелуями. Она целовала его как мать. Нежно. — Посмотрите, солнце блестит на снегу. Вам надо еще раз наведаться к тому майору, в Министерство труда. Может быть, у него найдется для вас какое-нибудь место.

Министерство труда, упомянутое его женой, имело специальное отделение по трудоустройству разоруженных поляков. Оно старалось их куда-нибудь устроить. Дать возможность заработать.

Жена напомнила ему — в том общем списке значилась и фамилия Репнина.

В этом сказалась человечность поляков — в своем бедственном положении они стремились помочь всем, кто вместе с ними сражался на стороне Англии, а после войны очутился без работы на улицах Лондона или Шотландии. В списки так называемых «перемещенных лиц» поляки иной раз втихомолку вносили имена демобилизованных офицеров из других армий, бывших союзников Англии, очутившихся здесь без всякой помощи и поддержки.

Надо было успокоить несчастную женщину, измученную волнениями и тревогами, и Репнин, вскочив с постели, стал торопливо собираться, чтобы и в самом деле наведаться еще раз в Министерство труда в Лондоне, к тому майору, в чьи обязанности входило превращать бывших польских офицеров в рабочую силу.

И хотя жена его все еще не утратила веры, Репнин отлично понимал, как замучилась она с этими куклами, которые она мастерила, а потом сбывала в Лондоне. Эти русские куклы в народном духе, хоть они и были нарядными и яркими, перестали пользоваться в Лондоне спросом. Из Германии и Италии стали прибывать партии кукол, более привлекательных для детей, хоть они и производились в неприятельских странах. Война прошла. И людям понадобились куклы. А куклы американские даже могли говорить: мама, ма-ма!

В России эта генеральская дочка шить, разумеется, не умела. По сю пору она надевала на нитку игольное ушко, так и не научившись вдевать в него нитку. Сколько слез было пролито вначале, прежде чем избалованные и изнеженные женщины, приехавшие из дальних стран, смогли овладеть искусством белошвейки. На удивление, Наде, дочери княжны Мирской, это удалось.

Она сидела за машинкой от зари и до ночи.

Вернувшись из ванны, она снова обратилась к мужу с ободряющими словами:

— Ники, может быть, эта весна наконец-то принесет нам добрые перемены в жизни? Может, Лондон сменит гнев на милость? И у нас начнется новая жизнь? Ведь жизнь состоит из перемен. Судьба человека меняется. Сколько раз менялась судьба моего отца. Уж если любовь побеждает диких зверей, то она поможет нам выстоять против этого страшного города, этого исполина без сердца, который столетиями безмолвно давил мужчин, женщин, детей, как муравьев. Мне сейчас важно только одно: отвратить вас от мысли о самоубийстве. Может быть, действительно было бы лучше, если бы я уехала, то есть если бы вы расстались со мной? Я буду жить одна, в Америке у Марии Петровны, зная, что я вас спасла, что вы живы, и этого мне будет достаточно. Годы, которые я с вами провела, были так прекрасны. Мне не хотелось бы портить их старостью и нищетой, я знаю, от них нет избавления. И все-таки, Ники, сходите еще раз к майору. Попробуйте. Пойдите в это министерство. Может, они подыщут вам какое-нибудь место, какой-нибудь заработок. Скажите ему — нам больше нечем платить за крышу над головой. Расскажите ему о нашей жизни, о том, каким образом мы здесь очутились. Как мы им верили. Спасайтесь, Ники! Давайте расстанемся! Для вас я согласна на все.

Она не ожидала услышать от него такой ответ. Он сказал ей серьезно и проникновенно:

— Поздно нам расходиться, Шоша. — И голос его дрогнул.

Шоша. Это имя вынес ее отец из японской войны, так звали подобранную его полком маленькую японскую девочку, которая только и могла сказать, что звали ее Шоша. Отец Нади сначала прозвал этим именем ее мать, а потом перенес его на свою маленькую дочку. Репнин перенял это имя от своей жены, услышав его от нее. Вернее, он его впервые услышал от ее тетки.

И добавил странно изменившимся голосом:

— Женщину не оставляют, когда она начинает стареть. Это некрасиво.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Если бы вы оставили меня, пока мы были молоды, в этом не было бы ничего удивительного. Ничего плохого. Такое часто случается в жизни. Это естественно. Сбежал бы я от вас с другой женщиной, пока был молод, и это в конце концов можно было бы как-то понять. Так случается и при большой любви. Но теперь ничего подобного не должно быть. Теперь мы до конца останемся вместе. Разве вы могли бы бросить любимого вами в прошлом человека только за то, что он дошел до нищенской сумы? Не бросила же ваша мать своего генерала, когда этот отчаянный гвардейский офицер был отправлен в наказание из Санкт-Петербурга в Сибирь, где его, невзирая на годы, гоняли из гарнизона в гарнизон, в отместку за его несговорчивость. Мы должны быть вместе, что бы ни случилось с нами в будущем. Любовь — это ведь не только молодость.

Одеваясь, она слушала его бормотание и с усмешкой, задумчиво поглядывала на него. Должны быть вместе?

Должны?

И ничего больше?

Она проговорила с иронической улыбкой:

— Но как же мы можем быть вместе, когда вы хотите отправить меня в Америку? Вы же сами, Ники, мне сказали: я должна уехать к тетке. Ради моего спасения. Вы непоследовательны.

Просто он не держит это расставание в уме — оправдывался он с печалью в голосе. Как-то забываешь о том, что когда-то предстоит расстаться. Словно бы это сон. Не стоит упрекать его в непоследовательности. Он придумает что-нибудь.

Поражаясь, он смотрит на жену: она беспечно смеется в ответ и говорит, неизвестно что имея в виду: «Я уеду. Но вы за мной приедете, Ники! Вы приедете за мной!»

Он спешит после их разговора на станцию, но сначала заходит в уборную. На станции уборные не замерзали. Каким-то образом они по-прежнему содержались в порядке. Затем он дожидается поезда, следующего в Лондон, и спускается под землю. Поезд быстро заполняется людьми. После двух-трех остановок он набит битком. Подобно тому, как жестяные коробки заполнены до отказа сардинами, вагоны лондонских поездов до девяти утра и около шести вечера забиваются людьми. Всякий день миллион пассажиров, а то и больше, садится в Лондоне в поезда и возвращается из Лондона домой. К этому времени герой нашего романа отлично научился захватывать для себя место в вагоне, поскольку жил в этом огромном городе уже шестой год, а так как он теперь избегал покупать газеты, ибо и это стало для него слишком дорого, он развлекался в вагоне чтением рекламы. Реклама, таким образом, вошла в его жизнь, заполняя ее и каким-то странным смыслом, и бессмыслицей. Хотел он того или нет, — это стало частью его жизни. Вот на плакате, над головами пассажиров австралийская птица эму. На рекламе надпись: «Вяжите пряжей „Эму“, и у вас не будет забот со стиркой!» «Stop thinking about shrinking». А рядом идеальное создание Лондона, человек в котелке: «Billy Brown, of London town» — лондонец Билли Браун, неизменно веселый и улыбающийся, подобно миллионам жителей Лондона, каких никто здесь не видел. В действительности все иначе. Совсем иначе. Рядом реклама различных зубных порошков и ароматической воды, в ней искусственные челюсти хранятся ночью в стакане. При виде челюстей ему так и слышится бряцание скелета в гробу. При подъезде к станции он увидел в окне огромный, во всю стену плакат. Это реклама Общества защиты животных, а таковых в Англии множество. Рисунок на плакате выдержан в стиле Гойи. Три пса на нем прижаты к стене, словно перед расстрелом. Все они разной породы, но глаза у всех псов вытаращены от испуга. Жуткий ужас, страх перед человеком — убийцей выражают три пары собачьих глаз. «Пока люди будут мучить животных, не может восторжествовать идея вечного мира на земле!» (Плакаты с подобными надписями часто встречаются на станциях.) Поезд между тем быстро мчится под землей и вскоре прибывает на станцию «Holborn», где герой нашего романа выходит из вагона и вливается в поток мужчин и женщин, текущий на работу. С вереницами людей он поднимается на эскалаторе. Они взмывают все выше, двигаясь параллельно с потоком, который эскалатор несет вниз к поездам. Точно ангелы в сновидении пророка, восходящие по лестнице на небо. Оба эти потока движутся вверх и вниз совершенно безмолвно.

Министерство труда находилось недалеко от станции. Наш герой проходит мимо театра под названием «Stoll», переходит улицу и входит в подъезд министерства, хотя и знает, что для Лондона время еще слишком раннее. В канцелярии, он убежден, никого еще нет. Однако он торопится, боясь пропустить прием, ведь он должен сказать несчастной женщине, что был у майора. Привратник беспрепятственно пропускает его и только потом кричит ему вслед: еще слишком рано, сэр. Боюсь, в канцелярии никого нет, сэр. Он останавливается, поворачивает назад и говорит привратнику, что зайдет позднее. Выходит на улицу и, прослонявшись около часа возле министерства, снова возвращается.

Затем поднимается в лифте на один из самых верхних этажей и просит доложить о себе майору по фамилии Садовник. Майор Gardner.

Англичане имеют обыкновение и после войны, в мирное время сохранять при цивильном платье и зонтике свои воинские звания — капитанов, майоров, полковников. Несмотря на то, что Репнин раньше видел этого человека, он всякий раз, когда его жена начинает расспрашивать, как он выглядит, затрудняется описать его внешность — прямо наваждение какое-то. Единственно, — вспоминается ему, — этот майор одет в неизменный темный костюм и на носу у него роговые очки, которые сильно блестят и скрывают глаза. Лицо у майора здоровое и румяное — поразительно румяное, точно у мясника, — однако невыразительное. На темени у него ровный пробор, словно он носит парик. Майор обладает свойством часто краснеть, а когда краснеет, заливается краской до ушей. Чтобы прекратить расспросы жены о майоре, Репнин, как правило, отвечает ей: больше, мол, нечего о нем сказать, кроме того, что тот грызет трубку и, по всей видимости, является человеком-невидимкой. Входишь к нему, и кажется, будто перед тобой человек-невидимка. Как в том рассказе.

Парадоксальная ситуация, которую невозможно объяснить, но всякий раз, представ перед майором, Репнин воображал, что это Пилат, а сам он Иисус. Хотя, конечно, это абсурдно и смешно.

— Ну, хорошо, хорошо — и что же он вам сказал! Не важно, как он выглядит!

— Ничего он, Шоша, не сказал. Встречает меня всегда одними и теми же словами. Любезными. Учтиво предлагает сесть, указывая на один и тот же стул. Осведомляется, кто я такой и по какому поводу пришел — хотя я бывал у него неоднократно. И каждый раз я вынужден ему представляться, после чего он обязательно спрашивает: правда ли, будто я князь. Так значится в досье, говорит. Я объясняю, что был в штабе Деникина, а он спрашивает меня о Врангеле. Я повторяю: Петр Николаевич умер девятнадцать лет назад, хотя я ему не раз уже об этом говорил. Он спрашивает — кто его преемник? Кто является продолжателем его дела в Лондоне? Я отвечаю, что давно уже отошел от всяких дел и мне это неизвестно. Тогда он начинает допрашивать: каково мое мнение — оставит ли Сталин Польшу за собой и как получилось, что я попал в Англию вместе с польским перемещенным корпусом. Я много раз рассказывал ему об этом. Затем он интересуется, где я до этого жил: почему высадился в Стамбуле, а венчался в Афинах, каким образом попал в Прагу, Милан, Париж и Португалию, а затем в Лондон и чем я до сих пор занимался.

— Хорошо, хорошо. Может быть, Ники, так положено. Ты ему сказал, что нам больше не на что жить и тебе нужна хоть какая-нибудь работа, пусть даже физическая?

— Я объявил ему о своем желании пойти на стройку. В Лондоне большая нехватка строителей. Рассказал, почему мы переезжаем с места на место и вынуждены были скитаться по разным странам. Почему я был переводчиком в Турции, оркестрантом в Португалии, как стал чертежником в Праге, как жил в Париже. Повторил ему историю о том, как попал в школу верховой езды в Милл-Хилле и каким образом потерял место. Майор все это время глядел на меня и грыз свою трубку.

— Ну хорошо, хорошо. Но почему ты ему не сказал: у нас осталось всего-навсего тридцать фунтов в банке и мы не представляем себе, как нам быть дальше?

— Как же, это я ему тоже сказал. А он только повторил свой вопрос: что он может для меня сделать? What can I do for you? Как попугай.

— Ну хорошо. Но почему ты ему не сказал, что́ он может для тебя сделать?

— Сказал, Шоша. Но он тотчас же перешел к какой-то лекции, организованной герцогиней в Вестминстерском аббатстве. На этой лекции Андреев заявил, что Сталин не разрешает малым детям перед отходом ко сну помолиться Богу. Мне было просто смешно — нашел чем попрекать Сталина. Майор снова меня спросил, как надо писать мое имя по-английски, и удивился — почему я его в Лондоне не сменил? Платишь десять шиллингов и получаешь новое имя. Ни один английский работодатель не захочет ломать себе язык, выговаривая это невозможное: Репнин! Почему бы мне его не сократить, чтобы оно звучало четко и ясно? Скажем: Пин! Mr. Pin! Такое имя легко и приятно произносить каждому работодателю! Тут он рассмеялся, ведь «пин» — это булавка. Мне было не до смеха. Вспомнил он и Попова, получившего место в полиции, и принялся напевать: по-по-по. А сам все смотрел на меня и восклицал: Oh, dear. Oh, dear. Не знаю с какой стати!

— Все это не имеет значения, Николай! Надо было ему сказать коротко и ясно: тебе нужна работа, любой заработок.

— Я ему так и сказал, коротко и ясно. Тогда майор начал расспрашивать, почему русские фамилии оканчиваются на оф-оф-оф. Говорю, ему, мол, это генитив. У англичан тоже есть старинные фамилии с окончанием на «сон». Что я ему мог ответить?

— Как им не стыдно вечно лгать! — почти уже плача выкрикивает его жена. — Почему ты ему это не сказал? Начиная с Крыма они постоянно нам лгут, почему ты не сказал: мы приехали в Лондон, когда он горел, мы были их союзниками в войне, мы заплатили кровью, мы приехали сюда не для того, чтобы стать посудомойками и продавать газеты на углу Пикадилли?

— Надя, Надя, Бог с тобой! Все это я ему изложил, только спокойно. Но в конце концов, какое у нас право сердиться? Знаешь, кого я у него застал? Ордынского. Он потерял ногу, сражаясь за них в воздухе. Я не потерял. Ордынский тоже пришел просить работу. Он получает пенсию, на которую невозможно прокормить детей. Ордынский просил устроить его писарем или кассиром какого-нибудь маленького заведения. Хотя бы за два-три фунта в неделю. Он защищал Лондон с воздуха. Я этим не могу похвастать. У меня нет морального права требовать себе работу. Я был при штабе и ни разу не выстрелил. Им не за что быть мне благодарными.

— Совести у них нет. Вы за все заплатили кровью.

— Правильно, но они ожидали от меня большего. Однако какой смысл тратить слова на этого майора? На эту флегматичную черепаху в очках.

Его жена в полном отчаянии от всей этой чудовищной и жалкой комедии.

Но больше всего страшит ее заклинание мужа, объявившего ей: никогда впредь не пойдет он на поклон к этому майору. Довольно с него унижений! Обещаний. Лжи. Ему предлагают садиться, пододвигают высокий стул. Принимают шляпу из рук. Смотрят на него сквозь очки. И начинают спрашивать, какой полезной работой он мог бы заняться в Лондоне. Почему потерял место в школе верховой езды? Напрасно объясняет он майору, — он прибыл с корпусом поляков в Лондон по своей воле. Его покойный отец был англофилом и много рассказывал ему о Лондоне. Он мог бы стать учителем в какой-нибудь школе в провинции. Он артиллерист, знает математику. В газетах пишут о большой нехватке преподавательских кадров. Мог бы преподавать и верховую езду где-нибудь в колонии. Он готов поехать, куда его пошлют. Только бы не остаться с женой на улице. Он не хочет кончить свои дни безработным нищим. Он мог бы служить и в качестве переводчика. Он знает языки. Например, на почте, телефонистом. Он искал для себя такое место. Для него привычно сидеть по ночам у телефона. Он справлялся в Бюро путешествий, не найдется ли ему место. Обещали. Когда на следующий день он пришел, ему сказали: они очень сожалеют. Места для него нет. Во время войны он был с поляками, сражавшимися на стороне Англии, а затем в Лондоне. Тушил пожары. Ни на одну ночь не выехал из горящего Лондона куда-нибудь в тихое место. Пока Лондон бомбили, он был тут. Они ничего для себя не просили, пока у них были деньги и драгоценности. Они все продали. И все прожили. Разве невозможно подыскать ему какую-нибудь работу? Чтобы он мог прокормить себя и жену? Он согласен быть писарем в отеле. Каменщиком. В чем дело, почему его никуда не берут? Сначала обещают, а потом выражают ему сожаление. So sorry — вот и весь сказ.

— Хорошо, хорошо, ну и что сказал на это майор?

— Сказал, что не может вмешиваться в частные дела. К тому же министерство вскоре закрывается. Канцелярию упраздняют. Мы, мол, сами во всем виноваты. Чересчур поторопились с приездом в Англию. И Крым поторопились оставить. Врангель не оправдал надежд, возлагавшихся на его армию. Капитулировал. Передал власть. Поляки так не поступили. Нет. Поляки так не поступили.

— Почему вы не сказали, что приехали с польским перемещенным корпусом?

— Сказал. Знаешь, он мне посоветовал попытать счастья в Париже. Он направит меня к своему коллеге. Там требуются бывшие офицеры, которые знают жизнь в других странах.

— Николай, — радостно воскликнула жена. — Неужели Париж?

Побледнев и понурившись, муж отвечал ей — для него ТАКОЕ невозможно. Ордынский тоже отказался от ЭТОГО. И давай с этим покончим!

Жена испуганно смотрела на него. Поняла, наконец?

— Я ответил этому кретину, что никогда бы не смог принять такое предложение. А сюда явился только ради жены, ей приходится тяжким трудом зарабатывать хлеб. Не будь ее, ноги бы моей тут не было.

При этих словах майор густо покраснел. Надо попробовать последнее — сходить на Гедвик-стрит. Там лучшая биржа труда. Она находит работу полякам. И офицерам. Но прежде чем уйти, неплохо было бы заглянуть в книгу предложений, там, в приемной. Посмотреть объявления разных учреждений, которым требуются люди. Это напротив, в коридоре. Может, вам повезет.

Майор возвратил ему шляпу, которую мял в пальцах, и при этом не преминул заметить: лично он нам весьма и весьма сочувствует. Мы не должны сомневаться — англичане делают для нас все возможное, и он со своей стороны делает все возможное и очень сожалеет о своем бессилии нам помочь. Все меняется, война закончилась. Но, поверьте, у себя дома, оставшись вечером у камина с детьми, он просто заливается краской при одной мысли о наших мучениях.

— Что ты ему на это, Коля, сказал?

— Ничего. Сказал, если бы я мог ему поверить, я бы легче сносил свои невзгоды, но я ему не верю. Ни одному его слову. С этим я повернулся и вышел.

О ТРУБОЧИСТЕ

Русский эмигрант в тот вечер рассказал своей жене не всю правду. Он действительно был у майора Гарднера, занимавшегося трудоустройством разоруженных поляков. Он действительно просил найти ему любую, пусть даже физическую, работу, однако он ей не рассказал, чем все это кончилось. Он был подавлен и рано лег спать. И жена его в тот день решила лечь пораньше. Лишь услышав ее равномерное, тихое дыхание, он, лежа без сна, стал снова мысленно прокручивать все, как это на самом деле было.

Майор направил его в приемную, где на столе лежали большие черные книги, на них крупными золотыми буквами было оттиснуто: «Вакантные места». «Situations vacant». Может быть, он там что-нибудь найдет?

Сначала Репнин хотел пройти эту приемную, не задерживаясь: он уже не раз листал эти книги. И, разумеется, напрасно. Но потом передумал. Помещение напоминало ему маленький, безлюдный зал ожидания провинциального вокзала. Никого нет. Поезда здесь редки. По углам стоят плевательницы, слышится отдаленный свисток паровоза. В приемной Министерства труда тоже не было ни души. Вокруг стола стояло несколько пустых стульев. Окна были распахнуты настежь.

Он сел, и внимание его привлекли эти распахнутые настежь окна.

Внизу, в провалах улиц, на дне пропасти виднелся асфальт. Лондон, когда он выглянул в окно, представился ему опрокинутым вниз. Стоило ему сделать всего один шаг, а потом еще один шаг вперед, и все было бы кончено. Он бы рухнул вниз головой на асфальт.

Должно быть, это адская боль — почувствовать, как разбивается твой череп о мостовую, когда летишь с такой высоты, но сколько длится эта боль? Секунду, две — а может быть, и минуту, другую? Даже если она длится дольше, то ведь это уже в состоянии глубокого шока. Потом наступает конец. Всему.

Вокруг воцаряется вечная тишина.

Не будет возвращения в Милл-Хилл, где дожидается его жена. Не будет больше майора. Не будет его неизменного вопроса: «What can I do for you?» — «Что я могу сделать для вас?» Не будет больше поисков заработка. Ни голода. Ни унижений. Ни просьб. Тишина. Он также не рассказал жене, что майор, оказывается, был в Персии и немного знает русский. Совсем немного. Майор признается со смехом: некоторые русские слова он не в состоянии выговорить, даже за пять фунтов. «Увлекаться. Предупредить. Осмотрительность». А например, «ртуть» или «ржавчина», по его мнению, просто какое-то безумие.

Дело дошло до того, что они углубились в дискуссию о слоговом «р». По утверждению майора, такой феномен встречается только в Древнем Египте, а следовательно, русское слово «смерть» египетского происхождения. Репнин не мог понять, чего на самом деле хотел от него майор. Однако слово «смерть», которое он пропустил мимо ушей, после их дебатов показалось ему близким и прекрасным. Смерть? Как это прекрасно звучит!

Не рассказал он жене и о том, что там, в министерской приемной, ему почудился ее голос, и этот голос шептал: «Не оставляй меня одну. Ты обещал мне не делать этого без меня. А слово надо держать, ты сам говоришь». Не рассказал он жене и другое: вместе с ее шепотом до него долетел еще один голос и внятно сказал: «Ты испугался, князь!» Это был голос адмирала, с которым они некоторое время жили по соседству в отеле «Park Len». Тот самый, который, спускаясь в подвал при бомбежке, оправдывался: мол, делает это ради жены.

Спасаясь от укоризненного голоса, герой нашего романа с головой погрузился в описки вакансий в надежде найти себе какое-нибудь место. И видит — парикмахерской в Бирмингеме требуется мастер. Только представить себе — зима, а у них тепло. У них есть уголь. Они болтают обо всем на свете и при этом сыты. Благоухают мылом. Аккуратно вносят плату за квартиру. Это была бы сказка — стать парикмахером в Бирмингеме. Вот необыкновенная метаморфоза — доносится до нас чей-то голос.

В округе Рединг есть место трубочиста, а в Бенбери — ветеринара. Как было бы замечательно стать ветеринаром, посещать коров, у этих мирных животных такие умные глаза. Лечить собак, преданных друзей человека. Был бы он ветеринаром, он мог бы иметь работу где-нибудь в колонии. А в Рединге есть нужда в трубочисте. Это было бы просто чудесно пойти в трубочисты. Но теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, это ему уже не по силам. Сами трубочисты не приняли бы его в свою артель. Да они бы подняли его на смех; он явственно слышит тех трубочистов, которых он видел в детстве. А здорово было бы стоять над крышами Рединга вознесенным на трубе над людским муравейником, над узкими закоулками, над домами. Однако он должен отречься от этой мечты.

Почему-то этот Рединг особенно запал в его сознание. Название города давно ему знакомо. Ему вспоминается детство, уроки английского языка, который он изучал по желанию отца, члена Думы. Его отец был англоманом, как и многие русские в ту пору. Отец привел сыну английскую гувернантку. Гувернантка сидела в кресле с ногами, покрытыми пледом — разумеется, шотландским. Дважды в неделю гувернантка устраивала мальчику экзамен. Он должен был произносить за ней английские слова. Самое поразительное — это были стихи, смысла которых он не понимал. Лишь много лет спустя узнал, что повторял за гувернанткой строки баллады.

В отрочестве он заучивал наизусть стихи о том, как в редингской темнице мыли пол, о том, как грянул гимн Британии и как повесили молодого ирландского гвардейца за убийство той, которую он любил. И теперь, когда перед ним маршировали красные гвардейцы, он смотрел на них, как на старых знакомых. Красные ирландские мундиры.

Где теперь его школьные друзья, юнкера, где учительница, которая и показала им красную униформу ирландской гвардии на картинке? Пурпурная гвардейская униформа вместе с названием города Рединг навечно остались в его памяти. Значит, они пришли за ним еще в детстве, просто он не ведал об этом? Его давнее прошлое и настоящее, выходит, как-то таинственно связаны? Вот сейчас он всерьез размышлял о месте трубочиста в городе Рединге. Как странно сблизилось давным-давно миновавшее в его жизни с тем, что происходит с ним сейчас. А возможно, и с тем, что произойдет с ним когда-то в будущем? Как ужасны эти внезапные перемены в человеческой жизни! Их невозможно предугадать, как и подготовиться к ним, сменив, например, род своей деятельности.

Нет больше ни того Петербурга, где в детстве учил он английский, ни той гувернантки. Все ушло. Все меняется, только сам он не в состоянии измениться хотя бы настолько, чтобы редингские трубочисты приняли его в артель.

К чему тогда листать пухлые черные тома, где он и перемещенные поляки, которые увлекли его в Лондон за собой, пытаются найти себе работу? Не лучше ли сразу вернуться в занесенный снегом домик в Милл-Хилле и ждать там смерти, в этот убогий дом, где осталась его любимая жена и друзья по одиночеству — книги, которые он таскает за собой по всему свету. (Книги эти свидетельствуют, что умирать не так уж тяжело.)

И пока он закрывает тома с перечислением вакантных мест, всех этих парикмахеров, ветеринаров и трубочистов, в ушах у него продолжает звучать голос Нади, но сквозь него Репнин улавливает какой-то благостный старческий тенорок. Собираясь покинуть приемную, он вслушивается в этот ласковый и чистый голос. В последнее время он часто его утешал. Голос не спрашивает его, почему армия Врангеля не пролила еще больше крови, почему русские вообще не захотели дальше проливать свою кровь. Этот голос, пронесшись над кровлями, возвещает в открытое окно: «Люди, афиняне, настало время нам разойтись в разные стороны! Вы должны вернуться в Афины, я иду отсюда на смерть! Но не известно еще, кого из нас следует считать счастливее…»

И пока он лежит, безмолвный, погруженный в прострацию подле своей жены, эти древние греческие слова пробиваются в его сознание. Он не рассказал жене, что они звучали в его ушах, когда он проходил мимо окна, под которым внизу бурлило городское движение и блестел асфальт. Возле этого окна, вознесенного над городом, он явственно улавливал и другие голоса, клокочущими пенистыми водопадами они сливались с речами Сократа. Из могилы доносится до него голос отца, книги предостерегают его. Кто-то громко окликнул Репнина: «Prince, vous êtes Roi et vous pleurez?»[6] Все это происходило в присутствии уборщицы, она вошла с ведром, щетками и веником и обескураженно посматривала на него, пока он громко разговаривал сам с собой. Старая и беззубая, это была одна из тех уборщиц, что за два-три фунта в неделю убирает канцелярии и моет полы. Она с недоумением разглядывала незнакомца у окна, а потом проговорила полуукоризненно, полусочувственно: «Обеденное время, сэр…» «It’s lunch time, sir…» Пожилая женщина со своими нелепыми вениками и тряпками вернула его к действительности из забытья. Еще раз бросив взгляд на окно, он поспешно вышел из приемной, извиняясь на ходу.

Уборщица немного постояла, провожая его взглядом, а после, нагнувшись, стала посыпать пол специально предназначенным для этого порошком и опустилась на колени, принимаясь за работу.

Репнин не рассказал жене и того, что было с ним потом, когда он совсем было собрался возвратиться в Милл-Хилл. Как он спрашивал себя, направившись к ближайшей станции подземки: чего он, собственно говоря, избежал, оторвавшись от окна в верхнем этаже? Смерти? Можно подумать, через какой-то месяц ему предстоял лучший исход в том пригороде, где он сейчас живет. Теперь он совершенно убежден — никакой работы им не приходится ждать. И он подумал, оказавшись на улице перед министерством: куда же теперь? И ответил себе: да не все ли равно! Он шагал, занятый своими мыслями, со всех сторон обтекаемый потоками прохожих, состоящих в это время дня из чиновников, рабочих, женщин и мужчин, вываливших на улицу, чтобы насладиться полдневным перерывом и что-нибудь перекусить вместо обеда. Они не слишком утомлялись. Работа начинается в девять. В десять тридцать чаепитие. С двенадцати тридцати до часу тридцати перерыв, в три тридцать снова чаепитие, а в пять работа заканчивается. Для него это не было бы утомительным. Бог весть в который раз избежав самоубийства в приемной высотного здания, он чувствовал себя совершенно разбитым и ощущал необходимость где-нибудь присесть и передохнуть. Он буквально выбился из сил, точно опять таскал свои баки с водой с железнодорожной станции в Милл-Хилле, где водопровод и канализация из-за замерзших труб были по сю пору отключены. На секунду он, как лондонский нищий, прислонился к стене.

Но затем, собравшись с духом, снова двинулся дальше, проходя сквозь кухонные благоухания, вырывавшиеся из закусочных, чайных и баров, вплотную лепившихся друг к другу по дороге к станции подземки. Нечто странное происходило с ним, он никогда не переставал этому удивляться. Прохожие останавливали его и спрашивали, который час. Почему именно к нему обращаются с этим вопросом на улице? Сконфуженный, он замедлял шаг.

Потом вдруг обнаружил, что стоит перед театром под вывеской «Stoll». Реклама у входа пестрела снимками актеров и актрис, занятых в спектакле. Вскоре начиналось первое представление. Он увидел на снимках балерин, они скользили по льду. Он рассеянно разглядывал их не из желания подражать англичанам, кичащимся своим флегматизмом, а просто потому, что отдавал себе отчет — отныне для него заказаны театры. Репнин рассматривал снимки, подобно бродяге, который разглядывает брошенные на скамье газеты, или безработному, прилипшему к витрине ювелирной лавки. Конечно, он знает — он не имеет права и мечтать о том, чтобы войти и купить билет. Даже самый дешевый, на галерею.

Никто, однако, не может ему запретить досыта наглядеться на этих скользящих по льду балерин. Реклама объявляет название сегодняшнего дневного спектакля: «Умирающий лебедь». Это написано было крупными буквами. А за углом, на другом плакате изображалась чемпионка по фигурному катанию — Cecily Coolidge.

На мгновение он окаменел.

Да он же знает эту красивую девушку! Вернее, он однажды стоял в толпе ее поклонников в Париже, в толпе знакомых, окруживших ее перед выходом на ледяную арену. Каждый из них — в том числе и он — старались сказать ей какое-нибудь слово, ободрить. Это было лет десять назад. Поляки окружили Сесиль плотной толпой. Она ответила ему несколькими любезными словами и очаровательной улыбкой. Он помнит до сих пор ее лицо, глаза, ее потрясающие ноги, тогда, за секунду до того, как она должна была выбежать на лед. И вот теперь он топчется перед театром, не смея еще раз увидеть ее на льду.

Он оглянулся на станцию подземки — «Holborn», — до нее было рукой подать, и шагнул было к ней, собираясь ехать домой. Что-то сдавило его горло, не давало ходу, тащило обратно. Хотелось во что бы то ни стало купить билет. Увидеть ее еще раз. Не то, чтобы она сама была ему нужна. Ему нужно было еще раз увидеть ее незабываемое искусство. Кроме нескольких любезных слов, которыми они тогда обменялись, ничто не связывало его с этой чемпионкой мира. Надя тоже сказала ей два-три слова.

Он перебирает мелочь в кармане и подходит к кассе, надеясь, что билет на дневной спектакль будет стоить дешевле. Но вынужден отдать за одно место на галерее все свои наличные деньги. Потом он ждет в длинной очереди мужчин и женщин, устало взбирается на галерею, откуда ему предстоит любоваться фигуристкой, точно свесившись с потолка вниз головой.

Наконец в театре наступает полумрак, поднимается занавес, и балерины, плавно скользя, выезжают на ледяные подмостки. Сцена белоснежная, гладкая, как стекло, балерины в перьях, с белыми лебедиными крыльями. Но вот под всплеск оваций на сцене появляется чемпионка. Она вылетает на лед и кружится. (Изображает Анну Павлову.) Публика онемела, и лишь изумленные детские голоса время от времени раздаются в зале. Непонятливые дети требуют от взрослых объяснений. Матери шикают на них. И снова тишина. Потом все хлопают.

Поначалу исполнение «Умирающего лебедя» на льду кажется ему смешным и утрированным. Но чем дальше, тем больше захватывает его трепетный лебединый танец на сцене. Восхищенный, следит он за каждым движением чемпионки. Отсюда, с галереи, она представляется ему еще моложе, чем была десять лет назад, полной неиссякаемых сил. Занавес падает, и гром аплодисментов возвещает о ее триумфе.

Затем Cecily Coolidge появляется в новой роли.

Она изображает на льду танец античной вакханки. Кажется, это сошла с античной вазы, которую он видел в Афинах, одна из украшавших ее фигур. Дешевая публика приходит в полный восторг и бешено хлопает. Он тоже аплодирует. И, точно околдованный, шепчет себе, не глядя на продолжение программы: ее не стоит и смотреть. Истощенный голодом, он потрясен всем увиденным. Оцепеневший, словно бы он испустил дух в этом театре, сидит Репнин в своем кресле, с закрытыми глазами, погруженный в то блаженное состояние, которое ему пришлось испытать. «Как хорошо, что я пошел в этот театр, а ведь набрел на него совершенно случайно. Еще раз перед концом неожиданно сподобился увидеть что-то прекрасное. Словно бы вернулся в свое прошлое. То-то удивится Надя! А эта балерина никогда не узнает — в этот вечер она танцевала для меня. Какой смысл исполнять «Умирающего лебедя» для этой публики, когда никто из них не видел Анну Павлову? Но для меня она танцевала не напрасно. Я видел Анну Павлову в молодости, это незабываемое зрелище. Это та Европа, которую довелось мне увидеть и которой больше никогда не будет, а может быть, это и к лучшему. Она населена мертвецами, моими современниками, там осталась, Надя, наша любовь, Керчь, война, наш позор, мы свою лебединую песню пропели задолго до смерти. Я ее уже слышал. Мне удалось увидеть эту Европу. Я ее прошел насквозь от Архангельска до Кадиса. Но больше никто не может вернуться в нее. Да и напрасным было бы это возвращение: Европа никого больше не осенит своими крыльями, ибо она мертва, вот она распростерлась на льду. Со сломанным крылом. Все, что я видел, исчезло. Все ушло».

Посреди печального монолога, явившегося как-то внезапно, он поднялся, так как объявили антракт. Он почувствовал, что было бы оскорблением памяти мертвых остаться в этом театре и смотреть продолжение тривиальной программы. Он решил покинуть театр; сквозь толпу веселой публики, жующих женщин и детей стал пробираться, к выходу. Все поднялись со своих мест прогуляться в фойе.

Пока он спускался по лестнице, в нем, помимо его воли, возобновился прерванный монолог. Красивая танцовщица и завтра выйдет на подмостки исполнять свою программу. Выйдет и через месяц, и через два, выйдет и тогда, когда он и Надя будут лежать мертвыми в своем домишке в Милл-Хилле. Так ему и надо — говорит он себе. Разгромленная армия ничего другого не заслуживает. Но никто не может им запретить оплакивать свою судьбу. Оплакивать покойных. Что касается его — он не себя жалеет, он жалеет Надю. Один его друг, оказавшийся в Швеции в качестве дипломатического посланника Керенского, привез в Лондон двустволку и маленький револьвер и позабыл зарегистрировать свое оружие. Он спрятал его у них в доме в Милл-Хилле. Там оно в неприкосновенности и лежит, в этом их домике, напоминающем уже эскимосскую ярангу. В Лондоне снова пошел снег. По дороге к подземной станции его охватывает ощущение полной уверенности в себе, внутренней собранности, покоя, словно все эти чувства ему удалось почерпнуть на представлении в театре.

Поскольку он прибыл в Лондон с разоруженным корпусом польской армии, то его потертая шинель никому не бросалась в глаза, пока он спускался на станцию Холборн. В Лондоне можно появиться на улице в любом облачении. Хотя бы и с перьями на голове, какие носят туземцы с полинезийских островов. Никто не обращал здесь никакого внимания ни на его сапоги бывшего офицера врангелевской армии, ни на видавшую виды шинель, которую поляки носили по всей Европе. Его подхватила и понесла вниз автоматическая лестница, точно ненужный хлам, увлекаемый бурной рекой.

ПИСЬМО ОТ ГЕРЦОГИНИ

Утро следующего дня этот дом между двумя дубами встретил погруженным в полное отчаяние. Впрочем, и два дуба перед домом на самом деле не были дубами, а какими-то вывезенными из Португалии деревьями — кора их шла на изготовление спасательных поясов и пробок для шампанского. Но обитатели дома не знали об этом.

Они считали эти два дуба своими хранителями. С некоторых пор Надя, отправляясь в Лондон, обрела привычку перекрещивать два пальца.

Новый день принес им такую непроглядную безнадежность, какой раньше они никогда не испытывали Они опустили головы, в глазах у жены стояли слезы. Репнин сидел, обхватив голову руками, как человек, проигравшийся в карты дотла.

Вдруг жена его оживилась и воскликнула — да ведь она совсем забыла: вчера впервые за последние месяцы ему пришло какое-то письмо. Вернувшись из города, она совершенно случайно обнаружила его у калитки. Кто-то пишет им после нескольких месяцев молчания. Она стала бегать по дому в поисках письма и наконец нашла его на туалете. Интересно, от кого оно? Репнин осторожно вскрыл конверт, словно в руках у него было послание из какого-то другого мира, и проговорил с ироничной усмешкой: нам пишет Lady Mary.

— Кто, кто?

— Вы что, забыли? Она вам предлагала переселиться к ней в дом.

— Такая маленькая, с зонтиком? Основательница дамского благотворительного общества?

— Та самая, она дает на чай таксисту три пенса. Ордынский назвал ее воробьиным пугалом, которое ставят у нас посреди житного поля.

— Это замечательная женщина. Прекрасная мать.

— Возможно. Но по виду не скажешь. Она сама нам призналась, эта duchess, что не является дочерью лорда, а раньше была танцовщицей. На чай она дает три пенса.

— Экономная. Но насчет трех пенсов на чай, так это не совсем точно. Может быть, когда-то раньше так и было. Но теперь она дает шесть пенсов, мне это доподлинно известно, sixpence. В Англии не осталось тех прежних скупых аристократок, они существуют только в сказках. Это прекрасная и очень умная женщина. Откуда вы взяли, будто она похожа на воробьиное пугало? Когда в Англии вообще никаких воробьиных пугал нет.

— Зато есть вороньи. Скекро.

— Как ты сказал?

— Scarecrow.

— Ладно, пусть будет так. На заседаниях эта дама часто журит нас за чересчур роскошный вид. А у нас, к сожалению, ничего другого нет, кроме того, что мы успели впопыхах захватить с собой из Парижа, когда уезжали из-под носа у немцев. Зачем она нас оскорбляет?

— Она не оскорбляет нас. В Англии считается признаком хорошего тона приходить обтрепанным на заседания благотворительного общества. А не так, как было принято одеваться в нашем кругу, во времена всемирных выставок в Париже, когда наших посылали сюда из Царского Села. Похоже, она все же из потомственных аристократок. Впрочем, в семье английских лордов танцовщицы не такая уж редкость, в нынешнем поколении — это мать или дочь, а в прошлом — жена. Да, собственно, что тут такого позорного — плясать полуголой на сцене? Знаете, как французы говорят: каждая женщина таит в сердце пристрастие к авантюрам! Toute femme parte dans son cœur le goût de l’aventure!

И хотя это было одно из обычных изречений ее мужа, сегодня эта фраза пронзила ее, как стрела. Вдруг ей показалось, что он тем самым обнаружил свое презрение к женщинам, которого раньше она не замечала. И хотя ей от этого было перед самой собой неловко, но у нее мелькнула и еще одна стыдливая мысль: в последнее время, с тех пор как началась эта страшная зима, в их браке замечалось что-то неладное. Они по-прежнему нежны и внимательны друг к другу — после двадцати шести лет супружества, однако любовь их в последние месяцы как будто бы была не так прекрасна, как до этой холодной зимы. Возможно ли, чтобы с потерей места в здешней школе верховой езды, нехваткой денег и плохим питанием в нем начали умирать чувства, которые связывали их столько лет? Нет, это невозможно, утешала она себя. Этого не может быть. И вся заливалась краской от этих мыслей.

— С некоторых пор у тебя сложилось какое-то странное мнение о женщинах, Николай.

— Нет у меня никакого странного мнения о женщинах. Я хотел лишь сказать, эта duchess — точно так же, впрочем, как и бывший глава английского правительства, незадолго до начала этой войны приветствовала сжатым кулаком парад республиканских соединений в Мадриде. Сейчас она расселяет поляков генерала Андерса в Шотландии и женит их на англичанках. В последнее время все активнее поддерживает террористическую организацию Сурина. Вы должны быть ей благодарны за то, что она заботится о вас, женах царских офицеров. Теперь и до нас дошла очередь.

— Почему ты не говоришь, что она тебе пишет, Николай? Скажи, что она тебе пишет?

— Она хотела бы меня поддержать. Поскольку я лишился места, как она слышала, и мы с тобой оказались в тяжелом положении. Она может дать мне подработать. Для этого я должен приходить к ней дважды в неделю и наклеивать марки на ее корреспонденцию. За это она может предложить мне, к сожалению, всего лишь два фунта в неделю. Но и это, к сожалению, временно.

Жена слушала, глядя на него широко раскрытыми глазами, — постепенно они становились огромными, зелеными глазами тигрицы, какими их рисуют дети. В этот миг они были необыкновенно хороши. Из них исчезла вся былая доброта.

— Как, она предлагает тебе два фунта в неделю? И чтобы ты наклеивал марки на конверты? И это после всех ее обещаний? И это все, на что мы можем рассчитывать, после того как мы всего лишились? Или у нее совсем нет совести, у этой аристократки? Неужели ты не достоин лучшей участи? Чтобы сын русского дипломата, юнкер — и отправлял ее писульки? Да любая муниципальная голь получает в Лондоне больше!

— Почему ты плачешь? Англичане не виноваты в том, что война превратила нас в голь. К тому же мы и голь-то не в своей стране, а в чужих краях. Нас Лондон не считает своей муниципальной голью.

— Неужели им не стыдно? Совести у них нет.

— Совесть здесь ни при чем. Англичане делают все от них зависящее. Война дорого им обошлась. И патронессу не в чем винить. В Лондоне полно перемещенных лиц. С ними у нее хлопот хватает. К тому же ты знаешь, какие скаредные шотландцы. Знаешь известную байку, как шотландец пустился в свадебное путешествие? После свадьбы шотландец отправился в Лондон, а молодую супругу оставил в Шотландии. Знакомый встречает его на вокзале в недоумении: отчего он не взял с собой в свадебное путешествие жену? На что шотландец ему отвечает: она, мол, в Лондоне уже была.

— Ах, прекрати свои глупые шутки. Мне сейчас не до смеха. Они ничего для нас не сделают, в этом нет никакого сомнения. Ты бы заработал больше, если бы пошел подметать улицы в Лондоне.

— Это невозможно, darling. Царским офицерам не пристало выходить с метлой на лондонские улицы. Это неприлично. Нельзя давать пищу для анекдотов.

— Ты должен обратиться к Андрееву. Говорят, великий князь поддерживает Андреева.

— Великий князь, Надя, сейчас в Монте-Карло. Не стану я обращаться к Андрееву.

— Но на мои куклы и на два фунта в неделю жить невозможно. Почему ты не сказал ей, мы были их союзниками во время войны?

— Мы не были в войну союзниками, Надя. Но если бы и были, англичане с присущей им мудростью по окончании войны меняют союзников. Как в кадрили. Помнишь, как Сурин распоряжался в кадрили: chaîne anglaise[7]. Пары меняются партнерами!

— Ах, пожалуйста, перестань! Я не могу тебя слушать. Эта дама обходит бывших думских старцев, которые, как и твой отец, были англофилами. Уговаривает их не впадать в отчаяние. Может быть, в Лондоне им как раз и повезет. Может быть, счастье ждет их за углом. Round the corner. А уходя, оставляет им за дверью банку консервов и пачку сигарет. Пакетик супа. А они целуют ей руку. Почему они не протестуют? Почему не накричат на нее?

— Что они могут, эти старцы? Приходится расплачиваться за прошлые грехи. К тому же англичане неизменно выражают им самое искреннее сочувствие.

— Почему бы и тебе тогда не согласиться лепить марки на конвертах?

— А потому, darling, что за эти два фунта я должен был бы еще и петь в вестминстерском хоре.

— В вестминстерском хоре?

— Ну да, я должен был бы читать там лекцию о Сталине, который не разрешает малым детям молиться Богу перед отходом ко сну. Леди Мэри требует от всех своих вассалов, чтобы они выступали в Вестминстере. А я этого не желаю. Я люблю Шотландию, но в хоре петь с рождения не приспособлен. Мне приходилось видеть парадное шествие афинских воинов. Это было так красиво, когда они шагали в своих белых штанишках по городу, залитому солнцем. Еще красивей парадное шествие шотландцев в их юбочках. Они такие огромные. Проходят и растворяются, как привидения в тумане. Я по сю пору слышу звуки волынки перед дворцом Holyrood. Я отправился туда осмотреть памятник шотландцам, павшим в первой мировой войне. Я тоже участвовал в той войне. Все, кто участвовал в той войне, мне братья. Но лепить марки на английские конверты я не буду. Не желаю я этим заниматься.

— Что же вы ей ответите?

— Ничего. Это и будет мой ответ.

— Почему вы не напишете ей, что уже больше года ничего не зарабатываете? Что нам на пропитание денег не хватает. Что мы голодаем. Нет у них никакого стыда.

— Потому что она тогда упекла бы меня в богадельню в Guildford. А это хуже преисподней. В Лондоне и вокруг него дышит четырнадцать миллионов душ, но никто никого не знает. Проходят мимо и не обмолвятся ни словом. Почему же нам duchess должна помогать, когда она с нами едва знакома? Почему она должна меня жалеть? Не желаю я, чтобы меня жалели. Help, help, help! Чтобы у меня за дверью оставляли консервы. Вы должны будете уехать к вашей тетке в Америку. А я тут спокойно закончу свои дни, как задумал. Погружусь в нирвану. Погружусь безмолвно на дно, а Андреевы и иже с ними пусть плавают. Известно, что тонет, а что остается плавать на поверхности. Я больше жить не желаю.

МЕЛИБОУН

Закравшийся в их отношения холодок проник к ним в дом точно тень с улицы, тень прохожего, машины или облака, и этот холодок не проходил весь следующий день и после утихших снегопадов. Жена кричит ему из ванны, где льется вода: она очень торопится в Лондон, она не может его дожидаться и просит его зайти к мяснику, булочнику и зеленщику. Она вернется из Лондона к вечеру.

После ее ухода он встает с ощущением недобрых перемен в их супружеской жизни, продолжающейся уже двадцать шесть лет. До сих пор никогда не уезжала она в Лондон, чтобы перед уходом не поцеловать его на прощание. Он встает невыспавшийся, изможденный и как больной едва передвигает ноги. Спускается вниз вскипятить себе немного чая. Дверь в прихожую открыта, пахнет плесенью. Он бурчит себе под нос: «Ушла и не поцеловала меня на прощание». И думает: надо бы позвонить в Комитет, он туда не звонил больше года. Как знать, может быть, они ему и могли бы помочь? Если уж он должен унижаться и просить, все же перед соотечественниками это легче сделать. Телефон домовладельца стоит на столике в прихожей. Черная раковина и черная увесистая трубка покоятся на столе в многомесячном молчании, затвердевшие, похожие на обгоревшее дерево. Черный обуглившийся хлеб. Случалось, из Лондона кто-то набирал их номер по ошибке и телефон начинал вдруг звонить. Они подбегали к нему, возбужденные, и разочаровывались. Происходил короткий разговор, кто-то говорил незнакомым им голосом, извинялся или задавал глупые вопросы. Иной раз возникала путаница, неразбериха, в трубке смеялись. А бывало, и ругались спьяну, в сердцах. И снова аппарат умолкал и стоял безмолвный днями и месяцами.

Репнин вздрогнул: неужели и они вот так же когда-то онемеют?

Все же он отказался от своего намерения звонить в Комитет. Кого там просить? У них было много добрых знакомых среди русских эмигрантов, собравшихся в Лондоне после первой мировой войны вокруг так называемого Комитета освобождения, вокруг члена Думы Шульгина, вокруг князя Волконского, но кто знает, где они сейчас? Были у них приятели и среди англичан, но по мере того, как таяли в банке их деньги, привезенные с собой из Португалии, таяло и число их английских знакомых, и приглашений.

Когда он остался в то утро совсем один в занесенном снегом доме, Репнин почувствовал, что не имеет сил даже на то, чтобы одеться и пойти к мяснику, булочнику и зеленщику. Он решил вернуться в постель и еще немного полежать. «Надо же, ушла и не поцеловала меня на прощание», — бормотал он про себя.

Было время, когда их приглашали ко двору. С ними поддерживали связь несколько генералов — это длилось годами — многие офицеры из русских и англичан. Наде, кроме того, звонили и ее английские приятельницы. Потом продолжал звонить один Ордынский. Потом никто им не звонил, кроме мясника, бакалейщика и зеленщика. Но и это прекратилось. Больше и они не звонили.

Лежа в постели и оттягивая мгновение, когда он должен будет встать и ехать в Лондон, чтобы явиться в полицию и продлить свой и Надин вид на жительство, Репнин пытался мысленно, с закрытыми глазами, сопровождать свою жену, которая в тот день ушла из дома без поцелуя, вероятно, снова нагруженная коробками со своими куклами. Он отчетливо представлял, как она подошла к автобусной остановке, добралась до станции метро и подземным поездом отправилась в Лондон. Вот она приехала на станцию, где ей предстояло выйти на поверхность. Но все, что в полудреме воображал себе Репнин, следуя мысленно за своей женой, впервые уехавшей в Лондон, не поцеловав его на прощание, вовсе не соответствовало действительности. Жена его не вышла из метро на той станции, где, по его представлению, должна была выйти, и вообще в этот раз не взяла с собой коробки с куклами. Она вышла совсем на другой станции. Станция эта, Бог знает почему, называется «Mary le Bone» или, как произносят лондонцы, «Мелибоун». Нам не дано мысленно проследить тот путь, который проделывает любимое нами существо, даже если мы готовы отдать за него жизнь.

Репнин, лежа в постели, снова заснул.

А между тем его жена вышла на станции «Мелибоун» и, в некоторой растерянности остановившись у фонарного столба, жестом подозвала подъехавшее такси. В поношенных сапожках и в шубке из чудного серого меха, облегающего ее фигуру, в такой же точно шапочке она, несмотря на известный возраст, до сих пор обращала на себя внимание своей необычайной красотой, выделяясь в общей сутолоке и уличной толчее. В огромных меховых рукавицах, какие, несмотря на обычно мягкую зиму, носят в Англии, она напоминала не то кошку, не то тигрицу из английской зимней детской сказки, поставленной на сцене. Но ничего ни лисьего, ни кошачьего, ни тигриного невозможно было обнаружить ни в ее лице, ни в выражении глаз. У нее была прелестная улыбка. Высокая стройная блондинка с розоватой кожей лица, она поначалу могла быть принята за англичанку, однако при ближайшем рассмотрении, в особенности женщины, тотчас же распознавали в ней иностранку. Не было в ней ни костлявости англичанок, ни лондонской неряшливости так называемого среднего сословия, ни этой их резкости, когда они окликают шоферов: «Тэкси!», словно бы им требуется сразу сто машин.

Она тихо, с улыбкой назвала шоферу ту больницу, куда следовало ее отвезти. Больница называлась так же, как и станция подземки. И была где-то неподалеку.

Лицо ее разрумянилось от холода, а глаза были все такие же теплые, зеленые, удивительные, редкой красоты глаза. Удлиненные. Под длинными золотистыми бровями и длинными золотистыми ресницами. Несмотря на то, что зеленые глаза встречаются в Англии, как и в Шотландии, хотя и значительно реже, чем в Ирландии, шофер такси сейчас же определил, что имеет дело с иностранкой. Любезным жестом, полуобернувшись на своем сиденье, он открыл ей дверцу и пригласил садиться. (Она ему понравилась.)

Погружаясь в старую развалину, Надя была вынуждена приподнять подол шубы, до колена обнажив свою прелестную ногу. При этом продавец газет, стоящий у входа в метро, откуда она только что вышла, присвистнул. Таким свистом простой лондонский люд обычно отдает дань восхищения особам противоположного пола, проходящим по улицам. Усмехнувшись на эту нахальную выходку, шофер еще раз глянул в зеркальце над своей головой, чтобы получше рассмотреть пассажирку. И, повторив название больницы, двинулся вперед в караване машин.

Настроение его явно поднялось. Красота Нади действовала вдохновляюще на каждого мужчину, который ее видел. Продавцы из мясной лавки в Милл-Хилле прозвали ее мужа «Казаком». Ее же они называли «Нашей польской сиреной». «Our Polish Mermaid». Она не знала об этом. Не поняла она и значение этого свиста. Взгляд ее по-прежнему излучал теплый свет, — почувствовав расположение к себе шофера, она теперь не сомневалась в том, что будет точно доставлена в больницу, которую боялась не найти. Но минутой позднее ее глаза, обычно отражавшие душевную ясность и доброту, сгустились до зелени изумруда, а потемневшие зрачки расширились и затвердели. Дочь княжны Мирской направлялась в лондонскую больницу по ходатайству старой графини Пановой, и там имевшей связи, на прием к известному доктору, гинекологу.

В длинной веренице такси она за несколько минут добралась до больницы. Но поскольку больница эта имела несколько подъездов, прошло еще добрых четверть часа, прежде чем она отыскала нужный вход. Лента асфальта подводила к этому непривычно расположенному входу, ведшему как будто в подвал. И лишь пройдя несколько дверей, она очутилась в приемном покое, переполненном больными. (Медсестры в белых халатах, подобные ангелам в английской пантомиме, сновали между ними.)

Она долго ждала своей очереди перед окошком регистрации. Потом в книгах долго отыскивали ее имя с назначенной датой приема. Но вот ее имя нашли, после чего ей предстояло пройти до небольшого павильончика посреди приемного покоя, напоминавшего чайные домики на улицах Лондона. И тут было большое скопление больных, молчаливо дожидавшихся своей очереди. Наконец она очутилась перед дверью кабинета.

Длинные очереди больных ждали перед такими же дверьми, с четырех сторон окружающих приемный покой. Некоторые выходили из кабинета с сосудом, прикрытым бумагой. (Сдавали анализы.) За последние сто лет обстановка в лондонских больницах вряд ли изменилась. Только теперь здесь царила безукоризненная чистота, а персонал был исключительно предупредителен по отношению к пациентам. Медсестры, проходившие через приемный покой, одолеваемые с разных сторон всевозможными вопросами, отличались молодостью и красотой. Английские девушки охотно шли в медсестры в надежде быть приставленными сиделкой к какому-нибудь старому богатому больному. Они будут ухаживать за ним, он влюбится в них. Женится. И вот уже бывшая медсестра становится миллионершей.

Было ровно десять, когда выкрикнули ее имя: миссис Рейпен. Англичане неизбежно коверкали ее фамилию. И медсестра с любезной улыбкой повела ее в кабинет. Дверь за ней закрылась.

Когда она вышла оттуда, было уже одиннадцать. Она была очень бледна, но на лице ее играла счастливая улыбка. Ей было сказано: нет решительно никаких препятствий к тому, чтобы она имела ребенка. Хотя это и опасно в ее годы.

К станции подземки, где она взяла такси, она шла пешком, и по дороге перед ней всплывало лицо знаменитого врача, несколько раз появившееся в висящем перед ней зеркале. Она вспомнила, как колотилось ее сердце. Она вся залилась краской стыда. При осмотре присутствовала также ассистентка, лицо ее нельзя было назвать приятным — у старых дев в Англии не бывает приятных лиц. А вот мужское лицо — лицо знаменитого врача, как это часто бывает среди английских врачей, было очень красивым.

Если бы человеческая память могла хранить лица тех, кто входит или выходит из больницы, люди были бы серьезней, а может, и добрее. (Ведь и самый дурной человек останавливается перед похоронной процессией.)

Ликуя, спустилась в тот день жена Репнина в подземку, чтобы ехать в Милл-Хилл. Графиня Панова — они называли ее бабушкой — устроила ей консультацию у лучшего специалиста (частный визит к нему стоил бы в Лондоне огромных денег), а в общей очереди ждать приема приходилось месяцами, так как больницы не могли принять тысячи желающих. Без записи принимаются лишь пострадавшие в транспортных катастрофах. Надя с невольной улыбкой вспоминает лицо приятного человека средних лет, который после осмотра предложил ей с милой улыбкой присесть. На безукоризненном французском, однако с английским акцентом, он объяснил ей, что графиня Панова нашла для него несколько превосходных старинных русских икон, и почти задаром. Иконы просто изумительные, и он, безусловно, заплатил бы больше, много больше, чем спросила мадам Панова. Ах, это такая утонченная, удивительно добрая дама! Он восхищается ею. Он собирает греческие, русские и другие иконы с Востока. Это его хобби. Что же касается ее случая, то с ней, как и со многими женщинами, природа сыграла злую шутку. Она давно могла иметь ребенка, стоило ей на несколько минут лечь на операционный стол. Он очень сочувствует и ей, и ее мужу. И хочет ей помочь. Он ее так хорошо понимает. Он очень жалеет, что у него самого был только один сын — но и его он потерял. Итак, если она решится, то один звонок от мадам Пановой, и все будет в порядке. Он всегда найдет для нее место — в этой ли больнице или в какой-нибудь другой. Но все же в его обязанности входит ее предупредить, что сами роды могут быть весьма опасными, как для нее, так и для ребенка, однако он почти уверен, что все обойдется благополучно. Все же она должна подумать.

Собираясь идти, Надя, снова вся залившись краской, после слов благодарности встревоженно спросила, сколько ей будет стоить операция. При этом поймала на себе косой ехидный взгляд ассистентки. Слегка покраснев, доктор сочувственно глянул на нее и сказал: примерно столько же, сколько стоит посещение косметического салона Элизабет Арден. Ей не следует об этом беспокоиться. Не более того. И доктор проводил ее до задней двери кабинета. И пропустил в небольшую комнату, где она дала о себе данные, адрес и номер телефона его секретарше. Секретарша была поразительно хороша собой, молодая, рыжеволосая, элегантная. К Наде она обращалась с очаровательной улыбкой.

Таким было ее посещение больницы Мэри ле Бон.

Потом она долго добиралась до старой графини Пановой, которой накануне отдала для продажи свои лыжные костюмы, а вместе с ними и вечерние платья.

В Милл-Хилл она вернулась под вечер.

За окном сидела кошка, дожидалась возвращения хозяйки. Муж оставил тлеющие угли в камине, прикрытые газетами, они должны были вспыхнуть на сквозняке, едва Надя откроет дверь. (Это был типичный английский трюк с разжиганием огня.) Потом, сидя возле разгоревшегося камина и мысленно сопровождая мужа по Лондону, она вспомнила и свое посещение больницы. Она сохранит его в тайне. Она окончательно решилась провести в больнице, если потребуется, и две, и три недели, но ничего не говорить мужу до тех пор, пока не убедится, что сможет стать матерью. Она знает, Репнин должен был отправиться сегодня в отделение полиции для иностранцев, так как у них отобрали удостоверения личности с печатью и подписью министра иностранных дел, но два дня назад снова прислали бумаги, и снова с подписью министра. В чем дело? Надя боялась, как бы во время посещения полиции ее муж не устроил скандала. Он такой нервный последнее время. Так часто срывается. А его идея отправить ее к тетке в Америку, чтобы избавить от грозящей им в Лондоне нищенской старости, кажется ей такой наивной и безумной.

Между тем в то утро Репнин входил в одно ультрасовременное здание со стеклянными дверьми без ручек. Двери были совершенно прозрачные. Устремившись на второй этаж, где он должен был получить фотографии, Репнин со всего маху ударился головой в стекло. На минуту-другую у него потемнело в глазах. К нему подскочили, предлагая отвести его в комнату неотложной помощи. Стекло было непробиваемое. Ощупав себя, Репнин удостоверился — лоб не поврежден. Он лишь ушибся. Но все равно, если бы его жена могла представить себе эту картину, она бы вскрикнула от ужаса. Затем она увидела бы своего мужа входящим в отделение полиции для иностранцев, где он должен был дожидаться, сидя на скамейке, своей очереди. И снова, если бы она могла увидеть его подавленное выражение лица — она бы содрогнулась от сострадания. Все еще без морщин, кроме двух на лбу, кожа его лица была цвета слоновой кости и лишь на лбу — бледной. Французская бородка, совершенно черная, невзирая на возраст, могла бы сделать злым его лицо, но во взгляде его не было злобности. Крючковатый репнинский нос сообщал его физиономии диковатый вид, но рот под этим носом был все еще свежим, румяным, с приятной изогнутостью приподнятых в уголках губ. Большие черные глаза выражали глубокую печаль, приметную с первого взгляда. Они выдавали гордую натуру, которой много довелось испытать. Входя куда-то легким шагом отличного наездника, он, рослый и статный, производил впечатление уверенного в себе человека, который ни от кого не зависит. С непокрытой головой, он напоминал офицера торгового флота, только что прибывшего из дальних странствий. В конце войны такой типаж довольно часто встречался на улицах Лондона.

Репнина и здесь не покидало ощущение — что-то изменилось к худшему в отношениях между ним и женой. Почему она ушла из дому, не попрощавшись? Временами она впадает в глупую веселость, стараясь на минуту-другую отвлечься от того, что с ними происходит. А в жизни их, по всей видимости, грядут перемены. И в будущем они не сулят ничего хорошего. Дом, где они ютятся, все больше напоминает гробницу. И тем не менее, наскучив дожидаться, он мечтает вернуться к себе в Милл-Хилл. Вечером он снова будет читать при слабом свете, экономя электричество, все те же свои безумные книги о Сибири, Кавказе и других странах где-нибудь в Азии, Африке, Америке, Полинезии или что-нибудь об астрономии. Книги — единственное их утешение. Потом, голодные и измученные, они непременно начнут свои бесконечные разговоры о России, об эмигрантах, о браках своих знакомых, совершавшихся здесь, в эмиграции, о Лондоне, об англичанах и, наконец, о смерти. Они обязательно поспорят, станут что-то доказывать друг другу. И пустятся в воспоминания. Это непременная потребность — и для него, и для Нади — возвращаться в прошлое, чтобы выплакаться друг другу. И так, невнятно и тихо, они будут переговариваться, не ожидая ответа, точно китайские попугаи. И все же его тянуло поскорее оказаться в Милл-Хилле. Ему еще долго оставалось ждать своей очереди.

Но вот он оказался перед окошком и, протянув свои бумаги, спросил, не может ли он получить офицерское удостоверение личности, которое раньше Красный Крест после длинной волокиты выдал иностранным офицерам. Однако ему объявили: отныне он лишается права на офицерское удостоверение. Отныне иностранные офицеры, как ему должно быть известно, получают статус обычных «перемещенных лиц».

Но почему ему прислали по почте бумаги с подписью министра? Это была ошибка, усмехнувшись, пояснил ему чиновник. Кто-то допустил оплошность. Mistake. Больше этого не повторится. Репнин, усмехнувшись, забрал бумаги и, поблагодарив чиновника, ушел.

Очутившись на улице, он засмотрелся на вход ресторана «Мартинез» — там, как он помнил, всегда стояли в вазах голубые ирисы, которые он очень любил, — и подумал: куда теперь? И решил сразу же вернуться в Милл-Хилл.

Войдя на станцию «Пикадилли», Репнин слился с вереницей пассажиров, которая понесла его к эскалатору. Он все глубже спускался под землю, словно решил переселиться в глубокое подполье. Лишение прежнего статуса повергло его в полное отчаяние. Теперь у него не осталось надежды найти в Лондоне какую-нибудь стабильную работу. Правда, русские эмигранты и до сих пор еще получают от Комитета — бог знает из каких фондов — некоторую помощь, жалкую милостыню, но он потерял всякую связь с этой средой. Что же он сегодня скажет своей жене, когда вернется в Милл-Хилл? Если скажет правду, ему придется до полуночи слушать ее тихий плач, от которого у него шевелятся волосы на голове, — ее тихий детский плач был непереносим. Вот уже год слушает он этот плач. Он подумал: лучше было бы завернуть в музей или в церковь святого Иакова, что неподалеку от полиции — там было тепло и вход бесплатный. Обход музеев и полуразрушенных церквей отныне стал его единственным развлечением. Денег за это платить было не надо, а в церквах устраивались концерты, чтобы привлечь людей с улицы. Заводили пластинки Баха, иной раз играл орган. Бедняки и обедали в церкви. (В полумраке жевали бутерброды и дремали на скамейках.)

БОГ В УТЕШЕНИЕ

Итак, он остался с женой на улице и, главное, ему больше не на что надеяться. Русский народ понес огромные жертвы в первой мировой войне, сражаясь в одном блоке с Англией и Францией, но и в последней войне он пострадал больше других народов. Однако уже и после первой войны Лондон встречал без всякого участия русских офицеров, оказавшихся в Англии. И по сей день проявляет к ним полное равнодушие, хотя их осталось совсем немного, этих престарелых и больных людей вместе с их старыми и больными женами. «Но почему это так?» — снова слышится недоуменный вопрос его жены.

В Лондоне не следует задавать вопросов. Дабы не услышать в ответ заведомую ложь. У англичан на сей счет существует пословица: «Воздержитесь от вопросов, и вы не будете обмануты». — «Do not ask questions not to be told lies». Он вышел на станции в Милл-Хилле и поневоле замедлил шаги. Но до чего же изнурительно было плутать по занесенным снегом дорожкам в холодные сумерки. Метель улеглась. Что скажет он жене? Снова расскажет о том, как его отец, некоторое время находившийся на царской дипломатической службе, отвел его, вернувшись из Парижа, в штаб Брусилова, а потом в штаб так называемой «освободительной армии» Деникина, как он по воле своего отца осенью 1918 года очутился в Екатеринодаре вместе с Сазоновым? Как немцы заняли Украину, Одессу и Севастополь? Какие были расхлябанные дороги на подступах к Новочеркасску? К чему это все? И как все это вместе привело его в Лондон? При чем здесь Лондон? Но вот и в Лондоне наступили времена, напоминавшие ему те давние дни.

Единственное, что должен он сделать немедленно, без рассуждений, — спасти женщину, которую любит. Уговорить ее поехать к тетке. Только бы знать, что она избавлена от нищенской сумы, — а там уж будь что будет. Он снимет с себя обвинение в том, что он, Репнин, погубил женщину. Он не допустит, чтобы она увидела его мертвым, в крови. Зачем ей это видеть? Она еще молода и красива, очень красива. Она еще выйдет замуж. А пока надо будет обязательно сказать ей сегодня же вечером: он был в полиции и теперь совершенно точно получит какую-нибудь работу.

Когда он подошел к домику майора в Милл-Хилле, тупичок был погружен в темноту. Он постучал кольцом в дверь. (На покривившемся домишке оно тоже было.) В ту зиму английский флот по очень низким ценам выбросил на рынок огромное количество морских шинелей, оставшихся от военных запасов. В этой шинели он будто бы снова перенесся из Англии в Россию. И собственная его тень в свете лондонских уличных фонарей напоминала ему эскимоса. Его жена в те дни как раз возила в Лондон на продажу новую куклу. Эскимоса. Она шила ее из какого-то синтетического материала, и казалось, кукла склеена из белых хлопьев снега.

Дверь ему не открывали.

Репнин в недоумении топтался в снегу.

Хотя жена должна уже быть дома, света в окнах не было. Он постучал еще раз, посильнее.

И тут с ним произошло то же самое, что иной раз случается, когда человек чувствует себя несчастным, или изнемогает от голода, или проснется среди ночи в незнакомом доме и вдруг начинает наблюдать себя как будто со стороны, словно кого-то постороннего. Из какой-то чужой жизни, не относящейся к нему самому. Хотя его и связывают с этим двойником какие-то таинственные узы. Пока Репнин дожидался перед запертой дверью в этом занесенном снегом переулке, перед его мысленным взором вставала врезавшаяся в память с детства фотография, которую однажды его отец использовал во время дебатов в Думе. На фотографии, прислонившись к стене, стоял английский рабочий с шапкой в руке, рядом с ним женщина с ребенком. В тот год в Англии была жестокая безработица, и его отец держал об этом в Думе речь. Для подкрепления своих слов он показывал фотографию. Увеличенная до огромных размеров, она, точно в зеркале, отразилась в воспоминаниях Репнина. Женщина с ребенком на руках стояла возле него и плакала.

Так, в эти минуты в Англии, Репнину довелось испытать всю полноту перевоплощения человека в, казалось бы, совсем далекий образ. И лишь когда, обеспокоенный, он стал стучать в окно, в доме вскрикнули, послышался топот бегущих ног и дверь распахнулась. Жена бросилась ему на шею, словно они не виделись годами. Прыгает радостно в снегу. Возле ее ног вьется кошка, выскочившая из дома вслед за ней.

И пока муж как вкопанный стоит перед открытой дверью, она, прерываясь и захлебываясь от восторга, спешит сообщить ему, какие у нее счастливые новости. Она была в Лондоне и посетила свою давнюю знакомую, графиню Панову, она живет одна и занимается перепродажей икон, картин и драгоценностей. У них теперь есть уголь, у них есть газеты, она даже купила ему книжку, о которой он так мечтал. «Элизу» Арагона. Ее осенила идея отнести старухе Пановой лыжные костюмы и ботинки, купленные в Париже и ни разу не надетые. Старуха все это продала, пообещала продать и вечерние туалеты, они ей теперь все равно не нужны. Смешная старуха. И такая отзывчивая, такая сердечная. Всем помогает.

Но Репнин старуху Панову не помнил, и с ее позволения хотел бы войти в дом, чтобы не привлекать внимания соседей. Как странно стоять так в снегу, будто все это происходит в Санкт-Петербурге. Но не в прежней его жизни, а в какой-то другой, в бедности и нищете. Он не испытывает особой радости от того, что жене удалось продать свои вещи и теперь они могут обогреться. Он свыкся с нуждой и словно бы не желает с ней расставаться. Видимо, не так-то легко из одной жизни переноситься в другую. Да и сама Надя, такая веселая, не нравится ему.

Что ее так вдохновило? Продажа костюмов?

Хотя жена и раздосадована холодностью мужа, она уводит его в дом, стараясь развеселить. Графиня Панова обещает продать ее вечерние парижские наряды так же быстро, как она продала лыжные костюмы и ботинки. В Англии появились лыжники, теперь они ездят не только в Швейцарию, в горы, но также и в Шотландию. Все эти вещи старуха Панова продала в один миг. А вечерние парижские туалеты пользуются в Лондоне особенным спросом, за них готовы платить большие деньги. Здесь после войны вечернее платье невозможно достать.

Репнин сидит понурив голову, будто не слушает ее, а тем временем жена начинает показывать ему свои вечерние платья. Она отнесла уже два или три старухе Пановой для продажи и решила примерить оставшееся у нее, самое красивое. Она была так хороша в этом платье в Париже десять лет назад. На нее обратил внимание великий князь: «Кто эта женщина?» В тот вечер, по всеобщему признанию, она была первой русской красавицей в Париже. Муж смотрит на нее с замирающим сердцем и видит в ней ту самую, какой она была десять лет назад в той, прошлой их жизни. Но вот она снимает с себя платье и складывает его в одну из тех коробок, в которых возит в Лондон куклы на продажу. Она по сю пору необыкновенно хороша, но в этой ее красоте появилась какая-то печаль, как в красоте средневековых королев, когда приоткрывают крышку гробницы. Блеснет на мгновение корона, сверкнут драгоценные каменья, и жемчуг, и шелка, откроется высокое белое чело, но тут же вся эта красота рассыплется в прах. С грустной усмешкой Надя снимает платье. И остается полуголой. После продажи вечерних нарядов у них будет довольно денег, чтобы безбедно продержаться до следующей зимы, а она еще далеко. Надя подходит к нему, полуодетая, благоухающая, гладит его по лицу. С тех пор, как она отрезала волосы и стала чаще наведываться к парикмахеру, она преобразилась и как будто помолодела. Голос у нее воркующий и нежный. Глаза светятся. Поднимая коробки на шкаф, она открывает до бедра свою голую ногу. Он восхищается ею как скульптурой. Ее гибким и женственным телом. Она замечает вскользь — словно бы нехотя: вскоре ей, может быть, придется на пару дней лечь в больницу. Однако повода для беспокойства никакого нет. Так, пустяки. Маленькая женская неприятность. Но сегодня у нее одно-единственное желание. Поскорее лечь. И заснуть в его объятиях. Со спокойной душой, после стольких бессонных ночей.

Репнин, который никогда за все время их брака не обсуждал с женой сексуальные проблемы и никогда ее ни о чем не расспрашивал, учтиво заметил (словно бы они в Санкт-Петербурге): он надеется, она не скрывает от него ничего плохого? Это на самом деле пустяк?

Она смеется весело и восклицает: «Zut, ce que femme veut, Dieu le veut». — «Чего хочет женщина, того хочет Бог». И при этом не спускает глаз с лица мужа. Потом приносит ему чай и сидит рядом с ним у камина, тут же расположилась и кошка — сегодня она впервые за последнее время полакомилась молоком, — она умывалась, с такой старательностью натирая лапой нос, что казалось, свернет его набок.

Должно быть, домашние животные чувствуют, когда их хозяевам улыбается счастье. Поверив, что речь идет действительно о какой-то незначительной женской неприятности, Репнин не стал допытываться у жены ни когда она намерена ложиться в больницу, ни в какую именно. Он только провел рукой по лбу и продолжал разговаривать с ней тихо и устало. Была уже полночь, когда на втором этаже перед их постелью погасла свеча.

ВЕЧЕРНЯЯ ШЛЯПА НА ГОЛОВЕ

На следующий день его жена вернулась из Лондона еще более радостная. Мадам Пановой удалось продать два ее вечерних туалета, и она дала ей шестьдесят фунтов. Обещала продать и остальные платья и дать еще сто или сто пятьдесят фунтов. Вечерние платья после войны шли в Лондоне с рук за большие деньги.

Бедная женщина, теперь она часто смеялась и после беспросветной нужды поверила в будущее. Кричала ему, как ребенок: «Что тебе купить, Николай, что ты хочешь, чтобы я тебе купила?» Она повторяла это на все лады и скакала по дому.

Она жаждала его объятий. Недвусмысленно вызывала в нем страсть.

Ее муж между тем понурил голову, словно бы на него свалились все вечерние платья, какие только нашлись в Лондоне, и, задавленный ими, он ничего не слышал и не видел. Поразительный город — Лондон, рассуждал он про себя. Всеобщее помешательство охватило его с этими вечерними платьями. А тем временем по улицам слоняются голодные, их хоронят на самых отдаленных кладбищах, ибо некому заплатить даже за кремацию этих несчастных. Как могло случиться, что вечерние платья, подобно мистическим мертвецам, проникающим в дом сквозь закрытые двери, врываются в человеческую жизнь? Сколько обитает в Лондоне людей — сколько нужно ему вечерних платьев?

Так как жена, целуя его, продолжает допытываться, что ему купить, он начинает невнятно бормотать: однажды в метро он читал высказывания одного англичанина, участника первой мировой войны и тем самым человека ему дорогого. Англичанин писал о замечательных обычаях своей страны: скорее встанут часы на церковной колокольне, чем переведется чай в английском доме. Или не будет меда на столе. Вот он и подумал: раз уж ей так хочется сделать ему подарок, то неплохо, если бы она купила меда, английского меда, который он ел в детстве в отцовском доме, когда отец отправлялся заседать в Думу. Настоящего английского меда. Сейчас, когда у них есть чем растопить камин, есть молоко и для себя и для кошки, им не хватает для полного удовольствия только меда. Таким образом, в тот вечер все в их доме были счастливы.

Но вскоре Репнин снова хмурится и вешает голову. Что же получается, он живет на заработки жены, а сам не вносит никакой лепты в их общее благополучие. Он замыкается в себе, молчит. Вероятно, и он мог бы продать свои вечерние костюмы — вдруг осеняет его. Те, которые он вынужден был приобрести в первые дни по приезде в Лондон для посещения английских домов. (Ему не хотелось являться в гости в старой русской униформе.)

Он вытаскивает чемоданы из-под кровати, где держит свои вещи, лихорадочно роется в них и раскладывает по постели. На шкафу в кожаном футляре хранятся его вечерние шляпы.

В том лондонском кругу, в который они были вхожи, эти высокие, твердые, черные, шелковые шляпы были совершенно необходимы. Англичане выходили на улицу в таких шляпах, они назывались top hat. Такие шляпы надевали на скачки. (Цвета сизого голубиного крыла.)

Смешно лишь, что точно такие же шляпы носили банковские служащие и разносчики, их можно было за гроши взять напрокат в специальных лавчонках. Появлялась в таких шляпах и лондонская беднота, подбирая брошенное старье, поношенные шляпы продавались за бесценок. Всего за два-три шиллинга.

Бывший капитан при штабе Деникина не имел об этом никакого понятия. Радуясь, что и он сможет что-то заработать от продажи вечерних костюмов, он начинает смеяться, как ребенок во сне. Прикидывает, сколько получит за них денег. И начинает хохотать, как сумасшедший. Жена смотрит на него с опаской и удивлением. Он нахлобучивает себе на голову вечернюю шляпу и смотрится в зеркало. Растрепанные волосы, с недавних пор на висках показалась седина. С этой шляпой на голове, неодетый, в затасканном, домашнем русском халате он смахивает на бродягу, подзаборника, нищего. При этом он что-то бубнит себе под нос.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, вот смеху было бы в Москве, если бы кто-то мог лицезреть меня в таком виде. Послушай, Надя, по-моему, самое потрясающее из всех впечатлений нашей жизни — это портреты и автопортреты Рембрандта, которые мы с тобой видели по разным музеям. Какая безумная метаморфоза эти перемены в человеческом лице — Рембрандта или вот в моем! Конские, кошачьи или жабьи глаза, глаза-щели, глаза-провалы, слезящиеся глаза, носы картошкой, носы репой, подбородок свисает, как у хряка, болтаются брыли. Автопортреты Рембрандта — это высшее художественное мастерство. Это изумительный роман о жизни в золотистом свете и красках. Каким дерзким был он вначале, когда предстал перед нами с юной женой на коленях! Какое высокомерие в его автопортрете, где он в шляпе со страусовым пером! Никогда не забуду эту фламандскую широкополую шляпу. Впервые примешивает он здесь к краскам золотистые тона осенних листьев. Вероятно, он был тогда моих лет. А как скорбно скрестил он руки на груди в здешнем музее! Помните этот портрет? В лице появилась одутловатость. Волосы всклокочены, глаза печальные. Нос раздулся. Какая беспомощная усмешка на его предпоследнем автопортрете! А на этом, в Лондоне, даже слез уже нет. Только бесконечная человеческая тоска.

Жена его испуганно возражает: не надо думать об этом.

— Я вспоминаю, как хохотал до упаду над фотографиями и дагерротипами в семейном альбоме нашего княжеского рода. Подумаешь невидаль, думал я. Умер дядюшка? Умерла тетушка? А чего стоят людоедские фотографии умершей сестрицы в гробу? Княжна Репнина! Но теперь я понимаю, все это не более как невольное и глупое фотографическое подражание Рембрандту. Роман написан костлявой рукой смерти, но, собственно, это и есть повесть человеческой жизни, другой у нас нет. Происходит метаморфоза. Всем известно, чем она заканчивается.

— Ники, перестань, не думай об этом.

— Посмотришь на себя вот так в зеркало, и видишь, какие смешные шляпы мы носили. Помнишь, Надя? У французов в семейных альбомах целые коллекции снимков от унтер-офицеров артиллерии до генералов. И все покойники. Говорят — пали смертью храбрых на поле брани. На самом деле их унесло вихрем времени. Некоторые умерли от простатита. Все в разных головных уборах и мундирах. С султанами из перьев.

Декламации Репнина на эту тему вселяют в его жену суеверный ужас. Страх перед волей богов. Перед поисками нечистой силы. Она согласна, все это надо продать. Вернее не продать, а подарить. Продавать все это — не к добру. Подарить кому-нибудь из местных бедняков. Например, разносчику угля.

Она напомнила ему о выходке генерала Драгомирова, который воскликнул в первые дни после их прибытия в Лондон, что следовало бы им облачиться в свои потрепанные мундиры и драные шинели и в таком неприглядном виде пройти под окнами королевского Двора, который отступился от них точно так же, как отступился он от своего родственника, царя, союзника. Для англичан это был бы величайший позор.

Репнин считал предложение генерала пустой затеей. Устрой они такую демонстрацию, они бы беспрепятственно прошли перед дворцом в сопровождении полиции, а газеты написали бы, что это были немецкие наемники из Крыма. За создание беспорядков на улице они были бы подвергнуты умеренным штрафам. В парламенте был бы поставлен вопрос о том, каким образом в Лондоне очутились генералы царского режима, отказавшиеся продолжать войну с немцами и таким образом предавшие Англию и Францию. Слава Богу, им пришла на помощь великая демократическая Америка! Леди Мэри предложила бы им приют и содержание в доме призрения. (Оппозиция при этом подняла бы крик, что они отказались зарабатывать хлеб насущный своими руками — честным трудом.)

Его апатия и пессимизм обескураживают несчастную женщину, только было поверившую в лучшее будущее. Она с самого начала говорила — необходимо было убедить Сазонова, Шульгина, Волконского выступить перед официальными кругами с требованием оказать поддержку тем, кто прибыл сюда из Крыма, Керчи и Одессы после кровопролитных сражений. Неужели Британская империя не устыдилась бы?

— А чего должна стыдиться Британская империя? — иронично поддевает ее муж. — Шеф правительства лорд Керзон еще в то время, когда мы находились в Крыму, советовал нам пойти на капитуляцию. Куда им, нескольким маразматическим русским старикашкам, тягаться с Английской империей? Лично я, — продолжает он, — восхищаюсь англичанами. России следовало бы многому поучиться у Англии. Вся Англия не что иное, как большая страховая контора.

Жена упрекает его со слезами в голосе:

— Неужели только это и осталось от всего твоего прежнего восхищения Англией? Ведь ты рвался попасть в Лондон вместе с поляками, когда город горел, когда вокруг нас пылали пожары изо дня в день! Ты кидался тушить зажигательные бомбы. Словно бы это ордена сыпались с неба.

— Мой отец был англоман. Я, Надя, мечтал о Лондоне с детства. Что же касается бомб, то я хотел увидеть их вблизи. И мертвых хотел видеть вблизи.

— Ты ни одной ночи не соглашался провести где-нибудь за городом. Не мог покинуть город, когда его бомбят. Я, мол, русский офицер. Тебе непременно надо было делить с Лондоном и горе и радость. А сколько англичан бежало в Канаду и в Америку, и никто об этом не вспомнил. Ты меня заставил остаться в квартире рядом с бензозаправкой. Почему ты им сейчас не напомнишь все это, почему не скажешь, что мы были с ними во время войны?

Тут ее муж срывает с себя черную, шелковую, высокую шляпу, словно на голове у него был старый дырявый котелок дурака. И, садясь на постель, мягко говорит жене:

— Надя, пойми, когда война закончилась, нас не спрашивали, кто был с ними, а кто нет.

Все же он обещает завтра утром сходить к полякам и потребовать работы. Любой работы. Правда, он не сомневается, это будет напрасно. Англичанам нужны только те, кто может быть им полезен — «useful».

В бедной необразованной среде семейные перепалки и споры чаще всего заканчиваются слезами и бранью. Но в какие только дебри не заводили дебаты русских эмигрантов той поры! И длились они до рассвета.

Принеся в дом немного денег, вырученных от продажи вечерних платьев, бедная женщина стала подумывать, что, может быть, в безуспешных поисках работы виноваты не столько другие, сколько сам он, ее муж. До этого она считала своего мужа, которого страстно любила, благородным и несчастным человеком, всеми силами стремившимся заработать на жизнь собственным трудом. В некоторых столицах это ему удавалось. Он был учителем танцев, чертежником, швейцаром ночного бара, учителем верховой езды, при этом, если исключить покупку нескольких французских и английских книг, на себя он ничего не тратил. Но эти последние дни он кажется ей упрямым, несговорчивым и совершенно несдержанным в разговорах с людьми. Особенно раздражает он ее своими ссылками на прочитанные книги и глупыми шутками. И приводит ее в отчаяние бесконечным повторением своей мысли о том, что человек страдает за кого-то другого. Я Cinna, заявил он ей в тот день. И объяснил, поймав ее недоуменный взгляд, что имена, как и прозвища, нередко служат прикрытием для убийства. Цинна был убит вместо другого только за то, что тот, другой, в Риме носил его имя.

Снова он цитирует книги, сетует жена. Он смеется в ответ: такая путаница случалась и во время революций, но подобное происходило и с ними, русскими, в Крыму. Кто-то стал якобинцем, кто-то жирондистом, были среди них и эбертисты, а все вместе они были монархистами. Иной раз ему кажется: его могут убить за любую из этих партий. Любую из них могут ему приписать. Но только не в этом причина того, продолжает Репнин, смеясь, что он так низко пал в Лондоне и им сейчас хуже всех из царской эмиграции. Просто он начал стареть. А стареют все — и дантонисты, и троцкисты, и роялисты.

Жена язвительно замечает, что все это пустые слова.

Ее выводит из себя не только этот незнакомый голос, которым он с некоторых пор стал разговаривать с ней, но и его страшный, холодный взгляд, которым он смотрит на нее последние дни. Он говорит, а между тем черты лица его остаются совершенно неподвижными. Неподвижны и черные глаза, проникающие в самую глубину ее существа.

— Внезапный приход старости, Надя, — одно из самых страшных событий в жизни человека. Для меня это самое большое потрясение с той поры, как много лет назад мы с тобой отплыли из Керчи. Больше, чем все наши невзгоды, этот Лондон, чем недавно помянутые тобой бомбы — я кидался за ними, как за шмелями. Старость подкралась вероломно, неожиданно, словно бы, вдруг проснувшись, я с ней столкнулся на какой-то улице. Улица такая узкая. И некуда податься — а в конце ее стоит и ждет меня убийца. Я безоружен. Вышел из штаба. Ты помнишь? Вспомни, пожалуйста, капитана Парфенова и полковника Нежинцева. Они мне снились недавно. Они звали меня. Во сне. Твое время ушло, сказали они мне. Кем бы ты ни был: Цезарем или Цинной, гвельфом или гибеллином — тебя ждет старость. Ты не можешь работать. И друзья беспомощно смотрят на тебя, как перед расстрелом.

— Но мы все состаримся, Николай. Для чего делать из этого трагикомедию? Вы еще совсем не стары. Мужчина в ваши годы еще молодой человек.

Словно не слыша ее, он продолжает свой монолог, как будто всю жизнь провел на подмостках, а не в бесшабашном кругу русских аристократов и юнкеров.

— Молодость кажется мне сейчас такой бессмыслицей. Как быстро она пролетела. Наша всегдашняя компания сидит и валяется в траве на каком-то пригорке среди цветущих яблонь. Мы пьем шампанское. Кто из нас думал о том, что будет с нами завтра? Кто задавался вопросом, куда идет Россия? Нас интересовало только, кто лучше стреляет из пистолета. Все мы ненавидели обязательные посещения стариков. Для меня самой гнусной обязанностью были визиты к тетке, княгине Оболенской, которая меня обожала и все время ждала. За ужином у нее выпадали куски изо рта. На ее похороны я не потрудился пойти. Этого мне еще не хватало! А теперь я вижу: только эти два мира и существуют на свете. Молодость и старость. Не все ли равно, кто ты был — Парфенов, Нежинцев, Репнин или Цинна. Внезапный удар колокола. Твое время ушло. Наступит день, когда Лондон будет расчищен, прибран, освободится от развалин: и снова настанет весна, и снова будет веселье, но не для нас. Так надо ли и дальше дожидаться милостыни, которую подадут тебе на старости лет? К чему роптать?

Она предчувствует, сейчас муж снова заговорит о самоубийстве, и заранее содрогается. С тех пор как в доме завелись какие-то деньги, несчастная женщина так жаждет жизни, хотя бы и такой, какая им дана, она готова всеми силами бороться за него.

Десять лет назад ее муж был самым красивым офицером среди царских эмигрантов.

Она убеждает Репнина: его страх перед старостью просто смешон. Он еще молодой человек. Здоровый, сильный. Чего он боится? Почему русские не подают тут голоса? Напрасно он вышел из Комитета. Следовало бы ему вернуться в Комитет, он поддерживает связь с Парижем и оказывает помощь. Муж должен подумать о себе. В одиночку он ничего не сможет сделать ни для себя, ни для своих сограждан, бывших воинов Деникина. Теперь они «перемещенные лица». Она больше ничего не понимает. Он стал напоминать ей нищих, которые тут стоят перед почтами. Безмолвно, как немые. Продают для вида спички, чтоб не побираться. Молча. Старые. Одинокие. Никого у них нет на белом свете. Трясутся от холода. Посреди всей роскоши и богатства этого громадного города. Кое-кто таскает с собой ящичек. В нем — прикрытая лохмотьями — собачонка. Рассчитывают с помощью собачки разжалобить прохожих, иной раз им это удается. Особенно податливы женщины. У Нади эти сцены тотчас же вызывают слезы. Она не разбирается в этих ссорах между русскими. Она не понимает, какое может быть различие между Суриным и Волконским.

— Один из них, Надя, гвельф, а другой гибеллин.

— А по мне все равно, кем быть, гвельфом или гибеллином.

Несчастной женщине пришлось немало наслушаться всех этих имен и прозвищ еще в Париже, в бесконечных политических дебатах и перепалках в среде русских эмигрантов. Все эти слова ей просто ненавистны.

— Нет никакой разницы, — восклицает она, — между этими гвельфами и гибеллинами. И те и другие живут подаянием. Россия давно их позабыла. Тебе следовало бы вернуться в Комитет. Может, получил бы какую-нибудь помощь, и они подыскали бы тебе работу. Надо позаботиться о себе.

Впервые за все время их лондонских мытарств его жена говорит с ним в таком тоне. Раньше она с ним никогда так не говорила. Ее беспокоит, что он смотрит на нее холодно и с нескрываемой насмешкой.

— Я — русский, Надя. И для меня такая жизнь, которой я живу и которой живут тут все, жизнь ради денег, экономии и страховок, не имеет никакой привлекательности и никакого смысла. Я до конца своих дней буду думать о русских солдатах, о России — до последнего вздоха. Если бы я и хотел быть другим, не смог бы. И если бы я примкнул к гвельфам, я бы им сказал: идея универсальной монархии гибеллинов в конце концов не так уж плоха. А примкни я к гибеллинам, я бы заявил: гвельфская идея универсальной религии, как духовной связи, тоже не самая худшая. Но Цинна, Надя, упрям. Всегда таким был. И таковым останется.

Вся эта фразеология эмигрантских кругов, которая еще со времен Парижа навязла ей в зубах, ничего не говорила бедной женщине и наводила на нее ужасную тоску. Наконец она язвительно бросила мужу, что он, погрузившись в разбирательство ненужных споров, остался в Лондоне в полной изоляции и растерял друзей. Ни к чему хорошему это отшельничество не приведет! Оно просто нелепо!

Репнин побледнел от этих ее слов, но она не могла удержаться, чтобы до конца не высказать все, что накопилось в душе.

— В Париже, Надя, вы говорили совсем по-другому. Вспомните, ведь и St. Just остался в Конвенте совсем один, а как вы им восторгались! Там, в нашей маленькой квартирке за Одеоном, когда мы переводили на русский ту книгу для Сурина. Вы помните, как Сен-Жюст говорил, обращаясь к вечности? Не в надежде спасти Робеспьера, а потому что Конвент был вначале восходящей звездой на утреннем небе.

Жена громко смеется в ответ:

— Николай Родионович Репнин, проснитесь, вы же не Сен-Жюст!

Муж возражает сердито:

— Кто кем был, никогда нельзя сказать, пока человек еще жив. Разумеется, я не Сен-Жюст, ни по внешности, как говорят об этом фотографии, ни по своему положению. Я бывший штабной офицер армии Деникина. Юнкер. Однако, родись я во Франции, я мог бы быть и Сен-Жюстом. Вполне вероятно. Никто не является тем, кем он называется при жизни.

На все это жена смеется еще громче:

— Но разве вы могли бы войти в Конвент? Бросьте, Коля, это невозможно! Вы и Робеспьер?

Побледнев, муж осознает: вероятно, он выглядит смешным. Этого русского эмигранта, как и многих других русских, рассеянных по свету, сделали неузнаваемыми чужбина, бедность, невзгоды, отчаяние и безнадежность. Впрочем, он все равно был бы смешон, и не сравни он себя с вождем Великой французской революции. А жалость к этой женщине, несмотря на все лишения и муки продолжающей преданно следовать за ним по жизни, заставляет его смутиться еще больше. Разговор прерывается.

Между тем его жена, предчувствуя беду — дар, которым обладают все женщины, — настойчиво пытается его развлечь.

— Но вас бы первого гильотинировала революция, Ники. Я убеждена, вы бы в Париже встали на защиту Людовика. Того самого Людовика, всю жизнь любившего не Францию, и даже не свою жену, а жареного каплуна. Да вы бы, Ники, и муравья не смогли раздавить, находись вы в то время в Париже!

То ли потому, что жена поднимает его на смех, то ли унесясь мыслями в прошлое и словно бы воображая себя кем-то другим, он смотрит на нее исподлобья своими черными азиатскими глазами. Бледность его красивого, обычно невозмутимого лица сейчас превращается в маску итальянского или французского разбойника. Треугольник черной бороды — сам не зная зачем, он носит ее с тех пор, как они, покинув Россию, отплыли из Керчи, — придает его физиономии выражение безжалостного судьи с ледяным сердцем. Заостренные черты лица сообщают ему сходство с грабителем из Калабрии. И вдруг с итальянской театральностью, столь не свойственной русским, он разражается тирадой:

— Я бы в первый день гильотинировал графа Мирабо!

Но поскольку жена его продолжает смеяться, он добавляет, понизив голос:

— А впрочем, вы правы. Я бы и муравья пальцем не тронул.

Надя, много раз пытавшаяся уговорить его сбрить эту нелепую, страшную черную бороду, с опаской смотрит на него, испуганная его диким, новым для нее взглядом. Чтобы прекратить бесплодную дискуссию, она начинает убеждать его нежным голосом, как человека, нуждающегося в утешении:

— Все-таки вы должны согласиться — мы и сами в какой-то степени повинны в наших невзгодах. Надо трезво взглянуть на вещи. Что толку в ваших фантасмагориях? Ордынский смеется над вашими декламациями на историческую тему. Все это не имеет к нам никакого отношения. Мы русские. Мой отец не был французским генералом. Я вас прошу, Ники, — завтра же сходите на биржу труда. Попросите себе работу. Скромно. Без вызова. Люди не терпят высокомерия. Люди ценят скромность.

То ли потому, что голос ее потеплел, или потому, что он уловил в нем печальные нотки, он ей отвечает, негромко:

— Не было, Надя, более скромного человека, чем тот итальянец, который с тысячью товарищей создал Италию и передал ее на тарелочке королю, прославленному своими усами. Помните — всюду, где бы мы ни были в Италии, стояли его памятники. А Гарибальди? Он грузил здесь баржи и держал небольшую колбасную лавчонку. А потом пьемонтцы расстреливали сочувствующих ему крестьян целыми селами.

— Что я могу об этом знать, Ники? Я только вижу, вы не любите, когда я призываю вас к скромности.

— Правильно, не люблю. Не было более скромного человека, Надя, чем лидер французских социалистов Жорес, знакомый моего отца. Я его видел и слушал в Париже, во время нашего там пребывания перед войной, я вам рассказывал. И чего он дождался? Его убили в канун войны как изменника. Jaurès предатель? Это он-то, который так любил свою страну, как того не заслуживает ни одна из стран?

— Ну хорошо, хорошо, — терпеливо отвечает жена. — Но все это, Ники, были главы правительств, министры, политические деятели, а вы таковым не являетесь. Ни Антон Иванович, ни Петр Николаевич не хотели выслушать ваше мнение или спросить вашего совета. Вы сами мне рассказывали. Я просто вынуждена вам это напомнить. Вы были красивым и в высшей степени благородным молодым человеком. Прапорщиком. А говорите, как претендент на важный пост. Вы все такие — Репнины. Простите меня, Николай, но вы большой ребенок.

Хотя это говорит ему любимая женщина, говорит сердечно, с искренним сочувствием, ее слова поражают его в самое сердце. Гримаса злобы и ненависти искажает его лицо. Но к ним примешивается печаль. (Несколько мгновений лицо это имеет трупный оттенок.)

— Вы совершенно правы, Надя. Офицер в этом мире ничего не значит. Ни у кого здесь и в мыслях нет побеспокоиться о нас, русских офицерах. К тому же Цинна слишком много говорит. Я слишком много говорю. Я совершенно одинок, вокруг меня никого нет. Никаким влиянием не пользуюсь. В том числе и в нашем Комитете. Но запомните мои слова! Все они, те, кто сейчас в этом Комитете, — все они пойдут с протянутой рукой, а по их милости окажемся на улице и мы. И будем вместе с ними бродить по Лондону небритые, оборванные, без подметок! А если бы они слушались меня, они бы избежали этой участи.

Жена привыкла к его обычной манере общения с ней — учтивой, непринужденной, иной раз ироничной, всегда такой милой. Но вот перед ней предстал словно бы другой Репнин. Босоногий, всклокоченный, подобно колдуну, стоял он перед затухающим камином. Чтобы отвлечь его, она начинает вспоминать, сколько общего в нем с ее отцом, старым генералом, преподававшим в академии и служившим по сибирским гарнизонам, в то время как по его чину в царской России он мог рассчитывать на пост министра, военачальника или губернатора.

Она слышала от Ордынского, будто в Лондоне он, ее муж, во многом изменился, устало продолжает его жена. Будто бы он теперь не тот Репнин, каким был раньше. До нее дошли слухи о каких-то его письмах Антону Ивановичу. Его подозревают чуть ли не в том, что он находится под влиянием красного посла в Лондоне, Майского.

Вопреки ее ожиданиям муж отвечает вполне миролюбиво и с усмешкой:

— Ордынский просто-напросто ухаживал за вами, Надя. Я ничуть не изменился. Перемены произошли в мире. Мир был поделен на берегах Мансанареса. Там был произведен раздел Европы, однако теперь тот раздел не признается.

— Вас просто страшно слушать, Николай. Ордынский говорит, вы не желаете возвращения великого князя на царский престол и примирились с противниками Антона Ивановича? — спрашивает она со слезами на глазах.

Он смеется в ответ:

— Да, я теперь не сторонник возвращения великого князя в Россию. Из Монте-Карло. Со всеми его царедворцами, всем этим хламом, который его окружает. Эпоха противостояния на Мансанаресе миновала. На смену пришло другое разделение мира. На каком основании я должен быть сейчас против тех, кто в Москве? Мы поменялись ролями. — Он продолжает смеяться, между тем как жена в ужасе смотрит на него. — Вы читали, как здешние газеты подавали битву под Москвой? Они приписывали спасение Москвы морозам и снегам. Они в точности повторяли слова Наполеона. Как вам это нравится? Но знаете ли вы, что им на это ответил Оболенский? Кроме зимы и снега, там были еще люди. Русские люди. Почему я должен быть против своего народа? Наш народ вместо нас входит в Берлин. А я теперь никто и ничто. Прапорщик, по вашим же словам. Но не забывайте, помимо артиллерийского дела я изучал и математику. Надо мыслить логично. Логарифмы учат нас мыслить логично. Даже когда битва проиграна. Значит, Ордынский хотел бы добиться успеха у вас. Надеюсь, напрасно.

— Отнюдь, — со смехом возражает жена, — насколько это возможно в его годы; Но вы должны знать, он вас всегда берет под защиту перед Комитетом. У нас здесь нет лучшего друга, чем он. А то, что перемены, которые с вами происходят, тяжело понять другим, это вы должны признать и сами.

— Мне не нужна защита так называемых добрых друзей. Мы и те, кто в Москве, поменялись местами. Это факт. Все остальное пустые слова. Наша страна, Надя, и в этой войне понесла потери, не сопоставимые ни с какими другими. Но вместе с тем она покрыла себя неслыханной славой — это заслуга всей России. Сейчас Москва держит в своих руках не только свою судьбу, но и судьбу народа, с которым я связан неразрывными узами своего рождения. По какой причине Комитет требует, чтобы я был и дальше против нынешнего режима? На каком основании? Нынешняя Россия принадлежит им. Вы слышали, как там распевают песни. А вернулись бы мы, и не было бы песен. Это было бы новое кровопролитие. Борьба гвельфов и гибеллинов продолжается, это страшно, только бы она там не началась. Да и вообще пора признать победу твоего противника.

Его жена смотрит на него без слов. Все это выше ее разумения. Ее, например, добавляет она сердито и устало, как и большинство других людей, нисколько не волнует эта вечная борьба. Да родись она хоть в Мадриде, почему она должна кого-то ненавидеть? Кого-то убивать? Преследовать какую-то партию? Да таких сумасшедших, как он и этот Комитет, жалкая горстка. А таких, как они, большинство. И это большинство хочет мира.

— Но обе стороны как раз и борются, Надя, за то, чтобы был мир.

— Ах, оставьте, наконец, свои книжные разговоры, — выходит из себя его жена. — Вы меня окончательно запутали. Я хочу спать.

Она устраивается в своей постели, но, засыпая, тянет к нему руку, как обычно, ждет его ласки. Теперь она спокойна, вырученных от продажи денег хватит, чтобы дожить до зимы. Одно только беспокоит — эти его мысли о самоубийстве. Они не покидают его. И она сквозь сон умоляет мужа еще раз завтра утром зайти в канцелярию Британской лиги и в отделение Красного Креста. Там их знают. Сазонов просил за них. Может, англичане устыдятся и не дадут им окончательно погибнуть. Поняв, что сегодня он не расположен к ласкам, она замолкает. Он тоже собирается лечь, забраться под меховые одеяла. Несколько мгновений, словно о чем-то размышляя, он еще сидит на краю постели.

И перед тем как погасить свечу, наклоняется над женой — заснула ли она. И видит следы слез, скатившихся из-под ресниц.

АВСТРАЛИЙСКАЯ ПТИЦА ЭМУ

В один из первых дней весны Репнин и в самом деле побывал на бирже труда на улице Chadwick street, где подыскивали работу демобилизованным полякам. Их постепенно расселяли по Лондону и Шотландии. Распределяя по разным городам бывших офицеров польского перемещенного полка, англичане заботились о том, чтобы они женились на англичанках. Главным образом на санитарках и медсестрах, возвращавшихся с войны. А также из Германии, частично оккупированной Англией. Для поощрения этих браков создавались клубы офицеров и рядового состава, курсы обучения разным ремеслам, языку, а также устраивались танцевальные вечера с чаем и пивом.

Десять лет тому назад Репнин случайно получил в Париже при миссии Красного Креста место переводчика и в этой должности переехал с поляками сначала в Португалию, а потом в Лондон. Со своими старыми бумагами он решил обратиться на биржу труда с просьбой подыскать ему работу в Лондоне. Хотя бы физическую. Он заранее согласен, наряду с самым неприметным солдатом, пришедшим с войны, взяться в Лондоне за любую работу, только бы иметь немного денег, чтобы заплатить за кров над головой.

Надя наконец решилась обратиться к тетке в Америке с просьбой им помочь. Обоим было ясно — так, как они жили до сих пор, дальше жить невозможно.

Жена Репнина требовала от мужа, чтобы он обновил свои связи с русскими. Он должен напомнить о себе так называемому Освободительному комитету русских царских эмигрантов, — просуществовав все эти годы, Комитет до сих пор, пользуясь деньгами из Америки, поддерживал на приватной основе своих членов, а также лиц, зарекомендовавших себя верными сторонниками самодержавия. После стольких-то лет. Вот уже больше года, как Репнин порвал с Комитетом. Но сегодня он не мог смотреть на жену без слез — она оставалась дома в тот день — и готов был пообещать ей что угодно. Он пойдет в Комитет. На крыше домика между двумя дубами в одном из тупичков Милл-Хилла начал таять снег.

Нет ничего хорошего в том, убеждала его жена, что он рассорился с Комитетом, который пользуется в Англии определенным влиянием. Ведь после первой мировой войны его возглавляли мудрые люди, такие, как Шульгин, Алексеев, Волконский, Оболенский и другие — они давали ему правильное направление. Сообща всегда можно сделать больше, чем в одиночку, — это было ее любимое выражение. Надо крепко держаться друг за друга.

А вот у Брейгеля, смеется муж, на этот счет совсем иное мнение. Вспомните картину знаменитого фламандского художника, они видели ее в музее. Они обошли буквально все музеи Парижа, Милана, Лондона, поскольку вход туда бесплатный и можно даром осматривать живопись. На картине вереница слепых, с нищенским посохом, держась рукой за плечо впереди идущего товарища, шествует, не видя куда. Перед ними разверзлась пропасть, и всего один шаг отделяет слепых от неминуемой гибели. В этой пропасти протекает река, Stix, поясняет Репнин, через эту реку рано или поздно все мы перейдем. А те, кто идет за Комитетом, напоминают мне шествие слепцов. Stix, бормочет он перед тем как покинуть дом и по дороге на станцию Милл-Хилл, по-прежнему занесенную снегом. Он еще не начал здесь таять. Вся Англия занесена снегом. Stix, шепчет Репнин, входя в красный вагон подземки; в Милл-Хилле поезда выходят на поверхность и иной раз отправляются отсюда пустые. Stix — это река, которую вскоре ему предстоит перейти, к чему тогда мучиться мыслями о будущем, если оно и так известно? Какой смысл в этой продаже вечерних платьев? В этих иллюзорных переменах на берегах Мансанареса?

Пока он так шепчет, с потолка вагона на него смотрит плакат с изображением австралийской птицы эму, рекламирующей промышленные товары, которые не садятся при стирке. Реклама взывает: «Вяжите нитками ЭМУ, и вы не будете знать никаких забот!» Не отрывая глаз, он смотрит на птицу. Выходит, не самоубийство, а птица эму может решить его проблемы в Лондоне.

Тем временем поезд мчит его дальше, на остановках входят и выходят мужчины и женщины, толкаются. Стиснутые, как сардины, задние напирают на вошедших раньше, стараются первыми занять места, но при этом вежливо извиняются: so sorry! А заняв чужое место, добавляют: спасибо, thank you. Но вот, наконец, поезд приближается к конечной станции его сегодняшней поездки. Westminster.

Отсюда недалеко до биржи труда.

В те времена весь этот край еще лежал в развалинах, дома представляли собой пожарища с остатками бедняцкой обстановки и какого-то мусора. Направляясь к бирже труда, Репнин ощущал себя мелкой песчинкой в огромной армии спешащих на работу людей, разбегавшихся в разные стороны, подобно муравьям из муравейника. Они несутся на работу, как рабы, которых выгоняли на строительство гробниц, пирамид фараонов, рытье каналов в Азии. Говорят, теперь они трудятся для себя. Так им по крайней мере внушают. Это и есть прогресс? — бормочет он про себя. Прогресс человечества? Великий прогресс человечества?

Прохожие мелькают мимо него, точно отраженные в каком-то зеркале, где и он умножен многократно. Он тоже превратился в одну из этих безмолвно мелькающих фигур, которые ни на кого не смотрят, ни с кем не говорят. Протекают мимо, подобно реке. Река трудового люда, мужчин и женщин, чиновников, подмастерий, продавщиц, уборщиков подъездов, и все это, как чудится ему, струится не мимо, а сквозь него. И вся эта река состоит из бесчисленного множества лиц, носов, глаз, шляп, голов, ног, и все это разбегается, рассыпается, рассеивается.

Кто знает, что кроется за всем этим — какие мысли, какие желания, какие предчувствия? Вот и он обречен шагать вместе со всеми, шагать, шагать, словно и он дитя Лондона, а не своего далекого Петербурга.

И хотя никто, ни один человек в толпе не смотрит на него, он все же ощущает на своей непокрытой голове невидимую черную вечернюю шляпу, которую он хотел продать. Он проходил мимо Парламента, когда часы отбивали девять ударов. Иной раз в толпе он видел на ощупь бредущего человека с белой палкой в руках, постукивающего ею по стенам домов. В Лондоне белая палка была отличительным признаком слепых.

Слепые в Лондоне не сидят по домам, каждое утро они выходят на улицу и куда-то бредут. Не замыкаются в четырех стенах. Некоторым совесть не дает бездельничать, другие стесняются сидеть на шее у семьи или общины, но большинство не хочет жить у кого-то из милости, они знают: даже родная семья не испытывает к ним никакого сочувствия. Незрячие стараются устроиться столярами, плетельщиками корзин, а иные вязальщиками. Подобно разному жулью, обязанному отработать в заключении свой хлеб, слепые тоже идут на заработки хлеба насущного. Чтобы не сбиться с пути, незрячие держатся домов или края тротуара. Своими белыми палками обстукивают они фасады домов, изгибы тротуара, словно подавая кому-то вдали телеграфные сигналы. Все повороты улиц, все углы знакомы им на их дороге. При некоторых из слепых есть собаки-поводыри, но у многих нет и собак. Подойдя к переходу через улицу, они останавливаются.

Прохожие почтительно относятся к слепым и всегда находится кто-то — по большей части женщина, — кто переводит их через улицу. Дальше они самостоятельно продолжают свой путь. Но долго еще в ушах незрячих звучат голоса тех, кто переводил их через дорогу, два-три слова людей, снизошедших к чужой беде, и хотя слепцы не видели ни этих женщин, ни этих мужчин, они хранят в себе мелодию их речи, утешительный отголосок какого-то лучшего мира, такого близкого — он тут, у края тротуара — и такого неуловимого. Вероятно, слепцы собирают и хранят в своей памяти ласковые эти слова, как дети коллекционируют марки далеких островов и земель.

Сразу после войны Лондон нельзя было назвать ни чистым, ни светлым, ни красивым, ни улыбчивым городом. Тем более в ту первую послевоенную зиму, которая длилась много месяцев, Лондон был столицей Тумана, простиравшегося над морем бесконечных закопченных, сгоревших, покинутых, одинаково бедных домов. Пустырь из битого кирпича, грязи, развороченного жилья, подвалов и чердаков. Из земли торчат остатки мебели, вдребезги разбитой, сваленной в кучу, обуглившейся. Кое-где из хаоса развалин проклюнулась трава. А когда весной пригрело солнце, на развалинах появились какие-то синие и красные цветочки. По вечерам из темноты этих развалин светятся в тумане зеленые глаза. (Центральная часть Лондона принадлежит герцогу Вестминстерскому.)

Пробираясь улицами среди развалин позади станции метро «Виктория», Репнин воображает, будто он плывет, а не идет. И чудится ему: Лондон — это бесконечный грязный поток, мутный паводок, он подхватил в конце концов и его и понес неизвестно куда. Скорее всего с ним повторяется вечная история о том, как человек, пытаясь вырваться из лондонской стремнины, все плыл и плыл, пока не оказался на дальних африканских или австралийских берегах. Не оттого ли, что там живет та самая птица по имени эму? Но обычно тот, кто не молод, после часа ходьбы теряет всякую надежду. К чему продолжать дальнейшие попытки? Нет тут никаких далеких берегов — а если они и существуют, пришельцы не знают, где они. Ноги наливаются тяжестью, идешь, идешь, идешь, и все это бессмысленно. Так бессмысленно бьет по воде руками утопающий, захлебываясь в волнах. Репнин в изнеможении опустился на камень. В те времена это была не редкость — люди, сидящие на кирпичах, на обломках. Лондонские развалины становились своеобразными общественными скамейками. Послужили они скамьей и для русского эмигранта, хоть он и происходил из княжеского рода. Многие придерживались того мнения, что Репнин был потомственным князем.

Мимо этих людей, сидящих на развалинах по дороге к бирже труда, прохожие спешили, не оглядываясь. От станции «Вестминстер» до улицы Чедвик было несколько сотен шагов. Пустившись дальше в путь, Репнин добрался до биржи за несколько минут. Он был направлен на второй этаж. На этом этаже в длинных и узких канцеляриях чиновники принимали нуждавшихся в работе поляков. Они сидели на деревянных скамьях, напоминавших можжевеловый приступок в исповедальне. Каждый должен был заполнить какие-то бумаги и передать их чиновнику. Репнин сел на скамью у стены и стал ждать. Жена слезно молила его быть терпеливым и проявить смирение, если надо. Вот он и дожидается смиренно.

При этом он поневоле принимается читать плакаты, вывешенные на стене и от имени муниципалитета призывающие население Лондона к экономии. (Это воззвание вызывает у Репнина горькую усмешку.) Муниципалитет ведет кампанию за подписание очередного внутреннего займа в СТО миллионов стерлингов и призывает каждого внести свою лепту.

Плакат пестрит графическими знаками фунта стерлинга: £££££.

Русскому эмигранту очертания этого знака напоминают виолончель, которая поет и для него. Лицо его искажается дьявольской усмешкой: у него в кармане сегодня не наскрести и одного фунта, да и за целый месяц не было у него подобной суммы. Чиновник за столом, принимающий клиентов, поглядывает на него с удивлением. Астрономические цифры этого воззвания Репнин конечно же воспринимает как очередную пропагандистскую утку — вся эта груда миллионов стерлингов давно уже выписана банком, а теперь производится своего рода моральное давление на жителей Лондона, в том числе и на него.

Однако и его, бездомного нищего, завораживает каллиграфическая красота знака фунта стерлингов, столь романтичного в глазах англичан. Певучая, как некая музыкальная арабеска, она ассоциируется не с начальной буквой слова свобода — Liberté, не испанского — Libertad, не английского — Liberty, а лишь со словом Libra. Мера.

Растревоженный, он встает, ощущая потребность размять затекшие ноги, и, обойдя скамейки, подходит к окнам. Перед ним еще несколько человек, пришедших раньше. По английскому обыкновению, в учреждениях и в домах зимой окна держат раскрытыми, а летом закрытыми. Из окон дома на улице Чедвик были видны развалины жилых кварталов вплоть до Вестминстерского аббатства с его кафедральным собором — красный с белым в мавританском стиле католический собор напоминает дворец Трокадеро в Париже. В Лондоне полно причудливых построек. И несмотря на отдаленность моря, над всем этим кружатся стаи чаек. С наступлением холодов чайки прилетают в Лондон и остаются здесь до весны. Расселяются по Темзе, по прудам на окраинах и просто на улицах.

В сильнейшем душевном волнении смотрит он на этих чаек, и ему вспоминается детство и чайки над Невой, а потом чайки в Португалии — Эрисейра, — где Надя лежала больная и ей так хотелось умереть.

Какое поразительное различие между теми и этими чайками. Репнин привык видеть чаек над северными морями, в Греции, но откуда они взялись над этими развалинами и обгоревшими домами? Боясь пропустить, когда будет названо его имя, Репнин возвращается на свое место и терпеливо ждет. Теперь, после окончания войны, надо было подыскать работу полякам — тем, кто с беззаветной храбростью сражался на стороне Англии и в Англии остался. Всех их надлежало превратить в ночных фабричных сторожей, каменщиков, жестянщиков. Между тем из-за незнания языка дело доходит до конфликтов и стычек, гораздо легче было договориться с теми, кто успел жениться на англичанках, немного пообтереться и знал кое-что по-английски. Многие поляки недавно вернулись с поля боя, из Италии, и теперь навеки оставались на чужбине. Они понимали, что никогда больше не увидят Польшу и свои семьи. И вот, глубоко несчастные и раздраженные, они вспыхивают по любому поводу, злясь на писарей, которые никак не могут записать их имена и фамилии. Казалось, вот сейчас кто-то из этих небритых, измученных поляков, окончательно выведенных из себя, бросится за оружием — которого у него больше нет — и рассчитается за все. Постоит за свое человеческое достоинство. Писари, производившие опрос, рассматривают в недоумении своих клиентов. Лысые, как Шекспир, но в очках. Перекрикиваются через столы. В мирное время они, по всей видимости, жили в бедности, ютясь по подвалам, недоедали, но за время войны отъелись в чужих краях, под солнцем. Отпустили усы. Приобрели зычный голос. Поляки их просто поражают — почему они выходят из себя при малейшем искажении их проклятущих имен! Писари сбиваются кучкой но нескольку человек, стараясь разобрать фамилию очередного поляка. Кашляют, плюются, роняют на пол сигарету изо рта, трубка ходит ходуном у них в зубах. Самое ужасное — писарей все это страшно смешит. Однако часто поляки абсолютно не расположены к юмору, глаза их мечут молнии. Не будь делопроизводители столь флегматичными и терпеливыми, дело давно дошло бы до драки. Но все в конце концов улаживается мирным путем. Поляк получает направление на работу и уходит, что-то бормоча себе под нос. Наконец, подходит очередь и героя нашего романа. Высокий, с орлиным носом, широкий в плечах и узкий в поясе, с красивым лицом, этот человек совершенно очевидно нравится чиновнику, и он его любезно спрашивает: «Чем могу быть полезен?» — «What can I do for you?»

Сколько уж раз доводилось Репнину слышать эту учтивую — но лицемерную — фразу, она его заранее бесит. Он называет свое имя. Подает бумаги. Говорит — вот уже больше года он не имеет работы и заработка; до сих пор существовал на собственные сбережения, однако они прожиты, ему не на что содержать жену, словом, у него безвыходное положение. До прошлого года он служил в школе верховой езды в Милл-Хилле. Но школа закрылась. Он согласен делать что угодно. Чиновник прерывает его и, взяв заполненную анкету, исчезает за шкафом, откуда возвращается сердитый по прошествии добрых десяти минут. Но его нет в списках? Не может ли он еще раз повторить свою фамилию?

Репнин отчетливо произносит: «Репнин» и пишет на бумаге свою фамилию.

Вдобавок он поясняет: это русское имя, где первая буква соответствует английскому «R», но не согласному, а слоговому, дальше следует «jе», что произносится не как в английском слове «jenny», но как в словах: «yellow, yes, yesterday». Чиновник, весь красный, кричит: «Минуточку, минуточку! Из какой он части польского перемещенного полка?»

На это Репнин отвечает: он не служил ни в каких частях польской армии, он был прикомандирован к одной из польских дипломатических миссий. В Лондоне его сначала направили в Министерство труда, чтоб он подыскал себе новое место, а оттуда послали на биржу. Он уже целый год не имеет никакой работы. Это ужасно. Ужасно. Зрачки у чиновника суживаются — ни у кого, кроме англичан, не могут так сузиться за очками зрачки, — и он говорит Репнину: вначале тот-де утверждал, что он из перемещенного польского полка, а теперь выдает себя за дипломата. Нельзя же быть до такой степени безответственным. Надо давать о себе точные данные. Кто он такой в конце концов? Офицер или дипломат?

Кто он такой?

Залившись краской, Репнин отвечает: он не утверждал, будто бы он из польского перемещенного полка и будто бы он поляк. Он русский, служил переводчиком в Польской миссии, в Париже, в ранге офицера. В первой мировой войне был русским офицером. Союзником Англии. При этом он достает удостоверение, выданное в Лондоне, на нем еще можно разобрать перечеркнутую подпись английского министра иностранных дел и печать.

На это писарь, несколько смягчаясь, возражает — его, мол, разными подписями не запугать. Прежде всего пусть Репнин принесет документ из польского перемещенного полка, и тогда он ему совершенно гарантированно подберет работу. Поляки сердятся на англичан, он это знает, потому что они не могут выговорить их фамилии со всеми этими «трш, прш, мрш» — но это не дает ему права повышать голос! У них здесь и без того забот хватает!

Памятуя о наказах жены, Репнин поддакивает чиновнику заискивающим тоном — действительно трудно подобрать работу всем иностранцам, и он поэтому согласен пойти кем угодно, хоть подсобным рабочим. Строителем, кровельщиком, почтальоном, экскурсоводом, лишь бы заработать несколько фунтов в неделю. У них кончились деньги. Положение просто безвыходное.

Делопроизводитель возражает ему: если бы он хотел, он бы давно нашел себе работу. Надо было обратиться в полицию в Милл-Хилле, они подыскали бы работу и ему и его жене. А сейчас пусть он сходит в отделение полиции для иностранцев, на Пикадилли, и пусть оттуда сообщат хотя бы по телефону, что с его документами все в порядке, тогда ему найдут какое-нибудь место. Если Репнин действительно знает столько языков, сколько указал в анкете, подобрать ему место не составит особого труда. Но без подтверждения из полиции он не знает, с кем имеет дело. Его фамилия не значится в списках. Пусть приходит завтра.

Мгновенье помолчав, Репнин устало соглашается; хорошо, он придет завтра.

Он вышел на улицу, чтобы идти в полицию на Пикадилли, совершенно убитым. Может, лучше уж обратиться в русский Освободительный комитет, который он ненавидел и где ненавидели его? Уж лучше это, чем позволить, чтобы ему, как последнему бродяге, полиция искала работу. В Комитете его хотя бы знают. У него к тому же есть письмо от Сазонова.

От биржи труда он снова идет через развалины, сквозь туман, сквозь зеленые кошачьи глаза. Шагает, шагает, шагает вдоль стены, а перед внутренним взором его проносятся картины Керчи, России, погрузки на пароход, прибытия флота в Алжир, драные сапоги, пьянство, драки и отъезд с плачущей женой в Прагу, где русский Комитет нашел для него службу.

Близился полдень, и голод давал о себе знать. Может быть, спрашивал он себя, самым разумным было бы вернуться в Милл-Хилл и оставить на завтра визит в полицию и всю эту жуткую комедию, которая происходит с ним в Лондоне? Не лучше ли порыться в своих бумагах, найти письмо Сазонова и показать его в полиции на Пикадилли? А сейчас отправиться прямо домой, где у них есть еще пока хлеб, мед, чай, а в камине горит огонь, столь приятный здесь, в Англии. Он ощущал себя смертельно усталым.

Надо быть, однако, рассудительным, вразумлял он себя, надо попытать счастья в полиции. Туман сгущается. Осенью у них снова не будет денег для оплаты жилья. В конце концов можно было бы им сказать, что у него есть письмо не только от Сазонова — у него есть рекомендация от английского адмирала Трубриджа, полученная в Турции. В тумане в Лондоне все выглядит так странно. И снова проходит он перед Вестминстерским аббатством. Ровно тридцать лет назад он присутствовал здесь на молебне, который служили за победу русского оружия. Он был в Лондоне проездом с отцом. Стоял среди генералитета. Россия в те времена была великой державой. Кентерберийский архиепископ произнес проповедь о русских победах и жертвах, говорил о царе. А теперь? Что он такое? Кто он такой? Он проходит, как тень, если вообще у него есть еще тень. Проходит, как слепой. Не имея даже собаки.

Прохожие смотрят на него удивленно.

Он идет и посмеивается потихоньку и ласково что-то бормочет — вспоминает своих собак, которые у него когда-то были. Их давно уже нет. Он оставил их в своем имении.

Наконец он спускается в метро, голодный. Станция освещена красными, зелеными и желтыми лампочками. Внизу вроде и не холодно. Из темных тоннелей стремительно вырываются поезда. Точно какие-то чудовища. С горящими глазницами. Сами собой раскрываются и закрываются двери. Заглатывают пассажиров. Вагоны наполнены безмолвными мужчинами и женщинами, они сидят в позе кукол. И он садится и ощущает себя восковой куклой.

Вы ли это, князь? Значит, вот до чего мы докатились?

Он был единственным сыном. Где теперь его мать? Он не знает даже, жива она или нет и осталась ли вообще в Санкт-Петербурге. Она давно состарилась.

Репнин понимает: вернувшись в Милл-Хилл, он солжет Наде. Скажет, что нашел себе работу. Ложь так прекрасна. Наконец-то, по прошествии года с лишним проблема с его работой будет решена. Есть все-таки Бог. От него потребовали письмо Сазонова. Он получает должность картографа в географическом обществе. Он написал книгу о Кавказе. Оценили они и подпись министра иностранных дел. Россия и в первой мировой войне помогла Англии, теперь Лондон возвращает им долги. Закрывая глаза, Репнин повторяет про себя: да, да, надо лгать. И словно бы воочию видит перед собой море, волны, погрузку в Керчи на пароход, когда он в первый раз увидел Надю. Ей тогда едва сравнялось семнадцать. Но она сказала, что ей девятнадцать.

Она была так хороша.

Неизъяснимое умиление разливается по его лицу.

Будто он снова вернулся в Россию, в Керчь.

Он чуть было не пропустил станцию «Пикадилли», а когда выбрался на поверхность, с приятным удивлением обнаружил — снова пошел снег. Направляясь к полиции, находившейся за отелем «Пикадилли», он задумался: на самом деле ему будет не так-то просто лгать Наде. Ее отец, генерал, требовал от нее безусловной правдивости. Он приучал свою дочь смотреть человеку в глаза. Генерал утверждал — даже лев не нападает на человека, если он смотрит ему прямо в глаза. Генерал был уже в годах и очень смешной. В молодости, как он сам признавался, ему приходилось обманывать жену.

Вскоре Репнин добрался до церкви святого Иакова. Все вокруг было бело, хотя транспорт мгновенно превращал снег в грязь и слякоть. Под вечер снег в Милл-Хилле приобретал фантастическую красоту миниатюры, звездно светящейся в темноте. Почему он сказал жене, что первым отправил бы на гильотину графа Мирабо? И почему Надя с такой уверенностью утверждала, что он и муравья не смог бы раздавить? Сколько всего муравьев на свете? Сколько снежинок? Сколько Репниных? Всего один. Один, и никого вокруг.

Отделение полиции для иностранцев в то время находилось в одном из переулков позади отеля «Пикадилли», напротив испанского ресторана «Мартинез», отлично известного Репнину. Вход в ресторан утопал в голубых ирисах, словно бы вся Севилья переместилась вместе с ними в Лондон. В первые годы войны ресторан этот служил местом встречи не только русского комитета. Здесь собирались за обедом короли. Поэтому в ресторане «Мартинез» сходился высший свет русской разорившейся аристократии. Сыновья русских прославились во французской и английской авиации. И Репнин появлялся здесь с Надей. Тут они видели греческого короля, он приводил сюда обедать свою возлюбленную, англичанку, видели и престарелого долговязого норвежского короля, но того женщины больше не интересовали. Он был в восхищении от собственного сына.

Старость печальна и тиха.

Сейчас они не в состоянии были обедать тут с Надей. Это непомерно дорого для них.

Тогдашнее их русское общество приходило сюда и потанцевать под пушечную пальбу; танцы устраивались в подвале. В подвал спускались по лестнице, при этом дамские шелковые юбки — что, впрочем, было предусмотрено — вздувались наподобие черных тюльпанов.

По этому поводу было много смеха, как в Санкт-Петербурге.

Над рестораном была легкая крыша. В испанском духе. Но тег кто танцевал по ночам в подвале, не знали об этом. Одной-единственной бомбы было достаточно, чтобы ресторан со всеми гостями был спален и разнесен в клочья под ритм пасодобля. Впрочем, такое могло с ними случиться на каждом шагу.

Однажды ночью компания русских разорившихся богачей, чьи сыновья были уже не похожи на своих отцов, высыпала на улицу и очутилась перед отелем «Пикадилли» как раз в ту минуту, когда бомба обрушила его стены и разметала по асфальту мертвых и раненых; бледные, в крови, они лежали среди разбитых кирпичей. Прибывшие пожарные и санитары облегчали муки тяжелораненых черным, как отрава, неизменным в Англии чаем. Тут же делали инъекции морфия. Никто не кричал. В Англии умеют молчать. Никто не стонет.

Едва Репнин завернул в переулок, как в памяти всплыло страшное видение: вздувшиеся руки уличной девки, превращенной фосфорной бомбой в бесформенную груду щек, ног и тряпья. Ужасный клоун.

И вот теперь точно такая же рука — по крайней мере так ему казалось, — рука привратника открывала ему дверь полицейского отделения для иностранцев, где выдаются удостоверения, заверяются разные справки и регистрируются изменения адреса.

Привратник проводил его к скамье, шедшей вдоль стены, где длинным рядом сидели в ожидания поляки, француженки, арабы, немки. Напротив скамьи на высоких табуретах, как бармены, восседали чиновники. За ними возвышались широкие, огромные шкафы с архивами и картотеками. Помещение ничем не отличалось от таких же полицейских отделений в Испании и Португалии, где ему пришлось бывать. В окна видны были камеры предварительного заключения во дворе с окошками, забранными железными решетками. После долгого ожидания наконец подошла его очередь, и Репнин быстро объяснил, с какою целью он сюда явился и что сказали ему на бирже труда на улице Чедвик. И передал чиновнику записку, с которой его послали сюда, в полицию.

Полицейский, запинаясь, прочитал его имя, затем встал и скрылся за одним из шкафов с картотекой. Был он там недолго. И появился с сообщением: действительно, есть такой. Вот он. В Лондон прибыл с транспортом поляков из Португалии. Является бывшим служащим Красного Креста. Проживает в пригороде Милл-Хилл. Все документы в порядке.

Тут вдруг полицейский замер и, как близорукий, поднеся бумагу к самым глазам, стал что-то смахивать с нее, будто обнаружил там дохлую муху. Тут значится, заметил он, что вы князь. Чиновник вперился в него взглядом, точно разглядывал муху на своем носу.

Репнин стал отнекиваться: это, мол, ошибочно написали поляки, он служил у них в ранге капитана. Он дальний родственник русского княжеского рода Репниных, но сам не является князем. Его отец был членом Думы. И англофилом. Сам же он — обыкновенный человек. У него есть дома рекомендательное письмо от адмирала Трубриджа. Он его принесет.

А для чего он сюда пришел?

Пришел за разрешением получить в Англии работу. Он уже больше года безработный. Ему совершенно не на что жить. Он служил в школе верховой езды. У него одна только просьба: позвонить на биржу труда и сказать, что его документы в порядке. Ему нужно разрешение на трудоустройство.

Но для чего оно? Разве для этого нужно специальное разрешение?

Репнин начинает быстро объяснять; пять лет он безбедно прожил в Лондоне на свои сбережения, вывезенные им из Парижа, а также на заработки в школе верховой езды, однако теперь эта школа закрылась. И он потерял место. Он не желает быть кому-нибудь в тягость. Хочет трудиться. Готов заниматься чем угодно. Быть каменщиком, жестянщиком, почтальоном. Он знает языки. Прежде всего он отправился на биржу труда на улицу Чедвик, но там потребовали подтверждение, что его документы в порядке. Ему нужно получить разрешение на трудоустройство. Он ничего не сделал противозаконного.

Пока он говорил, полицейский не спускал с него недоумевающего взгляда.

Затем разложил перед собой бумаги и проговорил: Репнин вступил на английскую землю без каких бы то ни было условий, здесь значится: unconditionally. Дата высадки: 21 апреля 1940 года. Таким образом, он имеет равные права со всеми другими. Никто не мешает ему работать. Разумеется, если он найдет работу. Для этого не требуется никакого разрешения.

Пораженный, Репнин мгновение молчал, чувствуя, как кровь приливает к голове. Ему сказали, никто без разрешения не может получить работу. Он просит, собственно, только одного: позвонить на биржу труда и подтвердить, что его документы в порядке. Больше он ничего не требует.

Полицейский усмехнулся и набрал номер. Телефон у него тут же за спиной. Репнин слышал, как он говорил: с ним все в порядке, документы исправны. Полиция против него ничего не имеет. Наоборот. Прибыл он сюда на законных основаниях в начале войны.

Затем полицейский повесил трубку и сообщил: все в порядке. Завтра ему надо будет зайти на улицу Чедвик. Они найдут ему место. Ему не о чем беспокоиться. Не надо думать ни о каком разрешении. Stop thinking about permit.

Как это бывает, когда на человека свалится пусть маленькая удача после многих несчастий, русский эмигрант, весь красный, сидел, точно окаменевший, и не двигался с места, хотя полицейский уже собрал его бумаги и снова уложил их в ящик картотеки с обратной стороны шкафа.

И в голову ему пришла мысль: все сказанное полицейским похоже на то, что он слышал, кажется, уже миллион раз, что он хорошо знает и что стучит в его мозгу надоедливым молоточком.

Ну конечно, это же австралийская птица эму, он видит ее каждый день на плакате в поезде подземки, громадная птица как бы вещает словами рекламы: «Ни о чем не беспокойтесь! Изделия «ЭМУ». При стирке не садятся». — «Stop thinking about shrinking».

Довольно посмеиваясь про себя, Репнин бессознательно повторял эти слова, точно ему и в самом деле неслыханно повезло. Полицейский проводил его удивленным взглядом, не замечая, что место русского уже занимает какой-то полный араб робкого вида.

Едва ли не пританцовывая на ходу, вышел русский из полиции.

«Эму», — бросил он привратнику, распахнувшему перед ним дверь. Хотя хотел сказать: «Thank you».

Очутившись на улице перед отделением полиции для иностранцев, Репнин в радостном нетерпении жаждал поскорее вернуться в Милл-Хилл и крикнуть жене: теперь уж наверняка настал конец их мучениям! У него будет заработок! Ведь она знала, как ужасно было для него, невзирая на все рекомендации, при знании стольких языков, при его членстве в географическом обществе, несмотря на письма Сазонова и адмирала Трубриджа, не иметь никакой работы в этом городе, в чьей орбите вращается четырнадцать миллионов человек, в этом грандиозном фантастическом муравейнике. И чтобы в городе, где столько магазинов, фабрик, банков, вокзалов, больниц, с его движением, суетой и потребностью в рабочих руках, именно для него не нашлось никакого места!

Почему?

Почему у графини Пановой на днях шептались, будто лишь жены тех, кто не является членом Освободительного комитета, смогут получить работу? Причем только надомную. Home-work. Которую дают слепым. Почему? Кто все это решает? Чья невидимая рука управляет ими? Сжимает горло? За что? Монархическая политика Англии канула в Прошлое? В этом причина?

Хотя об этом поговаривали и у Ордынского, Репнин не мог в это поверить. Какая подлость! Как бывшего офицера его могла бы с успехом использовать в какой-нибудь африканской или азиатской английской колонии. Он готов был пойти хоть швейцаром ночного бара, как в Париже. Шофером. В Лондоне столько отелей! Столько автобусов! Он мог бы водить экскурсии но музеям. Он столько лет занимался изучением музеев! Сколько их повидал! Мог бы быть почтальоном. Телеграфистом. Он научился в Керчи спать, положив голову у телефона.

Он испробовал все, только чтобы не просить Комитет и избежать унижения. Начало было всегда обнадеживающим. Потом требовали его документы и извинялись: произошла досадная ошибка. Места оказывались уже занятыми. Получив данные о нем, его прошлом, ему обычно задавали один и тот же вопрос: действительно ли он князь и почему он противник Комитета, который борется с диктатурой Сталина?

После этого какая-то невидимая рука захлопывала перед ним дверь.

Ему и теперь понятно, его радость может быть совсем недолговечной, и все же пока он едет подземкой до Милл-Хилла, его охватывает такое же счастье, как в детстве, когда он сидел у матери на коленях. Сколько воды утекло! Сколько невзгод, перемен. Скитания по Европе. Нужда. Он получит заработок, хотя бы до лета, хотя бы на год иди два. До тех пор Надя, возможно, согласится уехать в Америку. Только бы спасти ее от нищенской сумы, чтобы не пришлось ей побираться в Лондоне на старости лет. Ему самому ничего больше от жизни не надо. Он бы давно покончил с собой, если бы только Надя согласилась уехать. Такая жизнь его не привлекает. Нет больше у него ни дома с видом на Неву, ни имения. Нет больше ни лошадей, ни собак, ни охотничьих ружей. Нет больше ни Ялты, ни Кавказа.

Он вынужден наблюдать, как его жена, которой всего лишь сорок три года, сидит, согнувшись над швейной машинкой, и крутит с утра до потемок жужжащее колесо. А после отправляется в туман и снег со своими коробками, набитыми убогими, жалкими русскими куклами.

Вагон был переполнен, Репнин стоял, стиснутый со всех сторон, — свое место он давно уже уступил пожилой женщине, которая едва держалась на ногах и то и дело хваталась за него. Атлетического роста, он возвышался над всеми и улыбался. Дело решенное — он будет иметь несколько фунтов в неделю и, значит, у них будет крыша над головой.

На повороте поезд прибавил скорости, и Репнин внезапно очутился на коленях у пассажира, сидящего у него за спиной. Он извинился.

Скорее всего это был строительный рабочий, весь закапанный известью. Тот ответил, громко: «Ничего страшного. Тут уж виски винить не приходится!»

При всем его знании английского, на котором уже несколько лет Репнин совершенно свободно изъяснялся, эти слова поставили его в тупик. Что имел в виду этот человек? Прошло мгновение-другое, и тут только его осенило: в Лондоне исчезло виски, оно вывозится за границу; подскочив в цене, виски стало недоступно «низшим» слоям общества, то есть обычным гражданам Лондона. Виски закупает Америка.

И лишь когда до него дошел смысл сказанного этим рабочим человеком, объяснившим его вздох, — Репнин рассмеялся в ответ.

Поняв, что он раскусил намек, ожили и прыснули и другие пассажиры, сидевшие до этого как восковые фигуры.

Впервые за много лет слышал. Репнин такой открытый человеческий смех.

Добравшись наконец до своего дома в Милл-Хилле, он долго стучал в дверь металлическим кольцом. Но никто не отзывался.

Мелькнула страшная мысль. Не сделала ли Надя чего-нибудь ужасного, оставшись одна? Только этого ему не хватало!

Он принялся яростно барабанить в окна.

По лестнице затопали шаги, послышались радостные возгласы, затем дверь открылась, и жена стала просить у него прощения. Она вернулась из Лондона очень уставшая, прилегла отдохнуть и заснула. Дожидаясь, пока жена приготовит чай, Репнин говорит: теперь-то уж наверняка у него будет работа. Он получил разрешение. Завтра его определят на место. Они будут иметь несколько фунтов в неделю. Слава Богу. На сей раз это не пустые обещания. В голосе его, как ни странно, нет никакой радости, да и она его слушает без всякого восторга. Он принимается объяснять: он имеет право на получение работы хотя бы потому, что прибыл в Англию в начале войны, не требуя для себя никаких гарантий. Существует такая формулировка. Жаль, говорит он жене, не догадался пригласить на рюмку виски одного англичанина, веселого человека, они познакомились в подземке.

И лишь услышав его рассказ о том, как он перепугался, когда ему почудилось, что ее нет, Надя, точно выходя из ледяного оцепенения, обращает на него изумленный взгляд. Ему взбрело в голову, что она сотворила что-нибудь безумное, самоубийство, например! Этого ему только не хватало!

При этих его словах жена опускается медленно на стул.

— Все-таки, Ники, мужчина — это животное, брат гориллы. Даже в такое жуткое мгновение, когда он думает, что жена его наложила на себя руки, его мучает одна мысль: только этого не хватало!

Она грубо согнала с колен кошку, почуявшую запах молока, — такого с Надей никогда не случалось. Репнин, пристыженный, замолчал. Но потом снова заговорил: как только у них появятся деньги, он начнет расспрашивать о возможности перебраться в Америку. Все говорят, положение эмигрантов в Америке гораздо лучше. Она сказала, как бы совершенно не радуясь этому: графине Пановой удалось продать еще три ее вечерних платья. В доме теперь полно денег. Она сейчас же отнесла майору деньги за дом. У них заплачено до августа. Сама же она решила подыскать квартиру в Лондоне. Старуха Панова поможет ей в этом. Только вот с куклами, она должна признаться, дела обстоят из рук вон плохо. Ее куклы почти не расходятся. Они у нее без глаз. А нужны куклы со стеклянными глазами. Да и лица у ее кукол тряпичные. А всем подавай куклы со стеклянными голубыми глазами. Скоро ее куклы вообще никому не будут нужны. Куклы привозят из Италии и из Германии — очень красивые.

Но Репнин, явно повеселевший и приободрившийся, начинает ее утешать, обещая помочь. Завтра же у ее кукол будут хорошенькие глазки. Дети повсюду играют в шарики — такие маленькие голубые шарики из стекла, здесь они называются «marbles». Он тоже в них в детстве играл, по сию пору их помнит. И лондонские ребятишки в них играют. Он видел сам. Он обязательно их найдет. Надо только научиться раскалывать их на две половинки — он что-нибудь придумает — и будут ее куклы с голубыми глазками. Он должен это сделать.

Все дети на свете одинаковы. Она снова сможет продавать свои русские куклы. Он завтра же найдет эти маленькие шарики, которые здесь именуют «marbles». Названия — лишь оправдание игр и убийств. Названия ничего не значат. Он найдет эти шарики в Лондоне. А сейчас просит оставить его одного — он страшно устал, голова разболелась.

Надя, озабоченно глянув на него, отправляется наверх принять ванну. Взгляд жены красноречиво говорит ему: она будет дожидаться его в постели. Она поцеловала его таким знакомым поцелуем. Это те их, парижские поцелуи, там она любила зимним вечером забраться к нему на колени в предвкушении объятий в полутемной комнате, со стонами, страстным шепотом и слезами. Она уходит, полная желания, и смотрит на него, стыдливо улыбаясь. Ему надо бы пораньше лечь в постель, как следует выспаться, отдохнуть со спокойной душой, теперь, когда им улыбается весна, — словно прелестное дитя, которое у них должно появиться. Она идет принять ванну — наконец-то дали воду, вода льется обильной струей и клокочет, как лесной родник. Она ушла, но в комнате еще слышится ее звонкий смех.

Репнин стал размышлять: где на самом деле видел он эти маленькие стеклянные шарики, из которых можно было бы, если их расколоть пополам, сделать голубые кукольные глазки.

ЖЕНСКАЯ НОГА ИЗ ХРУСТАЛЯ

На следующий день герой нашего романа получает на бирже труда записку в одну из самых фешенебельных лондонских лавок. Там есть незанятое место. Это лавка «Paul Lahure & Son». Находится она, как ему пояснили, на улице Сент-Джеймса, позади шикарного отеля «Ritz». Знает ли он, где это? — спросили его. Он ответил, знает. Шесть лет назад, когда он приехал в Лондон, он покупал себе вечерние шляпы на той улице, в известной шляпной лавке под названием «Locks». Она существует еще со времен Наполеона.

Чиновник улыбается — это чудесно, теперь у него есть работа. Он будет получать один фунт в день — такая плата в этой бельгийской фирме. У него будет должность по части книговодства. Поскольку им требуется знание французского языка, он им как раз подойдет. На работу ему надо явиться прямо сегодня. Его там ждут.

Cheerio![8] Совершенно счастливый, Репнин покидает улицу Чедвик и пересекает парк Сент-Джеймса, пройдя в обратном направлении тот путь, по которому король Чарльз I шел к месту казни. (Англичане раньше французов отрубили голову своему королю.)

Перед выходом из парка и перед тем, как углубиться в нужную улицу, известную своими шляпными, охотничьими, винными и антикварными лавками, а также знаменитыми клубами, столетие назад бывшими игорными домами, он проходит перед дворцом Сент-Джеймса, в средние века служившим больницей для прокаженных, затем королевским дворцом, ныне же, не являясь ни тем ни другим, сохранившим за собой официальный адрес Двора. Перед дворцом до сих пор марширует гвардия в медвежьих папахах. Вот и сейчас два гвардейца отбивают чеканный шаг по мостовой, на поворотах задирая колени до пояса. На этой улице был дом хромого лорда Байрона, переплывавшего Геллеспонт, обожавшего турок и погибшего за свободу Греции.

«Какое необыкновенное соседство!» — слышим мы, как кто-то шепчет по-русски.

В лавку вели мраморные ступени, уборщица мыла их с мылом. Женщина недоверчиво посмотрела на него, потом посторонилась и пробормотала: «Доброе утро!» «Good morning!» На секунду он остановился, заглядевшись на роскошную витрину. В ней было выставлено несколько элегантных сапог, сумок, седло и несколько пар дорогих женских туфелек. Вся витрина была обита бархатом цвета увядших листьев, а посредине на подставке красовалась женская нога — сделанная из хрусталя модель. Она была помещена в раму и освещена. Во время войны в лондонских музеях так выставляли какой-нибудь один шедевр, картину Беллини, Рембрандта или Сезанна. (Всего одну, чтоб были меньше потери, если в музей попадет бомба.) А для привлечения публики достаточно было и одного такого экспоната.

Когда Репнин открыл дверь, ему показалось, что в лавке никого нет. Внутри все было отделано бархатом, кожей и ореховым деревом цвета увядших листьев, в шкафах были выставлены женские туфли, известные модели, отвергнутые нынешней модой. Эти устаревшие модели были гордостью фирмы, ибо по прошествии какого-то времени они вновь воскресали.

Осмотревшись вокруг, Репнин увидел, что из-за конторки поднимается дама, уже не молодая, вся в черных шелках, с большими черными глазами и ярко-розовыми губами. Дама улыбалась ему. Он не знал, что это madame Janine, gérante[9] лавки, сорок лет прослужившая семье Лахур. Когда он объяснил, по какой причине явился, она попросила его подождать и подошла к лестнице, спускавшейся под землю. Хриплым голосом крикнула вниз: «Monsieur Jean!» Надо говорить с ее мужем, сказала она; вернувшись к посетителю. Не дождавшись ответа, она снова подошла к люку и снова окликнула мужа, добавив при этом, что его дожидается один господин, новый клерк. Снизу кто-то крикнул по-французски: «Пусть спускается вниз!»

Герой нашего романа задумался на миг: как странно, в этой фешенебельной лавке не было покупателей. Репнин не знал — клиенты, заказывавшие себе здесь обувь, никогда не приходят раньше, чем часы на башне Парламента пробьют полдень. Кроме того, клиентов у этой лавки и в самом деле было немного, по той простой причине, что даже в Лондоне мало кто мог заказывать себе здесь обувь, ибо она стоила баснословно дорого. Внимание Репнина задержала пара превосходных сапог. Оторвавшись от них, Репнин стал спускаться. И поразился той перемене, которая ждала его внизу.

Он очутился в некоем подобии подвала, освещенного электрическими лампочками, с голыми, как в катакомбах, стенами. Из глубины в нос ударило застоявшимся духом подметок и кож и тем особым запахом, который оставляет в обуви нога, какой бы чистой она ни была. В конце лестницы его встретил пожилой широкоплечий человек с французским беретом на голове и налитыми кровью глазами, в руке он держал очки. Человек рассматривал пришельца. За его спиной, подобно книгам в библиотеке, на стеллажах желтели колодки мужских и женских ног, а иные свисали гроздьями с потолка. Репнин еще не знал, что в этой лавке у каждого клиента есть своя собственная колодка и что колодка эта меняется в соответствии с изменениями ноги, ибо с течением времени деформируются даже ноги красавиц. В глаза ему бросились огромные колодки сапог. Они напоминали деревянные протезы инвалида. Представившись, Репнин сказал: его направили сюда с биржи труда, и человек в берете ответил: он знает, он его ждал, через месяц Репнин заменит его в должности. Они с женой ждут не дождутся, когда наконец вырвутся из Лондона и вернутся к себе во Францию. У них есть маленький домик недалеко от Монте-Карло. Хватит с них Лондона, они в нем и так уже застряли на двадцать лет. Только английская наличность, находившаяся в обороте фирмы, дала ему возможность сохранить лавку во время войны. Несмотря на то, что это бельгийская собственность, капитал был заморожен. С этим он справился — теперь пусть другие продолжают дело. Ему же не терпится вернуться в свой домик, к друзьям детства. Jean Pernaud был коренастый шестидесятилетний человек, обращавший на себя внимание своим большим носом, выдававшим его провансальское происхождение. Он работал, сидя на трехногом табурете, под голой электрической лампочкой, и от нестерпимого блеска глаза его покраснели. Это отлично, сказал он, что в фирме будет работать поляк. А продавщицы тем более обрадуются новому делопроизводителю, такому красивому мужчине. Словно бы торопясь поскорее передать свое место преемнику, француз, расширив руки, указывает новому клерку на свой трехногий табурет, с которого только что слез. Затем большой, кованый, старинный шкаф возле маленького стола и висящих зимних пальто. Тем же широким жестом показывает француз Репнину и оконце слева от табурета. Окно было прорублено прямо в тротуаре и пропускало слабый свет сквозь толстое, небьющееся, зеленое стекло.

— Я двадцать лет просидел на этом табурете! Прокорпел! — добродушно воскликнул мосье Жан. — Теперь вы на нем покорпите!

Он тут же познакомил своего преемника и с историей фирмы, принадлежащей фамилии Lahure. Это бельгийское семейство, имеющее свои магазины в Брюсселе, в Нью-Йорке и в Монте-Карло. У них на Ривьере дворец. Ранней весной там благоухают мимозы. Он указал пальцем на фотографию, висевшую на дощатой переборке за его трехногим табуретом, это был снимок какого-то старого господина в вечернем костюме. Создатель первого миллиона — пояснил Репнину мосье Жан. René de Lahure. Свою жену, с которой у него были дети, он обманывал вплоть до семидесяти лет. А когда ей это надоело, она пригласила докторов, чтобы те заставили старика одуматься: ему перевалило за семьдесят и его мог хватить сердечный удар. Но пока врачи ощупывали, выстукивали и прослушивали ее мужа, советуя все же отказаться от танцовщиц, он только смеялся над ними и отмахивался. Известно было, что он один из основателей Folies Bergères[10] в Париже. После визита врачей дедушка Лахур продолжал в том же духе. Ему было восемьдесят два, когда он умер от простуды. «Не вздумайте когда-нибудь снять эту фотографию со стены!»

За столом мосье Жана была дощатая перегородка — что-то вроде ширмы из досок. Из-за перегородки доносилось бормотание, а сквозь щели просматривалась и чья-то согнутая на низком трехногом табурете фигура. Бог Вулкан в миниатюре, голые руки освещались пламенем газовой горелки, незастегнутая рубаха обнажала грудь.

— Это Zucchi, — пояснил новому клерку мосье Жан. — Наш великий виртуоз по части каблуков. Никто не может делать такие каблуки. Общество забыло, что профессия обувщика — одно из древнейших человеческих искусств. Зуки мастер своего дела. — Он снова обратился к фотографии на стене. — Мы с моей женой сорок лет работали на сына Лахура. С нас довольно. Мы начали работать на этих миллионеров еще в молодости. Встретились в их заведении в Монте-Карло, полюбили друг друга и поженились. Какие тогда были изумительные люди! Президент Французской Республики — не важно какой именно, не стану называть его имя — был найден бездыханным в постели любовницы. Это прекраснейшая смерть. Такой смерти искал для себя и дедушка Лахур. Но это ему не было дано. А посмотрите, как он на нас весело смотрит с фотографии!

Господин на фотографии и правда посмеивался весьма довольно. После него хозяином стал Paul. Он и сейчас наш хозяин. Мосье Жан знает Поля с детства. Поль тоже любит женщин, только скрывает это от всех. У деда Рене, говорят, было в жизни несколько сот актрис. Можете себе представить! Поль гораздо серьезней. Он очень строгий хозяин. Не дай вам Бог когда-нибудь проявить по отношению к нему фамильярность. Завтра он приезжает из Брюсселя. Но не волнуйтесь, с вами он не будет разговаривать. Вся его деятельность в Лондоне ограничивается посещением банка напротив. Там он просматривает недельный баланс. И это все. Англичане, встав с постели, первым делом идут смотреть на показания барометра. Поль не спрашивает о том, как идут дела, он только проверяет баланс. Затем проверяет наш недельный оборот. Turnower. Каждую субботу вы должны посылать ему сводку оборота в Брюссель.

— Авиапочтой! — добавляет из-за перегородки Зуки.

— Shut up, заткнитесь, Зуки, — кричит мосье Жан. — Поль не слишком-то будет интересоваться тем, кто вы и что вы. Он полагается на меня. Только смотрите не проговоритесь, что были учителем верховой езды. Его супруга занимается верховой ездой, а Поль терпеть не может лошадей. Ну а сегодня вам придется сходить в отель «Park Len» и зарезервировать номер для Поля. Вы знаете, где находится этот отель?

— Знаю, я в нем прожил месяца два.

— Только Полю об этом ни слова. Он вас немедленно уволит.

Впрочем, номер в отеле уже заказан, признался затем Репнину мосье Жан, однако необходимо познакомить нового клерка со всем кругом обязанностей, связанных с прибытием в Лондон Поля Лахура.

— Вообще-то я вас едва дождался, чтобы ввести в курс дела, — снова заговорил мосье Жан доверительно. — За спиной Поля стоит его брат, Léon-Claude. Он инвалид. Он-то и будет читать ваши еженедельные извещения. Он за всем следит. Все знает. Всем интересуется. Не думайте, что он не любит жизнь. У него такая сиделка, которой позавидовали бы директора Фоли-Бержер. Он не пропустит ни малейшей ошибки в балансе. У них несколько миллионов, но они ненасытны. Никогда не просите повысить вам жалованье. Через год-другой они сами вам прибавят.

Мосье Жан сделал несколько комплиментов в адрес супруги Поля.

— Она хорошая и красивая женщина, — сказал он. — Во время немецкой оккупации показала себя очень храброй.

— Другие тоже были не робкого десятка! — подал голос Зуки из-за досок.

— Shut up, — прикрикнул на него мосье Жан.

— Если есть что-то срочное, отправляйте телеграммы на оба адреса. На брюссельский и в Монте-Карло. Мы здесь подыхаем на этой работе. А они в это время нюхают мимозы. Мимозы начинают цвести в феврале. Можете воображать, как они там благоухают, когда будете сидеть на этом трехногом табурете. Лично я удаляюсь в свой домик в горах, буду там ходить в широкополой соломенной шляпе. Мой домишко, конечно, не чета дворцу Поля, но для меня и он хорош. Это был дом моей тетки, теперь он принадлежит мне. Давно пора уносить ноги из Лондона. Я мечтаю провести остаток жизни в горах Прованса. Там все время сияет солнце. Буду ходить в широкополой соломенной шляпе.

— Вы, Жан, миллионер, — встревает Зуки.

— Когда Поль уедет, сюда прибудет его сын. Будущий ваш хозяин. Сейчас он в армии. На днях возвращается. Хотя ему и исполнилось двадцать семь, он еще ребенок. Этот, надо признаться, работяга. Для своей фирмы не жалеет труда. То переместит пробор на голове справа налево, то наоборот. Только нам сейчас все едино, кто тут будет хозяйничать. Мы мечтаем поскорее смыться отсюда. Я был просто счастлив, когда они вас подыскали. Нажились мы и в Брюсселе, и в Лондоне, пора возвращаться на родину.

— Вы, Жан, большой патриот! — кричит Зуки из-за досок.

— Shut up! Да, я большой патриот. Я люблю Францию. Мое желание возвратиться домой совершенно естественно. Да и постарели мы изрядно. Устали. У меня будет свой садик. Большая соломенная шляпа от солнца. Чтоб она мне тень давала. При лысине без шляпы не походишь. А в Лондон больше ни ногой. Хватит с меня этого Лондона и этих туманов. И Брюссель мне надоел. Хватит с меня городской жизни. И женщин с меня хватит. Сорок лет ощупываю я их шишки на ногах. А каждая считает себя Венерой. Буду там блаженствовать на горе, над Монако, куда ни один черт не сунется. Хочу домой.

— Эй, Жан! — снова кричит из-за перегородки Зуки. — Сапожнику вовсе не обязательно быть патриотом. У сапожника нет своего отечества. Когда сапожник сдохнет, никто о нем в его отечестве не вспомнит. Для сапожника нет места в своей стране. И среди мимоз ему нет места. Для него весь мир — дом. Оставались бы вы лучше в Лондоне. Признавайтесь, сколько с собой повезете? Тысячу фунтов? Или две? Или сто? А может быть, миллион?

— Миллион! — кричит через доски мосье Жан, он рассержен.

И чтоб избавиться от насмешек своего старого друга, начинает показывать новому клерку пыльные бухгалтерские книги. Это ведомости, реестры, инвентаризация, переписка, все покрыто пылью. На столе у него только графин с водой и множество перьев и скрепок. На особом месте в несгораемом шкафу, который он открывает ключом, лежат чековые книжки. Здесь же и стальной ящичек с личными деньгами семейства Лахур. Вот как ведутся расчеты в Бельгии, и вот как в Англии, посмеиваясь, показывает мосье Перно. Все точно так же, только наоборот. Различие небольшое, но нелепое. Все это новому клерку предстоит освоить за месяц. Он показывает личные счета и заказы клиентов, охотников, среди них есть и коронованные особы, принцессы, миллионерши. Эти дамы, не успев оплатить старый счет, уже открывают новый. Не успеет клиент рассчитаться за седло, или сапоги, или шесть пар дорогих женских туфель, как уже заказывает новых пять. Так уж у них повелось. Таковы эти богачи. Вечно в долгах. Не дай бог ему поторопить с оплатой или пожаловаться на должника.

— Наше заведение никогда себе не позволяет такого. В конце года долги списываются. И предаются забвению. Bad debts!

Ошеломленный, слушает герой нашего романа откровения мосье Жана. Переминается с ноги на ногу, присматривается, озирается. Наконец мосье Жан объявляет, что передачу преемнику трехногого табурета следует отметить. И приглашает всех на бокал вина.

— Собирайтесь, синьор Зуки! — кричит он. Он переодевается и рассказывает своему преемнику про себя: во время первой мировой войны он был сержантом, мотоциклистом, стояли они под Верденом. Ковырялись в грязи на расхлябанных дорогах. А через некоторое время попали в настоящий ад. Его натруженные, налитые кровью глаза блестели.

— Ну где вы там, Зуки? — крикнул он через загородку.

Отличное это было время. Первая мировая война. И он, и его жена были тогда молодые.

— Другие тоже были тогда молодые! — слышится голос Зуки из-за переборки.

Перед уходом Перно показывает Репнину, как пройти в уборную. Она находится в конце темного коридора, все глубже уходящего в землю, подобно катакомбам. Мосье Перно вне себя. Эта уборная, говорит он, предназначена и для мужчин, и для женщин. В Англии такие вещи строжайше запрещены. Законы у англичан невероятно строгие. Но тем не менее оставляют возможность для всяких лазеек.

Для героя нашего романа началась новая полоса жизни в Лондоне. Теперь он каждый день рано утром являлся в лавку. Весь день проходил у него расписанным по минутам, словно бы такт отбивали часы на башне Парламента. Бухгалтер фирмы «Paul Lahure & Son» вводит его в курс дела, показывает, как выплачивать суточное жалованье, производить расчеты, вести переписку. По вечерам жена с нетерпением ждет его возвращения домой. Она страшно волнуется: сумеет ли он справиться с новыми обязанностями и заменить француза? И с пристрастием расспрашивает мужа, что за люди окружают его теперь в Лондоне.

Муж рассказывает, как он, побрившись наспех, несется со всех ног на станцию подземки и врывается в красные вагоны метро. Народу в них полно. Он едет до Лондона и выходит на Пикадилли, англичане считают ее красивейшей площадью в мире. Еще бы — центр Империи! (По мнению мосье Жана, — это одна из самых уродливых площадей в Европе.) Здесь, словно из могилы, он выходит из подземки на поверхность. Ежедневно вместе с ним такой же путь проделывают несколько сотен и тысяч подсобных рабочих, подмастерьев, ремесленников, а также посудомоек и разного рода стенографисток и дактилографисток или, как их тут называют, секретарш. Молоденькая секретарша есть буквально у каждого англичанина. Когда у англичанина умирает жена, а сам он достигает семидесяти лет, он женится на секретарше. При этом делается заявление: это, мол, давняя привязанность. Секретарша получает свое лишь после, по завещанию. Все это он рассказывает с бесстрастным выражением лица, и жену его это страшно сердит. А он продолжает рассказывать, как невероятно переполнены вагоны. Поневоле ощущаешь на себе то чье-то дыхание, то прикосновение женской груди. Или жаркого бедра. Женщины смотрят на тебя остановившимся взглядом. Англичанки не прочь получить удовольствие втихаря. Иной раз с ним пытаются заигрывать и мужчины. С этаким отсутствующим видом. В Лондоне полно напудренных типов с невинным выражением лица. Бывает, они ищут любви в переполненном вагоне. Нередко их забирают прямо в подземных уборных. Достаточно такому субъекту улыбнуться своей избраннице мужского рода, как он оказывается в тюрьме. (На днях именно за это был брошен за решетку один из известнейших лондонских артистов, исполнитель шекспировских ролей.) Жена умоляет Репнина прекратить об этом и рассказать ей о работе.

После того, как схлынет первая волна низкооплачиваемых поденщиков, метро заполняют толпы рабочего люда, в отличие от поденщиков живущих на твердое жалованье. Недельное или месячное. Это уже высший слой по отношению к обслуживающему персоналу и посудомойкам. На них черные пальто и белые воротнички. Следом за второй волной в метро появляются шефы. Обычно они ездят в машинах, пользуясь метро, лишь когда торопятся. Вместе с ними в подземку входят чиновники. В черных котелках, с непременными зонтами. Англичане говорят: в плохую погоду обязательно надо взять с собой зонт. И уж тем более надо его взять, когда над Лондоном безоблачное небо. Вся эта публика ведет себя необычайно учтиво. Мужчины, по обыкновению, погружаются в чтение газет и не смотрят по сторонам и на женщин.

— Я вам так и говорила — англичане лучшие мужья на свете, — заявляет на это его жена.

Выйдя на станции «Пикадилли», он идет до нужной ему улицы пешком — когда-то здесь кутил и играл в карты восемнадцатый век, а Байрон стяжал себе славу. У входа в лавку он каждый день застает уборщицу — стоя на коленях, она моет с мылом ступени мраморной лестницы. Женщина неизменно говорит ему: доброе утро. А он отвечает: сегодня прекрасная погода. Это Мэри.

Когда он спускается в подвал к мосье Жану, старшая продавщица по имени Пэтси приносит ему почту. Все это женские письма о разных дефектах, обнаруженных в обуви. Некоторые из них весьма сентиментальны. Актрисы пишут в патетическом стиле. За большинство женщин письма пишут секретарши. Секретарша есть у каждой состоятельной англичанки. Обычно это какая-нибудь молодая, красивая и бедная девушка. Чего только не бывает в отношениях между старухами и их молоденькими красивыми секретаршами.

Писать ответы корреспонденткам лавки Лахур — занятие отнюдь не безопасное. И это несмотря на то, что формулировки, которые Репнин быстро изучил, остаются практически неизменными, а мосье Жан предоставил в его распоряжение собственные образцы эпистолярного искусства, собранные им за двадцать лет практики. Сам стиль ответа требовал особого внимания. Достаточно было одного неосторожного слова в наборе стандартных фраз, лишенных какого бы то ни было личного оттенка, чтобы все испортить и создать конфликтную ситуацию, и что еще хуже — нанести оскорбление. А быть любезным, «kind», в Англии самое главное. Слово «kindness» в Англии у всех на устах. Как в музыке есть несколько тональностей, так в переписке с англичанками существует широкий спектр нюансов для извинений. Необходимо с особой тщательностью следить за обращением и титулом. Из-за малейшей погрешности в написании титула фамилия Лахур может навсегда лишиться клиента. По мнению Перно, лесть бывает полезна во всех случаях. Эти дамы обожают комплименты, даже если их делает сапожник.

Жена Репнина на это весело смеется, ей очень нравится этот обычай.

Его больше всего поражают женские имена, добавляемые к почтовому адресу мужа. Как они романтичны! Вот некоторые из них, он выписал их в азбучном порядке на бумажку: Alice, Amy, Ann, Arabella, Aurora, Beatrice, Caroline, Cecily, Clarissa, Clementine, Constance, Daphne, Deborah, Delia, Diana, Eleonor, Elvira, Emily, Esther, Felicity, Georgina, Geraldine, Harriet, Irene, Jenny, Kitty, Laelia, Lavinia, Leah, Leila, Margaret, Marianne, Mary, Maud, Molly, Naomi, Philomela, Phoebe, Porcia, Priscilla, Rachel, Rebecca, Rose, Ruth, Sarah, Silvia, Sheila, Theodora, Victoria, Vivian. Прямо-таки голубиное воркование. Птичий щебет.

Его жена хохочет. Наказание Господне эти имена, восклицает она.

Самое комичное заключается в том, что эти письма нередко приходят надушенными. (Впрочем, Зуки утверждает, будто бы в этом обществе принято пользоваться надушенной туалетной бумагой, хотя это и кажется абсурдным.)

Жена его объясняет это стремлением англичан приукрасить неэстетичные стороны жизни.

Но с чем у него главная морока — так это с чеками за женскую обувь, пересылаемыми в этих письмах. Эти богатые дамы невообразимо рассеянны. Они вечно забывают вписать в чек самое существенное, перевирают название фирмы «Paul Lahure & Son», адрес лавки. И с цифрами у них явно неладно. Просто поразительно, до чего доходит дело. Мелочь они вообще опускают. В свою пользу. По всей видимости, просто из презрения к мизерным суммам. Это вносит невероятную путаницу в бухгалтерские расчеты. Возникает страшная неразбериха. Случается, клиентки вообще не хотят платить. Заказанные ими туфли, в том виде, в каком они их получили, сообщают они, не соответствуют их ожиданиям. Они от них отказываются. Как будто отказываются от младенцев. Не желая их признавать. Обещают вернуть негодные туфли почтой. Иногда эти туфли не возвращаются. А иной раз приходят явно поношенными. Дама передумала — говорит в таких случаях мосье Жан.

Жену Репнина больше всего интересуют, естественно, женщины, с которыми ему предстоит работать на новом месте. За все время супружеской жизни она никогда не расспрашивала его о знакомых женщинах, не волновало ее это и в Париже. Не расспрашивала его о женщинах и потом, когда он вращался в Лондоне в эмигрантских кругах. Не допытывалась и об англичанках, появлявшихся в русском обществе. Она была для этого слишком горда. Да и не думала, что он может ей изменить. Но в последнее время в ней возникла странная, нелепая ревность, она занимала ее мысли, сквозила в словах. И потому ее муж подробно рассказывает о женщинах, которых застал в лавке Лахуров. Их здесь три. Старше других упомянутая им Пэтси, приносящая почту. Эта женщина уже в годах. Ее не увольняют только потому, что она проработала в лавке тридцать лет — объяснил ему Зуки. Это одинокая, увядшая женщина, ее посылают в бой, когда самые старые привередливые клиентки приходят в лавку подбирать себе обувь. Пэтси страшно обидчива. Она молодится, увлекается косметикой, вызывающе одевается. Носит красные шляпки. У нее крашеные волосы. Любая мелочь ее задевает. В обхождении с ней необходимо проявлять галантность. Она ужасно смешная.

Аристократической публикой занимаются две молодые продавщицы, гораздо моложе Пэтси, разодетые точно на великосветский раут. Обе они красавицы. Одна совсем еще юная, лет восемнадцати, рыжеволосая Sandra Scott, с поразительной, чертовски соблазнительной фигурой. У нее огромные голубые глаза невинного ребенка, хотя она вовсе не дитя. Как та девчушка, носившая под платьем пояс невинности, обнаруженный Казановой на свидании. (В Лондоне она изменяла своему кавалеру с парикмахером.) К мисс Скотт он испытывает неприязнь с первого дня их совместной работы, однако признает: никогда в жизни не приходилось ему видеть ни такой потрясающей кожи, ни таких ослепительных рыжих волос, ни таких небесных, невинных очей. Сандра всеобщая любимица в лавке, и все, включая и его, относятся к ней с почтением. Клиенты мужского пола, заказывающие в лавке сапоги, совершенно откровенно пожирают ее глазами.

Третья продавщица самая привлекательная и необычная. Имени ее он не знает, к ней обращаются по фамилии, которая звучит очень странно. Miss Moon. (Где это слыхано, чтоб у человека была фамилия Луна, однако в Англии возможно и такое.)

Это девушка с черными шотландскими глазами, развитыми формами и талией Венеры. Мисс Луна любит показывать снимок военного времени, — облаченная в черное трико, она вертится в гимнастическом колесе. Она тогда служила во флоте. У этой девушки все изумительно — и ноги, и обувь, и руки, и перчатки, и тело. Прекрасные черты лица словно созданы для того, чтобы быть моделью живописца. Говорят, она из состоятельной семьи и ей вовсе не обязательно работать.

— Не иначе, как она снялась в морском берете, от которого ты без ума, — язвительно перебивает его жена.

— А как же, она в нем на всех фотографиях. Мисс Мун три года отслужила во флоте во время войны. Это поразительная девушка. В жизни своей я не встречал столь жестокосердного создания. С какой холодной учтивостью опускается она на колени перед клиентами, каким ледяным взглядом смотрит на них! Пэтси ужасно страдает из-за ее красоты. Мисс Мун считает, что давно пора было выгнать «эту клячу, that nag».

Ежедневно в полдень мисс Мун ждет в машине какой-то офицер. Он не выходит из машины. Говорят, они обедают в роскошном ресторане тут же, за углом. Это ресторан «Ritz».

Так вот кто будет угрожать ее семейной жизни в Лондоне, думает его жена, но, естественно, ничего ему не говорит. Она по голосу чувствует это. (Мужья такие глупые, они не умеют этого скрывать.)

Но его никто из этих женщин не интересует, говорит ее муж. Его мысли по-прежнему заняты Россией, и женщинам в душе его нет места. По крайней мере чужим, такое ему не грозит. Вот если бы он мог сделать что-то для своих, для тех людей, которых они вывели из Керчи, или вообще для русской эмиграции, и для нее, в этом их бедственном положении, возможно, он бы испытал волнение в крови, но только не из-за мисс Мун, нет, нет. Увидеть ее голой в подвале — это все равно что созерцать прекрасные тела деревянных кукол, манекенов в витринах, наряжаемых по утрам, когда он проходит мимо по дороге на службу. Этот вид любви в подвале фирмы Лахур, ибо другой любви между ними быть не может, давно уже его не привлекает. Будь он в силах удержать несчастного Барлова от самоубийства — вот тогда бы он еще раз пережил сердечный трепет, но эта красивая девушка не может его вызвать. Окажись она даже в поясе невинности.

С этой треугольной черной бородой, какой не носил больше никто в целом Лондоне, лицо его казалось страшно бледным, а черные огромные его глаза лишь подчеркивали бледность. Он смотрел на жену так, словно она растворяется в тумане и он провожает ее взглядом куда-то вдаль. Безмерная печаль разлилась по его лицу, горбоносый профиль выражал страдание. (Впервые увидев его в Керчи, Надина тетка воскликнула: «Это, верно, азиат какой-нибудь? Ну форменный итальянский бандит. И откуда только у русского такие черты?»)

Надя с легким смехом следила за рассказом мужа, в то же время не переставая тревожиться про себя. Эта тревога возникала у нее всякий раз, когда она, к изумлению своему, замечала, что ее муж, наконец-то получив место и заработок в Лондоне, по-прежнему невесел и молчалив. Как всю прошедшую зиму, хотя у них все это время повторялись страстные и бурные встречи, когда она возвращалась из города по вечерам. Они забирались, спасаясь от холода и голода, в постель, и стоило ей проявить желание, как она оказывалась в его объятиях, неизменно доставлявших ей наслаждение все эти долгие годы, прожитые с ним в браке. Наслаждение, венцом которого был крик опаляющей, как раскаленные угли, страсти. Высокий, со смуглой кожей, какая бывает только у ловцов жемчуга, этот человек, бывший столько лет ее мужем, доводил свою жену, которая была моложе его, до исступления, и это повторялось каждые два-три дня с таким же безумием и стенаниями. Как часто, скитаясь по Лондону в надежде продать свои куклы, думала она: все отнял у нее Господь — и знатную фамилию, и земли, и поместье, и роскошную и беззаботную жизнь в высшем свете, зато он дал ей любовника взамен, которым она восхищалась, теряя сознание в его объятиях, от его поцелуев. (Правда, другого мужчины она не знала.) Ее приятельницы никогда не отзывались с воодушевлением о своих мужьях. Зато все они заглядывались на ее мужа. Что привлекало в нем женщин? Атлетическое сложение, лицо или эти глаза? Надина тетка со смущением ей признавалась: «Сущий дьявол этот твой Репнин. У-у, черный дьявол!» Дьявол, но о чем другом и остается мечтать женщинам!

Мозг Репнина сверлили скрипучие голоса лондонских нищих, оглашавшие одну из самых фешенебельных улиц Сент-Джеймса в Лондоне.

Нищих в Лондоне нет. Побираться запрещено. Однако не запрещено быть уличным певцом. Попадаются и приятные голоса. Некоторые исполняют старинные песни, оживляя пением улицы Лондона, как их предшественники в восемнадцатом веке, а надо сказать, эти старинные английские песни бывают очень трогательны. Но многие певцы уже состарились. Теперь это не певцы, а обыкновенные нищие. Один такой нищий через день появляется на фешенебельной лондонской улице Сент-Джеймса. Поет скрипучим, как у попугая, голосом. Он почти совсем слепой и движется вперед, повернув лицо вбок к обочине тротуара, о которую постукивает палкой. Мимо него проносятся автомобили. Так и кажется, вот сейчас они его заденут и поволокут за собой.

Этот нищий приходит на свое обычное место в одно и то же время, около полудня. Однажды Репнин вышел на него посмотреть. И застал картину, которую не думал увидеть в богатейшем городе Лондоне. Как раз в полдень к тротуару подкатил огромный черный «Роллс-ройс». Машину, видимо, намеревались остановить перед лавкой.

Заметив нищего, шофер притормозил и стал пережидать, когда удалится внезапная помеха. Он дождался, когда нищий закончил пение, и лишь тогда отворил дверцу машины и, сняв фуражку, произнес, словно извиняясь: «Сэр!» Из машины вылез эксцентричный старый господин. Господин посмотрел на удаляющегося нищего и покрутил головой.

Тут же неподалеку стоит один дом — в нем бывал адмирал Нельсон. Он преклоняется перед Нельсоном, заметил Репнин; он теперь рассказывал жене все касавшееся этой улицы, куда он ежедневно отправлялся на работу. Не громкий титул заставляет восхищаться им, а мужество адмирала, победителя Наполеона, потерявшего в битвах руку и глаз и остававшегося любовником. И владыкой Океана. Говорят, Нельсон не стыдился слез. Где-то на этой улице был и дом, в котором некоторое время обитала леди Гамильтон.

Они как-то видели Нельсона, напоминает своей жене герой нашего романа. Разумеется, это был актер, исполнявший роль адмирала. Известнейший в то время киноактер Lesly Haward. По случаю каких-то торжеств он появился в образе адмирала Нельсона на ступенях церкви святого Павла. Помнишь, мы тогда стояли с тобой совершенно зачарованные? Так и чудилось, будто Нельсон встал из могилы. Он пришел, чтобы дать свой последний бой и увидеть еще раз леди Гамильтон. Словно бы Нельсон и на самом деле мог воскреснуть. Как странно, однако, устроена человеческая жизнь, в которой все связано незримыми узами. Судьба адмирала Нельсона с их собственной судьбой. Впрочем, теперь он приходит на эту улицу вовсе не для того, чтобы размышлять о Нельсоне или о войне. Теперь в его обязанности входит следить за тем, как шьют подметки, и отмечать, сколько пар сапог и женской обуви продано за неделю. Он до смерти будет помнить запах подметок. Он нисколько не напоминает запах океана. Репнин должен сообщать семейству Лахуров, сколько фунтов стерлингов за истекшую неделю положено в банк. Выйдя из подземной станции, он, подобно шахтерам, поднявшимся на поверхность, окидывает взглядом широкий круг реклам, площадь Пикадилли с фонтаном в центре. Над фонтаном возвышается памятник некоему лорду, благотворителю, изображенному в виде крылатого Бога любви. Это греческий бог Эрос, лондонцы произносят его на английский манер. Они ничего о нем не знают, его имя ни о чем им не говорит. Бог любви венчает собою фонтан, он стоит на пальцах одной ноги и стреляет из лука. Кажется, он вот-вот упадет и уткнется носом в землю, однако же по-прежнему целится в незримую мишень.

Возле этого памятника на площади Пикадилли встречаются в Лондоне парочки. Потом он проходит мимо церквушки святого Иакова, все еще в развалинах, мимо загроможденного обломками церковного садика, где теперь поставили скамейки.

Он старается поглубже дышать, ибо знает: когда он сойдет в свои катакомбы, ему уже не придется дышать полной грудью. Воздух в подвале тяжелый, наполненный паром. На одном из столов день-деньской кипятится вода для чая. Газ никогда не выключают. До его стола не доходит свет из окна, поскольку это окно прорублено в тротуаре, в асфальте. В углах подвала гнездятся вечные сумерки. Его стол и треногий табурет точно такие, какими пользовались в Англии счетоводы две сотни лет назад. В течение дня с ним переговаривается Зуки из-за досок.

В первый день по распоряжению мосье Жана ему представили мастеров. Кроме одного негра и одного чеха, все остальные были итальянцы. Трое из них работают в этом же доме, на четвертом этаже, на чердаке. Другие — у себя дома в пригородах Лондона. Каждую пятницу он должен выплачивать им жалованье и удерживать налог, весьма солидный.

Он находится во власти некоего господина ван Мепела, рассказывает дальше Репнин своей жене. Точно бы сойдя с картины Рембрандта «Ночной дозор», господин ван Мепел спускается к нему в подвал проверить кассу. Но прежде чем спуститься, непременно выпивает две-три кружки пива по соседству со своим другом, поставщиком мужских сорочек для адмиралтейства по имени Джордж. Они и Репнина пригласили однажды с собой. Но, по словам Зуки, он непоправимо испортил хорошее впечатление, которое на них сначала произвел. Все дело в том, что вместо черного, сладкого, тягучего английского пива он заказал континентальное.

По мнению Зуки, они ему этого никогда не простят.

Жена утешает Репнина. Разве можно возненавидеть человека только за пристрастие к континентальному пиву?

Зуки говорит — можно, а до сих пор у них в лавке все происходило точно так, как предсказывал Зуки. Перно с первого дня относился к нему дружески, но Репнин зависит от ван Мепела. Подобно знаменитым хирургам, редко оказывающим бесплатные услуги, и этот англичанин голландского происхождения появляется в заведении нечасто, но обойтись без него невозможно. Этот человек может найти выход из любого затруднения. Сегодня он распорядился, чтобы новому клерку выдали белый халат и пригласили на примерку обуви знаменитой актрисе.

Красавица высоко задрала юбку и заливалась веселым смехом. У нее было ангельское личико, типичное для английской сцены. Однако ступня у нее, на беду, оказалась длинной, как желоб, какой она часто бывает даже у самых красивых англичанок. Перно стоял перед ней на коленях. Он держал ногу актрисы, точно курицу, обводил ее силуэт на бумаге и делал какие-то пометки на деревянной колодке. Он явно демонстрировал свое искусство. Голени у актрисы были, как бутылки шампанского, но пальцы на ногах были скрюченные. Она заказывала новые туфли из крокодиловой кожи.

При снятии мерки с ноги для женских туфель или сапог в лавке Лахура могут присутствовать лишь непосредственные изготовители этого предмета туалета, то есть обуви. Все движутся так, будто в руках у них пальмовые ветви, словно повторяя балетную интермедию в опере «Аида». Говорят при этом тихим набожным шепотом, как перед храмом на Ниле. Прежде всего Пэтси снисходительно снимает с клиента обувь. Затем Сандра и мисс Мун встают на колени. Подают Перно ложку и бумагу, потом мел. Во время этой процедуры каждый норовит сказать клиенту что-нибудь приятное, чтобы выудить у него улыбку. Говорят комплименты по поводу ноги. Клиент восседает, как на троне, и пялится на свою ногу. В результате снятия мерки после каждой красавицы в подвале остаются колодки, отражающие деформации ноги. Одни клиенты заказывают обувь из замши, другие из ящерицы, третьи из крокодила, но большинство клиентов требует змеиную кожу.

Нелегкая это работа, замечает его жена.

Зуки потом долго говорил об этой актрисе. Потому-то у нее красивые ноги, что мать легко ее рожала. Ребенок правильно лежал в утробе. Потому у нее такие стройные ножки. И ступня правильная. Без всяких косточек. Хоть и большая, рассуждает Зуки. А от ступни зависит и осанка, такая вот, как у этой красавицы. А какие прелестные ножки бывают у испанок и у итальянок, ну просто как игрушки, восхищается Зуки.

Видно, этот Зуки произвел на вас сильное впечатление?

Да, Зуки поразительный человек. Он умнее многих его однополчан, служивших при штабе. Зуки великий мастер по изготовлению каблука. А это основа обуви. С утра до вечера сидит он, сгорбленный, маленький, лысый, на своем трехногом табурете. Он долго жил в Марселе, а возможно, в Марселе и родился. Репнин хотел заговорить с ним по-итальянски, однако Зуки его тотчас же оборвал. И наказал впредь никогда ни с ним, ни с другими итальянскими сапожниками в Лондоне не говорить на языке фашистов. Они будут думать, что он подослан полицией. Теперь профессия сапожника не та, что была раньше, сетует Зуки. Когда-то сапожники приходили к красавицам на дом. И снимали им мерку с ноги в спальных покоях. Когда он был молодой да шустрый, порой с ним такие приключались истории — не приведи Господь. Но никто ни о чем не пронюхал. Да, прошли для сапожников золотые денечки, навек прошли. Сапожник теперь превратился в машину.

Росточка Зуки низкого, и, чтобы казаться выше, он над каблуком сделал себе еще один каблук. Виртуозно. А чтобы скрыть лысину, он не снимает с головы синий берет, какие носят баски. Когда они в перерывах пьют чай, Зуки играет на мандолине. Меланхолично. Обедать он ходит в ближайшие ресторанчики, чайные, где обедают продавщицы. Хоть он и в возрасте, а все равно при виде хорошенькой девушки глазки у него так и загораются озорным огнем. С женщинами он обходится со старомодной рыцарской учтивостью, у него полно знакомых женщин в округе. Однажды Репнин в шутку назвал его Луккени. Был такой итальянец Луккени, он убил австрийскую царицу Елизавету. Зуки страшно рассердило это прозвище. Он гневно сверкал глазами. Бурно протестовал. Репнин едва его успокоил.

Что касается господина ван Мепела, то, по его мнению, современная обувь никуда не годится. Слишком она легкая и плоская. А человеческой ноге нужна опора. Для лондонских мостовых требуется толстая подметка. Вообще полезней носить высокую обувь. Прочную. Идеальную обувь, утверждает ван Мепел, носили в свое время римские легионеры. Преторианцы.

Через несколько дней герой нашего романа сообщил своей жене: Перно уезжает, а в Лондон приехал молодой Лахур, тот самый, которого больше всего занимает пробор на собственной голове. Младший Лахур, совершеннейший рыжеволосый Аполлон, отслужил свой срок в армии. Он очаровал всех с первого дня. От своего деда он, по всей видимости, унаследовал не только миллион, но и любвеобильность. В Лондон он привез с собой молодую прекрасную бельгийку. Перно говорит: он еще привезет и вторую, и третью. Когда он видит Сандру, глаза у него так и блестят. Но они блестят у него и при виде мисс Луны. По утрам он приходит в лавку довольный и со смехом объявляет: для здоровья просто необходимо ночью пропотеть. Любым способом, но обязательно пропотеть. Если, например, их сразу две надо, чтоб одна разгорячила другую и чтоб вторая едва могла дождаться своей очереди, глядя на подругу.

Англия для этого юноши — бесконечный источник смеха.

Его не перестают поражать англичане, и это несмотря на то, что он несколько лет проучился здесь в школе. Котелок на голове и зонт в руках лондонцев неизменно вызывают в нем бурю смеха. Да и в англичанках, по сравнению с брюссельскими девушками, он находит много странностей. С какой стати они его тащат обедать, когда он зовет их прогуляться! Он восхищается меховыми папахами гвардейцев и совершенно умилен лондонскими порядками, которые разрешают жителям пить пиво лишь в определенные часы!

Привычка английской публики сначала оттереть человека плечом, а после просить извинения, приводит его в неистовство. И вызывает новый взрыв хохота. И уж в полное изумление повергли его здешние таможенники, удержавшие с него пошлину за одну непарную туфлю, вывезенную из Брюсселя в качестве модели, как за обычную пару обуви. С этого молодого человека, надо думать, начнется новая эпоха в истории фирмы Лахуров.

Пятница — последний рабочий день в лавке. Вчера Репнин впервые выплачивал жалованье работникам. По субботам на этой аристократической улице лавки вообще не открываются. В субботу и воскресенье улица Сент-Джеймса погружена в тишину. Справится ли он со своими обязанностями, когда останется без помощников — беспокоится его жена — и Перно уедет? Его окружают такие ужасные люди. Напротив, уверяет ее Репнин, они исключительно приятные. В жизни бы не подумал, что в рабочей среде принято столь любезное обхождение. Это его просто поражает. Не может быть, чтоб ему там было хорошо — сомневается жена. Наверное, он просто скрывает от нее, как ему плохо. Да нет же — убеждает он. Просто у него теперь совсем другая жизнь! Не такая, как была тогда, когда он был чертежником в Праге, швейцаром ночного бара в Париже в бутафорском казацком облачении или учителем верховой езды. Ему совсем не тяжело. Скорее легко. Но грустно как-то. Был бы он суеверным, он бы сбежал.

Среди работников лавки, представленных ему в первый день, был один итальянец, вскоре он попал в больницу. Вчера итальянец скончался. Он жаловался на боли в желудке, раньше он на них не обращал особого внимания. Он должен был зарабатывать деньги. У него жена и дети. Он единственный выразил радостное изумление, когда Репнин перемолвился с ним двумя-тремя словами по-итальянски. Пожелтевшее лицо и мутные глаза его вдруг вспыхнули. Он был счастлив оттого, что этот русский помянул Италию.

Итальянец мечтал побывать на родине и как раз весной собирался туда съездить. Со здоровьем у него не очень хорошо. И ему хотелось бы еще разок увидеть родные места и сыграть партию в шары по названию bocce. С друзьями детства. Он сидел перед ним на трехногом табурете и улыбался печальной улыбкой.

Сегодня Зуки вызвали в больницу. Итальянца накануне прооперировали, и он умер. Все сапожники так умирают — говорит Зуки. От бесконечного сидения в согнутом состоянии у них брюшные мышцы деформируются. У сапожника век короткий. В больнице ему сказали: его, мол, родственник «ушел». «Покинул нас». Зуки подумал сначала — он из больницы ушел. Только потом сообразил: итальянец «ушел» в могилу.

Но это же обычная история, такие трагедии происходят каждый день, нельзя принимать все так близко к сердцу. Смешно быть суеверным.

Муж соглашается с ней, он этот случай и не принимает слишком близко к сердцу. Но сегодня он во время обеденного перерыва решил отправиться в музей, поскольку прочитал — там открылась новая экспозиция скульптур и археологических находок, которые он хотел увидеть. Он осмотрел ее. Заодно зашел и в залы, демонстрирующие скульптуру из Южно-Американских стран; собрание тамошних масок напомнило ему Микены, где они с ней побывали после венчания в Греции.

Его внимание привлек мексиканский отдел.

И вдруг он увидел человеческий череп из хрусталя.

Ему почудилось вначале — это та самая женская нога, выставленная в витрине лавки, где он теперь работает, и так поразившая его в тот первый приход.

Но сразу же разобрался, нет — это не модель женской ноги, а древняя хрустальная скульптура, найденная при раскопках в Мексике, изображающая череп.

Она привлекла его своим странным блеском.

Он не хотел рассказывать своей жене об этом, но все-таки не удержался. Череп нисколько его не испугал. Он никогда не был суеверным. Только почему-то ему стало душно. Тяжело. Горько.

Жена бросилась ему на шею — но это глупости, странная ассоциация, представляешь, как высмеяли бы тебя наши попутчики, отплывавшие с нами из Керчи! Он должен все это поскорее забыть.

В ее смехе был призвук испуга, словно неожиданно она столкнулась на улице с похоронной процессией.

В ЛОНДОН ПРИШЛА ВЕСНА

После затяжной зимы, столь редкой и необычной для Лондона, наконец пришла весна, точно разбуженная солнцем за морем. Шаг за шагом весна продвигалась по Темзе в глубь Англии. И вот в лондонских парках появились крокусы. Крокусы столетиями возвещают в Англии весну. А вскоре в перелесках Милл-Хилла защелкали дрозды, призывая самку. Впереди была еще одна весна, еще одна попытка людей обрести на этом свете счастье.

Первые признаки весны вселили бодрость в чету иностранцев, обосновавшихся в одном из тупичков Милл-Хилла, в доме майора по фамилии Holbrook. Жена Репнина распахивала окна по утрам. Приток денег в этот дом, где обитал русский со своей женой, ощущался буквально во всем, хотя он и получал всего один фунт в день. Молочник оставлял перед их дверью молоко. Почтальон каждое утро сбрасывал с велосипеда газеты перед их домом. Из трубы у них, как и у всех других, каждое утро шел дым. А по вечерам жена Репнина дожидалась мужа у камина. Веселая. И никогда еще не была она такой красивой, как в тот год, и такой страстной в постели. Правда, она огорчалась всякий раз, когда расспрашивала мужа о том, как ему работается на новом месте. Но потом забиралась к нему на колени и сидела в его объятиях у камина, в котором по вечерам пылали догорающие угли. Как много значит для Лондона огонь в очаге — он словно горячее сердце соединяет многие семьи, которые давно бы распались без него. Ибо и на этих островах столь часто семьи разъедают склоки и ненависть, чью природу никому не удается объяснить. Лондонское радио регулярно, вечером, утром и в полдень, посылает в пространство призывы к такому-то и такой-то немедленно обратиться в такую-то и такую-то больницу, поскольку их отец или мать находится, по выражению медиков, «в критическом состоянии». (Иными словами умирает.) Из этих звучащих в эфире призывов каждому становится ясно: такой-то и такая-то годами не видели своего отца или мать и вообще не знают, где они находятся. Супружеские пары, тихо разойдясь в один прекрасный день, встречают друг друга лишь перед смертью. Дети бросают своих родителей, а после годами не интересуются ими. Какая-то порча давно уже завелась в лондонских семьях. Зажженный камин по вечерам, озаряющий дом отблесками пламени, и тот не означает счастья; это знак, что наступили сумерки и стало холодно. Дела закончены. Не гарантирует он также и того, что все домашние соберутся у огня. Зависть, озлобленность, замотанность, скука и секс давно уже подточили изнутри основы множества лондонских брачных союзов. И вот каждый забился в свой угол. Каждый по-своему сходит с ума. Другое дело семейная пара иностранцев, поселившаяся в убогом домишке майора в Милл-Хилле, — их каждый вечер можно было видеть вдвоем у камина и в месяце апреле.

Обычно жена дожидалась возвращения Репнина в садике перед домом. Испытующе и тревожно вглядываясь в него, сетовала: разве этого они ожидали, когда ехали в Лондон? Неужели и впрямь такая доля уготована бывшим союзникам Англии, русским офицерам? Корпеть день-деньской в подвале, наполненном смрадом подметок, кожи и потных ног? Нет, это ужасно! Разве они уже не наказаны тем, что лишились родины, лишились России? Напрасно пытается муж ее разубедить: он примирился со своим положением и оно не представляется ему ужасным. Должно быть, он отупел от невзгод. Теперь ему часто кажется, будто они приехали в Лондон вчера, а не шесть лет назад. Все герои Диккенса, Свифта, Блейка — любимых писателей его отца — проводили свои дни точно так же в подвалах. В Лондоне повсюду, в самом его центре, существуют подвалы, где трудятся люди. Они полны призраков прошлого. Сердце Лондона бьется в подвалах.

Просто он от нее скрывает, как ему тяжело!

Да нет же, он ничего не скрывает. Вначале он тоже думал о том, как вредно для здоровья работать в подвале. Опасался холода. Или жары. Но в подвале, оказывается, стабильная температура. И вообще там вполне сносно. В подвале царит весна, на ее небосводе вечная тишина и покой. Одно плохо — зрение он себе быстро испортит. Электрическая лампочка весь день слепит ему глаза. Как будто она горит у него в голове или на лбу. Придется не откладывая купить себе очки, а ведь до сих пор у него было такое прекрасное зрение.

Жена в первый раз напоминает ему о его возрасте. Она уверена, ему там нелегко. Не место ему в этом подвале. Он передергивается и смотрит на нее с удивлением. И говорит, усмехаясь: счастье, что он нашел хоть какой-то заработок. Да и люди, которых он узнал в подвале, ничуть не хуже многих его прежних знакомых, а может быть, и более заняты. Переписка с заказчиками фирмы по поводу туфель позволила ему увидеть человеческое общество совершенно в ином свете. Теперь ему многое известно о женщинах такое, о чем он раньше не подозревал. Со многими у него завязалась оживленная переписка. Но есть и такие, которые приходят переговорить с ним лично. Одна заказчица спросила, правда ли, что он потомок русских князей. Другая разыграла вчера жуткую театральную сцену.

Это жена одного богача, владельца чайных, они у него в Лондоне на каждом углу. Мультимиллионер. Супруга его вошла в опасный для женщины возраст. Ей перевалило за сорок. Фурией ворвалась она в лавку. С дикими воплями металась по подвалу, доказывая всем и каждому, что заплатила за пару крокодиловой обуви, но потеряла квитанцию. Репнину не удалось обнаружить каких-либо следов оплаты в расчетных книгах, оставленных ему мосье Жаном. Он попался как кур в ощип. Дама истерично верещала. Она метала громы и молнии. И напоминала разъяренную Медею. Шляпка у нее сбилась набок, и когда она вытащила шляпную булавку, он не на шутку испугался, как бы она не выколола ему глаза. Она была вне себя. Это было забавное представление.

История, рассказанная мужем, страшно насмешила Надю, но Репнину было не до смеха. У него из-за этой безумной могут быть большие неприятности. Так ему и сказали. В том обществе, где он теперь вращается, не меньше драматических конфликтов, чем в прежнем их петербургском кругу. Здесь каждый день происходят какие-то невероятные вещи. Он словно бы прозрел и совсем другими глазами взглянул на этот город со всеми его обитателями мужского и женского пола. Мир устроен отнюдь не лучшим образом.

Теперь, например, он знает, какое потрясение переживает женщина на пороге старости. Говорят, у Пэтси раньше было столько любовников, сколько, пальцев на руках. В конце рабочего дня ее всегда поджидал у лавки какой-нибудь мужчина. Она посещала театры, танцевальные вечера, а по понедельникам ей случалось проснуться в отеле, на берегу моря, в Брайтоне. Теперь она уже в возрасте, и перед лавкой после работы никто ее не ждет. В лавке по утрам она появляется не такая веселая, как бывало когда-то. Мужчины больше не заглядываются на нее. Когда лавка закрывается, Пэтси берет свои пакеты с холодным ужином, купленным во время обеденного перерыва где-нибудь поблизости, и тихо, точно тень, удаляется вниз по улице. В полном одиночестве она идет до станции подземки, а после едет до дома час или два. Живет она далеко. Дома ее дожидается, как говорят, один только старый кот.

Он даже не подозревал, сколько в Лондоне таких женщин.

Сандра, все зовут ее Бэби — ей не сравнялось еще и двадцати, — приехала сюда, по слухам, из Брюсселя следом за каким-то мужчиной. По матери она француженка, родилась в Париже. Отца своего не знает. Ей дано разрешение на трехмесячное пребывание в Лондоне, но она не имеет права искать здесь место и заработок. Недавно ей сообщили из полиции, что виза истекает. Продление дать ей не могут. Сандра была в отчаянии. Он ей помог.

Каким это образом? — взглянула на него жена с недоумением.

Да очень просто. Все советовали девушке скрываться, изменить имя, заполнить новую анкету, фиктивную. Он посоветовал ей написать в полицию сентиментальное письмо. Он сам ей его сочинил. Она получила продление. На три месяца.

Какое странное участие к этой девице — поморщилась его жена.

Просто он ее пожалел. Такая молодая и красивая, а помочь ей некому. Она сейчас стоит перед дилеммой: выбрать ли ей богатого старика или молодого актера — так ему пояснила мисс Мун. Ему пришлось убедиться, что хваленая лондонская полиция нисколько не лучше других. Там бьют. Напротив дома, где живет Ордынский, полицейский участок. Оттуда доносятся вопли избиваемых арестантов. В то же время, по его наблюдениям, полиция охотно клюет на сентиментальную наживку. Конечно, этим пользуются, чтобы их провести. Он и посоветовал девушке написать, как ее тяготит, что она, англичанка по отцу, а француженка по матери, родилась в Париже. В Лондон она приехала потому что любит родную землю своего отца Она восхищается Лондоном, с беспримерной храбростью перенесшим пожары войны. В Париже у нее старенькая мать. Сейчас она восстанавливает свое знание английского языка, позабытого в детстве. Это ей необходимо для того, чтобы поступить няней в какую-нибудь английскую семью, проживающую в Париже.

Какая несусветная чушь, какая глупость, язвительно заметила его жена. Возможно, согласился муж, просто он посочувствовал девушке в беде. Будь это в его силах, он бы вообще совсем по-другому устроил и этот мир, и полицию. Слишком много вокруг несправедливости и гнусности. Но все это в данном случае не имеет значения. Главное, Сандра на три месяца сохранит за собой заработок и, надо думать, за это время решит свою дилемму.

— Как?

— Это меня не касается. Тут мое дело сторона. Я отношусь к этой девчушке так, как мог бы относиться к своей дочери. Я ее жалею.

— Интересно, мисс Мун тоже возбуждает в вас такое же горячее участие?

— Мисс Мун для меня загадка. Эта девушка из состоятельной семьи, владелица собственной яхты. Правда, небольшой, но все же собственной. У нее, несомненно, будет и большая. У этой девушки нет сердца, но есть характер и красивое лицо, напоминающее маску. А во время войны она действительно носила голубой морской берет, который мне страшно нравился. Днем она обедает с офицером. Но вечером ее ждет элегантная машина без водителя. Куда она уезжает — никто не знает. У нее своя жизнь, но она в нее никого не допускает. Когда Мисс Мун спускается в подвал, юбка у нее вздымается на сквозняке. Она ее поправляет и презрительно смотрит на меня. Мисс Мун расспрашивала меня о тебе.

— И что вы ей сказали?

— Сказал, что для англичанки любовь значит одно, а для русской другое.

— Вот еще вздор! Надо было ей сказать, что я делаю куклы. Хотелось бы мне ее увидеть. Приведите ее как-нибудь к нам. Познакомиться.

— Но это не принято в заведении Лахуров, Надя. Частная жизнь служащих лавки прячется в тени. Вечером все расходятся в разные стороны, растворяются, точно в тумане. Сколько таких людей, уходящих по улице в туман, — кто знает, кто мог бы их сосчитать? Это тени, в Лондоне миллионы теней, которые растворяются в сумерках. Кто знает что-нибудь о радостях и печалях этих миллионов? Они исчезают с прощальным: «Good night».

— Николай, вы приписываете другим свои мысли. Нельзя же думать, что все люди здесь лишены дома, семьи, своей родины, всякого смысла в жизни только потому, что такая участь постигла нас.

— Надя, я в гимназии учил стихи Гомера. В них род людской сравнивается с опавшей осенней листвой, разносимой ветром. Сейчас, когда я провожу свои дни в подвале — Мольер сказал бы: «dans mon coin sombre»[11], — мне кажется, поэт был прав. Уже Гомер все о нас знал. С тех пор, как я живу среди этих людей, я преисполнился жалости к ним, расползающимся по Лондону после окончания работы. Сколько нового узнал я за это время. Я теперь думаю не о том, как бы помочь себе. Мы должны что-нибудь сделать для этих людей. Эти мысли не дают мне покоя с того самого мгновения, как я спустился в подвал. Не знаю, как это объяснить. А когда я покидаю лавку, улицы совсем другие — безлюдные и пустынные.

— Коля, но утром они снова наполняются народом.

— Верно, Надя. Я знаю, что ты хочешь сказать. Все повторяется, безумно, бессмысленно, меняются только актеры. Казалось бы, когда наступает потоп, надо думать о собственном спасении. Но разве можно тут что-нибудь придумать? Тот итальянец, который умер недавно, почему-то не выходит у меня из головы. Да, это точно, меняются только актеры. Никогда уж больше итальянец не просияет улыбкой, если кто-нибудь в лавке помянет Италию. Столько новых сапожников-итальянцев появится после него и в Лондоне, и в Шотландии! Сколько голубиных стай сменяют друг друга на площади с фонтанами, названной в честь битвы Трафальгарской!

Ей не терпится разогнать его мрачные мысли, и она начинает рассказывать о своих новостях. Она теперь посещает школу моделирования, куда на днях записалась по рекомендации одного благотворительного английского общества, возобновившего опеку над русской эмиграцией. Эта лондонская школа престижа ради называется парижской. Директриса ее — француженка. Надя надеется, что вскоре сможет удвоить их семейные доходы. Теперь она часто ищет по радио его любимую музыку. У них не возникает больше разговоров о самоубийстве. После того, как Надя подстриглась и переменила парикмахера, она словно бы помолодела на десять лет и снова стала выглядеть тридцатилетней женщиной. Но сегодня ее муж настроен на грустный лад. Говорят, мосье Жана и его жену при возвращении на родину постигла печальная участь. Инцидент, произошедший на границе, в изложении Зуки не вполне ему ясен, однако известно — таможенники задержали объемный багаж мосье Жана и наложили на него штраф якобы за попытку провезти контрабандой английскую валюту. У мосье Жана забрали все его сбережения. На него кто-то донес, не сомневается Зуки. Как бы то ни было, но не судьба была бедняге копаться в собственном садике под средиземноморским солнцем, не понадобилась ему и широкополая соломенная шляпа. А ведь он так мечтал об этом! Пришлось ему снова на старости лет пойти работать в кожевенную мастерскую семейства Лахуров, в Брюсселе. Бедная его жена помогает мужу. Они вернулись туда, откуда начали свой путь. Долго пришлось им скитаться по свету, прежде чем завершился этот круг. Теперь она сама может убедиться, как много, вопреки обещаниям, терпит Бог несправедливости и зла. По словам Зуки, Перно погубила безмерная любовь к Франции. Отечество отобрало у него накопления всей его жизни. Сидел бы он тихо в Лондоне, ничего бы с ним не приключилось. Слишком он тосковал по своему прошлому, заключает Зуки.

Жена слушала его в отчаянии, потрясенная не столько самим его рассказом, сколько ясным пониманием того, что вслед за кратким периодом просветления им вновь овладела безумная жажда выжечь дотла свою душу и удалиться со сцены. Покинуть ее навсегда.

Волна энтузиазма, вызванная новой его жизнью в подвале, правда, схлынула значительно быстрее, чем можно было предполагать. В юности, постигая науки за границей, будучи юнкером в Петербурге, да и потом, в эмиграции Репнин полагал, что приносит пользу не только себе, но и России. Однако весь труд людей, работающих в этой лавке, служил лишь одному: преумножению богатства семейства Лахуров, пребывающего в неведомом далеке. А что получают они за свой труд, все эти продавщицы и мастера — корку хлеба да угол в каком-нибудь чулане. Пока не отправятся на тот свет, как отправился недавно итальянец. И все это ради чего? Ради того, чтобы светские женщины могли надеть на себя не хрустальные башмачки, а туфли из замши или крокодиловой и змеиной кожи? И тем самым обеспечить семейству Лахуров возможность даже среди зимы нюхать цветущую мимозу.

Что касается его, Николая Родионовича, то его завод, кажется, иссяк. Как бывает с часами, когда стрелки замирают на циферблате.

Он теперь так и будет, когда его снова заведут, корпеть в своем подвале из года в года за фунт в день, хотя даже Зуки, мастер по части сапожных набоек и дамских каблуков, получал больше, чем он. Так будет с ним по гроб жизни. Однако каждый отработанный год, растолковывал Зуки, может принести ему надбавку в десять шиллингов или фунт в неделю. Сейчас он имеет семь фунтов. Если он придется ко двору, через год он может рассчитывать на восемь фунтов. А потом дотянет до десяти. Уборщица, моющая лестницу, никогда не перевалит за два с половиной фунта. Лет этак через десять он сможет зарабатывать двенадцать фунтов, но больше этого никто из восседающих на трехногих табуретах с улицы Сент-Джеймса не получает. Это подтвердил и ван Мепел. Да ведь и то сказать — базы он никакой не имеет, не было у него практики в обувном деле, одном из древнейших человеческих ремесел, это тоже не засчитывается ему в плюс. А люди проработали в этом подвале по десять, двадцать и тридцать лет, ясно, у них есть преимущество перед ним. Они вправе ждать надбавки. А кто такой Репнин — чужак, случайный человек, залетная птица, со смехом констатирует Зуки. (Да он им как снег на голову свалился, в их подвал, набитый колодками.) И вообще нельзя понять, что он забыл здесь, что за неволя ему тут торчать, на этом трехногом троне. Кое-кто посмеивается у него за спиной. Ведь он поставлен блюсти интересы фамилии Лахуров, учитывать каждый пенс, заработанный мастерами тяжким трудом, уродующим их наружность и здоровье. Каждую пятницу он должен облагать налогом грошовый заработок мастеров и продавщиц.

Кроме того, рассуждает Зуки, да будет ему известно: не только семейство Лахуров — все владельцы модных магазинов в Лондоне отбирают для себя работников по внешнему виду. Тут один лишь померший итальянец был болезненного вида, с желтым лицом, в обшарпанной одежонке. Остальные все, даже негр Луциюс, такими разнаряженными в лавку являются, что хоть сейчас в «Травиате» петь. Да что говорить, это все молодые люди, они еще и приударить за дамами не прочь. А господин ван Мепел просто создан, чтобы играть адмирала на подмостках какого-нибудь континентального театра. Ну, а нашей Сандре и мисс Мун только в «Рице» и блистать. Вот Пэтси немного сдала, но недалек тот час, когда ее с дешевеньким подарком выставят за дверь.

В элегантных лавках все должны выглядеть красивыми и веселыми. Приятными на вид.

Перно в свое время советовал ему ни слова не говорить Лахурам о своем происхождении. Пусть лучше скажет, будто служил кассиром на тотализаторе. Зуки находил совет вполне разумным, однако и в эту сторону нельзя перегибать. Боже упаси, если станет известно, скажем, о болезни его жены, или о том, что ее поместили в больницу, или что вообще с ним приключилась какая-то беда. В Лондоне это скрывают, как змея скрывает ноги. Как только до хозяев дойдет слух о том, что в доме у кого-то есть больные или случилось несчастье в личной жизни — хотя о ней никто тут не спрашивает, — как его немедленно уволят. Не потому, что ван Мепел или сами Лахуры столь жестоки. Просто таковы нравы лондонского трудового подполья. Возьмите продавщиц из модных магазинов, ежеутренне спрессованных в вагонах, как сардины, их доставляют в Лондон поезда подземки — но обратил ли он внимание на то, как они потрясающе одеты, с какой тщательностью уложены их прически? Известно ведь, сколько все это стоит, да только иначе им нельзя. Они обязаны быть красивыми. Женский обслуживающий персонал из модных магазинов такой, что хоть сейчас на конкурс красоты. Ордынский рассказывал: в молодые годы, до войны, будучи польским дипломатом, он выбирал себе по субботам какую-нибудь продавщицу из лондонского модного магазина, чтобы провести с ней воскресенье в Париже. И до того все они были хороши — ну прямо-таки принцессы из галереи Хемптон-Корт.

Ордынский — аморальная личность, прерывает его Надя, скверный, разложившийся тип, позор польской нации.

У него о нем другое мнение — возражает ее муж. Но главное, он хотел ей сказать — его возраст не позволяет ему рассчитывать надолго закрепиться на этой работе, найденной им с таким трудом. Пока это еще не критично, однако вскоре скажется. После тридцати лет верной службы в этих модных заведениях стариков, как правило, увольняют. На прощание дарят какой-нибудь пустяк. Железнодорожники, отслужив сорок лет, получают в подарок часы и отправляются на пенсию. Иной раз пенсия не достигает двух фунтов в неделю. Все это объяснил ему Зуки. А ежели иному старику и удается зацепиться на работе, его обычно держат в подвале, в полутемном углу. Как символ бренности в этом прекрасном мире. Сами хозяева не решаются вытряхнуть старца вон, опасаясь, как бы профсоюзы не подняли вой, и потому всячески стараются сделать так, чтобы он ушел по собственной воле. Это всем известно, и все к этому готовятся. Припасают себе местечко в богадельне. Лишь незаменимым знатокам своего дела иной раз удается остаться в подвале на своем месте. (В каждом доме найдется такой треснувший ночной горшок, задвинутый подальше в угол — говорит Зуки.) И только в редком случае увидишь за прилавком в Лондоне кое-кого из этих полуглухих, беззубых стариков.

Она потрясена, подавлена его рассказом. Ну, а что они о женах рассказывают?

Зуки отправил свою жену к дочери — так он ему сказал. Он не в состоянии ее прокормить. Они ничего не сумели скопить, хотя и работали всю жизнь, сначала в Марселе, а после в Лондоне. Если он что-нибудь и подрабатывал, то на мандолине. Всех тех, кого упакованными в вагоны, подобно сардинам в банках, доставляют в Лондон поезда подземки, ждет такое же будущее. У них одна судьба. Все они трясутся от страха с приближением старости. Так устроена жизнь. Ты вскакиваешь, несешься на станцию, стоишь, тесно сдавленный другими телами, по прибытии в Лондон автоматически выходишь на поверхность. Безмолвно. Спешишь занять свое место в подвале, а вечером, после окончания рабочего дня, возвращаешься обратно, и так сорок лет подряд. Если кто-то замешкается или упадет, корчась в судорогах, как тот итальянец, — его быстро запихивают в землю или сжигают. Огромные лондонские крематории на кладбищах работают непрерывно. В их печах такая температура, которая за несколько секунд превращает труп в горсть мелкого пепла. (Семейству выдают этот пепел, насыпанный, как чай, в жестяную коробку.)

Жена его в ужасе кричит, чтобы он прекратил этот невозможный бред. Надо что-то делать, этого нельзя так оставить!

Действительно, человеческое существо восстает против такой жизни, соглашается ее муж. Он это понял в первые же недели работы. Все жаждут найти для себя какое-нибудь утешение. Хотя бы минутное. Теперь он понимает, почему рабочие в Шотландии и Лондоне столько пьют. Чтобы не слышать. Чтобы не видеть. Чтобы не смотреть. Чтобы отключиться от действительности. Он понимает теперь, почему так приветливо здоровается с ним каждый день поденщица, моющая лестницу перед входом в лавку. Вначале ему показалось, будто она заигрывает с ним. Но нет, это просто потребность сказать кому-то доброе слово. Вечером на станции, в толпе каждый стремится отыскать знакомого. Каждому хочется перемолвиться с кем-нибудь двумя-тремя словами. Обменяться незначительной фразой с дворником. Или с цветочницей перед входом на станцию. Все те, кто возвращается с работы домой, из года в год покупают газеты у одного и того же продавца. Хранят ему верность — такой верности не встретишь и в супружеской жизни. «Как жизнь, Джордж?» «George, how are you?»

В ужасающей беззащитности лондонской жизни, люди стремятся как-то связаться друг с другом, точно на плоту, увлекаемом бурной рекой. То ли с помощью какого-нибудь восклицания, добродушной улыбки или любезного слова. Тщетно пытаются они остановить эту реку, как не в силах задержать поезд те двое, что не выпускают друг друга из объятий, расставаясь на перроне. Вот и его какие-то незримые узы связывают теперь с молодой женщиной, которая каждое утро моет лестницу перед входом в лавку. За два с половиной фунта в неделю. «Nice day, Mary!»[12], — говорит он ей, когда нет дождя. Когда идет дождь, она неизменно обращается к нему: «A good old English day, Mister Sheepin!»[13] — и в голосе ее слышится желание сказать ему еще что-то приятное, хорошее, нежное. Его жена слушает мужа и невольно смеется.

ОБЕД В ЛОНДОНЕ

В полдень, точнее в половине первого, все работники лавки расходятся на обед, нисколько, впрочем, не похожий на обед в полном смысле этого слова. Это иллюзия обеда. В обеденное время тут не увидишь, как в Париже, работягу с батоном под мышкой, колбасой и бутылкой вина. Не принято здесь, как в Милане, неторопливо съесть в какой-нибудь подворотне кастрюльку лапши. Работающий люд, если говорить о мужчинах, стремится проглотить побыстрее немного рыбы с жареным картофелем и завалиться, руки в брюки, в пивной бар.

Женщины по большей части пьют чай с пирожными, окрашенными в красный, голубой или зеленый цвет, съедая при этом лист салата или небольшой разрезанный пополам помидор. Потом следует мороженое в бумажном стаканчике. Главное для них поскорее со всем этим покончить — Зуки утверждает, что точно так же происходит с ним и в постели, а уж он досконально изучил нравы этих англичанок — и тотчас же снова намазать губы помадой. Вот вам и весь обед. Здесь не придается еде никакого значения. Едят в основном во время отпуска.

Поскольку Надя неодобрительно относится к его скабрезным замечаниям, он говорит, что хотел ей сказать лишь о том, что теперь ему предстоит, как и всем остальным, из года в год обедать без компании. Надя в их краях не бывает. Правда, в Милл-Хилле он тоже был один, однако он надеялся, что, поступив на работу, если уж он лишен возможности обедать с ней, обретет, по крайней мере, возможность делить свою трапезу с веселым и приятным обществом, как бывало в России. Он мечтал иметь знакомых и приятелей, как это водится среди людей. Однако это была напрасные мечты. Вначале ему казалось, его надежды сбудутся. Он почти со всеми по одному разу пообедал. Ему показывали ближайшие чайные и ресторанчики. Но в конце обеда сотрапезники его неизменно исчезали, растворяясь как в тумане.

Он для них чужой.

И не потому, что иностранец, а потому что неимущий. Между тем у каждого из них все же где-то есть какое-то пристанище. В Лондоне боятся бедности хуже чумы. Но, по его наблюдениям, во время обеденного перерыва в Лондоне бродит множество таких неприкаянных, как он. С отсутствующим видом блуждают они по улицам, жестикулируя и разговаривая с собой на ходу. Иные бранятся. Другие декламируют стихи. Или бубнят себе что-то под нос, безмолвно шевеля губами, и непонятно, с кем сводят счеты — ведь вокруг ни души, ни впереди, ни сзади. Только он один. Иной раз в глазах у этих несчастных стоят слезы, а порой улыбка безумца сияет на их лицах. (В Лондоне тихим и безопасным сумасшедшим разрешается выходить из больницы. Они скитаются по улицам и что-то бормочут, однако люди равнодушно проходят мимо.)

Но самая комичная картина, которую здесь часто можно наблюдать, это лондонские нищие в гротесково-роскошном облачении, подобранном ими на свалке. Порой эти выброшенные богачами предметы бывают почти совсем не ношенными. В таком наряде нищего можно принять то ли за лорда, то ли за клоуна. По дороге к музею кто-то из них протягивает ему жухлый цветок, кто-то лекарственные травы, розмарин или куколку на палочке, у которой с помощью веревки задирается юбочка. Кое-кто играет на скрипке. Женщины дерзко ему улыбаются. Одинок он не потому, что иностранец — иностранец, если он с деньгами, нигде в мире не может быть принят лучше, чем в Лондоне. Все так и увиваются вокруг него. В то же время нет такого города на свете, который был бы столь каменно-безразличен к тому, кто беден и несчастен. (Недаром его жители в течение ста лет высыпали на улицу, чтобы поглазеть на публичные казни преступников, приговоренных к виселице.)

Жена берет его за руку: надо непременно что-то сделать, чтобы найти ему компанию. Почему бы ему не попробовать снова вернуться в общество русских эмигрантов? Она попросит графиню Панову помочь ему наладить с ними связи.

Он не может находиться с ними за одним столом. Он по натуре человек военный. А эти люди по сию пору смакуют прежние обеды, которые им подавали при царском дворе. И требуют икры. Они буквально не могут сесть за стол, чтобы не заговорить об икре. А ему давно уже совершенно безразлично, что он ест.

Между прочим, он попробовал пообедать и с Пэтси. Вначале это показалось ему вполне приятным. Пэтси была оживлена. Однако довольно скоро выяснилось, насколько она груба и невоздержанна на язык, а ест при этом безобразно. Она сообщила ему, что с наступлением определенного возраста (когда уже мало вероятности забеременеть) она предпочитает не тратить времени понапрасну. Пусть он не заговаривает ей зубы, а приходит к ней домой. Она живет в пригороде, там у нее очень красиво. Он вспомнил, что одному мемуаристу по фамилии Пипс — когда-то он его читал — этот пригород и в самом деле показался райским уголком. Репнин решил было, что Пэтси зовет его в гости, и внутренне над этим посмеялся. Однако вскоре она ясно дала понять, о каком визите идет речь. У нее у самой есть деньги, и ей вовсе без надобности, чтобы кто-то кормил ее обедом. Ей нужен мужчина, чтоб он без лишних разговоров приезжал к ней всякий раз, когда она его захочет к себе пригласить. Впрочем, он, по слухам, женат, так какого черта он потащил ее обедать? Репнин онемел от этих слов. Она расхохоталась. В этой женщине не было ничего общего с той Пэтси, которую он знал по работе. Теперь она ему приносит почту с видом величественного представителя Империи. А вечером кричит, чтоб он передал привет супруге. Но все-таки она ему успела шепнуть — зря, мол, он отказался от своих намерений. Напрасно испугался.

И он все это безмолвно стерпел?

Запретил ей приносить почту. Больше она не спускается к нему в подвал. Но какие у него могут быть мстительные планы? Ее скоро и так уволят. Он об этом уже предупрежден, так зачем же еще он со своей стороны будет добавлять ей неприятности? Она улыбается, когда видит его. И говорит, словно сквозь слезы: Cheerio!

И Сандра улыбается ему, когда они закрывают магазин. Она его спросила, где он обедал вчера. Он ответил — с Зуки. При всем его желании он не может пригласить на обед эту молоденькую девчушку. Его никто бы не понял из сотрудников.

Ну, а мисс Мун? Почему он о ней ничего не говорит?

Она права, он бы с удовольствием пообедал с мисс Мун. В этом не было бы ничего неудобного. Он бы этого не стал скрывать и от жены. Иной раз она спускается к ним в подвал, навестить Зуки — он ей приносит мороженое, а порой и на мандолине играет. С каким изяществом поглощает мороженое эта красивая девушка. Просто наслаждение смотреть, как она ест. (Она похожа на один портрет из музея и, сознавая это, старается придерживаться в своих туалетах тех же тонов.)

Жена его вспыхнула до корней волос. Могла ли она ожидать, чем грозило ей его устройство в Лондоне на работу? Чтобы ему хотелось обедать в обществе мисс Мун? Что же мешает ему пригласить ее вместе пообедать?

Репнин рассмеялся: он просто хотел бы иметь за обедом компанию, совсем не обязательно, чтобы это была именно мисс Мун. Будь эта красивая девушка, которая моложе его на тридцать лет, дочерью кого-то из русских эмигрантов, кого-то из его друзей или ученицей из школы верховой езды в Милл-Хилле, для него было бы совершенно естественно повести ее с собой обедать, поскольку Надя все равно не может составить ему компанию. Но мисс Мун он все же не позвал бы. Для нее непременным условием совместного обеда было бы посещение ресторана «Риц». Она не забывает о его аристократическом происхождении.

Значит, в глазах мисс Мун он без «Рица», как мужчина, ничего не стоит? И он согласен с ней? Надо сказать, весьма занятный и неожиданный взгляд! В это мгновение она смотрела на него едва ли не с ненавистью.

Он вовсе о себе так не думает, невозмутимо возражает ей муж. Возможно, он еще и мог быть привлекательным для этой девушки. До того, как в Лондоне появился молодой Лахур. Однако он искренне сочувствует этой необычайно красивой молодой особе. Со следующего месяца, по пятницам, обеим красавицам он будет выплачивать деньги якобы за сверхурочную работу. Так она значится в ведомости. (Заработок за сверхурочную работу не облагается налогом.) За каждую пару проданной обуви они будут получать по три-четыре фунта надбавки. Для них это большие деньги, но зависит надбавка целиком от него. Он может начислить ее продавщице, а может не начислить. В связи с этим он считает для себя неудобным приглашать их с собой обедать.

Почему он не предложит господину ван Мепелу вместе обедать?

Господин ван Мепел обедает в своей компании. Он член местного общества директоров. Они совещаются во время обеда. Обмениваются информацией. Словом, делают деньги за столом. Он и все эти люди — два разных мира.

А виртуоз Зуки, искусник по части каблуков?

Зуки каждый день обедает в разных ресторанах вместе с продавщицами. У него миллион знакомых женщин. Репнин ему вовсе ни к чему. Да и веселья особого от Зуки не дождешься. Зуки величайший меланхолик, и, когда находится в мужском обществе, он свою меланхолию распространяет на других. Зуки похвастался ему золотыми часами — сын прислал на днях к пятидесятилетию из Шотландии. Настоящее золото. Вот, говорит, какой у меня сын. Ему от меня ничего не надо. Зато он уверен — будет кому заплатить в свое время за кремацию. А до той поры надо пользоваться жизнью. На его мандолину женщины слетаются, как мухи на липучку. Мандолина страшно сексапильна по лондонским понятиям. Одно обстоятельство поразило Репнина — Зуки больше, чем мосье Жан, посвящен во все тайны семейства Лахуров. По его мнению, современная обувь никуда не годится. Спроси кто-нибудь его совета, он бы все делал по-другому. Такое же мнение у него и о фабричном производстве. Да и торговля обувью оставляет желать лучшего. Между прочим, Зуки так мастерски снимает мерку с ноги, как Перно и не снилось, он в этом воочию убедился.

Однажды — в тот день Зуки особенно рьяно нападал на современный способ производства и продажи обуви — в магазин явилась дама из так называемого высшего лондонского общества. Глаза ее метали молнии. Лицо покраснело. Она велела заново снять мерку с ее ноги. Та пара обуви, которую ей прислали, абсолютно ей не подходит.

Герой нашего романа, разумеется, понятия не имел, как снимается мерка для женских туфель, да это и не входило в его обязанности. Но кроме него в тот день из мужского персонала никого в лавке не было. Был только Зуки. Его и позвали — как пожарника срочно тушить пожар. Пэтси, Сандра и даже мисс Мун, невзирая на свое пристрастие высмеивать заказчицу, на этот раз с перепугу забились в уборную, в подвале.

Волей-неволей Зуки должен был облачиться в белый халат, не подходивший ему по размеру, и предстать перед разъяренной богиней. Времени у него было ровно столько, чтобы поправить неизменный берет, скрывавший лысину. Он появился из подвала, как бог подземелья Вулкан, ковыляя и глубоко кланяясь.

Случилось чудо.

Пока она шипела, точно лебединая самка, Зуки нежно завладел ее ногой. И что-то нашептывал ей участливым голосом, каким умеют говорить лишь итальянские иезуиты на исповеди! Пальцами он оглаживал ей шишки и пятку. Все дело в сущем пустяке, успокаивал он кипящую гневом красавицу. Чуточку терпения, и он устранит мелкий дефект, надо только немного исправить каблук. Но вообще-то эта форма прямо-таки создана для нее! Нога в этой обуви смотрится божественно! Ну просто хрустальный башмачок! Божественно! Божественная нога! Божественная модель! Все это он бормотал, не отрываясь от ее ноги, занятый своим делом, точно поклоняясь богине или признаваясь в любви с учтивостью французского маркиза, склонившего свою голову на плаху.

Через какое-то время дама начала улыбаться и с любопытством поглядывать на свою ногу. Сложно объяснить, каким образом все это произошло, однако она согласилась с тем, чтобы Зуки исправил ей каблук. И удалилась довольная.

Тем не менее Зуки оставался при своем: наверху за прилавком ему не место, его дело сидеть в подземелье. На табурете. Не светит ему успех у дам высшего общества, которым он стал бы снимать мерку с ноги, — слишком он низкого роста!

Господин Репнин (Зуки совершенно правильно выговаривал русскую фамилию новоявленного клерка), тот действительно имеет стать гвардейского офицера. А Зуки — дворцового шута. Женщинам это не нравится. Правда, в Марселе говорят, низкорослые имеют другое преимущество, но это уже особая история. Когда Наполеон, этот коротышка, познакомился с будущей женой, она воскликнула: «Il est drôle, le général Bonaparte!»[14] Зуки по крайней мере приписывал ей такое высказывание. Итак, оказавшись без компании, герой нашего романа стал обедать один. Вместо того чтобы сидеть с кем-нибудь за столом, он бродил во время обеденного перерыва по улицам Лондона наравне с великим множеством себе подобных. С наступлением весны сотни тысяч трудящихся Лондона между половиной первого и половиной второго подкрепляются в ближайшем парке. В каменном море улиц и зданий всегда отыскивался какой-нибудь зеленый островок с несколькими скамейками — обычно возле церкви — к ним слетались стаи воробьев и голубей и собирались жующие люди. Чаще всего это остатки старинных лондонских кладбищ, иные из них времен великого лондонского пожара XVII века.

Русский эмигрант прерывает в полдень общение с людьми и идет обедать в обществе лондонских улиц, лондонских домов, лондонских скамеек и парков. (Повсюду в крупных городах Европы вот так закусывает, что-то бормоча и громко разговаривая, беднота по паркам, церковным дворам и кладбищам, у подножия памятников королям и полководцам, вблизи фонтанов.)

Вместо застолья в своем кругу, с женой, детьми, родственниками, друзьями, они общаются с огромным городом, беседуют с ним и спят под его мостами. Но не желание избежать компании людей и разговоров с ними вывело Репнина на улицу в обеденный перерыв. Его недельного заработка, как выяснилось, не хватало на то, чтобы пообедать сидя и съесть горячее блюдо. Большинство женщин из лондонских подвалов позволяют себе в полдень потратить на еду не более одного-двух шиллингов. Как правило, — это шиллинг с небольшим. (Мужчины стараются сэкономить на пиво.)

Рацион сотен тысяч лондонских жителей в полдень меньше рациона римских рабов. Обед для трудового люда был в те годы, по сути дела, счастливым шансом вырваться на чистый воздух из подвала. Красиво оформленным голоданием. В то время газеты в один голос твердили о вреде переедания. Многие проводили обеденный перерыв в полуразрушенных и еще не восстановленных храмах. Священники устраивали здесь концерты. Классическая музыка с пластинок. Нередко музыка сопровождалась философской проповедью.

Охваченная паникой, жена стала уговаривать Репнина носить с собой еду и без всякого стеснения обедать в подвале. Для удобства она предлагает ему брать с собой легкий холодный обед. Крутое яйцо, соль, репа, кусок колбасы и деликатесы: сыр, сладкий перец и зеленый лук — эту роскошь в тот год им с самой ранней весны привозили испанцы и какие-то велосипедисты из Нормандии. В конце концов в Европе было принято приносить на работу из дома готовый обед. Но в отличие от всех остальных жена Репнина давала мужу вместе с обедом миниатюрный прибор, упаковывая все в маленькие коробочки, помещавшиеся, как сигареты, в кармане.

Та снедь, которую Репнин приносил с собой из дома, вызывала в лавке всеобщий смех.

Обеденное меню продавщиц, подсобных рабочих из подвалов Лондона, так же как и служащих с белыми воротничками и зонтом, никогда не меняется. Оно состоит из ломтиков поразительно белой булки, имеющей вкус зубного порошка. С учетом вставных зубов, в том числе и у самых молодых, с булки предусмотрительно срезается корка. Обязательным является лист зеленого салата и помидор, нарезанный кружками, иной раз к этому добавляется немного рыбы с жареным картофелем. Зеленый перец нового клерка вызывал недоумение. Перец скрипел под зубами, когда Репнин начинал его грызть. Пэтси верещала на всю лавку — Боже, чем питается этот человек?

По всеобщему мнению, неспроста он ел этот зеленый перец. Быть может, сексуальные проблемы? — шептала Пэтси. И почему он ежедневно поглощает столько огурцов? В Англии склонны мистифицировать целебные качества разных растений, иным из них приписывая свойства эротического возбудителя. Здесь каждый верит в какую-нибудь лекарственную траву или плод: желудочного, мочегонного или профилактического свойства. Широко ведется торговля лекарственными травами. Многочисленные общества пропагандируют лечение травами. Отварами. Англичане заглатывают бесчисленное количество порошков из лекарственных трав. А после еды сосут лекарственные ароматизированные пастилки. Для освежения рта.

Надо было спасаться от насмешек и любопытства, и герой нашего романа с наступлением тепла перекочевал обедать в крошечный сквер неподалеку от лавки. Во дворе маленькой церкви. Репнин ежедневно проходил мимо нее по дороге на работу. Церквушка, как и всё тут, носила имя святого Иакова (Сент-Джеймса). Едва дождавшись полудня, рабочий люд спешил выбраться из подвалов лавок и мастерских на свежий воздух. Отдохнуть от работы. В полдень финансовый центр города, так называемый City, остается совершенно пустым. Все спешат на улицу. Как при пожаре. Происходит поистине великое переселение из центра и обратно. И так дважды, а вернее — четырежды в день. Люди расползаются муравьиными полчищами.

Наспех перекусив, Репнин торопился попасть в какой-нибудь музей. Вход в музей был бесплатный. Там его ждали Рембрандт, Гойя, Мане. Хотя несравнимо с Эрмитажем, но и здесь они так много говорили сердцу после его скромного обеда. В их обществе он забывал, где живет и для чего.

А вечером жена расспрашивала, как он провел полдень. Она все чаще тревожилась, замечая в муже очевидные перемены с тех пор, как он поступил на работу. Нередко он замыкался в себе и молчал. А если и делился с ней своими мыслями, то тогда она пугалась их неожиданному повороту, непривычным словам. Иной раз ловила на себе его взгляд, словно идущий откуда-то издалека. С ужасом обнаружила она, что муж ее стал теперь другим и в любви, столько лет согревавшей их брак. Как будто иссякла в нем безграничная нежность. Да и сама его страсть, дикая, азиатская, как она ее называла, страсть, которую он испытывал к ней на протяжении всех этих лет, казалось, утратила прежнюю силу. Изнемогая от желания, она металась по постели, требуя все новых наслаждений, но чувствовала, как слабеют его объятия. И потом, постепенно приходя в себя от его поцелуев, она думала о том, что он целует ее, как ребенка, не как женщину. И смотрит на нее, лежащую подобно Леде, каким-то рассеянным взглядом. Он по-прежнему все такой же внимательный, это правда — постоянно спрашивает, не может ли ей помочь с чертежами, которые она делала для школы моделирования, — но вместе с тем он такой рассеянный. Однажды утром он признался: даже если бы ему вернули прошлое, ему больше не хочется жить. Перепуганная, она стала доказывать с комичной назидательностью — он, мол, должен чувствовать себя счастливее многих лондонских миллионеров, имея такую красивую жену. Другие на его месте чувствовали бы себя счастливыми. На несколько мгновений она задержалась голая перед зеркалом, стройная, сильная, с прелестными формами женщины, не имевшей детей. Он остановил на ней свой взгляд, и она уловила в его глубине темный и мрачный огонь — но нет, это не был огонь желания, вызванный ее красотой, это была тень каких-то внутренних, потаенных страданий. Она бросилась к нему.

— Ты грустишь, — сказала она, ласкаясь. — Грусть овладела тобой.

Вначале подавленное его состояние она объясняла свалившимися на него заботами. Незнакомая работа, новые обязанности. За один фунт в день — при написании знак фунта имеет очертания виолончели или арфы, легкость линий скользящей по льду фигуристки. Он вырос в княжеской роскоши, юность провел за границей. В полку вращался в кругу необузданных княжеских сыновей. Она представляла себе этот круг, эти дикие забавы. Она впервые увидела его подавленным, когда он получил место чертежника в Праге, при одном министерстве, куда его устроили из снисхождения к бывшему русскому офицеру, аристократу. Снизошли к его бедственному положению. Впрочем, тогда они еще прекрасно жили и вели себя вполне легкомысленно. И потом, переехав из Праги в Италию, они пользовались помощью русского Комитета. В Париже им пришлось заплакать в первый раз. Поссорившись с генералами, он не мог подыскать себе ничего более пристойного, чем роль смешного театрального красавца казака, открывающего двери посетителям. В ночном баре. Но и там они все еще были счастливы. Он никогда не давал ей повода к ревности. У них было много друзей. Жизнь стала намного труднее после того, как они переехали в Лондон. Помощь приходила все реже и постоянно уменьшалась. Вспыльчивый нрав Репнина тоже давал себя знать. В конце концов он был низведен в ранг учителя в школе верховой езды, но и тогда их существование все еще было сносным. Он оставался ей верен. Никогда не искал связей с другими женщинами. И лишь с недавних пор стал уговаривать ее переехать к тетке в Америку. Она не соглашалась. Ждала — ему было обещано хорошее место, как только он издаст в Англии свою книгу об охоте в Сибири и альпинизме на Кавказе. Книга вызывала интерес. Но таким печальным, как сейчас, она никогда еще его не видела. Что-то в нем сломалось. Да и к ней он явно охладел. Случалось, она сама к нему льнула, искала его ласки, а в ответ встречала снисходительную доброту взрослого к девочке-сиротке — ее это просто бесило. Она терялась в догадках, не зная, что подумать. Между тем задумываться ей приходилось все чаще.

Прежде всего она принялась, сжимаясь от страха, выведывать, не появилась ли в его жизни какая-нибудь женщина. Что там происходит, в этом его подземелье? Что за девушки работают в лавке Лахуров? В чем причина его перемены? На все ее расспросы он отвечал односложно, с раздражением и досадой.

И вместо того, чтобы с помощью уловок обнаружить в его жизни какую-нибудь женщину, она обнаружила маленькую церквушку святого Иакова, приют его одиноких обедов, разрушенную во время войны и до сего времени не восстановленную. Церквушка пустовала. Полая раковина, выброшенная на берег океана. По преданию, церквушка дала когда-то Англии трех кентерберийских архиепископов, теперь на ее восстановление собирали пожертвования. Во дворе церкви разбит небольшой сквер. Мемориальный сквер в память о тех, кто отдал за Англию свои жизни в первой мировой войне. А чем они пожертвовали для России? Что дали России Волконский, Шульгин, Воронцов, да и сам он, Репнин? Он ежедневно приходит в этот сквер в надежде найти пустую скамейку. Здесь он обедает.

— Иной раз мне кажется, я в Париже, жду тебя, Надя, на скамейке. Как будто бы мы с тобой собрались куда-то пойти, но я и сам не знаю куда.

— Где находится эта церковь? — несколько раз спрашивала она его.

— Напротив отделения полиции для иностранцев, на той улице, где ресторан «Мартинез».

Вот они, его любовные связи — церквушка, ресторан, это с ними он изменяет ей, словно бы имеет женщину на стороне.

— Помнишь, каким он был, когда мы только приехали в Лондон? Мы туда часто отправлялись с нашей компанией танцевать пасодобль. Чтобы позабыть убитых и раненых, а их было достаточно. Однажды ночью бомбежка была особенно жестокой. Они лежали на асфальте, на углу, их запихивали в кареты «скорой помощи». А теперь я сижу у разрушенной церкви напротив того места и вспоминаю обо всем, что с нами было, с тех пор как мы покинули Россию. Почему все это было? Триста лет назад эта церковь была любимым местом встречи лондонцев. Теперь она стоит пустая. После грандиозного пожара в семнадцатом веке, буквально опустошившем Лондон, церковь была наполнена людьми. А ныне в Лондоне не помнят обстрелы первой мировой войны. О них забыли. Все разговоры крутятся вокруг этой войны. Я и не знал, что творилось здесь в ту, первую войну. Да и кому охота вспоминать.

— Но это же естественно, Коля. Так всегда было. И всегда так будет. Но зачем ты ходишь в этот сквер, если тебя это так расстраивает?

Муж смеется в ответ. Все в порядке. Его ничто больше не может расстроить. Он просто гуляет по Лондону, наблюдает, прислушивается. Иной раз с ним приключаются странные вещи. Когда-то он по случаю купил в Милане бронзовую медаль. Его восхитил выбитый на ней профиль. Он все мечтал встретить человека с таким профилем. И вот он его встретил и теперь часто его видит. И даже знает его имя. Grinling Gibbons. Он создал фонтан возле той церквушки, где Репнин обедает.

— Как, ты сказал, его зовут? — переспросила Надя, произносившая английские имена на французский манер.

— Какая разница. Его давно уже нет в живых.

Она посмотрела на него с испугом и изумлением.

— Что за глупые шутки?

— Не такие уж глупые. Он явился за мной в Милан. И ждал в Лондоне. (Репнин впал в уныние, когда в первый раз сел на трехногий табурет в лавке Лахуров. Не пристало князю сидеть на табурете, — он надеялся занять в жизни совсем иное место. Не в Лондоне. Но постепенно он смирился с мыслью, что ему предстоит просидеть на этом табурете до самой старости.)

— Не надо думать о прошлом, Ники. Это так страшно. Не надо изо дня в день растравлять себя тоской по прошлому.

Он ни о чем не жалеет. Все, чего они лишились, кроме самой России, не стоит ни единой слезы.

Она бросает на него быстрый взгляд, исполненный страха, но молчит. Ее черная кошка, перескочив через ноги, бежит к окну. Кошка выросла и больше не ластится к хозяевам. Спит возле камина и потягивается, проснувшись. Смотрит в окно на улицу, но выскочить наружу не пытается. Солнце пригревает все сильнее, и кошке нет дела до хозяев.

Там, за окном, на деревьях стали лопаться почки.

Надя очнулась и, торопясь, начала рассказывать ему о своих успехах в моделировании — ей пророчат будущее великой модельерши. Они понятия не имеют, что мать ее княжеского рода, а отец прославленный генерал. У нее поразительная фантазия модельерши, особенно удаются ей вечерние туалеты, так что директриса школы, француженка, через год-другой обещает послать ее в Персию или Индию, где она сможет зарабатывать огромные деньги, одевая супругу какого-нибудь махараджи. В школе учатся обедневшие англичанки, вдовы и сироты, есть также жены дипломатов, которые находятся не у дел. Но никому, кроме нее, не предсказывают такое блестящее будущее.

— Не беспокойся, Коля! Ты же знаешь, я живу только ради тебя. Если бы я могла заработать столько, чтобы вытащить тебя из этого подвала и еще раз увидеть веселым и довольным, я была бы счастлива. И могла бы умереть спокойно.

Муж смотрит на нее грустным взглядом и гладит ее руку. Зачем говорить ей, что все это поздно? Зачем разрушать ее веру? Пусть лучше она посмеется над его невзгодами в лавке — его буквально выводят из себя клиентки, возвращая заказанную обувь. В расчетных книгах от этого возникает ужасная неразбериха, ибо вписанная в них обувь потом должна быть изъята из расчетов. Но он, боясь увольнения, не решается спросить у господина ван Мепела, как ему лучше поступать в подобных случаях, ведь тот терпеть его не может. Два дня назад он начал пользоваться в подвале очками. Зрение у него быстро портится. Смешиваясь с дневным светом, сочащимся из окошка в тротуаре, его ослепляет свет лампы. Перед глазами целый день пляшут, точно мушки, цифры и буквы.

Жена смотрит на него полными слез глазами. Его лицо, бледное, с дерзкими чертами, она называла лицом охотника за черным жемчугом. Большие черные глаза завораживают ее и поныне. Горбоносый профиль вносит что-то дикое в его облик, придавая ему сходство с хищной птицей. Треугольник смоляно-черной бороды заставляет опасаться в нем чего-то непредсказуемого. И только к ней лицо это обращено с неизменной нежностью и состраданием, которые будят в ней растерянность и печаль. Как будто бы, потеряв весь свой улов, смотрит на нее из морской глубины утонувший ныряльщик.

И она содрогается при мысли о том, что такая бледность и печаль, должно быть, бывает на лицах охотников за жемчугом, когда их находят мертвыми, вынесенными на берег волной.

СЕКС — КОРЕНЬ ЖИЗНИ

Они снова были счастливы этой весной, и, сидя по вечерам у камина, она все чаще повторяла, что радость жизни заключается не вне нас, а в нас самих. Он должен в конце концов признать, со смехом заявляла она — разве что султан мог иметь такую жену, как она. А ведь это, наверное, не так уж мало для мужчины. Она готова отдать за него жизнь. Она ничего не требует от него, только бы он не думал больше о самоубийстве. И просит его об одном: заменить общение с улицами, домами и музеями Лондона общением с живыми людьми — русскими, англичанами, французами, поляками, безразлично, только чтобы ему было весело и он не ходил по Лондону немым.

Надо отрешиться от бесконечных воспоминаний о молодости и Петербурге и раствориться в местной среде, словно бы он здесь был рожден и никогда не жил ни в какой другой стране. Не пойти ли ему потанцевать с кем-нибудь из этих продавщиц? Она не будет ревновать — поспешно предупреждает Надя в ответ на его удивленный взгляд. Может, это изменит его настроение. И будет спасением для них обоих. Жизнь открывает перед ними новые просторы, и они должны отказаться от мыслей о смерти и прошлом. Она так жалеет, что у них нет ребенка. Был бы у него сын, все было бы иначе, она уверена.

Что это с ней? — изумляется Репнин. Она никогда не говорила с ним о детях.

Для нее, женщины, которой перевалило за сорок, — продолжала она, — быть может, это последняя счастливая весна и счастливое лето. Надо радоваться жизни, независимо от того, какое будущее уготовано им. Весна уже пришла, скоро наступит лето. Это последняя их прекрасная пора. Ее раздражает, когда он говорит, что уже не молод и не может радоваться жизни.

Ему сравнялось пятьдесят три, и будущее вовсе его не волнует. Единственная мысль занимает его: уберечь жену от нищенского посоха. И это все. Больше нет у него никаких желаний. Такова его судьба.

Она вскрикивает, возмущаясь его малодушием, постыдным для мужчины его лет. Женщины оборачиваются ему вслед, она сама это видела. Ему надо немного отдохнуть. Отвлечься. Почувствовать себя свободным. Мужчине смешно говорить о старости в такие годы. Его дед уже после шестидесяти имел шестерых сыновей, со смехом прибавляет она.

— Побойтесь Бога, Коля! С чего это вы так страшитесь старости, точно женщина? Графиня Панова в свои семьдесят лет заливается румянцем, начиная рассказывать о своем свадебном путешествии по Италии. Она носит на шее медальон с портретом мужа. Вспомните о жене Гектора, вы мне в Афинах читали о ней стихи. У меня одно заветное желание — вытащить вас из этого подвала. Прошу вас, сходите к Оболенскому. Он обещал свою помощь, чтобы мы с вами могли перебраться в Америку. Мы были бы так счастливы на старости лет. Но я всегда была счастлива с вами!

После этих тихих вечеров Репнин отправлялся в Лондон такой же печальный и, вырвавшись в перерыв из подвала, шел обедать в сквер у церкви святого Иакова.

Раскладное кресло за шесть пенсов давало ему возможность часами наблюдать окружающую жизнь, точно с палубы проплывающего мимо берегов корабля. Воробьиные стаи, прилетевшие сюда из Испании, вились вокруг каменных громад домов, а по воде величественно скользила пара пеликанов, в точности таких же, каких когда-то получил в подарок от русского посланника король Чарльз I, которому отрубили впоследствии голову. Помимо этих неожиданных ассоциаций с далеким прошлым, внезапно пришедших ему на ум, когда он смотрел на пеликанью чету, остающуюся почти неподвижной на воде, ничего нового не было для него в этом церковном сквере. И однако именно здесь в нем пробуждалась потребность снова быть таким же, каким он был когда-то, в другой жизни — в молодости, в России. Он вскакивал и подносил складные кресла пожилым дамам, пришедшим прогуляться в сквер. Уступал свое место любовной паре, жаждущей уединения. И пересев куда-нибудь подальше, смотрел на распустившиеся цветы. (Рододендроны — неизменные рододендроны.)

А спустя несколько дней он встретил в сквере подростка с ножом.

Было это в пятницу. В тот день он вообще не обедал. В лавке у него было много хлопот, и он вышел в перерыв из подвала посидеть положенный ему час в сквере у церкви. Тут он и заметил этого подростка, на вид ему было лет пятнадцать, а может быть, и все восемнадцать. Волосы у него были светлые, как солома. Он был очень красив, этот мальчик, с лицом ангела, что так часто встречается у английских детей, но при этом у него были страшные остановившиеся глаза. Светло-голубые. Взгляд их был почти безумным. Одет он был в диковинную смесь обносков с барского плеча. Лондонские мусорщики и прочая беднота нередко щеголяют в подобных нарядах. На нем было что-то вроде форменных брюк колледжа Eton, посещаемого сыновьями аристократов, профессорского сюртука, голубой пилотской рубашки, а вокруг шеи был обмотан белый шелковый шарф из гардероба какого-то светского льва. На ногах были огромные поношенные ботинки с высокими каблуками. Подросток неподвижно лежал, точно труп, в своем кресле и вдруг с неожиданной грубостью спросил Репнина: «Который час?» «What’s o’clock?»

В сквере отлично слышен бой курантов с башни Парламента, и герой нашего романа невольно подумал: «Почему он спрашивает меня об этом?» Но потом ответил:

— На моих часах половина второго. It’s half past one by my watch.

Мальчик вежливо поблагодарил его: спасибо!

Герой нашего романа заметил, просто так, чтобы сказать что-то еще:

— Вы, наверное, торопитесь? Are you in a hurry?

Мальчик поднял глаза и смотрел на него холодным и презрительным взглядом минуту-другую, а потом объяснил ему причину, заставляющую его поминутно сверяться с часами. Господин, как он понял, иностранец, поэтому он ему может довериться. Дело в том, что он выследил одного офицера, которого искал несколько месяцев. Этот офицер оставил под Арнемом его раненого брата, хотя обещал вернуться за ним. Офицер переправился через канал на надувной лодке, но не вернулся за братом. Его брат потерял много крови и умер. И теперь, сказал парнишка, он хотел бы встретиться с этим офицером. Повстречаться с ним, имея нож в кармане. Ему удалось разузнать, где обедает этот офицер.

Все это парнишка сообщил, понизив голос, и, опасливо вытащив его из кармана, показал Репнину длинный шотландский нож.

Затем мальчик встал и пошел в направлении улицы Сент-Джеймса. Вскоре он исчез из вида.

На первых порах герой нашего романа, ошеломленный, не знал, что и подумать: было ли это в действительности или ему привиделся сон. А может быть, это детская похвальба. Мальчишеская бравада. Но тут ему вспомнились глаза парнишки и захотелось броситься ему вслед, окликнуть его. Возможно, этот офицер ни в чем не виноват? Может, он не мог возвратиться. При всем своем желании не мог. Через этот канал. Да и кто знает, какие события происходили в тот день под Арнемом?

Несколько мгновений Репнин оставался неподвижным, точно прикованный к своему креслу, а когда вскочил, мальчишка скрылся. Оставалось лишь утешаться, что ничего страшного не произойдет. Нож не будет пущен в ход. Скорее всего дело обойдется шумной сценой с криками и бранью и мальчишка будет выкинут из ближнего клуба, где обедает офицер. Во всяком случае не следует вмешиваться в эту историю.

Но лицо мальчишки, его остановившийся взгляд и рука, тянущаяся к ножу, весь день стояли у Репнина перед глазами, пока он, не поднимая головы, работал в лавке.

Несколько дней подряд после этого эпизода Репнин разворачивал газеты, ожидая увидеть фотографию мальчика после совершенного убийства, его осунувшееся, ожесточившееся лицо.

Каждый раз, когда Репнин приходил в церковный сквер, он старался теперь разговориться со своими соседями, сидящими в креслах. Может быть, даже познакомиться с кем-нибудь из них.. Когда его кресло было занято, он садился напротив, дожидаясь, когда оно освободится. С его кресла удобнее всего было наблюдать комичный парад пеликанов. Когда же он садился в кресло, стоящее на противоположной стороне, он оказывался к ним спиной.

Женщины, сидящие рядом, тоже стали заговаривать с ним. И приветливо ему улыбаться.

Женщины тоже приходили сюда перекусить, а потом позагорать на солнце. И хотя они сидели так близко, что почти касались его локтями, он не заговаривал с ними первым. У него не было настроения общаться с женщинами. Он хотел бы познакомиться с кем-нибудь из мужчин, чтобы можно было обсудить серьезные проблемы трудоустройства, заработка и жизни в этом городе. Кроме того, в Лондоне не принято заговаривать с женщинами, это он отлично знал. Таков английский обычай. Мужчине полагается ждать, когда женщина сама обратится к нему. Обычно с каким-нибудь пустяком, но отвечать ей надо любезно. Она добавляет пару слов, но и это еще не говорит о ее желании завязать знакомство или даже продолжить беседу. Во время этого предварительного обмена репликами женщина оценивает достоинства своего собеседника. Прикидывает в уме, стоит ли ей продолжить с ним разговор или нет. Взвешивает доводы «за» и «против». (Pros & cons.)

Чаще всего на том все прекращается.

Она надеется встретить кого-то более подходящего.

Изучив досконально своих соотечественников, англичанки, надо сказать, мгновенно распознают иностранца и не против знакомства с ними. Никто не может сравниться прелестью, очарованием и любознательностью с англичанкой в первые дни знакомства. Однажды — это было в среду — наш герой обнаружил возле себя в садовом кресле миловидную блондинку, на ней не было шляпы, и густые волосы ниспадали на лоб. Она записывала что-то в тетрадку, лежавшую у нее на коленях, и улыбнулась ему, когда он сел. Приглядевшись повнимательней, он рассмотрел ее красивое, почти мальчишеское личико. Эта нежная красота часто встречается в юности у англичанок, но быстро отцветает. Городские женщины рано увядают. Женщин, до старости сохраняющих красоту, можно встретить разве что среди изнеженных представительниц «высшего сословия». В остальных слоях общества женщины к старости представляют собой галерею уродливых особ, напоминающих очковую змею и способных своим видом отпугивать ворон. Молодая девушка, оказавшаяся по соседству с нашим героем в тот день, была одета в белую юбку медицинской сестры и голубой целлофановый плащ от дождя. Она держала чернильницу на коленях и случайно ее опрокинула. Чернила разлились по ее книгам, белой юбке и чулкам, изобразив на них абстрактный рисунок. Она в ужасе вскрикнула. Вскочила. Он бросился ей помогать, но было уже поздно. Между тем она быстро взяла себя в руки и проговорила с легкомысленной усмешкой: теперь ее малыш сможет играть с ее книгами. «Baby will play with my books».

Она забыла дома свое вечное перо, рассказала ему молодая особа, и купила в лавке канцелярских товаров чернильницу с ручкой. Автоматические ручки очень дороги. А вечером у нее экзамен. Она учится в Birbeck колледже. И работает медицинской сестрой. Ей хотелось сегодня участвовать в соревнованиях по стрельбе из лука, местный клуб устраивает соревнования на поле для игры в гольф в Ричмонде.

Видимо, молодая женщина была не прочь свести знакомство с иностранцем.

Репнин слушал ее с улыбкой. Она сразу угадала в нем иностранца, призналась она.

Старая англичанка, обычно сидевшая по другую руку от Репнина, встала и, смерив девушку презрительным взглядом, удалилась с важным видом павлинихи. От Репнина не укрылась ее гримаса, тем не менее он продолжал улыбаться. Молодая женщина между тем пыталась стереть чернила с шелковых чулок, стеснительно открывая ноги выше колен. Она перехватила его взгляд. И, засмеявшись, сказала, что опаздывает, ей надо идти. Она еще не обедала. Может быть, она увидит его завтра?

Репнин поднялся с кресла, и, хотя он ни о чем ее не спрашивал, она рассказала ему, что разводится с мужем и в связи с разводом у нее много неприятностей. Живет она с матерью и маленьким сыном. Муж всячески ей досаждает и развода не дает. Война изменила и мужей, и мужчин, и сам Лондон, воскликнула она, усмехаясь. А он, случайно, не француз? Она видела, он зарылся носом во французские газеты.

Репнин отрекомендовался — он русский. Эмигрант. Но долго жил в Париже.

Малыш, продолжала она, обожает теребить ее книги и теперь получит залитые чернилами в полную собственность. А ему, похоже, весело живется в Лондоне? Он такой общительный, или это ей показалось? — со смехом добавила юная леди.

Она совершенно права. Он всеми силами стремится к общению — с Лондоном.

Она стала пудрить нос перед уходом и как бы невзначай сообщила: у нее задание написать реферат о слепых. Она учит слепых офицеров и солдат в одном госпитале на берегу моря читать пальцами.

Содрогнувшись от жалости, Репнин участливо спросил, не слишком ли это печальная обязанность для молодой женщины, Слепые, представьте себе, — залившись странным смехом, возразила она, — жаждут жизни, веселья, а кроме того, женщин и любви. Секс — это корень жизни. «Sex is at the rooth of everything».

Ее веселая безапелляционность несколько озадачила Репнина.

Словно не замечая впечатления, произведенного ее словами, она продолжала рассказывать, что все они домогаются любви и ей с ними приходится нелегко. Обычно она еще с двумя врачами вывозит их куда-нибудь в конце недели. Бывает очень весело. Если он хочет, она даст ему свой номер телефона. У него есть машина? Он мог бы провести с ними как-нибудь субботу и воскресенье, если ему нечем будет заняться. В своем реферате она стремится доказать способность слепых и глухонемых к активной, вполне полноценной жизни. Глухонемые, например, могли бы быть прекрасными химиками, оптиками, электриками, а слепые — телефонистами, музыкантами, органистами. Им надо только помочь.

Весь облик этого юного существа, ее стремительность, смех, стройная фигура и бьющий в глаза темперамент в сочетании с ее фантастической медицинской специальностью, захватили воображение Репнина, и, почтительно с ней прощаясь, он обронил, что сам он живет достаточно безрадостно. Работает клерком здесь неподалеку, в подвальчике одного заведения возле отеля «Риц».

При этих словах она подняла на него изумленный взгляд и быстро распрощалась. Она уже и так запоздала. Следует поторопиться.

— До свидания, — сказала она. — Спасибо.

«Спасибо» — за что, недоумевал Репнин, глядя ей вслед. Да, надо признать, она очень привлекательна. Эта мысль не доставила ему никакого удовольствия. Вероятно, это весна, подумал он про себя, как бы ища оправдания. И понуро отправился в свой подвал.

Солнце, пригревая, светило с высоты, и он наблюдал свою тень, сопровождавшую его с правой стороны, а вместе с ней до самого подвала провожал его и облик юной женщины, которая говорила ему о сексе. В тот день эта ее фраза несколько раз приходила ему на память. Он был рассеян. Какая-то необъяснимая усталость, отвращение, скука и тоска навалились на него, одолевая до самого вечера, а по страницам ведомостей, над которыми он сидел, согнувшись на своем трехногом табурете, словно бы расплывались чернильные пятна. Поскольку в тот день. Надя отправилась к старухе Пановой в предместье Лондона Бокс-Хилл, она просила подождать ее, чтобы вместе ехать домой. Одной ей было жутко идти со станции по темным улицам Милл-Хилла до своего дома.

Когда все разошлись, Репнин поднялся в канцелярию, где стояло удобное кресло, а рядом на столике лежали газеты и модные журналы, оставшиеся в наследство от госпожи Перно. Со скуки в ожидании жены он взялся проглядывать газеты и журналы. Было еще только семь часов. Сквозь стихавший шум транспорта в лавку все явственнее проникали удары Биг-Бена. Лондон меняется, подумал Репнин. Эта молоденькая медицинская сестра, столь радостно провозгласившая секс основой жизни, заставила его с усмешкой вспомнить не только античных философов, но и то, какими были ее соотечественницы всего семь лет назад, когда они приехали в Лондон.

Да, Англия стала неузнаваемой, думал Репнин. Может быть, это проделки Нечестивого, который на каждой странице журналов, лежащих на столике под лампой с абажуром, подсовывал ему все новые доказательства перемен в облике Лондона и англичанок, любви и секса. Означает ли это, что война и в самом деле изменила Лондон гораздо больше, чем увещевания церковных проповедников, парламента, отцов и матерей, семьи, школы? Впервые он подумал: вызвала ли война перемены и в нем? Значит, напрасно пытался он сохранить в себе Россию, воспоминания о прошлом, память о мертвых, свои понятия о добре и зле?

Он рассеянно просматривал объявления в женском журнале годичной давности, раскрытом перед ним на столике. Прежде ему никогда не приходило в голову читать этот раздел. Жена офицера пишет о себе: она собственноручно шьет белье, мужские и женские рубашки и все остальное. Должно быть, вдова? Живет в бедности, в нищете, осталась без мужа. И это тоже последствия войны.

Словно побуждаемый кем-то, Репнин продолжает читать объявления. Вдова офицера снимет меблированную комнату или маленький домик где-нибудь в тихом месте, на берегу моря. За небольшую плату. У нее малышка и двое сыновей. Значит, муж ее погиб в самом конце войны. И она осталась с детьми одна. Другая офицерская вдова — молодая, любит музыку — ищет через газету такую же молодую вдову, чтобы разделить с ней дом, которым она владеет в окрестностях Лондона. У нее годовалый ребенок, и она ничего не будет иметь против, если и у будущей ее подруги также будет ребенок. Что это? — с грустью спрашивает он себя. Необеспеченность? Или жажда вырваться из одиночества и объединить с кем-нибудь свою жизнь? Необязательно с мужчиной. Репнин хмурится, проводит рукой по лбу. Никогда не приходилось ему думать о судьбе оставшихся после войны вдов. Вдова офицера сообщает, что сдает квартиру. Со всей обстановкой и посудой. Предлагает при этом свои услуги. Сколько таких вдов теперь на свете? Раньше он как-то не задумывался о них. Он думал только о погибших. А вот и еще объявление: вдова предлагает квартиру, однако тональность этого объявления совсем иная. Квартира у нее удобная и красивая, и она хотела бы принять у себя гостя, который мог бы ей за это платить особо. Нормальное явление, не следует думать об этом плохо — ну что ж, если гость имеет возможность платить, почему бы ему не стать платным гостем? Paying guest.

И все же какой-то горький привкус остается у него от этого объявления. Слишком уж легкомысленной кажется ему эта вдова. Но с другой стороны, жизнь так тяжела. А что, если бы в этом журнале были опубликованы объявления всех вдов унтер-офицеров, капралов и рядовых, отдавших свои жизни за короля и отечество? For king and country. И чтобы отвлечься от этих мыслей, Репнин вытаскивает из кипы журналов иллюстрированное издание посвежее. Нечестивый между тем, прячась по темным углам лавки «Lahure & son», продолжает и дальше смущать Репнина, подсовывая ему иллюстрации, вызывающие в нем после первого столбняка громкий смех.

На первой странице — цветная иллюстрация с изображением красавицы. Жена коменданта лейб-гвардии двора. У нее классические черты лица, словно бы она сошла с какой-нибудь античной амфоры. Полуобнаженная грудь, кожа оттенка розоватого жемчуга. Своей изумительной рукой она придерживает на груди прозрачную вуаль цвета голубоватых белых роз. Эти голые плечи кажутся неземными, мраморными, в них нет ничего плотского, напоминающего о еде, пережевывании пищи, ожирении. Головка божественной формы. Ее венчает темная копна волос с мягкими волнами. Высокий лоб без единой морщинки. Густые темные брови, классический нос — с необыкновенной линией узких ноздрей, как будто этой женщине никогда не приходилось задыхаться от страсти или усталости. Рот, как два лепестка алой розы, приводил на память сказочных красавиц Востока. И вся душа ее светилась в черных глазах с большими чистыми белками, осененными длинными темными ресницами. Дивная женщина.

Это его Надя, только черноволосая — подумал Репнин. Таких женщин можно было встретить когда-то в Петербурге. На второй странице была помещена цветная фотография герцогини Ратлендской. Типичная английская красавица. Интересно, однако, сколько на свете таких женщин? Сколько раз пришлось ей мыть посуду? Молодая женщина, сохранившая девичью стройность фигуры, сидит, опершись локтем на огромный фолиант в кожаном переплете. Почему? На ней платье цвета синих тюльпанов, с тремя большими пуговицами на талии и глубоким вырезом на спине. Рука, опершаяся на фолиант — скорее всего монастырский, — казалось, принадлежала юноше — с длинными, сильными красивыми пальцами стрелка. Голова, повернутая в полупрофиль, напоминает голову прелестного английского мальчика. Темно-рыжие волосы, разделенные сбоку пробором, падают на плечи буйными завитками. Лоб у нее необычайно высокий, обтянутые мальчишеские скулы, губки бутончиком, длинные золотистые брови и слегка вздернутый носик, как это бывает у хорошеньких мальчиков. Но самым прекрасным у этой женщины, как и у той, были глаза. Светло-голубые, зеленоватые, окруженные большими белками. В них был абсолютный покой. Ни тени волнения. Изящные линии шеи, что особенно ценится у англичан, переходили в линии покатых плеч. (Вот уж поистине лебединая шея.)

Да, такие красавицы некогда были и в Санкт-Петербурге, и в Париже. Интернационал аристократов и их жен. Его предок князь Никита Репнин, маршал Российской Империи был очарован ими в Париже Бурбонов. Но для чего ему смотреть на них, сидя в этом подвале? Что заставляет его с мефистофельской усмешкой листать в полумраке подвала модные журналы, оставленные на столике лавки Лахуров женой француза? Вот перед ним фотография молодого, популярного эстрадного певца по имени Адам, кумира лондонских девиц. У него рыжая жесткая стрижка, глубоко посаженные глаза. Целая компания — доктора, священники, профессора, среди них и несколько дам — беседует с молодым человеком о сексе. Репнин взбодрился и стал читать дальше. Он вспомнил слова медицинской сестры, сказанные в церковном сквере: секс — корень жизни.

Молодой певец вполне откровенен. Искренен. Свои ответы он затем повторяет журналистам. Недавно ему сравнялось двадцать два, но в его жизни еще не было того, что называется сексом. Так он и сказал. Он, конечно, целовался с девушками, и не раз. Ему приятны и нежность и ласки (здесь это называется «cuddle»), но сексуально он и по сей день остается невинным. Он верит в красоту любви, но в чистом виде секс его не привлекает. Совершенно.

Репнин что-то бормочет по-русски и смеется.

Впрочем, заявляет Адам, в английских школах следовало бы по меньшей мере раз в неделю давать урок сексологии.

Сквозь смех ему словно бы слышится голос молодого Лахура, идущий из освещенной витрины лавки, где свет оставлен гореть на ночь: C’est drôle l’Angleterre[15].

А вот фотография, в другом журнале, на которой он задерживается взглядом, — весьма печальная. Темноволосая красавица с черными глазами и изумительной грудью, скорее похожая на русскую. Такие же горящие, огромные глаза были у Надиной тетки — младшей княжны Мирской, — тогда ей, вероятно, было двадцать пять. Репнин никогда не спрашивал об этом. Она так странно держала себя с ним в Керчи, хотя садилась на теплоход с другими офицерами. Можно было подумать, она ревновала его к Наде. Темноволосой англичанке, чья фотография помещена в журнале, тридцать восемь лет, она учительница. Рядом с ней на снимке ее супруг, молодожен, председатель церковной общины, к которой принадлежала ее приходская школа. Ему шестьдесят четыре. Можно было только поразиться видом этого супруга подле столь гипнотической женщины. На носу очки, увядшее жалкое лицо, явное отсутствие собственных зубов. Лысина во всю голову и огромные уши. Вот уж действительно секс — корень жизни, с усмешкой бормочет Репнин. Можно себе вообразить, как сие подтвердится в брачной постели этой пары! А ведь итальянец, непревзойденный мастер по части каблуков из их подвала, уверял Репнина, что английский работяга нередко дважды в день отправляется со своей женой в кровать. «Белые воротнички», те один раз в неделю. Что же касается «высшего сословия» (the Betters), то они, возможно, один раз в месяц.

Из подробностей описания этой женитьбы можно было узнать, — молодожены встретились и полюбили друг друга в церкви. Учительница приходской школы. И председатель церковной общины.

Ну, что же, церковь объединяет.

Светская хроника иллюстрированных журналов сообщает и о более сенсационных событиях. Вот последняя новость светской жизни. Венчание наследника лорда, разведшегося с первой женой, с которой он, по собственному его признанию, был счастлив и имел четверых детей. Его невеста — известная лондонская манекенщица. На снимке невероятно элегантная женщина с большими темными глазами, чувственным ртом и копной роскошных черных волос, одетая в какие-то драгоценные меха, Наследник лорда Роуэлена заявил журналистам: невеста, с которой он вступает в брак, — «самая совершенная женщина, какую он когда-либо встречал в своей жизни». «The most perfect woman I have ever known».

Меж тем красавица, глядевшая на Репнина со страниц иллюстрированного журнала, до недавних пор, по слухам, была мужчиной. Не так давно она побывала в Касабланке, где была превращена в женщину. Приближался день венчания. И жених заявил журналистам: это будут триумфальные мгновения его жизни, когда он подведет ее к алтарю.

Репнин повесил голову — это было совсем не смешно. Какие все же странные метаморфозы происходят не только в природе, геологии, но и в самых интимных сторонах человеческой жизни. Сын вагоновожатого превращается в очаровательную невесту. А он, юнкер, — в клерка фирмы Лахуров. И в душе русского эмигранта, читающего об этих метаморфозах, поднимается волна отвращения, ибо это не просто метаморфозы природы и человеческой судьбы, но и нездоровые, бесстыдные комедии, которые журналы разыгрывают с брачными парами, а брачные пары сами перед собой. И перед целым светом.

Может быть сто причин, по которым тридцативосьмилетняя учительница с ее поразительной фигурой и удивительными глазами выходит замуж за председателя общины, содержащей школу, где она работает, но какого черта их портреты помещают в журналах для всеобщего обозрения и осмеяния? Чему радуется женщина, вступившая в подобный брак? Ее завораживающие темные глаза, ее изумительное тело должны вызывать вожделение и восторг в каждом нормальном мужчине, а между тем ее избранник, стоящий рядом с ней, заставляет испытывать к ней чувство презрительного сострадания и отвращения. Этот убогий вид — обвисшие щеки, впалая грудь, болезненное выражение лица. Для чего демонстрируют они свой брак перед публикой? Для чего раструбили на весь свет, что этот жалкий субъект получает в жены великолепную женщину, не достигшую и сорока лет? И при этом еще говорят, будто бы миром правит секс!

Отчего же так горят ее глаза, выдавая кипение страстей? Надо думать, корень этого брака не в сексе, а в чем-то ином.

Продолжая перелистывать журналы и уже утомившись от их пестроты, Репнин с удивлением замечает, что церковь начинает играть все большую роль в заключении брачных союзов. На следующей странице журнала — словно бы Мефистофель нарочно подсовывает ему эти снимки — перед ним еще одно венчание. Сияющая улыбкой блондинка. Подвенечное платье. Ей тридцать шесть лет. Она вся в белом. Ее жених — англиканский священник. Голова на тонкой шее, твердый воротничок священнослужителя, в просторечии называемый ошейником, «dogs collar». По случаю венчания в нагрудный кармашек воткнута белая роза. Женщина рядом с ним будто нарочно создана для чувственной любви, и тем несчастнее выглядит он. На его лице почему-то застыло выражение стыда и мрачной угрюмости обреченного. Из-под белой розы в нагрудном кармане торчат очки. Жених хмурится. К тому же его физиономию украшает шишка размером с клубнику.

Невеста держит в руках большой букет белых роз, ее белая венчальная фата развевается парусом на ветру перед церковью. А мать невесты заверяет репортеров, что ее дочь счастлива. Просто на седьмом небе от счастья.

Возможно, это и так, бормочет про себя Репнин. Хотя каким образом англичанки достигают этого поднебесного счастья в брачной постели никто не знает. Сие остается лондонской тайной.

Дьявол, нарочно подсунувший Репнину иллюстрированные журналы, между тем продолжает искушать его. В следующем номере — фотографии свадьбы одного из представителей семейства герцогов Бофорских. Голову невесты украшает бриллиантовая корона этого знатного рода. Венчание, запечатленное на снимках, происходило в одной из самых известных лондонских церквей St. Margarets. Жених — высокий брюнет в черном костюме, в черных очках, ему тридцать пять лет. В петлице у него белый цветок. Невеста в белом подвенечном платье, с букетом цветов в руках, она старше своего жениха на три года. Вид у нее очень утомленный. На свадьбе, как сообщается, было семьдесят пять приглашенных, на меню красовался герб Бофоров. Молодая чета после венчания, по старинному английскому обычаю, соединив руки, преломила калач. Большая любовь соединяет их на всю оставшуюся жизнь. Интересно, лежит ли секс в основе этого брака?

Журнал пишет, что невеста обладает исключительно приятным голосом, контральто, пользуется губной помадой. Делает маникюр. На венчании со стороны жениха присутствовала его мать и со стороны невесты — ее старшая сестра. Несколько минут назад невеста стала законной женой своего мужа.

Кто она такая?

Оказывается, невеста в прошлом морской поручик по имени George Turtle.

Что касается имени, то с этим все понятно — святой Джордж был покровителем Британии, «turtle» же может означать и горлицу и черепаху.

То, что невеста — поручик английского флота по имени Джордж, вовсе не типографская опечатка. Невеста до недавних пор была мужчиной. Офицером ее величества королевского флота. Два года назад она еще была мужчиной. Теперь она женщина.

Вконец сраженный описанием этого великосветского бракосочетания, Репнин, не в силах оторваться, в ужасе рассматривал лицо молодой супруги, изможденное, высохшее, туберкулезное, поневоле вызывающее сострадание к перенесенным ею неестественным превращениям. Но вот он рассмеялся, его буквально трясло от хохота. Какая прелесть — молодожен и его нареченная посчитали необходимым расшить наряд невесты ирисами, она вся должна быть в ирисах. И с букетом из белых лилий предстать перед алтарем.

Лилии и в Англии считаются символом невинности!

Читая все эти откровения, Репнин, привыкший когда-то и сам совершенно механически выполнять аристократические ритуалы, сначала лишь тихо забавлялся, а после, вспомнив грубые русские выражения и шуточки, почерпнутые в армии, разразился неудержимым хохотом, повторяя что-то насчет «стонов невинной девушки». Вся эта безобразная комедия с ирисами, лилиями, храмами и фотографиями настолько раздражали его, что ему захотелось плюнуть, выругаться вслух. Покатываясь со смеху, словно бы разглядывая эти снимки с друзьями после офицерской пирушки где-нибудь в Керчи, он язвительно бормотал про себя: «Ну еще бы, конечно, секс — корень жизни».

Должно быть, и Мефистофель из подвала решил закончить это ревю модных журналов чем-нибудь веселым, и на последней странице одного из них Репнин увидел смеющееся хорошенькое личико девочки.

На ней ничего не было. Кроме крахмального белого воротничка на шее. Такие воротнички он носил в детстве в Петербурге, когда английская гувернантка выводила его в парк гулять, и в своем имении летом. Голую девчушку на фотографии звали Адриена. Выглядела она просто красоткой, особенно хороши были ее густые длинные волосы и голубые смеющиеся глазки. Между тем вокруг этой девчушки, по сообщению журнала, в городе Донкастер разразился громкий скандал. Но отчего? В чем причина?

Скандал разразился в связи с одним беззубым престарелым господином, чья фотография помещена под снимком девчушки. Господин пялится в объектив фотоаппарата, а щеки у него свисают от ушей. Господин этот — председатель общины города Донкастера. Он занимается коллекционированием фотографий. По словам Адриены, он выдающийся фотограф. «First-class photografer». Ну и что же тут такого? А все дело в том, что лорд-мэр Донкастера принимал у себя на обеде самого графа Роса, необыкновенно знатного рода и с высокими семейными связями. Граф является депутатом города Донкастера. Почему же газеты подняли такой крик? Почему городской викарий — неважно, как его зовут — мечет громы и молнии в адрес престарелого господина и почему представитель партии социалистов Mrs. Sadie Keers требует от общины выразить лорд-мэру недоверие?

Да потому, что на свет Божий всплывает скандальная история с фотографиями, которыми, как оказалось, давно уже увлекается лорд-мэр, заманивая к себе таких вот несовершеннолетних малолеток и снимая их в одном только крахмальном воротничке. Город Донкастер возмутил этот обнаружившийся факт. И хотя жена лорд-мэра как ни в чем не бывало присутствовала на банкете в честь депутата графа Роса вместе со своим мужем (нисколько не смущенным), всему свету стало известно, что Адриена, по его собственному признанию, была у него совершенно раздетая, в одном воротничке. Но разве в этом есть что-то предосудительное? Или непристойное? Фотография — единственное увлечение лорд-мэра в жизни. «My life-long hobby». Хорошенькая Адриена подтвердила невиновность лорд-мэра. Она чувствует себя оскорбленной. Это ее честная профессия. Ей за это платят. Гинею. Лорд-мэр считает Адриену необыкновенно фотогеничной. Лорд-мэр, по утверждению Адриены, особенно ценит «естественные» позы.

В конце концов Репнин развеселился и, треснув журналами о стол, воскликнул: «Хватит!» В его сознании осталось лишь одно: лорд-мэр заплатил бедной девчонке всего гинею. Ровно столько, сколько он получает в день в подвале фирмы «Lahure & son». В то время, в эпоху правления социалистов, это была больничная расценка за удаление одного зуба. «Да, маловато, маловато», — ворчал про себя бывший юнкер.

В ожидании жены, которая должна была за ним зайти, Репнин, отбросив журналы, стал ходить взад-вперед по лавке. Погруженная в полумрак, она казалась таинственной и незнакомой.

Из головы не шел превращенный в женщину офицер, представший перед алтарем с букетом белых лилий, видимо, этот призрак будет его теперь преследовать повсюду.

Репнин опустился в кресло и вдруг почувствовал ужасную усталость. Изнуренный бессонницей, мучившей его уже несколько месяцев, он внезапно заснул, словно провалился в беспамятство. Но в ту страну, куда уводит нас сон, следом за ним перенеслись тотчас же и снимки, помещенные на страницах иллюстрированных журналов. Вот к алтарю приближается бледный призрак, превращенный в женщину, следующий подле своего черноволосого избранника в сопровождении девочек из аристократических семейств. Минуя застывшего в неподвижности Репнина, в царство сна беспрепятственно двинулись и другие видения прямо с улицы, с другого берега Темзы; они провожают его в Милл-Хилл, где его ждет жена. Фигура невесты все растет, обретая постепенно контуры Британского полуострова, в чьем силуэте игривый француз увидел сходство с престарелой дамой, шествующей по направлению к морю в шляпе и с длинным шлейфом, тянущимся за ней. И пока призрачная свадьба разбухает, Репнин, рвущийся попасть скорее в Милл-Хилл, замечает, что целые толпы мужчин у него на глазах преображаются в голых женщин. Женщины, наоборот, превращаются в мужчин. Теперь это уже не отдельная картина из клуба нудистов, это весь Лондон, представший в столь неприглядном виде. Жуткое зрелище.

Репнин дергается, бормочет во сне, однако все еще не просыпается.

Охваченные любовной истомой, толпы оголенных людей извергают гейзеры огненной плазмы, из глоток мужчин несутся призывные вопли котов, из глоток женщин — стоны насилуемых кошек. Призраки безобразных телес вздымаются вокруг, подобно громадам зданий, подступают вплотную к лавке Лахуров. Перед ним открываются вагины улиц, вздымается ввысь огромный фаллос колокольни святого Иакова. К нему приближается знакомый, но непомерно огромный и страшный глаз. Это Надя. Она шепчет ему: «Где любовь, Коля? Где ой, божественный экстаз любви? Разве секс и есть любовь?»

Репнин дернулся и проснулся, сквозь сон до него доходило слабое дребезжание звонка. Он вскочил и увидел в витрине над хрустальной моделью женской ноги лицо жены. Надя. Она пришла за ним со своими коробками.

Он открыл ей дверь, она стала просить прощение за опоздание. С трудом доехала. Вагоны переполнены. Когда он попал в полосу уличного света, она испугалась: что случилось? Почему у него такое ужасное выражение лица?

Закрыв за ней дверь, он тихо сказал: ровно ничего не случилось. Он задремал. Видно, устал. На часах колокольни святого Иакова одиннадцать, и в вагонах подземки не будет много народа. Он очень рад ее видеть. И честное слово, как хорошо, что он родился русским.

И между тем как она испытующе смотрит на него, беря его под руку, он бормочет: «Я бы мог ее любить, даже если бы мы жили с ней, как брат и сестра. Без всякого секса».

Она смеется приглушенным смешком, Репнин тем временем останавливает такси, оно отвезет их до станции, откуда им уже без пересадки до Милл-Хилла.

БЕЛЫЙ ЭСКИМОС

Неважно, был ли он князем или нет, но после приключения в сквере с медицинской сестрой и разглядывания фотографий новобрачных, Репнин решил отказаться от своего глупого намерения искать знакомств по лондонским паркам.

Начиная с этого дня, Репнин, придя в сквер, занимал свое кресло, если оно было свободно, избегая всякого общения. Если его раскладное кресло, на котором он обычно отдыхал, было занято, он садился куда-нибудь еще и разглядывал пеликанов.

Если кто-нибудь из соседей, мужчин или женщин, пытался с ним заговорить, он с холодной мрачностью бросал в ответ два-три слова, хоть и старался быть вежливым. И продолжал жевать свой сандвич, проглядывая газеты, — эти газеты из лавки Лахуров служили ему прикрытием от любопытных взглядов женщин и девиц, проводивших в сквере час-другой обеденного перерыва.

В основном это были продавщицы с соседних улиц.

С той же решительностью пресекал он всякую попытку с ним заговорить. Впрочем, представители мужского и женского рода, из так называемого низшего лондонского сословия, часто имеют в своем лексиконе всего каких-нибудь два-три слова, которыми они и могут обменяться. Это сто раз повторяемое «So sorry» и тысячекратное «thank you». Да еще невнятное «да» или «нет». Yes. No. Точно таким же образом отныне разговаривал с Лондоном и Репнин.

Потом он лежал с закрытыми глазами в садовом кресле, не желая заводить никаких знакомств ни с мужчинами, ни с женщинами, никого ни о чем не желая спрашивать, ни о чем никому не желая рассказывать.

Но все же порой, когда в сквере играла музыка, он, размякая душой, грустил о том, что он так одинок среди всех этих людей, с которыми во время войны делил и добро и зло. Больше всего удивляло его одно обстоятельство: с кем бы он ни познакомился, все в один голос твердили, что в любой другой стране — в той же Америке — ему было бы легче, чем в Лондоне. Там он мог бы иметь нормальную работу. Нормальный заработок. И жил бы себе припеваючи. Казалось, они только о том и мечтают, чтобы их оставили в покое на этом их острове и чтобы все чужие убрались отсюда восвояси. Дикие советы дает ему и новый управляющий, появившийся в лавке Лахуров, Mr. Robinson. Во-первых, Репнину необходимо сменить фамилию. Он платит десять шиллингов и получает новую. По собственному выбору. Управляющий советовал бы ему взять какую-нибудь русскую фамилию, особенно популярную в настоящее время в Лондоне. Скажем, Жуков или Рокоссовский. Это не возбраняется. Кроме того, зря он представляется капитаном. Надо называть себя бароном, графом или князем. Большинство поверит ему на слово. Без всяких доказательств. (И у дам обеспечит успех, — добавляет Зуки.) Закон запрещает использовать титул лишь для денежных махинаций и для одалживания денег у женщин. К тому же он зря, по мнению мистера Робинзона, примирился со своей службой в подвале. Подумаешь, должность клерка. Это ничего не дает. Лучше бы ему устроиться швейцаром. Вот где действительно деньги сами в руки плывут. Тут тебе и чаевые за вызов такси. Особенно вечером, во время разъезда по театрам. Подержишь раскрытый зонтик, пока дама из подъезда отеля нырнет в машину, и снова получаешь. А ведь в Лондоне, не надо об этом забывать, дождь идет довольно часто. При обмене денег иностранным гостям из отеля можно и вообще неплохо заработать. Но больше всего получаешь за выгуливание собачки. По утрам собачку необходимо вывести на травку. Старые дамы платят за это не только улыбкой, но и щедрыми чаевыми.

Невеселый возвращался Репнин в тот вечер домой. Новый управляющий явно что-то против него затаил. Но рассказывать об этом жене ему не хотелось. Репнин молчал. А жена его в тот вечер, напротив, была оживленной и разговорчивой. Школа моделирования, финансируемая какими-то английскими благотворительницами, нашла ей работу. Ей поручалось для хозяина небольшой фабрики кукол, еврея, бежавшего в Лондон из Германии, сделать куклу-эскимоса. Этот фабрикант привез технологию производства одной ткани, пушистой, как снег или перья, но при этом сделанной из стеклянного волокна. Маленький белый эскимос готовился для Британской национальной выставки. Он должен был продемонстрировать новую ткань. Фабрикант получил на нее заказ.

Итак, с приходом лета в их дом, пропахший сыростью и гнилью, вошла госпожа Надежда, опаснейшая обольстительница среди земных богинь. Понурившись, слушал Репнин прогнозы своей жены о том, как безбедно и счастливо они теперь заживут. Он усмехался. С тех пор, как она записана в школу моделирования женского платья, этот огромный город, столь враждебный и недружелюбный по отношению к нему, казался ей добрее и лучше. Ей поручили сделать куклу-эскимоса, и она была уверена, что сделает хорошенького белого эскимоса. Люди к ней необыкновенно внимательны. Она окружена заботой. При ее появлении с громоздкими коробками, на вид такими тяжелыми, хотя на самом деле они легкие, перед ней тотчас же открываются двери самых роскошных магазинов, куда ей и входить с ее коробками нельзя. А бывает, доносят коробки по лестнице к двери. Спрашивают, не тяжело ли ей. Подставляют стул.

Изнеженная и надменная генеральская дочка из Санкт-Петербурга часами рыщет теперь по лондонским окраинам, спускаясь в подвалы дешевых лавчонок, нередко сбывающих контрабандный товар. Она ищет шелк. Он нужен ей для кукол. С беспечной улыбкой проходит она по темным обшарпанным улицам восточного Лондона с его зловещей славой и заложенными на засовы дверьми. А ведь Лондон и окрестности с его многомиллионным населением кишит сомнительными типами, извращенцами всякого рода, гомосексуалистами, не говоря уж о садистах, которые приканчивают женщин. Но даже на самых отдаленных окраинах жену Репнина ни разу не коснулось ни одно дурное слово. Напрасно муж в ужасе умоляет свою жену держаться в стороне от опасных окраин, она не слушает его и ради экономии пускается на поиски самого дешевого шелка.

Есть там одна улица по названию «Улица дохлых собак». На углу этой улицы находится еврейская лавчонка, где хозяин с тремя сыновьями продает шелк, кружева и пуговицы. Все трое сыновей у него дебилы. Они согласны отрезать ей и по пол-ярда ткани, если надо, а младший старается прирезать ей хоть капельку лишку. Он до того в нее влюблен, что при появлении Нади начинает скакать возле нее, визжать, оттирая остальных братьев, а после того, как обслужит ее, на прилавке остается груда шелковых и бархатных обрезков, отхваченных дебилом впопыхах, вперемешку с ножницами и мелками. Отец носится за ним по лавке, норовя отлупцевать линейкой по рукам. Надо же наконец привести парня в чувство.

Несколько раз ей удавалось пристраивать свои куклы для продажи в одном из центральных магазинов игрушек. Для того чтобы получить за них деньги, она должна была подойти со счетом к шефу отделения, надутому субъекту. Подчиненные перед ним буквально трепетали. Оробела и Надя, представ перед ним. Однако, едва лишь взглянув на нее, престарелый господин, единолично определяющий размер ее заработка, расплылся в приветливой улыбке и, забрав счет, стал сам ходить с ним от одного делопроизводителя к другому. Когда все было готово и ей оставалось лишь получить деньги в кассе, шеф любезно попрощался с ней и сказал: «Thank you, madame Nadia!»

Там же, в восточной части Лондона, существует рынок по названию «Аллея нижних юбок». Один лоток принадлежит здесь двум братьям. Известные грубияны, они дерзят клиентам и задирают наглыми шутками прохожих. Никого не пропускают. Зато для Нади они готовы кромсать свой товар на мельчайшие клочки. Узнав, что она занимается изготовлением и продажей кукол, они предложили оставлять ей обрезки шелка и кружев, от чего Надя с улыбкой отказалась. «Вы одна такая, мадам Надя, из всех наших клиентов, — воскликнули на это братья. — Да благословит вас Господь! «God bless you, madame Nadia!»

Слушая эти рассказы, Репнин изумляется — откуда в Лондоне эта нежность? Значит, все же бьется где-то сердце этого города?

Однажды, в поисках синтетических шелков, Надя кружила по городу и забрела в один проезд, охраняемый часовыми, вход сюда был строго запрещен. За нарушение обычно следует суровое взыскание. Но Надю не спросили даже, кто она такая, ей и оправдываться не пришлось. Она ни в чем не виновата, успокоил ее часовой. По глазам видно, она просто заблудилась! И вдобавок объяснил ей очень любезно, как лучше выбраться отсюда.

Репнин рассказал об этом итальянцу из подвала, каблучному мастеру. Странные вещи приключаются с его женой, не иначе, это особое отношение в Англии к женщинам. Черта с два, возразил на это итальянец.

Посмотрел бы Репнин, как обращалась полиция с женщинами на днях, во время какой-то демонстрации на Трафальгарской площади. Просто у его супруги на лице отпечаток ангельской доброты — хоть он ее и видел мельком лишь однажды, но это сразу же бросается в глаза. L’anima immortal della donna onesta[16]. И безотказно действует на самого дурного человека. В больших городах — даже в Марселе и Пирее, о чем ему доподлинно известно, — на доброту падки и самые отъявленные негодяи. Зато на лице самого Репнина — пусть он извинит его за откровенность — сейчас же прочитаешь такое недовольство, тоску, надменность и презрение к людям, даже к женщинам, что это сразу отталкивает от него. Ведь взрослым, как и детям, так хочется встретить какую-нибудь живую Золушку, Красную Шапочку или Белоснежку.

Из какого-то внутреннего протеста Репнин отказался от своих обедов в сквере. Теперь он старался провести обеденный перерыв, отыскивая живописные уголки где-нибудь около церквей, у фонтанов или бродя по музеям. Благо вход туда был бесплатный.

Новый управляющий фирмы Лахуров, Робинзон, солидарен с Ордынским и советует ему переквалифицироваться в автобусного гида, который возит иностранцев на экскурсии, показывая им Лондон и его ночную жизнь. Вот где он действительно был бы на месте с его-то знанием иностранных языков!

Одно совершенно ясно — Репнин стоит у Робинзона поперек горла.

Ордынский, как игрок, советовал ему рискнуть и попытаться вырваться из этого кошмарного подвала. Все или ничего. Довольно с него унижений. Или пусть — кровь из носа — найдет издателя и выпустит свои сумасбродные книги об охоте в Сибири и туризме на Кавказе. Да вся Европа повалит туда валом, едва эти книги прочтет! А если с книгами дело не выгорит, тогда надо испробовать другое — попытаться стать секретарем какого-нибудь английского аристократического клуба. Вот достойное место для русского эмигранта — или уж тогда жениться на богатой!

Надя весело смеялась на эти предложения, хотя в чем-то она и соглашалась с поляком, все же нашедшим выход после долгих мытарств. Ордынский обещал Наде ввести ее мужа в клуб английских либералов — это известный клуб, и при этом не был враждебным по отношению к царской России, с тех пор как в России была сделана попытка образовать парламент, Думу. Клуб уже принял одного русского эмигранта. Если с этим клубом не получится, он введет Репнина в другой клуб, там ужинают люди искусства, артисты с женами, он славится своими связями с английской аристократией. Может быть, Репнин мог бы исполнять роли писателя-негра, как называют тех, кто пишет за другого. И таким образом издать под чужой фамилией свои книги о Сибири и Кавказе. В Лондоне за это платят. И немало.

В начале того лета, пришедшего в Лондон, Репнин уступил настояниям поляка, бывшего графа, сохранившего внешнюю элегантность, благодаря военному мундиру. (Когда он из концертного зала Albert Hall направлялся с дочерью в ближайший Польский клуб, люди смотрели ему вслед.)

Ордынский, большой добряк и волокита, точно так же, как и за прочими женщинами, ухаживал за женой Репнина. Но безуспешно. Он предлагал Наде бежать с ним из Лондона и поселиться на каком-нибудь острове Центральной Америки, где у него были друзья, и там упиваться блаженством и счастьем. Ордынский сдержал свое обещание и по широкой роскошной мраморной лестнице ввел Репнина в знаменитый лондонский клуб либералов и представил его тамошним завсегдатаям. (При этом он всем и каждому давал понять, что Репнин княжеского рода и либерал.)

Таким образом Репнин очутился в тиши высокопоставленного клуба на этаже палаты общин, куда не достигал шум городского движения и гомон улицы. Репнину обещали найти работу — несколько членов клуба вызвались ему помочь. Ордынский ввел его также в свой клуб, где собиралась артистическая публика и поляки и где по вечерам блистало несколько красавиц в окружении множества декольтированных старух.

Репнин считал надежной рекомендацией для своих книг сделанные им снимки: сибирские охотники идут на медведя с рогатиной и прекрасные виды Кавказа. Он считал вполне соответствующим и свой английский текст к ним. Однако Ордынский находил необходимым отработать стиль и искал для него бесплатного редактора. За ужином поляк представлял Репнина светским дамам как русского эмигранта, но главным образом, как тренера по верховой езде. До сих пор Репнин искал знакомства в подвалах, парках и на станциях с трудовым людом — продавщицами, подсобными рабочими, упрямо убежденный в том, что так он вернее услышит биение сердца огромного города, поймет печали, и слезы, и смех миллионов лондонских жителей, самых его низших слоев. Ордынский считал эту идею вздорной. И настаивал на том, чтобы Репнин узнал «совершенно другой лондонский мир». Мир аристократов, куртизанок, актрис, лордов, одним словом, «высший свет», тот самый высший свет, который, по словам старого князя Репнина, ждал сына в Лондоне. (На самом деле, Репнин знакомился в клубах с пропойцами и неудачниками, эксцентричными типами или нищими родственниками аристократов.)

В огромном зале самого дорогого лондонского отеля, где теперь ужинал. Репнин, введенный туда поляком, слышался бой часов с башни Парламента. Часы отбивали полночь. За мороженым, поданным на десерт, его начинали донимать расспросами о Сталине. Но самым неприятным для его жены были рассказы Ордынского о том, что с первого появления в этих так называемых аристократических клубах Репнина осаждали женщины. Они буквально завладели им. Вот уж чего не могла предвидеть бедная Надя, уговаривая своего мужа выбраться из подвала и показаться в обществе. Но она терпела и молча слушала. Возвращаясь после очередного вечера, Репнин рассказывал ей, что все его новые знакомые дамы предлагают ему свою помощь. Они так и крутятся возле него, жонглируя этим словом: help, help, help. Ордынский лишь злорадно посмеивался. Ради спасения мужа Надя готова была с ним расстаться, но только не ради своего спасения. Не раз повторяла она это с вызовом. Репнин, однако, по-прежнему не отказался от мысли уговорить свою жену уехать к тетке в Америку. Спасти ее от нищенской старости в Лондоне. Разве одна только страсть определяет глубину и подлинность чувства мужчины к женщине, прежде всего он должен позаботиться о теплой зимней обуви для любимой. Ордынский просто покатывался со смеху, слушая эти теории Репнина. Главная его задача — нашептывать разным старухам на ужинах в клубах, куда ему удалось протащить Репнина за неполный членский взнос, какой из него выйдет идеальный секретарь. Молодым дамам поляк доверительно сообщал о близком будто бы разводе Репнина с его обворожительной женой и о том, что он княжеского рода. Хотя Репнин это скрывает. Репнина он просил побольше рассказывать о том, как он ходил на медведя, вооруженный рогатиной, или расписывать своим собеседницам красоты Кавказа. Вообще надо побольше разглагольствовать в обществе дам о лошадях, травле лисиц, рыбной ловле и особенно в Гималаях. По прогнозам Ордынского, англичане в скором времени двинутся на Гималаи. Репнин чувствовал себя отвратительно. Дома он рассказывал жене об этих сборищах, где были одни уроды, карикатурные персонажи, разные пентюхи, понятия не имеющие о том, что такое охота или верховая езда. Они наверняка и в седле-то не могут удержаться. Да и само их аристократическое происхождение весьма сомнительно. Едва познакомившись с ним, они начинают допытываться, есть ли у него фотографии местечка, где родился Сталин. И может ли он написать книгу о нем.

Они ждут от него красочных описаний русских и кавказских рек, кишащих форелью, русских экспедиций на китов в районе Южного полюса, особых способов ловли рыбы на Каспии и тому подобной экзотики. Их страшно занимают верблюды, которые водятся в Средней Азии. При упоминании русской зимы, женщины ахают: «Awful!» «Ужасно!»

Надя умоляла его быть терпеливым: чем ближе узнает он этот мир, тем лучше будет его понимать. Главное для него — вырваться из подвала. Он должен продолжать знакомство с завсегдатаями клубов и их женами. Она не будет его ревновать. Она жизнью своей готова пожертвовать, лишь бы еще раз увидеть его беззаботным и счастливым. Одного только она не может себе простить. Что не родила ребенка. Хотя бы одного.

Наконец Ордынский познакомил его с дамой, состоящей в связи с необычайно влиятельным лицом. Ходили слухи, будто бы эта особа разводится с мужем. (Он был однофамильцем адмирала, прославившегося в первую мировую войну.)

На одном из ужинов в клубе Репнин получил место подле этой женщины. Она усмехнулась. Она и не знала, что русские носят такую немыслимую бороду.

ШЕРЕНГА БОТИНОК С НОГИ ПОКОЙНОГО

Шел июль, и Репнин чуть ли не каждый день отправлялся ужинать в клуб вместе с Ордынским. Поляк продолжал настаивать на том, что новые его связи самый верный способ получить секретарское место или, на худой конец, запродать кому-нибудь кавказские снимки и записки об охоте в Сибири. Около полуночи Репнин возвращался домой, где его встречала Надя. Обычно она не ложилась спать до его прихода и он рассказывал ей, хмурясь, свои впечатления, вынесенные с очередного раута в лондонском «высшем свете». Это была еще одна, Бог знает которая по счету, трагикомическая история русского эмигранта, разыгранная в Лондоне.

Встревоженная Надя расспрашивала о его новой знакомой. Она очень приятная и веселая, рассказывал ей муж, похожа на известную в Лондоне актрису по имени Mrs. Siddons. Они с Надей видели ее портреты. Ордынский торжественно представил Репнина за ужином этой молодой даме, она была с оголенной спиной, на левом плече у нее родинка. Дама расспрашивала его о России и Париже. И рассказывала ему о Лондоне.

На следующий день они с Ордынским обедали с ней в маленьком ресторанчике при магазине «Fortnum & Mason», ели бекон с грибами. После обеда новая знакомая повела его в частную лондонскую клинику, где лежит ее старшая сестра. Недавно сестра овдовела, и новая знакомая хотела представить ей Репнина. Старшая сестра оказалась намного красивее младшей. Ее палата была полна цветов. Видимо, сестра этой дамы весьма состоятельная женщина. Частные клиники в Лондоне невероятно дороги. И старшая сестра точь-в-точь как актриса на тех портретах, которые они с Надей видели.

Да она никакой актрисы не помнит, рассмеялась Надя.

Ордынский издевался над ним, продолжал Репнин. Сравнивал его с буридановым ослом, сдохшим от голода, поскольку никак не мог решить, с чего начать: с соломы или с сена.

Ничего себе шуточки, злилась Надя, пора ему прекратить дружбу с этим человеком. Он слишком много пьет.

Ордынский повел его в гости к старшей сестре, рассказывал Репнин, умалчивая о других остротах своего друга-поляка. Она вышла из больницы и через день-другой уезжает в Париж. Теперь младшая сестра лежит в больнице, но не в той дорогой частной клинике, а в городской, что напротив памятника английским артиллеристам, павшим в первой мировой войне.

Надя хмурилась и спрашивала, что же было у старшей сестры.

Получилось ужасно неловко. Ордынский под каким-то дурацким предлогом попросил прощения и исчез, а к ней пришли грузчики за огромным радиоприемником, который она продала по объявлению. Репнин посидел еще полчаса, поболтал о Париже и откланялся. Сказал, что через день уезжает в Бельгию. По делам фирмы Лахуров.

— Боже, Коля! К чему эти глупые выдумки?

— Чтобы прервать знакомство с ней, и чем скорее, тем лучше.

Какие грубые эти мужчины, подумала Надя, когда муж стал ей рассказывать дальше. Обе сестры, совершенно ясно, делали аборт. Обе они бледные, красивые и, по наблюдениям того же Ордынского, избегают мужчин. Так что вопрос с замужеством несколько откладывается.

— Что за дикие сплетни! — возмущалась Надя. — Прежде всего в Англии это запрещено. И кто дал тебе право так о ней говорить! Нет, это что-то немыслимое. Эти сестры не сделали тебе ничего плохого. Наоборот, хотели помочь. Как ты можешь так гадко говорить о женщине, которая так несчастна, ведь у нее недавно умер муж!

Вообще-то он согласен, задумчиво сказал Репнин, никогда еще не приходилось ему выходить с таким печальным чувством из чьей-нибудь квартиры, как из квартиры этой прелестной дамы, с которой Ордынский таким примитивным и глупым образом оставил его наедине. Она живет на одной из лондонских улиц, когда-то постоянно страдавших от наводнений. Темза кажется здесь черной, как Stix. Тут неподалеку стоит памятник поэту, писавшему о французской революции в духе шотландских баллад.

У него еще в больнице мелькнула мысль: в жизни этих сестер есть какая-то скрытая боль, что-то темное, какая-то трагедия, а возможно, и трагикомедия из жизни лондонской женщины. Но с него довольно несчастий, и своих и чужих. И потому он ретировался. Нет, нет, подальше и от той, и от другой. Когда после исчезновения Ордынского грузчики стали выносить из дома предназначенный для продажи радиоприемник, старшая сестра случайно оставила открытой дверь в одну из комнат. Он наблюдал за выносом этого приемника, громоздкого, как шкаф.

Ему было совершенно очевидно — наряду с показной роскошью этого дома здесь с недавних пор поселилась нищета. Сквозь приоткрытую дверь он увидел нечто такое, что заставило его бежать отсюда без оглядки. Это была выстроившаяся на паркете целая шеренга свеженачищенных мужских ботинок большого размера. Они, несомненно, ждали своей очереди на продажу. Видимо, это были ботинки покойника, недавно умершего мужа хозяйки дома. Этот длинный ряд ботинок напомнил ему эксцентрический памятник с какого-нибудь запущенного английского кладбища. Они застыли на полу, таинственные, в сумерках, вползавших в комнату.

Что касается младшей сестры, то с ней он распрощался письменно. Он, мол, весьма сожалеет, но его посылают на континент. В Бельгию. Для чего ему навещать ее сейчас, когда она в больнице? Для чего вообще ему встречаться с этими женщинами, когда и сам Ордынский, их знакомый, ничего о них толком не знает? Разве только то, что они сильно изменились с тех пор, как кончилась война. В их жизни что-то такое сейчас происходит, чему Репнин стал невольным свидетелем. Для чего ему в это вникать? Надо ли обескураживать их признанием, что он работает в каком-то подвале? За один фунт в день? Целыми днями просиживая, согнувшись, на трехногом табурете? Столько мужчин и женщин, едва встретившись, тотчас же расстаются в Лондоне — на станции, в вагоне подземки, в парке, в темноте. И сколько их потом, после этой краткой встречи превращается в пепел в крематории, о чем не догадываются те, кто пока еще живы.

В Лондоне, в русских эмигрантских кругах браки обычно отличались постоянством. Какие только коловращения не происходили в жизни эмигрантов за долгие годы, проведенные в печали и нужде, но разводы были редкостью. И все больше было старичков и старушек, чья жизнь завершалась в Лондоне как некая новелла.

По субботам, после окончания вечерней службы в русской церкви, напротив здания лондонского Аэровокзала, откуда зеленые автобусы отправляются в окрестности Лондона, можно было наблюдать, как расходятся по домам эти русские пары. Они начинали церемонно прощаться друг с другом в темноте перед церковью, старички — бывшие гвардейские офицеры и старухи — бывшие красавицы Санкт-Петербурга. Старички с театральной почтительностью раскланивались и целовали ручки этим древним старухам, после чего все общество чета за четой расходилось мелкими шажками, растворяясь в ранних лондонских сумерках, густой завесой опускавшихся на город.

«Au revoir prince![17] А где наш капитан? Ваши красные и белые розы прекрасны. Он всегда такой милый. До свидания!»

Умолкал церковный звон.

Здесь, в эмиграции, в Лондоне все эти бывшие герои светской хроники из московских и петербургских кругов с их скандальной славой изобличенных в супружеской измене, становились верными друг другу по гроб жизни.

Репнин между тем продолжал посещать аристократические клубы, не оставляя надежды найти мецената, который согласился бы издать его сибирские или кавказские записки. Ордынский, как и раньше, представлял его разным красавицам, нашептывая им о том, что этот русский князь, истинный аристократ, был бы идеальным секретарем клуба и что он на пороге развода со своей женой, в прошлом знаменитой красавицей.

Возвращаясь с вечеров, Репнин рассказывал жене обо всех этих женщинах и их мужьях, банкирах, политических деятелях, членах парламента, актерах, среди которых встречались также издатели, владельцы книжных лавок и продавцы картин. Себя он при этом пытался изобразить этаким легкомысленным вертопрахом, недостойным преданности, которую постоянно демонстрировала Надя.

Пока он беззаботно нес всю эту чепуху, Надя с грустью посматривала на него.

Будучи проницательнее своего мужа, как это часто бывает у супругов, она догадывалась, куда он клонит, задумав ее оставить. Ради ее спасения он решил принести себя в жертву. Это оскорбляет ее до глубины души. Он говорит с ней так, словно она уже уехала к тетке в Америку. Словно он вернулся в те тридцатилетней давности времена, когда вел холостую жизнь в Париже и Санкт-Петербурге, а она для него вообще не существовала. После того как Надя, утомленная скитаниями по Лондону со своими коробками, поднималась наверх и ложилась, Репнин иной раз долго еще сидел, понурившись, и спрашивал себя, сможет ли он все-таки расстаться с женщиной, которую любит и которую собирается оставить. От этих мыслей его кидало то в холод, то в жар.

Жена его, мучаясь бессонницей, воображала себе, как осаждают ее мужа толпы женщин, падких на иностранцев. Говорят, англичанки просто не могут устоять перед иностранцем. Они так непохожи на их мужей. И ревность начинала исподволь подтачивать ее. Хотя Надя по-прежнему слушала его с беззаботной улыбкой, как слушала бы первые признания мальчика, может быть, своего нерожденного сына. Он только начал заигрывать с женщинами. А ведь всего два-три года назад мальчик не знал других забав, кроме игры с голубыми стеклянными шариками, столь легко превращаемыми в кукольные глазки.

На следующей неделе муж рассказал ей: Ордынский представил его одной молодой даме, она всемогущее лицо в неком английском министерстве и прославилась во время войны.

Ну вот, подумала Надя про себя, Ордынский продолжает играть пагубную роль Яго при Отелло. И Лондон неотступно и неотвратимо отрывает от нее мужа, столь любимого ею в молодости и по сю пору, когда он подошел к преддверию старости. Итак, густая и цепкая лондонская сеть продолжает опутывать ее мужа, а он все так же тешит себя мыслью, будто бы он достаточно сильный, чтобы управлять и своей, и ее судьбой. Не так ли бьется рыба, запутавшись в сетях? Он думает оторвать ее от себя, не осознавая бессилия своего повлиять на их дальнейшую судьбу в вавилонском столпотворении этого города. Не знает он и о том, что задумала его жена. Нет, она никому его не отдаст.

И вот в ту субботу Репнин рассказывал Наде об очередной уловке Ордынского — благодаря ей он оказался соседом по столу с молодой женщиной, дочерью лорда Шервуда. Во время войны она, по слухам, была знаменитой разведчицей. Необыкновенно высокая с фиалковыми глазами, как говорят в Лондоне, и привлекательной фигурой. В ответ на его поклон она улыбнулась. Копия с портрета госпожи Робинсон по прозвищу «Пердита», рассказывал Репнин своей жене, долгое время бывшей любовницей короля Георга IV. Но Надя не помнит и этого портрета. Ее интересует дочь лорда Шервуда. Не иначе она какая-нибудь авантюристка.

Муж ее разубеждает. Это очень воспитанная молодая особа. Во время войны, по утверждению Ордынского, дочери аристократов становились или агентами разведки или сестрами милосердия. Из патриотических чувств.

— Но как это ты не помнишь портрета госпожи Робинсон, известной актрисы? Мы его видели, когда приехали в Лондон и ходили по музеям. Это одна из самых знаменитых картин.

— Что поделаешь! — восклицает Надя. — Но о чем она с тобой разговаривала?

— О том, как мне лучше устроить здесь свою жизнь. Дочь лорда Шервуда советует мне стать теневым автором: «ghost writer». То есть литературным негром. Писать анонимно для другого лица, имеющего деньги. Лучше всего какой-нибудь детектив, шпионский или об убийстве русского царя. Я бы на этом отлично заработал. Охота в Сибири — спортивная книга. За спорт мало платят. Сейчас время детективов. В этом нет ничего постыдного. Знаменитые английские писатели очень часто публикуют подобные произведения под чужими именами. Просто иногда работают литературными неграми. Если мне это не подходит, можно попытаться выступить в периодике с короткими рассказами. Она обещает мне помочь. Ордынский рассказывал ей о нашем бедственном положении. Дочь лорда Шервуда выразила желание познакомиться с моей женой. Детективные романы расходятся миллионными тиражами. Конечно можно было бы немного заработать и на альбоме снимков Кавказа. Ордынский говорил ей о них. Она мне поможет. Help, help.

— Какая прелесть! Я с удовольствием с ней познакомлюсь! — воскликнула Надя. — Для меня это будет большая радость. И что же дальше? Et après? — с иронией спросила она.

— Она отвезла меня и Ордынского в свой клуб. Это охотничий клуб. Позади отеля «Dorchester». Хотела познакомить нас со своей ближайшей приятельницей. Дочерью губернатора Малайи. Губернаторская дочь оказалась очень веселой. Мы пустились в военные воспоминания. Рассказывали разные страшные истории. Пили шампанское. А у меня в голове одна мысль — как расплатиться по этому жуткому счету, к концу вечера переросшему вершину Килиманджаро?

Но дамы и слышать не хотели, чтобы он платил. В клубе не платят. Это записывается в их счет. Они члены клуба. Потом Ордынский развез их по домам. На этом все и закончилось.

— Но почему же закончилось?

— Да потому что теперь мне следовало бы отвести их на ужин в отель «Риц», но поскольку мое положение, так же как и мои доходы, хорошо известны, могло бы случиться, что они и ужин предложили бы оплатить. Мне пришлось много разного пережить, но такого я допустить не могу. Мой предок Никита Репнин перевернулся бы в гробу и стал бы меня преследовать во сне. Я не хочу, чтобы меня жалели. И отныне буду садиться за стол только между двумя допотопными старухами, хоть они и оголяются до пупа, но знакомство с ними прекращается сразу же после ужина.

Жена на это громко смеется.

— Это что же, единственная причина для прекращения знакомства? — побуждаемая женским чутьем, продолжает допытываться она.

— Нет, не единственная, — мрачно признается он. — Есть еще одна. Мустафа.

— Мустафа! — вскидывает голову Надя. — Какой Мустафа?

Он напоминает жене ее недавний рассказ об одной знакомой, с которой они отдыхали когда-то на французской Ривьере, война, мировые катаклизмы прошли для этой дамы совершенно бесследно, и после всего пережитого она вспоминала лишь Мустафу — красавчика марокканца, зазывавшего в Монте-Карло иностранок к себе на чашку кофе. Знаменитый кофейщик Мустафа. Не могла забыть его и дочь лорда Шервуда. Разговор шел о войне, о разных ужасах, которые ее приятельнице, пришлось увидеть в Малайе, об оккупации Парижа, упомянули случайно Ривьеру, где она собиралась проводить лето. Он хорошо знает Монте-Карло, заметил Репнин. После всего происшедшего на земном шаре за время последней войны, после всех кошмаров и злодейства он только и мечтает сбежать из Лондона и позабыть испытания последних лет, выпавшие на его долю. Где-нибудь на Корсике, в Антибе, сидя в тени мимоз, под солнцем и голубыми небесами, он мог бы, глядя на лазурь, снова обрести какой-то смысл и утешение в жизни. Примириться с этим миром. Позабыть Россию, куда он не может вернуться, и всю отвратительную Европу, изъезженную им вдоль и поперек, выбросить ее из головы вместе с Наполеонами, войнами, грудами трупов, вместе с ее настоящим, в котором он больше не участвует и только наблюдает, как все вокруг него суетятся, стараясь урвать, отщипнуть, упиваясь восторгом и лопаясь от довольства, разделить которое ему больше не дано и понять которое он не в состоянии. Однажды он провел со своей женой лето в Монте-Карло. Им было хорошо, они были там счастливы.

Тогда она спросила его, не знает ли он Мустафу.

Он едва удержался, чтобы не ответить этой англичанке словами Камброна[18]. Мустафа для этой коровы значит больше, чем все Средиземное море.

— Уж не случилось ли, дарлинг, и вам завернуть к Мустафе на чашку кофе в то лето, когда мы отдыхали с вами в Монте-Карло?

Его жена поражена презрительным и злобным взглядом, которым смотрит на нее в это мгновение муж. Взгляд его полон ненависти. «Мустафа, — бормочет он себе под нос. — Мустафа».

— C’est trop fort, Niki![19] Боже меня упаси!

— Я бы совершенно спокойно, — заговорил Репнин каким-то незнакомым ей грубым голосом, — прочитал с того света ее объявление в газете о продаже оставшихся после него ботинок, но если бы она вместо того, чтобы помянуть Россию, Санкт-Петербург, своих погибших братьев, вместо того, чтобы вспомнить лазурное небо над Средиземноморьем, вдруг по прошествии лет вспомнила бы Мустафу, он бы задушил ее собственными руками, как сучку, вцепившуюся ему в ногу.

Хоть он и не всегда был с ней в последнее время изысканно вежливым, однако ее ужаснул этот его дикий выпад и тем более взгляд, которым он ее окинул. И она отвернула от него голову.

Что это такое? — потрясенная спрашивала она себя. — Ревность? Или какое-то бешенство мужчины, предчувствующего скорую старость? Любовь, но какая же это любовь? Или жена для него просто вещь, находящаяся в его доме, его собственность? Возможно ли, чтобы из этого почтительного, мягкого, прекрасно воспитанного человека вдруг вырвался дикий зверь, казак? Какой-то страшный Репнин? Разве возможно, чтобы между ними не было больше никакой связи в браке, кроме самого этого брака? Ни духовной, ни сердечной, ни связи с тем морем и небом, со всем, что было у них раньше, ах, как это было раньше, со всеми нежными словами, объятиями, слезами?

От страха она смеется помимо своей воли и спрашивает его каким-то тонким голоском, которым когда-то, еще маленькой, говорила со своими братьями:

— О Господи Боже мой, Ники, положим, я бы ненароком и заглянула тогда в лавку к этому марокканцу, продавцу сувениров из Монте-Карло. Вы что же, стали бы меня подозревать?

— Вы меня не поняли, Надя. Узнай я тогда, что вы заходили к Мустафе на кофе, я, может быть, просто отвернулся бы и ушел. А может, и простил бы. Никто не знает, чего можно ждать от русского человека. Вы были молоды. Неопытны. Все, что тогда могло с вами произойти, я бы считал естественным. Но я бы вас убил, если бы вы сейчас стали вспоминать Мустафу и спрашивать о нем!

Жена его рассмеялась еще громче.

— Но, может быть, они вспоминают не Мустафу, а его кофе?

— Ну уж увольте. Не поверю, будто они кофе вспоминают. Они не могут забыть Мустафу. Римские легионеры в пустыне умирали с именем Цезаря на устах. Первые христиане на смертном одре взывали к Христу. А эти не могут забыть Мустафу и его член. Нет, больше я не ходок на эти ужины. Не желаю, чтобы меня расспрашивали про Мустафу. Не желаю, чтобы эти дамы искали мне заработок в Лондоне.

Его жена хохочет. Но потом умолкает и смотрит на него озабоченно. С некоторого времени, как она замечает, лицо его вытянулось, посерело. Выглядит он не лучшим образом. Похудел. Она подходит к нему и гладит по лицу.

Она еще больше любит его такого вот уставшего, замученного, еще сильнее жаждет его ласки, но ничего ему об этом не говорит. О, как наслаждалась она его любовью в своей далекой молодости, но когда они оказались в беде и несчастье, его объятия стали для нее еще более сладостными, хотя она и не могла бы объяснить почему. Но когда он, подавленный, возвращается в их мрачный дом после очередного неудачного знакомства, Надя загорается страстью и долго не отпускает его от себя, пока он не забудется и не заснет, убаюканный ее лаской.

Нет, он должен и дальше посещать эти клубы, решительно протестует жена Репнина, как бы вовсе не принимая в расчет его раздражение, вызванное Мустафой. Она настаивает на этом, более того — сама с вызывающим упорством провоцирует его продолжать разговоры о злополучном Мустафе. Кстати, какой он, этот Мустафа? Она лишь смутно припоминает, действительно какой-то марокканец продавал в Монте-Карло сувениры. Но какой он из себя, совершенно не помнит. Кажется, у него были нафабренные и зализанные волосы. Ей твердят со всех сторон, не только Ордынский: самый верный путь получить место секретаря в каком-нибудь клубе — это клубные знакомства. Эта должность прекрасно оплачивается. Еще немного терпения. А через год — он увидит — она будет шить наряды женам махарадж.

Но самый первый шаг, который они должны сделать для своего успеха в обществе, — это перемена адреса. То же самое советует ей и старуха Панова. Необходимо найти квартиру в Лондоне.

— Верно, верно, — соглашается с ней муж.

Он и сам это знает. Лондонские врачи, как проститутки в Тунисе, имеют свою улицу. Адвокаты — свой квартал. Торговцы бриллиантами — целый район. Надо было бы и им сменить этот захолустный Милл-Хилл на какой-то приличный район в Лондоне.

А между тем в те времена отыскать небольшую квартирку в Лондоне было труднее, чем нащупать в темноте замочную скважину. Англичане одержали победу над Наполеоном при Waterloo потому, что английская пехота в красных мундирах выдержала атаку французской конницы. А теперь оборону держали три миллиона англичан, владельцы небольших квартир в Лондоне. Эти небольшие квартиры были самыми дорогими. Агенты держали их на строгом учете и торговали ими, как расхожим товаром. Вначале надо было заплатить агенту.

— Коля, дорогой, придется заплатить!

Так они вначале и сделали. Агент давал Репнину адрес, но, когда он являлся туда, квартира была уже сдана. Загадочная история. За новый адрес новый гонорар. При найме квартиры приходилось платить за старую, подержанную мебель, какие-то вонючие кресла, занавески и при этом давать взятку, словно бы Лондон отдан на откуп какому-нибудь Абдул-Хамиду.

Надя попыталась обратиться в муниципалитет Милл-Хилла.

Тысячи людей дожидаются квартир, сказали ей. В первую очередь квартиры должны получить молодые пары, участники войны. Они возвращаются из разных стран. У некоторых есть дети. У них детей нет. Кроме того, они не англичане. Почему бы им не поселиться в каком-нибудь бараке для перемещенных лиц? Это бы им обошлось очень дешево.

Ей посоветовали обратиться в католический приход. Не в англиканский. Католический подыскивает квартиры и полякам. Может, подыщет и для них.

Священник католического прихода приветливо принял Надю, но с сожалением признался — вряд ли ему удастся найти для них квартиру. Он рекомендует им поселиться в доме какого-нибудь одинокого господина или старой состоятельной дамы в качестве домохранителей. Это бы им автоматически давало квартиру, а, возможно, еще и плату. Они на этом острове иностранцы и сами должны понимать — квартиры прежде всего предоставляются молодым английским супружеским парам, у которых нет крова над головой. А квартир недостаточно. Их очень мало. Ведь в Лондоне так много разрушенных домов. Миллионы людей ждут квартиру.

Отчаявшись, Надя совершенно случайно в разговоре со старухой Пановой рассказала о своих незадачах с квартирой. И даже побледнела от неожиданности, когда старая графиня сказала ей: у нее есть для них маленькая квартирка в Лондоне. Надо только немного подождать. Пусть еще потерпят в доме майора.

После всех неудач, постигших его в клубах, Репнин все чаще замыкался; каждое утро молча, точно в каком-то сне, отправлялся на работу, выходил на станции «Пикадилли» и шел в свою лавку, где в подвале его дожидалась длинная шеренга ботинок и его треножец. Погруженный в свои мрачные думы, он все чаще, шагая по Лондону, разговаривал сам с собой, что-то нашептывая и бормоча себе под нос. Но кому мог он сказать теплое слово, если бы и захотел? Людские толпы беззвучно расползались по городу, подобно муравьям, тысячи и тысячи лиц мелькали, как маски в каком-то безумном карнавале. Обычно, поднимаясь из подземелья на поверхность, он останавливался перед церковью, святого Иакова с ее двориком, превращенным в мемориальный сквер памяти погибшим в первой мировой войне, или, откладывая ненадолго приход в свой подвал, направлялся к площади, где был памятник так называемой великой победе англичан в Крымской кампании. Да, он был, конечно же, русским, однако испытывать сейчас нелюбовь к этому памятнику было смешно. Все это относится к истории.

Потом он шел мимо длинного ряда дворцов и клубов и в какой-то сомнамбулической прострации спускался в свой подвал. По пути он разглядывал скульптуры английских гвардейцев, отлитых, по местному преданию, из русских пушек, захваченных в Севастополе, и улыбался им. Хоть его и оставили при штабе, все же он был артиллеристом. Тут же была и госпожа Florence Nightingale, выхаживавшая раненых и обходившая этих страдальцев ночью с фонарем. Англичане так и окрестили ее: Леди с фонарем. Он ничего не имел против этой женщины, хотя и был русским, но что за ирония судьбы — оказаться нищим именно на улицах Лондона! Это была площадь Waterloo. От своего сердитого диалога с англичанами он переходил к перебранке с французами. С самим Наполеоном.

За долгие годы скитаний по разным городам Европы в нем, бывшем юнкере, нарастала патологическая враждебность по отношению к историческим памятникам, воздвигнутым в честь прошлых побед, великих сынов человечества или целых народов, хоть сам он и жил безвылазно в своем прошлом. Презрительную ненависть вызывали в нем все эти монументы, поставленные в разных точках земли. Взирая на скульптурных гигантов, размахивающих саблями, знаменами или кулаками, застывших в задумчивости в римских тогах посреди площади, он впадал в настоящее бешенство, проклятия рвались из его горла, он едва не срывался на крик: катитесь все к черту! Их необходимо повергнуть, разбить, расколошматить в куски, закопать в землю, как мертвецов. Враждебность его по отношению к памятникам перенеслась, как он стал замечать, и на живых людей, в особенности на власть имущих, государственных деятелей, которых он видел теперь не иначе как в позе оратора, стоящего перед толпой, расставив ноги, уродски скривив голову и размахивая руками или саблей. («À bas les grands!»[20] — вспоминалось ему любимое восклицание Барлова.) Смешили его также скульптурные дамы, застыв у подножия монументов или составляя с ними единую группу, они возлагали венец на чело героя или сентиментально склонялись над ним, а не то, вознесенные ввысь, полуобнаженные или обнаженные полностью, должны были олицетворять собой идеальный образец красоты.

«Merde Napoléon![21] — чуть было вслух не крикнул он. — Пожалуйте в Лондон, генерал Бонапарт, посмотрите мне прямо в глаза!» Не будь на площади вокруг памятника столь оживленного движения, так что его едва не задавили, этот русский, вероятно, продолжал бы бесконечно дискутировать с Наполеоном, с его монументом, представшим перед ним в Лондоне. Измученный бессонницей и вечным недоеданием, русский эмигрант привык прокручивать про себя бесконечные диалоги и монологи. И лишь иной раз сомнения овладевали им: а не превращается ли русский аристократ Репнин в обыкновенный глиняный крестьянский горшок, где мысли скачут, мечутся и прыгают, как кипящая фасоль? Клокочущее бешенство его по отношению к императору, однажды зимой вторгшемуся в Москву, способно было охладить лишь воспоминание о письмах корсиканца к жене. Репнин знал и ценил эти письма, но тотчас же затем на ум приходило другое: итальянец из подвала привел ему как-то раз сказанные об императоре слова его супруги: «Il est drôle le général Bonaparte». Странная закономерность, недоумевал Репнин, любовник неизменно пользуется у женщины большим успехом, чем муж. Если бы он покончил с собой — интересно, добился бы Ордынский через год, а возможно и раньше, успеха у Нади?

Лавирование среди автомобилей, сновавших вокруг памятника, заставило его опомниться и прекратить немую перепалку с полководцем, выигравшим битву под Москвой и затем разбитым при Ватерлоо. Репнин быстрым шагом заторопился в свой подвал.

Однако в этот день спор его с Наполеоном продолжался и в лавке, где среди бесчисленных пар обуви пока еще никого не было. Злобная ненависть к Наполеону, завоевателю России, подобно вспыхнувшему бунту в войсках, подобно пронесшейся буре, угасла в его истощенном голодом мозгу, едва он уселся на свой табурет и принялся распечатывать почту. Но мысли его в тот день по какой-то странной прихоти не желали расставаться с императором.

Долгое общение с поляками и особенно с Ордынским приучили Репнина к постоянным спорам о роли и значении императора Франции, он явно заразился от поляков пристрастием к праздной болтовне на тему о том, был ли Наполеон великим человеком или нет. Сегодня l’Empereur являлся к нему в сапогах в полутьму подвала, где он сидел в одиночестве и тишине. И в памяти его, отличной, как у всех артиллеристов, невольно стали всплывать выражения и обороты, которыми этот великий человек опьянял, устрашал и очаровывал своих воинов, министров, королей Европы, а поначалу и русского царя. Переплавившись в сознании Репнина, разглагольствования лондонских поляков об императоре превращались в диалог между русским и императором — ненавистным, смешным и остававшимся все же властителем дум. Но даже Наполеон не властен был вытащить его из этого подвала или вернуть в Россию! Безумие думать об этом! Нелепость. Просто неудачи последнего времени, о которых он жаловался Наде, вконец измотали его. Репнин сидел на своем табурете, согнутый и подавленный.

А в душе его звучал все тот же голос: «Воины, мы еще не повержены! Изменники из наших рядов предали наши победы, нашу землю и царя, своего благодетеля! Снова укрепите трехцветную кокарду на своих киверах, ту, что носили вы в дни наших великих побед, и до глубокой старости вас будут окружать благодарные толпы ваших соотечественников и, затаив дыхание, внимать вашим словам, когда вы пожелаете поведать о ваших великих свершениях. И вы сможете с гордостью воскликнуть: «Я тоже был в великой армии, дважды входившей в ворота Вены, покорившей Рим, Берлин, Мадрид и Москву!»

Москву?

И лишь произнеся слово «Москва», Репнин, словно бы очнувшись, оглянулся вокруг. И с досадой принялся распечатывать почту.

ЛЕТНИЙ ОТДЫХ КЛЕРКА ИЗ ОБУВНОЙ ЛАВКИ

В тот день в подвале у Репнина, помимо его спора с Наполеоном, произошло еще одно не менее неожиданное событие. Мисс Луна спустилась в его подземелье и была с ним необыкновенно любезна. Заигрывая с ним, она спросила, где он собирается проводить свой летний отпуск. Стоя спиной к перегородке, отделявшей их от итальянца так, что он мог их видеть, она слегка прижималась к Репнину, как это могут делать только англичанки. Ненавязчиво, нежно, невесомо. Он ощущал прикосновение ее девичьей твердой груди. Она смотрела прямо ему в глаза своими широко открытыми глазами. Если бы он не был женат, она пригласила бы его познакомиться с ее семейством, к тому же у нее есть маленькая яхта.

Вечером Надя, словно предчувствуя недоброе, дожидалась его дома расстроенная и обессилевшая. Короткий период радости в их доме миновал. Им было мало заработка от продажи ее кукол и того, что он получал в своем подвале. Деньги за вечерние платья, проданные с помощью старухи Пановой, таяли быстрее, чем снег в садике перед их домом. До зимы они кое-как протянут, но до конца года им не хватит. Жизнь в Лондоне менялась с каждым днем. Росла дороговизна. Улицы теперь лучше освещались, витрины блистали роскошью. И в городе все прибывало веселых, прекрасно одетых людей, хотя цены и продолжали неудержимо расти. И прически у женщин, как замечала Надя, стали другие, модным стало осветлять волосы. Темноволосые женщины часто носили прическу «конский хвост», в России таким образом подвязывали хвост кобылам.

На пороге было новое неведомое лето.

Никто не покупал теперь ее куклы, на них не желали и смотреть. Они никому больше не были нужны.

Когда ее муж в тот вечер явился домой, она молча взглянула на него. Потом промолвила тихо, отвернув голову:

— Нет нам счастья в этом городе, Коля. В конце месяца я ложусь на несколько дней в больницу, меня устроила туда графиня Панова. Вам не о чем беспокоиться, это пустяк. После моего возвращения из больницы, если вы захотите, мы можем вернуться к разговору о моем отъезде в Америку к Марии Петровне. Я пришла к убеждению, что тут нас действительно ничего хорошего не ждет. Так мы и будем мучиться до самой смерти. Напрасны все старания. Я не могу больше на это смотреть. Надо попробовать последнее средство — расстаться. Может быть, хоть так я вас спасу.

Все это она проговорила с загадочной грустной усмешкой, ровным и тихим голосом.

А на следующий день явилась из города возбужденной и сообщила — они переезжают. Для них нашлась квартира. Старуха Панова постаралась. Однокомнатная квартирка на седьмом этаже большого здания, в основном населенного американскими офицерами, с маленькой ванной, прихожей и кухонькой в закутке. Изумительно. Этот дом носит имя цветочницы, возлюбленной короля Чарльза II, это особенно радует Надю.

— Ты знаешь, Коля, у них был сын.

— Nell Gwynn.

— Король не расставался с Nell до конца своих дней, — сказала она.

Репнин, все такой же понурый, должен был признать — действительно им повезло, он не смел об этом и мечтать.

— Квартира в Лондоне? Слава тебе Господи. Счастье всегда приходит внезапно. Знаешь ли ты об индейском племени шириян? — спросил он ее осевшим голосом, не поднимая головы от чашки чая. — Это амазонское племя. Они восславляют Бога каждый раз, когда им удается найти соль.

Хотя Репнин и относился с иронией к суеверию, но со следующей недели счастье стало сыпаться на него, как монеты в Монте-Карло. Новый управляющий, мистер Робинзон, в белом халате и очках на носу объявил работникам, что фирма Лахуров в начале августа закрывается. На четырнадцать дней. Сотрудники получают оплаченный отпуск. И поскольку все фешенебельные заведения Лондона закрываются в августе, и поскольку их высокопоставленные клиенты в августе вообще покидают город, то Репнин вполне может уехать на день-два раньше, а явиться на день-два позже.

Репнин с самого начала с недоверием относился к новому управляющему, похожему в своем белом халате на близорукого доктора, рот которого, оснащенный фальшивыми зубами, источал цветочный аромат благодаря специально для этого употребляемым пастилкам. (Фамилия его — Робинзон — все время напоминала Репнину о другом Робинзоне, попавшем на необитаемый остров в Тихом океане.)

Словом, по глубокому убеждению Репнина, господин Робинзон задумал выжить его из обувной лавки.

Как случилось, что Робинзон вместо того, чтобы сидеть на своем пустынном острове, куда его выбросило бурей, вдруг очутился в Лондоне с намерением погубить Репнина? Он наверняка использует отпуск, чтобы за это время подстроить его увольнение. Не спасет Репнина и баланс, который он должен подготовить на французском и отправить в субботу в Брюссель. Мистер Робинзон сумеет обойти и это.

Герой нашего романа начинает всеми силами сопротивляться свалившемуся на него счастью. Сейчас он не может покинуть Лондон. Они с женой переезжают в новую квартиру, которой давно дожидались. В Chelsea. Кроме того, он недавно работает в заведении. И не имеет права на отпуск. Он останется и будет работать в августе бесплатно. Ему надо привести в порядок бухгалтерские книги, счета и переписку, доставшуюся ему от француза.

Робинзон только жмурится в ответ. С отпуском вопрос решен.

«Вола», — восклицает он. Имея в виду «voilà»[22]. Этому выражению он научился у француженок во время войны. Значит, дело решенное. Точка. Управляющий разводит руками. В августе, повторяет он, лавка закрывается. В Лондоне полагается подчиняться общим правилам. У Лахуров так заведено. Впрочем, такого поступка ему никогда не простили бы и сами работники лавки, обувщики, сапожники, седельщики. Уж не хочет ли Репнин сказать владельцам, что положенный по закону оплаченный отпуск вовсе не нужен? Как бы его не обвинили в выслуживании перед хозяевами. Пусть он подумает хорошенько. К последней пятнице июля ему надо будет выписать всем сотрудникам фирмы зарплату. За две недели. Кассу следует тщательно запереть и сдать ключ ему, а последний баланс отправить в Брюссель в ближайшую субботу. И все свободны.

Напрасно твердил Репнин: он бы предпочел остаться.

Робинзон, посмеиваясь, сообщает о своем намерении ехать во Францию, там он был во время первой мировой войны. Репнину он советует избрать местом отдыха Брайтон: и от Лондона недалеко, и на море, и весело. Масса развлечений.

Вола!

В растерянности возвращался в тот вечер Репнин домой. Он предложил жене вместо него использовать этот оплаченный, положенный ему по закону отпуск — Надя давно его заслужила. Он не может больше смотреть, как она сидит, согнувшись за машинкой, до глубокой ночи. Но она не хотела и слышать об этом. Она же записана в школу моделирования. И кроме того, должна на несколько дней лечь в больницу. А вот ему необходимо отдохнуть. Ей следует отработать внесенную за нее плату за обучение. И к переезду надо подготовиться. Хорошо бы, чтоб его несколько дней не было в Лондоне. Репнин совершенно искренне сопротивлялся. Он исколесил всю Англию. Побывал и в Шотландии. Жил в городе Exeter, по сути дела на море. Вспомни, как тебе хотелось на океан, уговаривала его Надя. Вспомни, как мы были в Бретани. Как мы были там счастливы. Как там было хорошо. Ей надо провести в больнице в полном покое эти несколько дней. Хотя речь идет о сущем пустяке, так, маленькая женская неприятность, но ей бы не хотелось, чтобы он там ее видел. Он должен вволю накупаться в океане. Ей так хочется, чтобы он вволю накупался в океане и приехал к ней веселый. Она гладит его по щеке. Она умоляет его поехать ради нее. Ей страшно хочется, чтобы он там поплавал. Он так мечтал об этом. Она целует его и как ребенка долго гладит по щеке. Эти уговоры длятся несколько дней. В конце концов он соглашается ехать.

В начале августа того самого года, когда разворачивались все эти события, в поезде, идущем к Атлантическому океану на запад Англии, среди прочих пассажиров, таким образом, оказался русский эмигрант. Герой нашего романа Николай Родионович Репнин. О своем княжеском происхождении он никому не рассказывал в Англии. Рекомендовался капитаном. Царским эмигрантом.

Поезд, который вез его к Атлантике, подобно железной змее, делился на две части на станции Paar. Одна его часть отправлялась к крайней точке европейской суши, другая к корнуолльскому городку New Quay — Новая Пристань.

Хотя шесть лет назад Репнин и прожил два месяца в городке Exeter — на западе Англии, вблизи моря, однако по странному стечению обстоятельств так и не попал на берег океана. Теперь уж ему ничто не помешает. По новым английским законам социального обеспечения каждый работающий имеет официальный оплаченный двухнедельный отпуск. В своих письмах, которые он позже отправит отсюда своей жене Надежде Николаевне в Лондон и ее тетке княжне Марии Петровне Мирской в Америку, он напишет: «Это несомненный признак прогресса человечества. Разве не так?»

Двадцать восемь миллионов англичан и англичанок одновременно устремляются в отпуск. Раньше они отдыхали один раз в неделю в церкви. По воскресеньям звонили колокола. Бог в утешение. Теперь, во время летнего отдыха, в церковь по воскресеньям отправлялась только королевская семья.

Вся Англия ждет этого дня отъезда в отпуск, первого понедельника августа, называемого «банковским праздником». «Bank holiday». В этот день не работают даже банки. Это самый большой праздник в году. Даже в больницы в тот день принимают лишь попавших под колеса, а таких в эти дни немало. (В Париже их так и называют «задавленный пес». «Chien écrasé».) Дома остаются одни только лежачие больные — «bedridden». Парализованные, не встающие с постели. Не это важно. Важно веяние нового времени, вызывающее этот массовый отъезд на каникулы. В прежние времена семья собиралась в Лондоне на Рождество. С традиционной омелой. Теперь все мчались на поиски того, что англичанки, краснея, называли fun. А мужчины — sex.

А это на море было одно и то же.

Сам характер праздников изменился, ничуть не напоминая прежние. Раньше праздник означал прогулку по городку главы семейства с женой и детьми. Отец в тот день получал новый сюртук, мать платье, детишки новые или перекроенные из отцовских штаны и новые башмаки. Молодые парочки лакомились мороженым в вафельном фунтике. Угощали мороженым и молодняк, еще только готовившийся стать парами. Прежде в праздник было принято выезжать на пикник в поле, в рощу, на траву, под старые дубы, на постоялые дворы, но таких постоялых дворов и дубов становилось все меньше. В маленьких местечках сохранились лишь мелкие лужи, по доброте душевной называемые англичанами прудами. Во всяком случае праздники раньше продолжались день или два, в крайнем случае — три. Теперь они растянулись до четырнадцати дней. Это было явной переменой к лучшему. Не говоря о том, что теперь эти праздники оплачивались, как и рабочие дни, и это обеспечивало отдых всем и каждому. Каждый мог погулять, отоспаться, посмотреть на облака, а может быть, и жениха подцепить. Золушки превращались в принцесс, посудомойки становились барынями. По крайней мере так казалось при отъезде из дома.

Вот уже около ста лет, как началось повальное бегство со своих целебных курортов в Европу, называемую англичанами «континентом». «Цвет» общества (не с точки зрения умственных или душевных качеств, а исключительно с точки зрения кармана) давно уже стремился отделиться от «вульгарной» толпы своих сограждан. На отечественных курортах отдыхали только больные да престарелые, жаждущие перед смертью обрести несколько недель покоя и английского чая. Те, для кого Европа была недоступной, подавались на отдых в отдаленные уголки Шотландии, где еще сохранились леса, нетронутая природа и ручьи с форелью. (Для этой публики необыкновенно существенной была сама возможность сказать, что они проводили отпуск там, где проводят его король и королева с семейством.)

Что же касается моря — а в Англии и самые удаленные от моря места все равно недалеко от моря, — то еще десять лет назад там никто не купался. Первые купальщики в Англии появились после того, как король, показав пример, первым выкупался в море. Только после этого, словно бы возникнув королевской милостью, вдоль морского берега, в особенности на юге, стали подниматься длинные ряды неотличимых друг от друга, как звенья единой цепи, домов, отелей и пансионатов для приезжающих сюда на морские купания. Они взбирались и на известняковые скалы прибрежной полосы. Там весной вились перед окнами чайки и посеянные ветром росли благоухающие кустарники и низкорослый сосняк. По сю пору стоят эти старые пансионаты и маленькие отели, вытянувшись чередой, все с одинаковым входом и маленьким садиком в ожидании гостей, приезжающих отдыхать на море. Целые маленькие местечки и городки превращены в гостиницы для ночлега, пропахшие жареной рыбой с картофелем. Это обиталище пенсионеров, старичков и старушек, обосновавшихся здесь до конца своих дней. Пребывание на побережье, конечно, означает наличие вклада в банке, собственного домика и авансом оплаченные похороны. За ужином обитатели этих пансионатов роняют изо рта куски.

У бедных старушек, населяющих эти пансионаты, руки напоминают узловатые высохшие сучья, которые стучат им в окна, когда ветер особенно досаждает по ночам. Целые дни старушки проводят у окна. А перед заходом солнца выходят на прогулку. Эти прогулки у них называются променадом. Потом старухи садятся на скамейки и, когда засмеются или зевнут, на всякий случай прикрывают рот ладонью.

С наступлением осенних дождей прибрежные пансионаты пустеют.

Лишь редкие лица может тогда увидеть в окошке прохожий, это те, у кого нет сил даже на то, чтобы уехать домой. Они ждут. Ждут прихода зимы. Этой зимы или следующей. Они знают, это будет последняя зима. Подле них не видно старичков. Они сбежали от своих старух в ближайшую пивнушку. Оставили их в одиночестве.

С приходом зимы окна в пансионатах забиваются, и они стоят пустыми. Во всяком случае так было до сих пор. Репнин знал эти места — ему приходилось проходить через них с поляками после приезда в Англию.

Однако мало кто из всех этих приезжих решался очертя голову нырнуть в морские волны.

Как сто лет назад море, подобно ночи или сиянию луны, было ликом природы, божественным и непознанным. Грозными очами взирало оно на отдыхающих, которые съезжались сюда летом, чтобы купаться в нем и потешаться над ним. Море нагоняло на людей страх прибоем, волнами и пеной, грохотало в скалах, сшибало с ног на отмели и топило смельчаков, отважившихся заплыть в пучину.

Англия со всех сторон окружена океаном, и человек, как бы он ни храбрился, был бессилен перед этим чудовищем. В те времена плавали лягушачьим стилем, словно бы наученные тренером-лягушкой. Раз, два! Руки в стороны, затем ноги в стороны! Ноги, руки. Раз, два! Голову держите над водой!

Герой нашего романа, направляющийся в Корнуолл, не знал этой части побережья. Когда он с офицерами польского «перемещенного корпуса» приехал в Англию, их прежде всего направили в Шотландию, чтобы там поляки переженились. Затем их старались расселять по южному берегу.

Любовь к морю Репнин носил в себе как воспоминания детства, вынесенные из России. Напрасно твердила ему жена, чтобы он забыл свое прошлое.

«Нет, Россию я не забуду. Никогда».

Море он полюбил еще в детстве, унаследовав эту привязанность от своего отца, обожавшего Англию. Море было для него волшебной сказкой о каком-то другом, неведомом, огромном и прекрасном мире. Еще там, в имении Набережное он пускал на воду бумажные кораблики. А после полюбил и деревянное весло, и парус, и шлепанье большого пароходного колеса, когда старая посудина, взмутив воду, входила в Неву. Потом он полюбил гальку на берегу Финского залива, на отмелях. Стоит ему зажмурить глаза, как все эти картины и сейчас, по прошествии стольких лет, встают перед ним. И под ресницами набегают горькие и соленые слезы, точно таким же был там и вкус моря. Ему не известно, как и когда закончил свои дни где-то в Финляндии его отец.

Вспоминается Репнину и французское побережье, куда они приезжали из Парижа и где Надя тотчас же приковывала к себе взоры всех мужчин. Красные зонтики на пляже. Вечером они сидели в казино. Вспоминалось ему и море под Тарифом в виду Африки. Всплывали веред глазами и барки в Португалии, в Эрисейре, в глубине, точно в каком-то колодце. Все это прошло. Остались лишь смутные воспоминания.

Но было еще другое море, которое жило в нем самом, в памяти детства, это море перенес в его воображение его отец из каких-то дальних стран. С этим морем он был в постоянной и неразрывной связи. Его отец, один из самых рьяных англоманов в Думе, способствовал тому, чтобы и в сыне своем пробудить любовь к морю. Он ему нанял гувернантку из Англии, когда тот был ребенком, и сам научил его нескольким английским выражениям, присказкам и песенкам и заставлял повторять их вечером перед отходом ко сну. С той поры Репнин твердо усвоил приметы: красное небо вечером — хороший знак для тех, кто собирается в море. Красное небо утром предвещает рыбакам недоброе.

Повторяя вслед за отцом стихотворные строки, он впервые осознал зависимость от моря судьбы человеческой, его семейной жизни, и это ощущение сохранилось в нем навсегда.

Помрачнело море, так начинались стихи, и выкатилась луна. Солнце зашло. Рыбачка у окна баюкает дитя. Она неотрывно смотрит на запад, откуда должны появиться рыбацкие шхуны. Море приносило утешение. В материнской колыбельной оно возвращало ребенку отца. Мужчина и его жена с ребенком связаны были с морем чистыми и нерасторжимыми узами.

Рыбак в пучине моря самой стихией навеки связан с женщиной, дожидавшейся его на берегу. Как это прекрасно! Сама эта непреходящая связь освещала высшим смыслом и любовь, и тяжкий труд мужчины.

Но толпы, наводнившие в тот день лондонские вокзалы, нисколько не походили на рыбака и рыбачку из стихотворения, которому научил его отец.

Им надо было от моря только одно, этим измученным сухопутным жителям — получить складной стульчик, один из многих миллионов, заполняющих летом побережье Англии. Складной стульчик для отдыха. За шесть пенсов. Sixpence.

Для них совершенно достаточно было и отмели, протянувшейся вдоль всего побережья у самых ног. Они погружали в воду натруженные ноги со всеми шишками и мозолями, которые на память о себе после нескольких километров, пройденных по нему, оставляет асфальт.

Единственное развлечение сидящих на этих стульчиках — это чаепитие, после него под каждым стулом остается по стаканчику. Среди них легко различаются женские стаканчики со следами губной помады, оставленными многочисленными представительницами слабого пола, оккупировавшими побережье. Этой публике совершенно безразлично, розовеет ли небо вечером и будет ли оно красным утром. Это их совершенно не касается. Для них важно, чтоб из павильонов до них доносились звуки музыки, тогда они, довольные, засыпают.

Те, кто помоложе, приехали на море, разумеется, не для того, чтобы, развалясь на стульчике, с раскинутыми ногами и отвалившейся нижней челюстью дремать под музыку. Молодые приехали на море в поисках приключений. Любовные парочки — в надежде скрыться куда-нибудь в темноте, за калиткой или деревом в парке.

После этого подметальщики под розовеющими по утрам небесами находили на пляже некие предметы, напоминающие пустую чешую. Это отслужившие свое презервативы. Словно выползок.

Для Англии это неслыханный, небывалый скандал.

Говорят, эти предметы импортируются из Европы. С континента. В прежние времена Англия таких вещей не знала, это утверждается совершенно категорично. В прежние времена подметальщики под розовеющим утренним небом обнаруживали на берегу вдоль променада разве только отдельные пары пожилых людей стопроцентно морального поведения, пробуждающихся после кое-как проведенной на стульчиках ночи, закутанных в газеты, плащи и пледы, привезенные с собой. Мужчины, отряхнувшись, приносили из соседней чайной стаканчик чая своим супругам, подавая его с трогательной сексуальной размягченностью в голосе: «Выпей чая, дорогая». «Have a cup of tea, darling».

Тем летом, когда Репнин поступил на службу к бельгийскому семейству Лахуров, курортные местечки на море стали благоустраиваться. Возводились новые отели, кемпинги, танцевальные павильоны. В кемпингах и женщины и мужчины ходили полуголые в любое время суток. За кегельбаном и танцевальным павильоном соорудили прозрачный аквариум. Но вместо рыб в нем демонстрировались оголенные девушки в масках для ныряния.

Новые веяния, занесенные сюда из Америки.

Три дня ежегодного отдыха преобразились в четырнадцать оплаченных. Прогресс был очевидным, тем более странно было слышать мнение некоторых постояльцев отелей о том, что раньше, мол, эти каникулы все-таки были веселее. Рождаемость в Англии никогда не была столь высокой, как в тот год, когда закончилась война и мирное время вернуло домой армии сражавшихся.

Но и от старых времен осталось довольно. Это ощущалось по всей той публике, которая, как и Репнин, спокойно дожидалась, когда сможет беспрепятственно внести в поезд свой багаж.

Глава семейства, даже из разряда «белых воротничков», мог разориться для детишек не более как на мороженое в вафельном фунтике. Мороженое и на море пользовалось большой популярностью.

Мороженое любят все. В Лондоне мороженое расходится за день миллионами штук.

Таково примерно было содержание его первых писем в Лондон жене и ее тетке в Америку, прибывших из маленького местечка на океане по названию St. Mawgan. Надя с грустью отметила горькую нотку в его письмах, тетку эти его письма, полученные после долгого перерыва, поразили своей саркастичностью.

Когда-то из Керчи ее вывозил гвардейский капитан Барлов, она была обязана ему своим спасением, но ей гораздо больше нравился Репнин. И княжна лишь тихо проливала по этому поводу слезы, ибо женщина не всегда вольна в выборе друга по сердцу. Тогда, в Крыму, Надина тетка была еще очень молода и красива, а теперь уже разменяла пятый десяток и помимо высокооплачиваемой должности в одном из больших отелей Нью-Йорка имела собственный бутик дамской бижутерии. Надя никогда не просила у нее денег. Письмо Репнина пришло к ней после едва ли не двухлетнего молчания. И прочитав его, она долго и горько плакала. (Мария Петровна не нашла своего счастья в жизни.)

Что же касается героя нашего романа, то по прибытии поезда на станцию New Quay, он вышел из вагона и отправился получить свой багаж, ибо в Англии багаж перевозится отдельно от пассажиров в последнем вагоне, по пути расспрашивая о том, как ему попасть в частный отель, дом отдыха польских переселенцев, поддерживаемый попечительством одного лондонского общества старых дам-благотворительниц. (На такси, как сказали ему, до St. Mawgan рукой подать.)

И вспомнились ему почему-то в этот миг отрубленные на пне головы елизаветинцев из книги, которую он читал по пути к побережью Атлантики, и особенно запомнившееся ему стихотворение, посланное Елизавете Первой одним ее дворянином, адмиралом, обращавшимся к королеве по имени Синтия. Стихотворение называлось: «Синтии — последняя книга океана». («The Last Book of the Ocean to Scinthia».)

Странное чувство возникло у Репнина, когда он очутился на привокзальной площади и стал искать какой-нибудь транспорт: ему казалось, будто он насовсем уехал из Лондона и от своей жены, которую любил, и что больше никогда не вернется туда, откуда приехал. А если и вернется, то другим, неузнаваемо изменившимся человеком. Встревоженный этими мыслями, он пытался вообразить себе Надю в их новой квартире, вообразить себе ее живой и милый образ, а в ушах его звучали последние слова, которые она сказала на прощание: как жаль, что у них нет ребенка. Хотя бы одного. За двадцать шесть лет брака он впервые слышал от нее такое. Репнин остановился и стал ждать носильщика с багажом.

В голове его вертелись вопросы: почему он едет в это местечко St. Mawgan, о котором он никогда раньше не слышал, зачем, для чего?

МУСТАФА

Ни в письмах жене, ни в письмах к ее тетке в Америку Репнин не рассказал о своем путешествии в поезде, следовавшем до самой крайней точки Европы, к Атлантике. Не рассказал он и о том, как долгие часы провел перед лондонским вокзалом в длинном хвосте отправляющихся на запад путников, застывших в сдержанном безмолвии под прямыми лучами распалившегося напоследок августовского солнца, осыпавшего их тучами золотых стрел. В здание вокзала пускали по восемь-десять человек, не больше, и когда они исчезали за дверьми, снаружи как бы оставались их тени. Очередь медленно продвигалась. Сотни и тысячи людей стояли в ожидании. Долгими часами, весь день напролет толпа шаг за шагом, безмолвно и неторопливо, как на похоронах, продвигалась к вокзальным дверям. Они сдавали целые горы багажа. Семьи старались не потерять друг друга. Слышались всхлипывания плачущих детей, которые все время что-то спрашивали у взрослых. Хотя очередь и состояла в основном из представителей так называемого «низшего» сословия, все эти люди были страшно предупредительны и старались, как могли, помочь друг другу погрузиться в поезд.

Старуха Панова забронировала Репнину место в вагоне. Войдя в купе, он тотчас же забился в свой угол и, поскольку сгущались сумерки, а на вокзале было темно, включил над головой маленькую лампочку, приготовившись читать. Он взял с собой в дорогу книгу с портретами королевы Елизаветы I и описанием того столетия, того двора, той Англии. Эта книга из времен его молодости Надиной заботой из Парижа прибыла с ними в Лондон, и, будучи извлеченной со дна сундука в Милл-Хилле, перекочевала в карман его пальто для чтения в дороге. Пусть он в Лондоне будет сапожником, сказала ему Надя, но в дороге он должен быть потомком Никиты Репнина. Напротив него в купе ехала дама с мужем и маленьким сыном. А слева от него разместилась тихая супружеская чета. Вначале, безмолвно двигаясь по купе, они расставляли багаж, а после сели и закрыли глаза. Маленький мальчик напротив таращил глазенки, рассматривая Репнина. Концом своих ботинок он незаметно для самого себя колотил Репнина по колену. Казалось, мальчик недоумевал: кто этот человек, откуда он взялся и зачем едет с ними в одном поезде? Глазенки мальчика, полные любопытства, так и сверлили Репнина. Но обратиться к нему вслух малыш все же не решился.

Когда поезд выехал из здания вокзала, в купе немного посветлело, но, несмотря на летнее время, за окнами быстро спускались сумерки.

Хотя по случаю отъезда на каникулы большинство путников и постаралось принарядиться в лучшую свою одежду, в глаза сразу бросалась их бережливая бедность и скромность. Ее как бы подчеркивала элегантность голубой и белой униформы обслуживающего персонала, разносившего чай. Так выглядели английские офицеры в оккупированных странах. Единственным заказом путешественников был дешевый чай.

Поскольку Репнин и этого для себя не заказал, молодая женщина, сидящая рядом со своим малышом, с милой улыбкой, нерешительно предложила ему апельсин. Должно быть, он иностранец — заметила она. А ехать им долго.

Прелестно сложенная до пояса, женщина эта, видимо, страдала слоновой болезнью и имела тумбообразные ноги. Она перехватила взгляд Репнина и залилась краской. Потом стала укладывать мальчика и сама закрыла глаза, как бы стараясь уснуть, но следила за ним сквозь ресницы. Он уткнулся носом в книгу. Женщина, сидевшая слева от него, задремала. У этой пожилой дамы была голубоватая прическа. Чтобы освободить место для своих жен и детей и дать им поспать, мужья стояли в коридоре и, переговариваясь негромко, курили трубки.

Поезд медленно продвигался по лондонским пригородам, безобразным вдоль железнодорожных путей, с одинаковыми домиками и обязательными одинаковыми маленькими садиками позади. Вечер тихо спускался на зеленую полосу вдоль железнодорожных путей, растворяя ее в прозрачной пелене тумана и еще через каких-нибудь два-три часа они выбрались на простор волнистой равнины, где проводила учение английская артиллерия. В глазах его все еще мелькали мигающие огоньки бесчисленных ответвлений лондонского железнодорожного узла, а на первой станции, где остановился поезд, в сгущавшейся темноте возникли воспоминания о давних временах, когда ему пришлось впервые здесь побывать.

Это Солсбери, сказал он себе. Кафедральный собор. Знаменитая колокольня. Ее изобразил живописец Констебл на одном из своих полотен. В этом городке Репнин провел однажды два дня. И вот сейчас городок со своей колокольней проплывает перед ним в затемненном окне поезда. Он был здесь семь лет назад. И все ушло куда-то. В чем смысл того, что он некогда сидел здесь, на скамье, и смотрел на эту колокольню, созданную руками бог весть когда живших на земле неведомых ему, скрытых от него временем людей? Какую роль играет в его жизни это сооружение глубокого прошлого? Что значит прошлое в его и Надиной судьбе? Какое страшное различие между тем прошлым и нашими воспоминаниями о нем. Возможно ли, что он когда-то будет вспоминать свою Надю не такой, какая она сейчас? Знакомым Надиным англичанкам из всего, что с ними было в Монте-Карло, запомнился лишь Мустафа, красивый марокканец, и его кофе.

А поезд все мчался в ночи, унося путешественников к океану. Бег его ускорялся, и Репнин вспоминал другие города и городки Англии, где довелось ему провести день-другой с поляками, прибывшими сюда из Португалии. В городе Эксетер он прожил два месяца. Но сейчас он даже не остановится там. Кому в действительности принадлежат эти места — ему ли с его воспоминаниями о них или англичанам, которые родились здесь? Как быстро они их забывают, вовсе не интересуясь, ими, не думая о них. Городках своего детства, с неизменно одинаковыми крышами, улицами, домами, речушками, протекающими посредине, крестами и кладбищами. Англия не принадлежит англичанам, подобно тому как Лондон не принадлежит лондонцам. Как не принадлежит ему Россия, несмотря на всю его любовь к ней. Они пройдут сквозь них и исчезнут бесследно. Репнин старался не заснуть на своем месте под светом маленькой лампы. Не хотелось показываться посторонним в том виде, в каком приходилось ему видеть по лондонским клубам иных господ, когда они засыпали после обеда, пуская слюни и прикрыв лицо газетой «Таймс», сползающей на колени.

Ну что ж, значит, для всех, и для него в том числе, существуют два мира — реальный и призрачный. Но никто не знает, что такое то или другое. Он и сам не знает этого.

Надя сунула ему в карман плаща книгу для чтения в дороге. Книга эта из эпохи Елизаветы I рассказывала о тайных мужьях королевы и ее официальных любовниках, пребывавших в состоянии вечной неуверенности в завтрашнем дне. Говорилось там об адмиралах, лордах, писателях, о театре. Название одной комедии того времени совершенно ошеломило его: «Каникулы обувщика». «The Shoemakers Holiday». Но может быть, это он, живший более трехсот лет тому назад? Прислонясь лбом к оконному стеклу и уставясь во мрак, Репнин в отчаянии думал о том, что невозможно спастись от этих совпадений, от этой устрашающей похожести, а может, тождественности. За окном ничего нельзя было рассмотреть. Лишь изредка мимо проносились огоньки каких-то станций да капли редкого дождя. Одна капля стекала по оконному стеклу, как будто по его щеке.

Одна из бесчисленного множества. А сколько их вообще?

Он пытался вновь продолжить чтение, но, глянув в темноту за окном, увидел, точно в зеркале, себя — такого, каким он покинул когда-то Россию, и перед ним, сводя его с ума, возникли вновь те давние картины: ночь, Черное море, погрузка в Керчи на пароход. Надю и ее тетку провели сюда тайно, в последнюю минуту. И вот уже в памяти всплывает бревно — по этому бревну из береговой грязи они спешно взбираются в шлюпку, неподалеку в море виднеется силуэт парохода, старой посудины, накренившейся набок. На берегу у бревна давка, толчея, чуть не драка. Штабных погрузили заранее, но после их погрузки на берегу осталась целая гора сундуков, ящиков с продовольствием, оружия, а на них группа заплаканных женщин, санитарок, горничных, подружек, не поместившихся на пароход. Озаренная светом, падавшим на них и частично на воду, стояла Надина тетка, знаменитая красавица, она прибежала на берег в одной ночной сорочке и шинели поверх нее. Эту шинель в последний момент весьма галантно набросил ей на плечи Барлов, целуя ей руку. Репнин слышал, как он ей говорил: «Je vous emmène à condition que…»[23] И еще что-то бессвязное. Подле княжны на чемодане сидела девчушка со щенком на коленях, щенок сипло тявкал. Девчушка плакала. На щенка ниспадала прядь ее золотистых волос, освещаемая лампой всякий раз, когда тетка склонялась к ней и гладила по голове. Барлов замучился, оберегая их от солдатни, грузившей офицерские чемоданы на пароход. Самое страшное, если их обманут и, не взяв на пароход, оставят ни с чем на берегу. Со стороны города слышались звуки отдаленной стрельбы. Внезапно к берегу парадным шагом промаршировал невесть откуда взявшийся и орущий во все горло штабной хор. И тотчас же навстречу ему из мрака вынырнул баркас, до той поры занятый перевозкой угля и офицерских чемоданов; хор погрузился в него и умолк.

Репнин подошел, помнится, к плачущей девчушке и стал ее утешать. Надя не знала, где остался ее отец, генерал.

Ничего нет более темного и бесформенного на свете, чем прибрежная масса воды, плещущаяся за настилом причала и последними сваями на Черном море, ночью. Свет фонарей образует здесь скорее туманное марево, и мелководье зияет каким-то черным провалом, ведущим в мрачные недра ада. Очертания предметов расплываются на расстоянии в две-три сотни шагов, не разглядеть ни пароходов, ни домов на берегу, и человеческие лица в двух шагах от вас кажутся жуткими бледными или красными пятнами.

При переносе полкового знамени два солдата, видимо, пьяные в стельку, свалились в воду, их с криками, руганью и хохотом кинулись вытаскивать. Через какое-то время знамя затрепетало над бортом, но в непроглядной темноте царское знамя тоже казалось черным.

В неверных бликах, в призрачной игре тени и света за окном Надино лицо предстало перед ним во всем сиянии юной красоты, каким оно больше не было и не могло быть. Но что самое страшное, в этом мчащемся к морю поезде оно являлось ему видением потустороннего мира, как будто бы ее голова была отрублена в Лондоне на пне и поднята высоко в ночное небо.

Все так ясно было в его воспоминаниях, последовательно и прозрачно, пока не привиделась ему эта голова. Дворцы Петербурга, Адмиралтейство, Париж и Сорбонна. Комнатушка над жильем Сазонова за несколько дней до эвакуации. Все это он видел точно наяву, осязаемо, выпукло, похоже, хотя и беззвучно. Представился ему и Невский проспект, и он прошелся по нему. Словно бы это было вчера, и никто его не задержал.

Но эта голова, возникшая перед ним в небе за окном, точно отрубленная на пне, наполнила его таким ужасом и страхом, что он едва не вскрикнул.

Черное море, Петербург, погрузка в Керчи на пароход — все это протекало сквозь него в несущемся во мраке поезде мерно и глухо, но эта голова вспыхнула перед ним в зареве какого-то пожара, точно разряд нестерпимой, ослепляющей молнии, и смотрела на него огромными глазами.

Репнина передернуло. Он подумал: все, что с ним было, соединилось в этом единственном лице. Так, значит, оно ему явится в последнее мгновение перед смертью?

Придя в себя и осмотревшись, он не обнаружил в купе никаких перемен, все оставалось на своих местах. Женщина, наблюдавшая за ним сквозь смеженные ресницы, по-прежнему без сна сидела напротив и улыбалась. Мужчины, прислонившись спинами к двери купе, все еще стояли в коридоре и курили.

Мальчик спал на своем сиденье.

Репнин попробовал продолжить чтение.

Примерно через час поезд прибыл на станцию Эксетер и встал. Репнин оживился — семь лет тому назад он прожил тут два месяца без Нади. Ему обещали найти в этом городке работу. Но сначала он должен был окончить какие-то курсы. Среди поляков, устроенных в Эксетере на работу, был один русский, Ильичев, он женился и обосновался в этом городке на постоянное житье. Но никакого желания сообщать о себе Ильичеву по пути к побережью у Репнина не было, хотя он и помнил его. Когда поезд остановился на станции в свете раннего утра, Репнин решил выйти из вагона и купить себе местные газеты, которые он семь лет назад не без удовольствия читал. Купив газеты, он вернулся в вагон и сел, разглядывая видную из окна часть городка, некогда столь хорошо знакомого ему.

Мысленно, как бы оторвавшись духом от тела или сойдя с поезда, чтобы провести день в этом полюбившемся ему городке, он пустился на прогулку по улицам Эксетера. Весь он был румяный, вымытый ежедневными короткими дождиками, после которых сразу же проглядывало солнце.

Море было совсем близко.

Почему он оказался в этом городке, где жил семь лет назад и где сейчас проведет на станции в поезде меньше четверти часа? Никто не знает, что он здесь. Даже Ильичев.

В памяти всплыл и маленький отель неподалеку от станции, где он остановился. Хозяин по утрам собственноручно обрабатывал небольшой садик перед ним. Неразговорчивый он был человек. Они сердечно здоровались. После этого хозяин снова возвращался к прополке. В отеле хозяин не появлялся ни к обеду, ни к ужину. Здесь всем заправляла его жена. Дочери были у нее на подхвате, исполняя вместо служанок всю работу. Старшая наводила порядок в туалетах, другая сестра готовила. Мать напоминала ей, чтоб она не запаздывала с послеобеденным чаем. Хозяйка постоянно спрашивала его, почему он не привез с собой в Эксетер жену. Она сама обслуживала его за столом. И всякий раз по воскресеньям приглашала в церковь.

Репнин успел полюбить знаменитый эксетерский кафедральный собор. Вернее, не столько сам собор, сколько парк вокруг него, он наслаждался в нем тишиной, как когда-то во Франции, в Бретани, куда они приехали с Надей и были так счастливы. Он надеялся по рекомендательному письму получить место преподавателя верховой езды в спортивной школе при женском колледже. Обещано было ему также, что он сможет читать лекции по альпинизму и охотоведению на основе кавказского и сибирского опыта. Но ни Кавказ, ни Сибирь никому тут были не нужны, от него добивались выступлений о Сталине. А поскольку он отказался от этого, то очутился на улице и должен был вернуться в Лондон, где дожидалась его Надя.

Вспомнились ему занятия в классе на тех самых курсах, которые должны были якобы обеспечить ему трудоустройство. Была зима, и курсы вместе с ним посещало несколько иранских офицеров, получавших от Великобритании государственные стипендии. Был тут и негр из Нигерии, по утрам Репнин заставал его сидящим на батареях центрального отопления, выкрашенных белой краской.

Зима в тот год выдалась особенно мягкая, но черному человеку было холодно в Эксетере.

Глубокая печаль застыла в его темных глазах. Во время рождественских праздников Репнин волей-неволей должен был вместе с хозяйскими дочерьми и гостями отеля присутствовать на праздничном богослужении в знаменитом кафедральном соборе. Служили мессу. Архидьякон Эксетера, известный проповедник, имел жену необычайной красоты, хотя и не первой молодости. Ильичев из-за нее захаживал к нему в гости.

Репнин предпочитал сидеть в парке, в тишине. Проповеди архидьякона всегда его забавляли: кого он имел в виду, поминая Бога — Бога-отца или Бога-сына? «Our Lord», поминутно восклицал архидьякон. И громко выкрикивал своим прихожанам нужный номер параграфа или страницы молитвенника, чтобы они могли читать за ним. Как, однако, легко ориентироваться в религии, где все распределяется точно по своим местам, будто товар в бакалейной лавке.

А тем временем газеты, купленные им на рассвете того дня, когда скорый поезд остановился на станции Эксетер, те самые местные газеты, которые семь лет назад он ежевечерне проглядывал, готовили ему неожиданный сюрприз. Они сообщали о судебном процессе по делу одного русского, обвиняемого в краже. Это не был Ильичев. Это было другое, некогда гремевшее в России имя, и, хотя Репнину не привелось встречать носителя его в Англии в эмигрантской среде, он вперился в него, не веря своим глазам. Известный финансист, автор серьезных трудов, богач, он часто упоминался в Лондоне наряду с Шульгиным, Алексеевым, Голицыным.

Помнится, у него была любовная история с одной молодой англичанкой, и брак его вызвал в обществе целый скандал. Затем последовал развод. Бывший богач впал в бедность. Время от времени молва доносила вести о том, что он пьянствует, скатываясь все ниже на дно жизни. Он давно уже порвал все связи с царской эмиграцией в Лондоне. И вот его имя снова всплывает в газетах. Ему предъявлено обвинение в шантаже бывшей жены и в воровстве. Истцом на суде выступала разведенная с ним жена.

Поезд тронулся, и Репнин жадно впился в газетные строки.

Газета дрожала в его руках.

Перед судом предстал, писалось в сообщении, престарелый, опустившийся, неряшливо одетый субъект с красно-синим лицом хронического алкоголика. Он ворвался в дом своей бывшей супруги. Она обвиняла его в краже денег. На суде обвиняемый отмалчивался, хотя судья установил, что он знает английский. Так он и стоял, пошатываясь, перед судом, точно немой. Ноги его волочились при ходьбе. Ссылаясь на его немощь и невменяемость, защита утверждала, со слов обвиняемого, некогда человека весьма состоятельного, что дом этот принадлежит ему, а не жене, и что он ничего не украл. На вопросы судьи обвиняемый не отвечал.

Судья явно был готов по возможности смягчить приговор и дать ему условное наказание.

Он указал прокурору на то, что обвиняемый, ныне впавший в ничтожество, в прошлом был человеком видным и влиятельным, к тому же англофилом, это и привело его в Англию после смерти царя Николая II. Тут обвиняемый душераздирающе завопил, что ничего не крал. Судья бросился его утихомиривать, пытаясь вытянуть из него какие-то сведения и сократить необходимую процедуру. Однако он не мог по закону обойти обязательный вопрос о том, каково имя, род занятий и адрес обвиняемого. Ответчику надлежало дать перед судом внятные ответы на все эти вопросы.

Несчастный расплакался и, едва слышно произнеся свое имя, признался, что в настоящее время служит сторожем в общественной уборной.

И весь затрясся в рыданиях.

Прочитав эти последние слова, Репнин вскочил и вышел в коридор, где двое его спутников по-прежнему стояли, прислонясь к дверям купе, и курили свои трубки. Они решили, что, по всей видимости, Репнину надоело сидеть в купе, где он не мог вытянуть ноги, и поэтому дружелюбно указали ему на два свободные места в соседнем отделении. «You have a seat for two».

Репнин улыбнулся им, словно пробудившись ото сна и, поблагодарив, снова вернулся в свой темный угол под маленькую лампу.

В ушах его звучало это русское имя, как будто его выкрикивали за окном.

Бывшего юнкера задело не то, что кто-то из его соотечественников опозорил Россию — какая ерунда! — пусть это будет заботой Ильичева, живущего в Эксетере. Но что-то надломилось у него в груди, не давало дышать. Его поразила сама возможность такого поворота судьбы. Неужто лишь затем покинул Россию этот несчастный, чтобы дожить в Эксетере до того, что с ним произошло? Неужто все то, что было — война, революция, российская эмиграция, разметавшая людей по всей земле, неужто это все должно было совершиться лишь затем, чтобы русский дворянин превратился в Англии в грабителя? Женившись на своей англичанке?

И только для того остался жив?

В бешенстве ломая пальцы, Репнин попробовал вернуться к книге, которую Надя сунула ему в карман, поцеловав на прощание.

Что такое его жизнь, почему прошлое имеет над ним такую власть? Чего ждет он от своей судьбы? Каким образом избавит он Надю от нищеты? Что хорошего осталось в его жизни? Их любовь? Надя? Единственное женское лицо? На что может он еще надеяться, во что верить, чего ожидать — какого будущего?

Не странно ли, что из всех красот Средиземного моря, после целого лета, проведенного под этим синим небом, его и Надю спрашивают об одном лишь Мустафе? Знал ли он Мустафу? Только Мустафу они и помнят.

Отложив газеты, Репнин снова взялся за книгу, пытаясь забыться и отогнать терзавшие его мысли и воспоминания. Он стал рассматривать миниатюры, среди которых был портрет королевы. Одно лицо, показавшееся ему необыкновенно красивым, привлекло его внимание. Прекрасное лицо, надменное и утомленное. (Лицо человека, много повидавшего на своем веку и много пережившего.)

Fulke Greville, lord Brooke — гласила надпись под портретом.

Его убил лакей в 1628 году.

Заинтересовавшись этим человеком, Репнин стал читать его стихи, приведенные в жизнеописании лорда. Первые строки звучали так: «Oh wearisome Condition of Humanity. О, утомленное, несчастное человечество. Created sicke commanded to be sound. Ты сотворено болезненным, зачем же требовать здоровья от тебя!»

Репнину понравились эти строки, и он стал читать дальше. Оказалось, перу лорда Брука принадлежит и трагедия. Репнин не поверил своим глазам. Трагедия лорда Брука называлась «Мустафа».

Дыхание пресеклось у него в груди: разве возможно, чтобы по прошествии трех с лишним столетий это имя настигло его? Почему? Каким образом? Что это за знак? Не абсурд ли это? Какую связь имеет все это с его жизнью, с судьбой женщины, которую он любит и которая олицетворяет для него все светлое, что у него еще осталось в жизни?

ОКЕАН И КУПАЛЬЩИКИ

St. Mawgan — небольшое местечко в Корнуолле, расположенное неподалеку от последних станций железной дороги на берегу океана, на крайнем западе Британских островов. Восьмого августа того года Репнин добрался до этого местечка на каком-то допотопном такси, встретив на дороге, идущей вдоль моря, один-единственный автобус, копию лондонского. Тяжело покачиваясь, автобус, похожий на красного слона, медленно взбирался на взгорье. В окнах автобуса мелькали лица, которые Репнин никогда раньше не видел и скорее всего больше никогда не увидит.

Репнин ехал вдоль берега, слева от него вздымались скалы, изрезанные глубокими расселинами с залежами песка, казалось, принесенными ветром из Сахары. Вдали из зелени низкорослого сосняка поднималась голубая гора, а на переднем плане за деревьями вставала церковная колокольня. Все здесь ему напоминало Бретань, но что такое Корнуолл, как не та же Бретань, отделенная морем от Европы?

Наконец, миновав обширное поле аэродрома и маленькую речушку, такси свернуло в поселок и оказалось среди домов, разбросанных под деревьями, с кровлями, заросшими плющом, и стенами, увитыми ползучими розами. У въезда в местечко росла пальма.

После долгих расспросов отыскали нужный отель. Это было причудливое старое каменное строение, носившее на себе следы архитектуры ренессанса, над железной калиткой которого в обрамлении зеленой гирлянды золотыми буквами было выведено название «Крым» — «The Crimea».

Отель, очевидно когда-то бывший дворцом, весь зарос плющом и колючими розами. В него вели двери в черном обрамлении. Над дверями мраморный герб. По левую и правую стороны на входящих смотрели по три больших окна, которые открывались вверх. На втором этаже таких окон было семь. Репнин нарочно их пересчитал. Он долго ждал, пока откроют дверь. Высокие трубы слева и справа по краям крыши напоминали дымоходы сгоревшего дома. Остовы пожарища. На развалинах.

Нелепым казалось и название отеля. Англичане, включая и самых неимущих, давали своему дому название какого-то места, личности или понятия особенно дорогого хозяину. Но почему именно это название дано отелю, предназначавшемуся, по словам графини Пановой, для поправления здоровья эмигрантов — поляков и русских, — воевавших на стороне Великобритании?

Возможно, этим, подумал не без сарказма Репнин, им хотят напомнить о падении Севастополя?

Оцепенение и тишина на улицах, в садах и парках навевала мысли о глубоком и покойном сне и позднем пробуждении местных обитателей. Вот так, подумалось ему, затерянный где-то между Лондоном и океаном, он точно оборвал все связи со своей женой, своим прошлым, с Россией, покинутой им много лет назад. Что бы ни случилось с его женой в больнице, что бы ни произошло с русской эмиграцией в Лондоне, неотделимой от собственной его судьбы, что бы ни стряслось в тот день в каком-нибудь другом уголке земного шара — он все равно ничего не ощутит, ничего не будет знать. Ему предстоит провести на берегу океана четырнадцать дней безмятежного отдыха. Но ведь он, содрогнувшись внутренне от этой внезапной мысли, вдруг подумал Репнин, мог здесь родиться и умереть, как кончат свою жизнь в глуши этого заштатного местечка многие и многие из тех, кто еще не проснулся в это утро.

Наконец дверь перед ним открылась и его проводили в большую комнату первого этажа с устоявшимся запахом сырости и лавра, но безукоризненно чистую. Когда подняли жалюзи, он увидел перед своими окнами ухоженный садик, видимо, ранее бывший общинным кладбищем. Такое соседство англичанину, однако, нисколько не мешает. Англичане любят старые кладбища, где так приятно посидеть после обеда на скамье и почитать газеты. Юные парочки нередко находят приют для любовных утех между могильными холмами. Это называется в Англии «заниматься любовью». «Making love».

За стеной слышались обрывки разговора, тихий смех, женский голос. Не слишком ли тонкие стены в этом старом дворце?

Спустя четверть часа к нему с визитом явилась хозяйка.

Mrs. Fowey. Произносится «Фои», сразу же пояснила она. Это была подвижная, не слишком красивая, но приятная блондинка, не выпускавшая изо рта или из пальцев сигарету. У нее были желтые, веселые, маленькие глазки, точно у котенка. Ее предупредили из Лондона о его приезде. Единственно, графиня Панова и Лига совершенно упустили из виду — комнаты на лето резервируются еще в январе. Им еле-еле удалось найти место. Ему уступила одну комнату из своих апартаментов его соседка, отдыхавшая здесь с дочерью, так что у них теперь общая прихожая и ванная. Как он желает обедать: один или в компании? Не вегетарианец ли он? И что пожелал бы заказать к обеду из напитков? В частных отелях не разрешено подавать пиво, но у нее для гостей найдется виски, есть французские вина и шампанское. Напротив отеля пивная. Там все собираются к вечеру. Сидят на траве, и всем бывает очень весело. У нее общество собирается внизу, в баре. В котором часу он предпочитает иметь первый утренний чай?

Стоя перед ней с кислым и покорным видом, точно перед клеткой с говорливым попугаем, Репнин переждал весь этот шквал вопросов вперемешку со смехом и сказал, что для него Корнуолл, и Сантмаугн, и этот отель настоящая сказка. Он мечтает только об одном. Купаться в океане. Провести в тишине две недели отпуска, а все остальное для него не имеет значения. Он жаждет покоя. Последнее время он страшно замотался в Лондоне.

О госпоже Фои Репнину было известно немногое — дочь английского генерала в отставке, она была медсестрой, муж ее, по его сведениям, русский, но кто он такой и чем занимается, Репнин не знал. Ему не терпится, признался он хозяйке, побыстрее окунуться в море.

До моря здесь недалеко, море никуда от него не убежит, успокоила его хозяйка, пройти туда очень просто. Идете, никуда не отклоняясь, вдоль речки, она впадает в море. Там пляж. Называется он Bedrutan Steps. Похож на гигантскую лестницу. Дорогу ему туда укажет всякий. В ее отеле у всех есть машины, так что его всегда кто-нибудь подвезет, но можно и пешком дойти. Это близко. Она даст ему свой велосипед.

Репнин, усмехнувшись, сознался: уже семнадцать лет он не садился на велосипед. То-то будет потеха! Он ей очень благодарен.

Тут госпожа Фои, понизив голос, стала рассказывать Репнину о его соседке, той самой даме, уступившей ему одну из своих комнат, — во время войны она проявила отчаянную храбрость и однажды, выбросившись с парашютом над территорией Франции, обезобразила себе лицо. Надо постараться сохранить невозмутимость при виде ее обгоревшего, некогда столь красивого лица. Именно ей Репнин обязан своим размещением в отеле. Дама отдала ему комнату из своих апартаментов, но теперь он будет делить с ней и ее юной дочерью ванную и прихожую. Необычайно приятная и утонченная, эта дама, конечно, постарается его не тревожить и не будить, но ожидает той же деликатности и от него.

А еще госпожа Фои советует ему принять участие в коллективных поездках. Ну, например, в Тинтенджел, во дворец короля Артура, прибежище грешной любви Тристана и Изольды. Ее хихиканье, сопровождавшее последние слова, снова напомнило Репнину скрипучий голос попугая. За экскурсии взимается особая плата, но гости обычно в восторге от них.

Затем госпожа Фои, с сестринской заботливостью взяв его под руку, предостерегла Репнина, чтобы он не вздумал купаться под скалами в устье реки. Там очень опасные течения. В прошлом году унесло в море двоих купальщиков. Обед в отеле подается с часу до двух. Пусть не опаздывает. Отдыхающие с континента имеют обыкновение опаздывать, но ведь это неучтиво, не правда ли?

Хозяйка проводила Репнина к своему велосипеду у входа. Когда он вернется, она познакомит его со своим мужем. Он у нее «вингкомандер»[24]. Об руку с ним, как сестра, госпожа Фои вывела Репнина из отеля.

Океан и правда был недалеко, за маленьким аэродромом, близ устья реки. В том месте плато крутыми уступами, подобно ступеням Полифема, обрывалось в глубине океана, вдоль него тянулся длинный песчаный желтый пляж, и на него накатывались тяжелые, темные, величественные волны. Они оставляли на суше белую пену. Белая полоса вилась вдоль всего берега.

Полоса пены, которую оставляли за собой на пляже набегавшие волны, казалась границей двух миров. Теперь эта граница пролегала перед ним.

По цвету океан напоминал расплавленный свинец. Справа, у скал, волны перекатывались через каменный выступ — Репнин наметил совершить с него головокружительный скачок в воду, — вздымая белую пену ввысь, точно из бездонной морской глубины бил мощный фонтан. Ему предстояло погрузиться в эту грозную стихию и поплыть после семилетнего перерыва. Одному.

Репнин колебался.

Странное ощущение овладело им, будто он прощается с этим миром, расстается навек со своей молодой еще женой и вообще не вернется никогда в тот лондонский подвал. Мысль о самоубийстве, точно она никогда не покидала его, снова вернулась к нему. Она была лишена слезливой жалости к себе, в ней не было страха покончить со своей жизнью, это было какое-то необъяснимое, страстное желание принести себя в жертву ради спасения женщины, которую он любил и которая любила его. Никогда еще не желал он так сильно, как на этом берегу, избавив Надю от самого себя, спасти ее от участи нищенки где-нибудь на лондонском углу. («Я ухожу», — бормочет он.)

Он рванулся навстречу волнам. И вдруг почувствовал, как у него сводит ногу, — сказались семнадцать лет перерыва в езде на велосипеде. Судорога не давала разогнуть колено. Сказалось, тут, видно, и другое: привычка лондонских клерков цепляться левой ногой, словно якорем, за высокую ножку табурета. Пришлось пробежаться вдоль берега, пока судорога не отпустит.

На берегу в то утро было безлюдно, но на возвышении, на перекрестке дороги недалеко от ресторана несколько машин с фургонами выстроились полукругом. В этих прицепах цвета сливочного пломбира ютились целые семьи. Жены и матери накрывали на вынесенные столики завтрак. Слышался детский плач.

Видимо, по причине субботнего или воскресного дня, а может быть, какого-то праздника, на флагштоке в центре полукруга был поднят британский флаг, развевавшийся под утренним ветерком.

Около полудня семьи, обитавшие в автомобильном лагере, разбитом полукругом над дорогой под сенью британского флага, стали спускаться на пляж. На песке появились шезлонги, корзины со съестными припасами. Кое-где компании оставляли за собой осколки стекла и пустые бутылки из-под лимонада. Грустные воспоминания пробуждали они в нем. Хотя общество, с которым он в молодости проводил лето в Крыму, нисколько не походило на это, да и вело себя совсем по-другому, Репнин с умилением наблюдал за этими людьми, засорявшими пляж, и за ребятишками, которые сразу же начали резвиться вокруг него. Он любил детей.

Да, да, да, теперь уже он мог сказать вполне определенно: для счастья ему больше не нужны были ни балы в Зимнем дворце, ни балерины — тайные участницы веселых пирушек, ни любовница, с которой он проводил лето в Неаполе или Бадене, ни рулетка в Монте-Карло. Если бы сейчас, после долгих лет изгнания, он мог высказать последнее свое желание, он бы попросил лишь одного — позволения вернуться с Надей в Россию. Многого ему не надо — зарабатывать себе на хлеб честным трудом в какой-нибудь школе верховой езды. И ничего больше — ни лучшего устройства общества, ни усовершенствования человечества, и уж тем более ни княжеского титула его предка Никиты Репнина, первым вошедшего с казаками в Париж.

Репнин растянулся на песке, плоский камень служил ему изголовьем, но ему было на нем вполне удобно. Так хорошо было лежать на берегу. Необычно. Все вокруг было ему незнакомо. Никто его здесь не знал. Перед ним простиралась бесконечная даль океана. Смотреть на волны, не задаваясь вопросом о глубинном смысле жизни, — довольно того, что ты еще можешь дышать, после стольких дней, проведенных в лондонском подвале. Солнце ласкало его тело, заглядывало в душу, и ее обдавая ласковым теплом. А может быть, в этом и заключается высший смысл его жизни, чтобы однажды летом валяться на песке на острове Принсипи, потом в Греции с видом на Сунион, потом у подножия Тарифа, откуда открывается Африка, а на следующий год в лодке под Эрисейрой в Португалии? Может быть, никакого другого смысла и нет в его жизни, кроме как скитаться по разным странам, по чужбине?

При мысли о том, что все это продлится всего лишь четырнадцать дней и после он должен будет вернуться в Лондон, в свой подвал, по нему прошел озноб. Утром на работу. Вечером с работы. В переполненном поезде подземки, как спрессованная в жестянке сардина. Почему так устроена жизнь? А между тем именно это удел миллионов жителей Лондона.

Он окинул взглядом свое белое тело и вздрогнул. Неужели смысл жизни заключается в том, чтобы в конце концов состариться? Раньше или позже, все равно это со всеми случится, но сегодня мысль о старости изумила его, словно бы придя к нему впервые. Для того, чтобы задуматься об этом, надо было очутиться на безлюдном пляже крайнего запада Европы, куда его занесло без всяких на то планов с его стороны.

Долго смотрел он в небо со своего песчаного ложа. А потом, жмурясь от яркого света, стал сквозь ресницы наблюдать за купальщиками, а их все прибывало на пляже. Одна пара купальщиков явно разглядывала его и говорила о нем. Он никогда их раньше не видел. Кто они такие? В Англии не принято заговаривать с незнакомыми людьми.

Мужчина подошел к нему.

Извинился. Они с ним живут в одном отеле. Госпожа Фои попросила их за ним последить. Чтобы он не вздумал купаться при впадении речки. Там коварные течения. Они его узнали по велосипеду с синими ручками. Госпожа Фои на этом велосипеде каждое утро отправляется к булочнику за свежей выпечкой. Наконец незнакомец представился: «Доктор Крылов, Петр Сергеевич Крылов».

Репнин поднялся с песка.

С первых слов доктора Крылова Репнину было ясно, что перед ним русский. Это был пятидесяти- или шестидесятилетний человек, живо напомнивший Репнину мужиков из его поместья. Красно-белые полосатые купальные трусы образца сорокалетней давности висели на нем, будто он явился из Ялты. Крупный, коротконогий с невероятно длинными и косматыми руками, с физиономией крестьянина и желтыми, как солома волосами, мокрыми прядями падавшими ему на лоб. Одни только глаза были у него красивы — печальные, голубые, как небо над поволжскими селами. И хотя подобные знакомства на отдыхе нисколько его не прельщали, Репнин протянул ему руку.

Тем временем к ним приближалась жена Крылова.

Она шла неуверенной, вихляющей походкой, нога за ногу, как бы стесняясь к нему подойти, а когда Крылов представил ей Репнина, выставила одну ногу и, протянув руку, вся подалась вперед, напоминая своей позой скульптуру бога любви на площади Пикадилли, внушающего опасение, что вот сейчас он непременно упадет и разобьет себе нос, хотя он никуда не падает и продолжает стрелять из лука.

— Петриша, это князь Репнин, которого мы ждали! — услышал Репнин слова Крылова. — Моя жена англичанка, — прибавил Крылов, — но немного знает русский.

— Здравствуйте, — сказала она по-русски Репнину, покраснев до ушей.

Репнин поневоле стал к ней присматриваться. Жгучая брюнетка, какими крайне редко, почти никогда не бывают англичанки, к тому же некрасивая. Она продолжала стоять на одной ноге, точно статуя амазонки. Волосы у нее были распущены, хотя она и собиралась плавать. У нее был вид задумчивой коровы, если только корова может задумываться. Мутные большие карие глаза. Она так странно смотрела на него, поминутно заливаясь краской. Широкие ноздри ее раздувались, точно она задохнулась от быстрого бега.

Неприятную свою манеру иронично улыбаться при знакомстве Репнин не мог побороть и теперь. Она, должно быть, заметила это и потупилась. Хмурая тень набежала на ее лицо. Репнин, с таким отрадным чувством вспоминавший в Лондоне своих крестьян, при первом же знакомстве с русскими эмигрантами, с которыми им приходилось встречаться за границей, чаще всего ронял презрительно: «Средний класс». Это было необъяснимо для Нади. Ведь по его отзывам, он прекрасно чувствовал себя среди сапожников и продавщиц из обувного подвала.

Крылов с самого начала невесть отчего был расположен к Репнину. Уже после первых минут разговора Репнин знал о нем буквально все. Родился Крылов в Твери, отец его был гарнизонным врачом, каковым впоследствии стал и он в той же Твери, пока не уехал из России. Жена его — приятельница госпожи Фои. Они поженились во время войны. Он был в Италии, где ему пришлось много всего повидать: убийства, грабежи, насилие. Безобразнее всех были марокканцы, англичане — надо отдать им должное — вели себя по-человечески. Он работал в Ливерпуле, был там врачом, а теперь в Лондоне, на том берегу Темзы. Их страшно обрадовала весть о приезде князя Репнина. Все его ждали. В отеле много русских и вообще здесь очень хорошо. Признаться, он просто мечтал отдохнуть от больницы, операций и скальпеля, но человек невероятное создание. Теперь ему этого как раз недостает. Когда у него нет по крайней мере двух операций ежедневно, он чувствует себя не в своей тарелке. Прямо-таки заболевает. Человеку невозможно угодить. Все это Крылов говорил по-английски, видимо, из-за своей жены.

Госпожа Крылова слушала своего разговорчивого мужа молча. И лишь то и дело заливалась краской. Лицо у нее было некрасивым, хотя и необычным, но у нее была прекрасная фигура амазонки. Пока ее муж и Репнин продолжали стоять, она опустилась на песок, а потом и легла. Без всяких слов. Закинув руки за голову.

Со своей обычной иронической усмешкой Репнин тоже опустился на песок, его примеру последовал и Крылов. Доктор продолжал рассказывать о жизни в отеле. Вытянувшись на горячем песке, госпожа Крылова, конечно, не подозревала, насколько рискованна эта ее поза. На ней не было ничего, кроме черной повязки на груди и такой же повязки на поясе. Ее груди стремились поминутно выскользнуть из-под этой черной повязки, тогда как набедренная часть ее бикини при малейшем движении открывала завитушки черных волос. Госпожа Крылова по-прежнему молча лежала на песке и загадочно улыбалась. Вдруг Репнина посетила странная мысль: может, она нарочно хочет показаться ему в таком виде?

Прошло еще с добрых четверть часа, когда Крылов позвал Репнина купаться. Он вскочил, сказав, что ему жарко, и помчался в воду. За ним поднялась с песка и госпожа Крылова и пригласила Репнина пойти поплавать. Она побежала к морю. Побежала легко и плавно в отличие от многих женщин. Да, бежала она очень красиво.

В ее голосе, когда она пригласила его, Репнин уловил какой-то вызов, словно у нее с самого начала были на него свои виды. Репнин усмехнулся про себя.

Но «величавая» природа, видимо, решила разрушить идиллию совместного купания и показать, что океан может быть еще опаснее, чем Черное море за хребтами Кавказа. Внезапно солнце скрылось, будто кто-то резко задернул занавес, и все вокруг заволокло непроницаемой мглой. Люди кинулись из воды на берег, не в состоянии разглядеть что-нибудь дальше своего носа. Точно подстегиваемые ураганом, на бегу подхватывали купальщики свою одежду, обувь, искали детей и всем скопом устремились к ресторану на развилке дороги, едва различаемому вдали. Там для ориентира зажгли в окнах свет. Репнин тоже побежал, отыскивая велосипед госпожи Фои, а затем направился к ресторану, откуда доходил запах яичницы с жареным беконом. Тут начал сыпать мелкий и холодный дождь. Купальщики сгрудились у входа в ресторан. За одним из столиков он заметил своих новых знакомых. Хотел было скрыться, но госпожа Крылова махала ему рукой — мол, у них за столиком есть свободное место. Репнин поневоле должен был присоединиться к ним.

Она была в узких голубых штанах и обтягивающей майке, точно цирковая наездница. Ее большие темные глаза смотрели ему прямо в зрачки. Во всем белом, Репнин был похож на моряка. Она заговорила о погоде — летом здесь туман налетает мгновенно, но также быстро рассеивается, а вот зимой в их краях климат просто ужасный, иной раз неделями пасмурно. Люди сидят, сбившись у камина, и молчат, и только крик чаек доносится до них снаружи из темноты. Не выйди она замуж за иностранца и останься жить здесь навсегда, она бы сошла, наверное, с ума. Она обожает солнце. Они хотели провести отпуск во Франции. Говорят, там намного веселее. Но Крылов не может надолго оставить больницу, а она — детей.

Тут Крылов с каким-то стеснительным и милым сожалением признался: у них всего двое детей. Мальчик и девочка — с трогательной нежностью добавил он. Репнин передернулся от ее холодного замечания: хватит и двоих. Two is enough.

После этого Крылов замолчал. Потом встал: у него тут машина за рестораном, он захватит в отель Репнина вместе с его велосипедом.

Когда муж удалился, госпожа Крылова спросила Репнина, почему он не привез с собой на отдых жену. Но вообще-то она считает правильным, когда супруги отдыхают отдельно. Они очень обрадовались, узнав о его приезде в отель госпожи Фои. Если он пожелает, она покажет ему ущелья в округе. Там так чудесно. Она отлично знает побережье. Это берег ее детства. Вообще тут изумительные окрестности. Они хранят память о Тристане и Изольде. При упоминании этой пары госпожа Крылова снова покраснела до ушей. Печальным было выражение ее лица, похожего на маленький надувной шар. На ее теле амазонки оно казалось сентиментальной глиняной маской. Она смотрела на него с вожделением, нисколько этого не скрывая. Когда к ним подошла ее знакомая в красном халате поверх купального костюма, госпожа Крылова представила ей Репнина с явным удовольствием: Марджори, это князь Николай! Marjory, this is prince Nicholas!

ОТЕЛЬ «КРЫМ»

Госпожа Фои, когда он вернулся с моря со своими новыми знакомыми, встретила Репнина очень любезно — ведь он не опоздал к обеду. В своей маленькой канцелярии она вручила ему гостевую карточку, где гости были расписаны за столиками, подобно тому, как, бывало, раньше на балах расписывались золотой вязью партнеры по танцам, попутно заметив — за него заплачено авансом по двадцать третье августа включительно. Ему остается оплачивать только напитки. Бар внизу. Она надеется, Репнин не откажется участвовать в танцах, которые устраиваются тут по вечерам? Все гости принимают в них участие. В Англии не принято отказывать в этом хозяйке.

Репнин побледнел. Он твердил, что ничего не платил за свой отдых в Лондоне, думая заплатить по всем счетам в отеле. Должно быть, здесь какое-то недоразумение, он ничего не знает об этом. Госпожа Фои показала ему письмо от графини Пановой вместе с оплаченным чеком. Если он имеет что-то против, он сможет обо всем узнать в Лондоне. Отель ее частный, и здесь могут отдыхать только гости, рекомендованные Лигой. Относительно оплаты, надо думать, позаботилась его жена? Хозяйка сверлила его своими желтыми кошачьими глазками и посмеивалась. Репнин покраснел. На чеке была подпись Нади.

Госпожа Фои заметила это и рассмеялась.

Она вызвалась показать ему предназначенное для него место.

Она сама проводит его в столовую и познакомит со своим мужем. Между прочим, он русский, добавила она со смехом. Константин Константинович Сорокин, с трудом выговорила она. Он офицер британской авиации. Когда они поженились, он переменил фамилию, взял ее. Теперь он Wingcommander Fowey. Смешно, не правда ли? И госпожа Фои расхохоталась своим попугайским смехом.

Сорокин встретил его в дверях:

— Рад вас видеть, князь! — произнес он по-русски, тут же извинившись: стал забывать русский язык.

Это был светловолосый молодой красавец, намного моложе своей жены, с узенькими светлыми усиками над румяными губами. Он ходил, словно танцуя гопак, смотрел на Репнина своими серыми, ледяными глазами, матовыми, как опал, и смеялся.

Репнину этот молодой офицер не понравился с первого мгновения, и он ответил холодно и насмешливо по-английски:

— How do you do?

Затем повернулся спиной к этому хамелеону и пошел к своему столу, стоявшему недалеко от двери.

Ему нисколько не понравилось отведенное для него место, однако в первый день он решил потерпеть и смолчать.

Хотя в Париже Репнин был служащим польского Красного Креста, он не носил польскую униформу. Наравне со своими сверстниками — царскими русскими офицерами — он не одобрял вступление в другую, пусть и союзническую, армию. Репнин был известен своей щепетильностью. Он не терпел малейшей некорректности по отношению к себе. Особенно придирчив он был к мелочам. И сам был невероятно педантичен в соблюдении мельчайших деталей этикета в обращении с мужчинами, тем более с иностранцами и, разумеется, с женщинами. Русские эмигранты в Париже прозвали его за это «Князь Нюанс».

Столовая отеля была поистине роскошной, по-видимому, она была переоборудована из огромного зимнего сада. Наполненная пальмами и скульптурами — копиями античных, — она была увита вьющимися растениями, с ее стеклянного купола, подобно зеленым змеям, спускались ломонос, плющ, лавр и белые дикие розы. Освещение делало столовую похожей на оранжерею.

Репнин уселся за стол, злясь на Надю, подстроившую ему вместе с графиней Пановой сюрприз с предварительной оплатой его отдыха, и спрашивал себя: каким образом старухе Пановой удалось поместить его в столь фешенебельный отель? Наверняка это какая-то подачка. Charity?

Столовую обслуживали один кельнер и три молодые девушки, англичанки в национальных, видимо местных, костюмах. В зеленых юбочках и корсетах, с черными фартучками и высоких наколках, как у голландских рыбачек. Рассматривая гостей, собравшихся в столовой, Репнин все больше убеждался в том, что попал в общество каких-то снобов. Ничуть не похожее на то, в котором он вырос в Санкт-Петербурге. Отсердившись на Надю и успокоившись, он уже воображал, как опишет ей в письме весь этот круг людей, куда ему возврата больше нет, да он и не стремился вернуться в него. Благодаря козням старухи Пановой эта его поездка к морю напоминает ему путешествие Гулливера. Беда в том, что он одну-единственную женщину может выносить на белом свете — свою собственную жену, а остальные его не интересуют. Не привлекают его больше ни новые знакомства, ни секс. Напротив их отеля, называемого «Крым», — пивной бар. Под вечер вся шикарная публика из отеля отправляется в бар и пьет пиво, сидя на траве. Да, да! Пиво — эротический напиток в Сантмаугне.

«Средний класс, Надя, средний класс».

За соседним столом сидели три поляка. У одного пустой рукав, двое других ходят с палкой. На них английская униформа. За столом они вели себя совсем неслышно, словно у них не было сил говорить. Держались поляки с необычайным достоинством. Репнин раскланялся с ними в первый же день, однако общения избегал. Они были молоды. Как страшно изувечила их война, с содроганием думал Репнин.

Инвалиды могли не участвовать в танцевальных вечерах госпожи Фои.

Новые знакомые Репнина — доктор Крылов и его жена — сидели за столом в обществе человека в шелковом, русском домашнем халате. Он сидел спиной к Репнину. Репнин мог разглядеть лишь его бычью шею и бритый череп, напоминавший увеличенный бильярдный шар. На том месте, где он сидел, в гостевой карточке значилось: Captain Belaiev. Эту фамилию Репнину приходилось слышать в Лондоне. Он был секретарем некоего тайного общества русских царских офицеров. Капитан Беляев много ел и ухаживал за женой доктора Крылова. Еду он обильно запивал пивом. Госпожа Крылова была в новом наряде и напоминала гимнастку, сошедшую с трапеции. На берегу моря, полуобнаженная, она выглядела куда более привлекательно. Она поминутно пудрила свой покрасневший нос. И приятельски улыбалась Репнину.

За одним из столиков в углу Репнин приметил даму с девочкой; девочка обвила ногой ножку стола и постоянно теребила мать какими-то вопросами. Мать девочки, тонкая, с длинными ногами, судя по всему, прекрасно сложена. У нее были прелестные ноги. Чудесный загар. Изящные, благородные черты лица неясно проступали, словно покрытые сморщенной шелковистой бумагой. В профиль видны большие синие глаза. Жуткое зрелище. Несмотря ни на что, женщина казалась привлекательной.

У нее были светлые шелковистые волосы, густые, ничем не стесненные, по старинной английской традиции они волнами падали на ее оголенные плечи.

Девчушка была очень хороша и походила на мать, с такими же большими дивными глазами, окруженными темными тенями. Пальчиками она подбирала крошки со скатерти, как будто это была сладкая халва.

И мать, и дочь одеты были в какие-то причудливые, необыкновенно дорогие наряды.

По-настоящему ужаснулся Репнин, когда женщина повернулась лицом к Сорокину, опускавшему к ее ногам в сандалиях под столом какие-то пакетики. На этом лице, белом, как меловая маска, неповрежденными остались лишь большие синие глаза без бровей. Видимо, ее лицо с трудом спасли после тяжелого ожога. Белая кожа вокруг глаз и поныне оставалась сморщенной, а губы были бледные, бескровные. Дама была заметно оживлена.

Сорокин невозмутимо смотрел ей в глаза, не отводя взора от маски, словно на ней не осталось ни следа от страшного ожога. Репнину потребовалось несколько минут, чтобы собраться и, преодолев ужас, почувствовать к ней сострадание. Это лицо по-прежнему оставалось чудовищной маской, но постепенно в нем нарастало ощущение театральной условности маски, и в этом свете она уже не казалась ему безобразной — она была страшной.

В гостевой карточке на том месте, где сидела дама с девочкой, значилось: Mrs. & Miss Peters.

Репнин дал себе зарок не спускать с нее взгляда, чтобы успеть привыкнуть к этому лицу до той минуты, когда ему придется с ней познакомиться. Он должен будет сделать вид, что ему представили всего лишь экстравагантную лондонскую даму. Обычное курортное знакомство, ничего особенного. Она не должна заметить ни тени ужаса, который он испытал в первые мгновения, когда ее увидел. А может быть, это лицо, не так давно пострадавшее в катастрофе, с годами снова станет красивым — пронеслась у него безумная мысль. Он восхищался Сорокиным: как он мог так спокойно и ласково смотреть на нее, не отводя взгляда? Должно быть, немало пришлось повидать ему подобных лиц в авиации во время войны. Лиц его друзей летчиков.

Первыми от дверей в столовой сидели две дамы в трауре; Репнин поздоровался с ними при входе, но присмотрелся к ним только теперь. Ему хотелось досконально изучить то общество, в котором он оказался, чтобы подробнее описать Наде свой отдых на берегу океана.

Очевидно, это были старые девы, они сидели невероятно прямо и с необычайным изяществом ели по всем правилам строгого этикета, может быть, в молодости они были хорошенькими, но сейчас под юбками и блузками угадывалась высохшая плоть — кожа да кости. В гостевой карточке на их местах значилось: Countess М. & Countess B. И ничего больше. Они любезно, с печальной улыбкой, ответили на приветствие Репнина, когда он вошел в зал, но во время обеда ни на кого не взглянули. «Барышни из Смольного института» — так напишет он о них в письме Наде.

Репнин тогда еще не подозревал, насколько бесплодными окажутся его попытки что-нибудь узнать об этих старых дамах и обменяться с ними двумя-тремя учтивыми словами. Он не мог предполагать, что однажды, встретившись с ним на прогулке, они перейдут на противоположную сторону улицы, демонстрируя свое нежелание знакомиться с кем бы то ни было из постояльцев отеля. Он так никогда и не узнал, кто они такие.

В противоположном от него ряду у последнего окна столовой сидели два офицера, все еще носившие военную польскую форму. Они о чем-то оживленно говорили весь обед. И, явно торопясь, первыми вышли из зала.

В том углу столовой обедали еще две пары. Они занимали привилегированные места, у них стояли цветы, а посреди столиков возвышалась миниатюрная модель средневековой яхты Корнуолла. Изящная, как игрушка. С серебряным вымпелом Святого Георгия Английского.

Одна из этих пар, всецело поглощенных собой, время от времени перебрасывалась через стол тихими словами. Видимо, это были очень состоятельные люди, подумал про себя Репнин. Сопровождавший их шофер нес следом за ними на руках двух пуделей — черного и белого, поменьше. Белого он посадил к столу на свободный стул, черного вынес из столовой обратно. Черный пудель поднял голову на руках у шофера, видимо, недовольный тем, что его уносили, но не залаял. Пара с пуделем привлекала к себе всеобщее внимание, и Репнин в забывчивости разглядывал их несколько минут. Как вдруг спохватился — они это заметили. Репнин поспешно отвел взгляд.

Он поискал глазами в гостевой карточке, оставленной ему госпожой Фои. Там значилось: Sir Malcolm Park K. C. B. & Lady Park. Фамилии были выведены крупными сиреневыми буквами каллиграфической вязью. Хозяйке явно хотелось выделить их.

Ну и кретин же этот лорд, подумал Репнин, злясь оттого, что тот смерил его взглядом, а с ним, наверное, взбалмошная дочка? Девушка придвинула к себе стул с пуделем и стала его гладить.

Мужчина был старый и огромный, всклокоченный, сухой и седой, судя по имени, он был шотландцем. Только в Шотландии да на Кавказе встречаются такие отлично сохранившиеся, красивые старцы. Голова его напоминала Репнину, обошедшему в те дни, когда вход был бесплатный, все европейские музеи, деревянный символ Солнца, прибиваемый над дверями жилища в горных районах Европы. Сидя в нескольких шагах от него, Репнин все же заметил, как искрились голубые глаза старика под густыми, кустистыми, седыми бровями. Под стеклянным куполом столовой они светились, подобно светлячкам в ночи. Девушка, сидевшая за столом старика, видимо, его дочь, была очень молода и одета, как одевается лондонская молодежь, отправляясь на море. Снова заглядевшись на эту пару, Репнин подумал: старику не меньше семидесяти, так что это скорее всего не дочь его, а внучка. Сразу видать, какие они снобы. Сэр Малькольм был одет, как продавец устриц в Бретани, на нем была залатанная рубаха-сафари, точно он вчера прибыл из Африки. Из-под распахнутого ворота выбивался целый куст буйной растительности. Полотняные, подвернутые штаны болтались под коленями. Обут он был в какие-то опорки, какие носят рыбаки в Португалии. Кивком головы, не глядя на прислугу, он давал знать, чтобы налили шампанского сначала в ее бокал, потом в свой.

Девушка была совсем еще юной и бесформенной — типичная английская девочка, еще не ставшая женщиной. Она небрежна ковырялась в тарелке. У нее были прекрасные длинные руки, она вытягивала их всякий раз, когда давала подачки со стола белому пуделю. Очевидно этим забавляясь, она дразнила пуделька лакомым куском, поднимая его вверх, собака жалобно глядела на ее руку и виляла хвостиком. У девушки было хорошенькое личико, по крайней мере так казалось Репнину, не имеющему своих детей, и золотистые волосы, как у Нади, только глаза у нее были темные. В причудливом освещении зала, под стеклянным куполом они сверкали, как глаза орленка. И только ноги ее, высовывающиеся из-под закатанных до колен штанин, казались сильными, как ноги балерины. Она не посчитала нужным, как и подобает юным снобам, снять на время обеда очки для подводного плавания, они так и болтались у нее на шее.

Видимо, заметив интерес Репнина к этой паре, которую он и во время еды продолжал рассматривать исподлобья, миссис Фои, обходя столовую, остановилась возле его столика и доверительным шепотом проговорила:

— Сэр Малькольм — наш ангел-хранитель. Он родственник моей матери. Он помог нам приобрести этот отель. Великий князь, не вылезающий из своего Парижа, должен быть ему очень благодарен — ведь это с его помощью мы можем предоставить вам, в вашем бедственном положении несколько дней отдыха. Сэр Малькольм пользуется огромным влиянием в Лондоне. Я вас непременно с ним познакомлю. Его можно называть просто сэр Малькольм.

Репнин едва, сдержался от грубости, он, мол, не ищет влиятельных знакомых. Но вместо этого сказал: он восхищен шотландцами, они до старости просто великолепны. Он наблюдал их в Шотландии. И дочь сэра Малькольма кажется ему необыкновенно хорошенькой.

Последнюю любезность Репнин сказал совершенно машинально и тут же раскаялся.

Госпожа Фои, услышав его слова относительно дочери, расхохоталась своим попугайским смехом. И полушепотом, сквозь, смех сообщила: это вовсе не дочь сэра Малькольма, а его супруга. Ольга только поступила в балетную школу, когда сэр Малькольм познакомился с ее отцом в Париже. Отец ее зеленщик. Isn’t it funny?[25] Это был колоссальный скандал. С семьей сэру Малькольму пришлось порвать, но для него это ровным счетом ничего не значит. У него плантации на острове Ceylon. Она обязательно познакомит Репнина с этой парой. И посчитав, видимо, что этой информации с него достаточно, а возможно, ей просто захотелось погладить белого пуделя, госпожа Фои отошла от его стола.

Репнин был поражен — столь юное создание замужем за этим старцем?

Под впечатлением услышанного Репнин, точно во сне, продолжал свой обед. Вперившись глазами в невидимую точку перед собой, он отрывался от нее только тогда, когда прислуга меняла ему тарелки. Разглядывая публику вокруг, беззаботно поглощавшую обед, не принадлежащую, как и он, ни одной стране, ни своему народу, ни своему сословию, ни своей семье, он подумал: все они не принадлежат больше настоящему, оставшись где-то в прошлом. Грустная картина. Не этого ожидал он от своего отдыха в Корнуолле.

Какое-то время Репнин был занят еще этими мыслями, а потом стал искать глазами человека, который должен был отдыхать в этом отеле, единственного, с кем он хотел бы познакомиться. Это был граф Андрей Покровский, однажды приходивший к Наде в гости в Париже, молодая жена его два года тому назад покончила жизнь самоубийством. Это он, по словам старухи Пановой, надоумил ее устроить Репнина на отдых в тот отель в Корнуолле.

В тот раз, когда граф Андрей был проездом в Париже и заходил к Наде, своей дальней родственнице, Репнина не было в городе.

Он еще раз обвел столовую взглядом и убедился, что среди гостей оставалась всего одна незнакомая пара, располагавшаяся за столиком по соседству со старым шотландцем, который, по свидетельству миссис Фои, владел, плантациями на острове Ceylon. (После семилетнего пребывания в Лондоне, ничего, кроме иронической усмешки, высказывания относительно «плантаций на Цейлоне» в нем не вызывали. Слишком хорошо знал он им цену.) Мужчина за столиком, по всей видимости тот самый Покровский, обедал в обществе дамы, и она-то и привлекла особое внимание Репнина. Незаметно бросив взгляд на гостевую карточку, он нашел имена этой пары, отпечатанные на машинке: Count Andrew Pokrowski & La générale Barsutov.

Репнина это позабавило. Кто такая эта генеральша Барсутова? Парижская кокотка русского происхождения? Любовница вдовца, вывезенная им в Англию?

Покровский, которого Репнин никогда раньше не видел, был моложе его. Не так давно он переехал в Лондон, а до этого жил в Париже у своей тещи, но Репнин ее не знал. Спутница Покровского была очень красива и необыкновенно элегантно одета, словно бы сошла со страниц последнего модного парижского журнала. Кто она, эта женщина? Утром, приехав в отель, Репнин не стал беспокоить Покровского, не стал он к нему подходить и за обедом. Решил отложить знакомство на вечер.

Тем временем он изучал Покровского: это был довольно еще молодой, хорошего сложения человек со страдающим и изможденным лицом. Бледный и понурый, он сидел с отсутствующим видом, как бы ничего вокруг не замечая. У него была голова Христа со старинных русских икон. (Покровский был ближайшим помощником генерала Кутепова, шефа разведывательной службы белых в Париже.) И хотя ему не могло быть больше тридцати, граф Андрей выглядел гораздо старше своих лет. Поймав на себе взгляд Репнина, он тоже окинул его мгновенным взглядом — что-то безумное было в выражении его крупных зеленых глаз, недаром о них в Париже, среди женщин, ходило столько разговоров. Ел он так, словно куски застревали у него в горле. Потом провел рукой по лбу, как бы желая сбросить давившую на него тяжесть. Может быть, терновый венец? — ведь носит же его, невидимый, кое-кто из нас. Было совершенно очевидно: Покровского не занимала ни еда, ни питье, ни беседа с сидящей перед ним дамой. В перерыве между блюдами он не поднял головы. Репнину пришлось однажды в Санкт-Петербурге наблюдать человека, сидящего в такой же позе — за одну ночь он проиграл в карты все свое состояние. Баснословное богатство.

Рассматривал Репнин и женщину: скорее всего русская, возможно, вдова, она стала любовницей Покровского, отнюдь не пропадавшего в бедности, по словам старухи Пановой. Генеральша была, безусловно, самой красивой из всех находящихся в зале. Время от времени она обращалась к Покровскому с печальной улыбкой, и тогда он вскидывал голову, распрямлялся, точно провинившийся мальчик, получивший замечание за столом. Но тут же снова уходил в себя. Иногда он перебрасывался со своей соседкой двумя-тремя тихими словами.

Возлюбленная Покровского была старше его, и может быть, намного. Тем не менее ее внешности могли бы позавидовать манекенщицы знаменитейших модных фирм Парижа. Наряд ее казался экстравагантным даже здесь, на морском курорте, и было очевидно — она приехала сюда не купаться или подставлять себя под солнечные лучи и атлантический ветер на пляже. В зеленоватом свете, сочащемся сквозь стеклянный купол, увитый растениями, ее красивое застывшее лицо казалось маской утопленницы. Поразительными были ее ноздри, губы и мочки ушей, видневшиеся из-под рыжих волос: они светились и переливались, как раковины. Нежные. Розоватые. Перламутровые.

Только в молодости видел Репнин такие лица, это были лица петербургских красавиц, он встречал их у своей матери и у отца, когда они были в Париже. Он помнил взгляд этих темных глаз, пробегавший по его лицу, словно его касалось легкое облако. Каждая из этих женщин имела свою историю, но о ней никогда не говорили вслух, а только шептались. Ни одна из этих женщин не была счастлива.

Генеральша нагнулась, чтобы поправить ремешок от сандалии, спадавший со щиколотки левой ноги. И перехватила взгляд иностранца, явно рассматривавшего ее. Она улыбнулась. Репнин, конечно, не мог и предположить, что эта женщина вовсе не любовница, а теща Покровского, англичанка и действительно манекенщица одного парижского модного дома.

THE LISTENER — РАДИОСЛУШАТЕЛЬ

Репнин приехал в Корнуолл не для того, чтобы развлекаться в веселой компании или, по совету итальянца из мастерской, завести интригу с какой-нибудь англичанкой. Он согласился поехать сюда только по одной причине. Жена его на это время ложилась в больницу, и он хотел привыкнуть к мысли о предстоящей разлуке. Скоро он отправит ее к тетке в Америку. Отречется от любимой женщины ради того, чтобы спасти ее от нищенской старости в Лондоне. (Никто из Репниных этого не мог бы допустить!)

И действительно, в первый день постояльцы отеля «Крым» как бы сторонились Репнина, что давало ему надежду провести отдых в уединении и покое. Правда, несколько озадачила его Надя, собрав ему на отдых такой гардероб, в котором его можно было принять по меньшей мере за владельца яхты, к тому же и сам его облик рослого, с черной бородой и глазами ловца жемчуга привлекал к себе всеобщее внимание. Однако в первый вечер никто не пригласил его в компанию. Таков отличный обычай англичан — в поезде, в отеле, на пароходе, на отдыхе не домогаться в первый вечер знакомства с новым гостем, не приглашать его на танцы, на партию бриджа, к столу. В первые дни пребывания на отдыхе никто никого еще не знает. Зато в последние дни перед отъездом все друг с другом уже перезнакомились, все танцуют, шутят и клянутся снова вместе приехать отдыхать на следующий год, обмениваются адресами, телефонами, а случается, и женами. Одно чувство владеет перед разлукой всеми — типично английской меланхолии: кто знает, может, они расстаются на веки вечные.

Обычно новый гость в первый день своего приезда не переодевается к ужину.

Но уже на второй вечер все надевали вечерние туалеты, женщины являлись разряженными и потом каждый вечер меняли платья, украшения, а иной раз и цвет волос. Мужчины надевали белый или черный фрак, даже если они приехали в Африку. Каждый должен был участвовать в общих играх, пикниках, в выпивке. Репнину, жаждавшему покоя и уединения, все это казалось несносно глупым и скучным. Из всех былых петербургских развлечений его привлекало лишь одно — посидеть с кем-нибудь с тихой улыбкой, без слов до полуночи за шахматной доской.

На второй вечер хозяйка отели госпожа Фои пригласила Репнина принять участие в коллективных забавах. Она отвергла все его попытки отказаться — в Англии это не положено.

Игра называлась: darts.

На стене висел деревянный щит, разделенный на сферы черного и красного цветов, в центр этих сфер старались попасть с расстояния в несколько шагов небольшими стрелами со стальными наконечниками, напоминавшими стрелы Амура. Выигрывал тот, кто попадал. Отзываясь на удар металлического наконечника, деревянный щит издавал звук, подобный звуку забиваемого в крышку гроба гвоздя. Репнин никогда до тех пор не только не играл в эту игру, но не знал о ее существовании. Раньше в нее играли в пивнушках да в третьеразрядных отелях, однако после войны эта игра распространилась и в так называемом «высшем обществе». Репнин, как это чаще всего бывает у новичка, все время попадал в центр. Капитан Беляев, сидевший за столом с четой Крыловых, кричал ему:

— Князь, по-моему, это скандал!

После игры Репнин мечтал вырваться на берег моря. Прогуляться под луной. Потрясенный побережьем Англии, он жаждал обрести здесь забвение и утеху. Однако океан отступал от него, оставляя на полосе отлива топкую грязь, фантастический мир улиток и моллюсков, прельщавших своим цветом, но отвращавших смрадом. Испарения морских водорослей, морского дна, гниющих трав облаком стояли над обнаженным ложем океана. И лишь с наступлением прилива к берегу из морских глубин, вздымаясь широким и могучим валом, накатывались тяжелые волны и затопляли оголенную сушу.

Ему вспомнилась Бретань — они с Надей, два маленьких гномика, в огромном мире, в подвернутых штанах и с круглой сетью, похожей на сачок для ловли бабочек, убегают от быстрой волны. Надя издавала ликующие крики, не в силах сдержать своего восторга от этой игры человека с беспредельной стихией океана, а после долго сидела на скалах, дожидаясь, когда выйдет луна. Репнин смеялся, глядя на нее. Здесь, в Корнуолле, громады волн, грохотавшие в расселинах меж скал, оставляли за собой на песке тонкую белую полосу пены.

Ничего больше.

В волнении моря под луной, в приливах и отливах, Надя улавливала таинственную связь с ее любовью, столь же неразрывную, как связь человеческой жизни с бессмертной природой. Но Репнин только портил ей все это очарование своим сарказмом, с которым доказывал ей, что до сегодняшнего дня никто не может объяснить явление приливов и отливов и взаимодействия океана и земли. Утверждают, будто в этом сказывается влияние Луны. В таком случае было бы логично утверждать влияние Луны и на человеческое сознание, тогда, выходит, и она находится во власти Луны! Раньше, бывало, он и его друзья вместе с покойным Барловым, приезжая в Крым, скакали верхом, пели, танцевали, пили шампанское, а в Корнуолле он в первый же день просидел долгие часы на скалах, всматриваясь в бесконечную даль океана. (Подобно Наполеону, взиравшему на океан с уединенного острова. Merde Napoléon!)

Но уже во второй вечер своего пребывания в отеле госпожи Фои Репнин не смог выйти на берег моря. После игры в darts госпожа Фои пригласила Репнина посмотреть на игру в настольный теннис. Ping pong.

Разыгрывался чемпионат отеля.

В молодости, помнится, их компания на Черном море собиралась после ужина и заводила диспуты, разумеется, в обществе женщин, о том, что такое счастье, в чем призвание человека, что такое настоящая любовь и куда движется человечество. Теперь в Корнуолле он имел возможность наблюдать ловкость дам в коллективных играх, которые устраивались хозяйкой. В первом туре госпожа Крылова победила запыхавшуюся дочку госпожи Петерс.

Девчушка отчаянно защищалась до самого конца. Дети всегда стремятся выиграть в соревнованиях; проиграв, девочка расплакалась. Супруга доктора прыгала у стола, время от времени подкидывая задорные реплики Репнину, которого госпожа Фои притащила поближе к столу, и лихо била по шарику. Она вся извивалась во время игры, и по контрасту с ее неприятным, широким, как бы отвердевшим лицом особенно привлекательными казались ее грудь, ноги, и в особенности та часть тела, которую англичане исключительно ценят в женщинах. Раньше, до замужества, супруга доктора была чемпионкой фигурного катания на льду и выступала в Ричмонде, чего не знал Репнин, болевший за маленькую дочку госпожи Петерс. Госпожа Крылова лупила по белому шарику ракеткой, точно это было Колумбово яйцо, и шарик, подобно атрибуту иллюзиониста, так и лип к ее ракетке, как к магниту. Шарик бешено летал туда-сюда, словно проносясь у девочки где-то под мышкой, между ногами, сквозь рот. Закружившись, девочка упала на скользком полу. Быстро вскочила на ноги и продолжала борьбу, но все было напрасно. Она расплакалась и выскочила из зала.

Сорокин вышел за ней следом.

Госпожа Петерс подошла к Репнину и села рядом. Ее девочка сейчас в самом опасном возрасте, заговорила она. Она еще не может переносить поражение или обиду, в особенности при других. Она влюблена в Сорокина, и хотя Репнин, конечно же, этого не заметил, но она влюбилась и в него, влюбилась с первого взгляда. Госпожа Петерс попросила Репнина дать ей прикурить. И вскоре ушла играть с госпожой Фои.

После очередного тура госпожа Крылова подсела к Репнину. Игра ее ничуть не утомила. Она пудрила нос и кокетливо поглядывала на него. Где он был после полудня? Она его искала в отеле. Ее муж ушел в больницу, и она хотела потащить его гулять. Она отлично знает Сантмаугн. Он не сказал ей, почему он не привез с собой на отдых жену. Она была еще ребенком, когда ее впервые привезли на лето в Сантмаугн. Она так обрадовалась, когда госпожа Фои сообщила им о его приезде. Госпожа Крылова хотела бы, чтобы он знал — в Лондоне они живут очень скромно. И для нее этот отдых без детей — дивный, беззаботный сон. Записался ли он на экскурсию в Тинтеджел, по преданию, там умер Тристан? У нее есть пластинка с полной записью «Тристана».

Репнин ничего ей на это не ответил и только похвалил ее — она отлично играет в пинг-понг.

Госпожа Крылова совершенно очевидно жаждала на отдыхе любви. Но напрасно с таким явным обещанием смотрели на Репнина ее мутные темные глаза. Она не могла, конечно, знать, что сам по себе секс не волнует нашего героя. Типичное среднее сословие. А с женщиной из этого сословия — даже если бы у него не было Нади, — он никогда не завел бы интригу. Несмотря на то, что она казалась ему вполне привлекательной, ничуть не хуже продавщиц из обувной лавки. Но еще более привлекательных англичанок встречал он, когда преподавал верховую езду в Милл-Хилле, и при этом среди бедных девушек, служивших на конюшне и на псарне. Однако самой притягательной, по его мнению, все же была мисс Мун.

По английскому обычаю, после завершения обеда, ужина или большого банкета мужчины и женщины расходятся на четверть часа. Мужчины пьют коньяк и курят, из гигиенических соображений давая дамам небольшую передышку. Дамы крякают как утки и отправляются по своим делам. Возвращаясь, они поверяют друг другу мелкие секреты, смеются и быстро пудрятся.

Репнину вся эта процедура казалась отвратительной. Но откуда могла знать об этом госпожа Крылова, признавшись Репнину после кратковременной отлучки, что теперь белый свет кажется ей усыпанным розами. Maintenant la vie en rose. В тот год это выражение дошло из Парижа в Лондон и постоянно повторялось средним сословием.

Репнин не выдержал и, извинившись, сбежал.

Вскоре его, однако, разыскала госпожа Фои в противоположном конце бара и вернула в общество. Жена доктора играла в пинг-понг с капитаном Беляевым, которого Репнин избегал. Ну, сейчас этот здоровяк с бычьей шеей и огромной головой разделается с ней, подумал Репнин, но не тут-то было. Госпожа Крылова и над Беляевым одержала победу. И при этом без особого труда. Следующим она вызвала на поединок Сорокина. Молодой, ловкий, легкий и очень хитрый, Сорокин оказался отличным игроком. Его подачи так и стелились над сеткой, введя на несколько мгновений в растерянность докторскую жену. Плотно сжав губы, Сорокин весь собрался, впиваясь ледяным взором в свою противницу, точно в змею. Отчаянные прыжки говорили о его молодости и силе, виртуозное владение ракеткой напоминало китайского фокусника. Он наступал. Ему зааплодировали. Госпожа Крылова, казалось, только этого и дожидалась.

С легким смешком она стала посылать ему невероятно длинные косые пасы, стараясь угодить в край стола, и Сорокин бешено заметался в погоне за шариком, но он часто ускользал от него и белым яйцом скатывался на пол. Это обескураживало Сорокина, и он все чаще делал ошибки. Госпожа Крылова прекратила смеяться и перешла на короткие удары, едва не задевавшие сетки и плюхавшиеся на стол, точно жареные жаворонки с неба. Отбиваясь, русский все чаще задевал за сетку. Он проигрывал. При всех его стараниях он не сумел перестроиться на мини-тактику, навязанную ему противником. И докторша, расхохотавшись, нанесла ему последний удар.

Сорокин весь пошел красными пятнами.

Репнин посмотрел на Крылова, наблюдавшего за своей женой из глубины бара, спрятавшись в тень. Газеты он отложил в сторону, и, пока его жена проводила свои победоносные партии, с лица его не сходила глубокая печаль. Доктор молчал. И вышел из бара, когда она победила еще раз.

Теперь была партия госпожи Фои с маленькой дочерью госпожи Петерс, и госпожа Крылова, обойдя стол, снова подошла к Репнину и села рядом с ним.

Она сияла радостью, ее лицо, раскрасневшееся от игры, казалось лицом африканки. Она шла к нему своей вихляющей походкой, заплетая ногу за ногу, как в тот день на пляже, когда они с ней познакомились. Так где же все-таки пропадал он после полудня? — снова стала допытываться госпожа Крылова. Она хотела повести его на прогулку. На краю Сантмаугна есть чудесный лесок. Там приятно посидеть на скамейке в тени. Оттуда открывается изумительный вид.

Она смотрела на него с улыбкой — можно ли ему задать один вопрос? Ей всегда страшно интересно расспрашивать новых знакомых о их жизни. Хотя это и не очень прилично. Ей бы хотелось познакомиться в Лондоне с его женой. Она слышала от госпожи Фои, что у него нет детей, но вот уже двадцать шесть лет он необыкновенно счастлив в браке. Возможно ли это? По ее мнению, он выглядит намного моложе ее мужа! Не правда ли, англичане живут ужасно однообразной жизнью? Ужасно однообразной! Может быть, ему интересно было бы увидеть окрестности Сантмаугна? Она родилась и выросла в Корнуолле. Они могли бы показать ему и ее родное местечко. Truro. Питер часто ездит туда в больницу. Оставляет ее одну.

Репнину она сильно наскучила, и он ей сказал: у него действительно есть одно желание. Он хотел бы увидеть здесь спасательную шлюпку. Однажды он видел такую на берегу в Эксетере. Она всегда стоит наготове на случай шторма. Команду набирают из добровольцев, которые работают бесплатно. В Эксетере шлюпка поставлена на рельсы. Почему-то она запала ему в душу. Он часто о ней вспоминает.

О, это можно увидеть тут неподалеку, в Нью-Кее, подхватила госпожа Крылова. Она бы ему там показала катание на волнах. Это новый вид спорта в Корнуолле. Surf riding. Она первая до своего замужества ввела его в Truro. Почему он так обособленно держится? Когда она выходила замуж, она представляла себе русских совсем по-другому. Они были такими веселыми вначале. А теперь мало чем отличаются от англичан. Она предложила ему перекинуться в пинг-понг. Репнин отказался, извинившись.

Однако выскользнуть незамеченным из бара ему не удалось, его перехватила по дороге госпожа Фои. Казалось, он не покидал Лондона и находится в одном из небольших второразрядных отелей для среднего сословия где-то на окраине. Иной раз они выезжали туда с Надей, чтобы подышать морским воздухом. Эта часть города называется Лондон у моря. London by sea.

Не напоминает ли обстановка в Корнуолле эти приморские лондонские отели?

Госпожа Фои не отпускала Репнина, он должен принять участие еще в одной игре. Сейчас закончится передача из «Савоя» и начнется радиоигра. Он будет давать синхронный перевод иностранных передач, ловить их будет Беляев. Лучший переводчик состязания получит в награду бутылку виски, а в конце отдыха абсолютный чемпион отеля будет премирован снаряжением для гольфа. Итак, разыгрывается приз.

Пока лидирует генеральша Барсутова, она набрала наибольшее число очков.

Беляев уже сидел на корточках у большого радиоприемника, госпожа Петерс взяла под руку Репнина и подвела к нему. Передача из «Савоя» кончилась. Наступила тишина.

Взгляды обратились к Репнину, генеральша Барсутова и юная леди Парк с беспокойством уставились на него, точно ему предстояло прыгать со скалы в воду. Госпожа Крылова, ласково мурлыча, подбадривала Репнина, которому вся эта комедия начинала казаться утомительной и вздорной.

Взгляд его задержался на Ольге Парк — эта юная соотечественница могла бы быть его дочерью, которой у него никогда не было. Столь юное создание, выданное замуж за старца, вызывало в нем жалость. Усаживаясь в кресло рядом с радиоприемником, услужливо подставляемое ему госпожой Фои и капитаном Беляевым, Репнин вообразил себе отвратную и грустную сцену любви этого старца и обворожительной девушки! Не похож ли он на одногорбого верблюда с этой своей раскачивающейся походкой, быть может, сэр Малькольм и был им в прежней своей жизни? Или превратится в старого верблюда в будущем? Все это было так гнусно. Репнин нахмурился и стал ждать, когда Беляев начнет ловить станции.

Леди Парк не сводила с него озабоченного взгляда. Как младшая сестричка, которой у Репнина тоже не было. Сентиментальное чувство охватило его. Она напомнила ему Надю, какой он увидел ее в Керчи. В ней было очарование девочки, появившейся из темноты в освещенных дверях. И он позавидовал матерому шотландцу, глядя на ее прелестные оголенные плечи и сильные ножки молодой балерины. Она не сознавала еще, его юная соотечественница, что в ней зреет будущая великолепная женщина, которой не заслужил этот старый верблюд.

Но вот Беляев нашел передачу из Франции. Репнин бегло ее переводил. Ему зааплодировали. Огромный шотландец не сводил с него изучающего взгляда. Затем в эфире зазвучали итальянские новости, Репнин вновь давал синхронный перевод. Публика была в восторге. («Князь несколько лет жил в Италии!» — крикнул Беляев.)

Беляев поймал немецкую волну. Перевод с немецкого также был отличным.

— Господа, — воскликнул Беляев, — а сейчас мы переносимся в Испанию! Оля-ля!

Репнин на секунду замешкался. Для чего это все? — спрашивал он себя. — К чему эта комедия? С какой стати он должен участвовать в ней?

Бежать, бежать отсюда, чтобы не слышать больше от госпожи Крыловой, посетившей дамскую уборную, ее восторженных сентенций о белом свете, который представляется ей усыпанным розами!

Тут его окликнул Беляев, и Репнин, склонившись к радиоприемнику, перевел передачу с испанского. Он бубнил слова себе под нос. Заодно перевел какую-то португальскую песенку. Fado, fado.

Шотландец делал пометки в тетради.

— Недурно! Good enough! — сказал он.

«Ну все, конец», — подумал с облегчением Репнин.

Но Беляев его не отпускал. Еще одна попытка. Беляев нашел передачу из Праги. Затем послышался голос Варшавы, и Репнин, все больше раздражаясь, переводил с польского на английский. Но вот он услышал Москву. Репнин замолк. Наступила тишина. Репнин перевел передачу из Москвы, но тут же встал, как бы давая понять, что на этом он свою миссию закончил. Громадный шотландец объявил очки. Репнин выходил победителем. Он почему-то стал оправдываться: бывают переводчики в сто раз лучше его. Был такой Каминкер, например. Он работал в Организации Объединенных Наций. Шотландец замахал руками. Репнин великолепно переводит.

Шотландец произносил фамилию Репнина, как прирожденный русский.

Вокруг Репнина поднялся шум и гам. Все его наперебой поздравляли.

Репнин иронично посматривал на них. Что за странное общество? Куда он попал? Кто все эти люди, эти мужчины, эти женщины?

Если они хотят, он может переводить и с финского, он нечаянно выучил его в детстве. Но сэр Малькольм его остановил — довольно! Раньше впереди всех шла генеральша Барсутова, теща графа Андрея. Но теперь у него на два очка больше. (К тому же финского никто из присутствующих не знал.)

Генеральша Барсутова пожала ему руку. Разрез ее юбки доходил едва ли не до бедра. Репнин поневоле отметил изумительную ногу генеральши. Она перехватила его взгляд. Эту моду впервые привезла в Париж жена Чан Кайши. Не правда ли, эффектно?

Репнин поспешил выйти из бара, в углу о чем-то перешептывались Беляев и Сорокин и громко хохотали. К ним подошел хромой офицер с палкой и двое других в тропической униформе.

В холле Репнин помедлил несколько секунд.

Что за странную роль разыграл он в этом радиосеансе? С этим переводом?

Ему хотелось прогуляться одному по Сантмаугну и, решив на секунду зайти к себе в комнату, он столкнулся в коридоре с госпожой Петерс. Он увидел, как она входит в их общую прихожую. Госпожа Петерс задержала его на пороге. Взяла под руку. Не следует брать пример с доктора Крылова, который так рано отправляется спать. Ведь он побудет еще немного в баре? Скоро начнутся танцы. Госпожа Петерс стала перед ним извиняться — не тревожат ли они с дочерью Репнина, когда выходят из общей ванной комнаты? К сожалению, в отеле не было других мест. Она уступила ему одну из своих комнат. Исключительно ради него. По просьбе Сорокина. Это была единственная возможность поместить его в отеле. Она надеется, он прекрасно проведет здесь свой отпуск. Ей кажется, он чувствует себя одиноким без жены? Он не танцует? Не курит? Если бы он курил, она рискнула бы время от времени приглашать его к себе на балкон выкурить по сигарете. С ее балкона открывается вид до самого моря. Изумительно красиво. Видно, он тут скучает один по вечерам?

Они были в прихожей одни, и это ее стремление задержать его и тем более взять под руку приводило его в недоумение. Спасибо, нет, спускаться в бар ему не хочется. Он решил прогуляться. Репнин вежливо отделался от госпожи Петерс, отлично понимая, что она язвительно усмехается ему вслед. Он не стал заходить в свою комнату. Выскочил поскорее на улицу. И почувствовал, что его окутывает облако тяжелого, опьяняющего дыма, — это был запах сигарет, которые курила госпожа Петерс.

Казалось, сигаретный запах пропитал его одежду. Какая нелепость эти ее сигареты и желание взять его под руку. Он решил избегать местного общества. И тем более общества госпожи Петерс.

TRISTE TRISTAN[26]

После вечера с прослушиванием заграничных радиостанций, госпожа Петерс (иначе Петряева) то и дело тормошила Репнина: почему бы ему не выбраться из его обувного подвала и не найти себе другую работу. Скажем, устроиться переводчиком на радио. Там вполне приличные заработки. Она постарается ему помочь.

Репнин пресек эти разговоры, и довольно резко. Она обиделась. И весь следующий день, хотя они и жили бок о бок, старалась с ним не встречаться. Зато ее дочка не пропускала случая с ним поговорить. Расспросить его о лошадях, о верховой езде.

Казалось, и громада шотландец избегает его, нарочно глядя в другую сторону при встрече. Так богатый всадник в старину, завидев своего бедного знакомца, упорно не отрывался взглядом от седла или от собственных сапог. Беляев проходил мимо него, сухо покашливая. И часто он слушает Москву? — спросил его Беляев в тот вечер. Сорокин при встрече смотрел ему прямо в глаза и чуть-чуть улыбался. И только граф Андрей дружески к нему подходил и приглашал перекинуться в шахматы. Двигался он точно во сне и так же играл в шахматы.

Куда он попал, с возмущением бормотал про себя Репнин, в какое пестрое сборище снобов, хамелеонов он угодил, а может быть, все это платные агенты, отдыхающие в отеле после своих авантюр? Возможно, и ему в будущем прочат ту же роль? Уж не думают ли они, что теперь на очереди он? Беляеву он так и сказал, когда тот спросил его о передачах из Москвы: это его любимая радиопрограмма. Он русский и останется таковым до самого конца. Самое большое удовольствие для него — слушать песни, которые передают из Москвы. Беляев обругал Москву и отошел.

К концу первой недели пребывания в отеле «Крым» Репнин, судя по всему, сумел стать самым нежеланным гостем. В Корнуолле шел дождь, и никто не ходил на берег купаться. Репнин проводил время за чтением в своей комнате, вынужденный слушать разговоры матери с дочкой за стеной. Госпожа Фои дала ему почитать книгу о Корнуолле и новое, запрещенное издание маркиза de Sade. Ее муж только что его прочитал. Она не читает французские книги. Интересно, почему все русские обожают непристойные книги? Обособленность нового гостя всем бросалась в глаза. И тогда как он, всеми оставленный, сидел в одиночестве, общество собиралось веселиться в баре госпожи Фои, куда приходили и молодые летчики с ближайшего аэродрома, где работал мистер Фои. На танцы.

В конце недели госпожа Фои напомнила Репнину: в субботу предстоит экскурсия в замок, ставший ареной грешной любви Тристана и Изольды. Захваченный врасплох, Репнин пытался было увернуться, однако госпожа Фои поставила его на место — он заранее был записан на поездку в Tintagel.

Репнин сопротивлялся: у него нет машины и он не хотел бы быть кому-то в тягость, ни в коем случае, но госпожа Фои и в этом его предупредила — она все уже устроила. Сэр Малькольм изъявил желание пригласить Репнина с ними в машину. Все гости просят его принять участие в экскурсии. Казалось, океан был послушен воле госпожи Фои: в конце первой недели погода исправилась, а в субботу занялся ясный солнечный день. Небо сияло голубизной. Море успокоилось. Над местечком кружили чайки.

В отеле оставались только госпожа Фои и две незнакомки в трауре, прозванные Репниным «барышнями из Смольного института». Все остальные отправлялись в гости к королю Артуру, особо почитаемому в Англии. Все шумно рассаживались по машинам. В последнюю минуту, сам не зная почему, развеселился и Репнин. (Сэр Малькольм посмотрел на него с изумлением.)

По случаю отъезда на экскурсию госпожа Фои вместо обеда вручала своим гостям пакетики с едой, по возвращении в отель вместо ужина гостям предлагали чай с пирожными. Надо отдать должное хозяйке, еда в пакетике была очень вкусной. За этот день плата с гостей взималась как обычно.

Караван машин возглавлял доктор Крылов в своей малолитражке цвета сливочного пломбира. Кроме жены, он вез в машине капитана Беляева. Доктор был уравновешен и меланхоличен, как всегда. Репнину он мимоходом сообщил — это единственная экскурсия, которая ему симпатична, хотя он, в отличие от своей жены, и не является поклонником оперы «Тристан». А вот Изольда напоминает ему немок, у которых он снимал комнаты, когда изучал медицину в Берлине. Он ходил с ними в оперу, но на самом деле они жаждут не столько Тристана, сколько простого соития. (К чему столько шума из-за незавершенной партитуры?)

За докторской машиной следовал черный лимузин госпожи Петерс (Петряевой), в нем подле ее дочери находился Сорокин. Когда лимузин поравнялся с ними, Репнин невольно услышал, как леди Парк сказала своему мужу: госпожа Петерс и Сорокин мечтают остаться наедине. Сэр Малькольм сделал вид, что не слышит.

Затем мимо Репнина проехала машина генеральши Барсутовой. Экстравагантный пляжный туалет генеральши напоминал костюм корабельного юнги. И хотя он страшно шел к ее грациозной фигуре, Репнин не без удивления подумал про себя: с чего это она вздумала так странно одеться? Он не мог знать о ее обязанности одеваться по строгим указаниям модного дома, где она работала в Париже. Покровский, садясь в машину, дружески ему кивнул. Генеральша весело помахала рукой.

Такие женщины были в Санкт-Петербурге! Таких женщин больше нет!

У нее был военный джип, купленный, видимо, в какой-то военной части. Они вошли в моду после войны. Генеральша вела машину левой рукой, Покровский сидел рядом с ней на тесном сиденье и обнимал ее за плечи — ни дать ни взять любовная чета. Юная леди Парк, жена старого шотландца, с завистью посмотрела на них. Но вот «джип» удалился, и теперь им оставалось лишь дождаться сэра Малькольма. Его молодая супруга в задумчивости сделала знак рукой, приглашая Репнина садиться рядом и, когда он влез в машину, стараясь занять подле нее как можно меньше места, велела ему, точно старшему брату, придвинуться ближе. Сэр Малькольм, сказала она, забыл свои очки. Он вечно их забывает. Ему пришлось вернуться. Где только он не терял свои очки!

Усаживаясь на место водителя, она пробормотала, что сама поведет машину, хотя ее муж и будет недоволен. Она водит машину гораздо лучше его. Он уже старый, и ему запретили водить машину, но он никого не желает слушаться. А как он скачет верхом — чудо! Гоняется за лисой, как будто ему двадцать лет, а не семьдесят четыре. Ее мужу понравился Репнин. И он хотел бы пригласить его к ним в гости в Шотландию — так он ей сказал. Ей это страшно приятно. Репнин будет первым русским в их доме. Что же касается ее, то она постоянно думает о России. Она знает о Санкт-Петербурге только из рассказов своего отца. Для нее это как сказка для ребенка. Стоит ли после всего этого говорить, как она счастлива познакомиться с ним.

Она смотрела на Репнина и улыбалась.

Репнин не собирался принимать приглашение старого шотландца, но сказал, что любит и знает Шотландию, а памятник воинам, павшим в мировой войне, его потряс, второго такого он не видел нигде.

Она непременно передаст его слова мужу. Сэр Малькольм будет просто в восторге. Ее муж прежде всего шотландец.

Все это юная леди произнесла непринужденно и легко. Но ему не часто приходилось слышать, чтобы женщины в лондонском обществе так горячо высказывались о своих мужьях. Она щебетала с ним доверчиво, как с братом. Репнин, наверное, поражен — как она могла, такая молодая, выйти замуж за старика. Об этом страшно говорить. В начале брака ее обожествляли, молились на нее. Зато потом чего только не было! И представить себе невозможно! Вот такие дела. Пусть лучше все это он услышит от нее, чем от других. За спиной у нее, она знает, все перемывают ей кости — как она могла выйти замуж за человека на пятьдесят лет старше ее? На полвека! Наверное, и Репнин думает об этом про себя? Она ему ответит откровенно. Она вышла замуж, чтобы вызволить из нищеты и убожества своего полусумасшедшего отца, которого любит так, как никогда в жизни ни одного мужчину не полюбит. «Ах, опять он со своими птицами!» — вдруг воскликнула она и рассмеялась.

Пораженный ее откровенностью, Репнин молчал, не зная к чему относятся последние ее слова. И изумился еще больше, узнав, что птицы возбуждают ее мужа эротически, о чем леди Парк со смехом ему сообщила.

— Мы опаздываем! We are late, darling! — крикнула она и посигналила. Тут только Репнин увидел сэра Малькольма. Он замер у входа в отель, уставясь перед собой. Репнин разглядел на земле маленькую птичку. Птаха прогуливалась перед огромным шотландцем, прыгала и скакала, как скачут дети. А потом вспорхнула, испуганная сигналом машины.

Тут шотландец бросился к ним со всех ног, вскочил на сиденье и обхватил за плечи Репнина, скорее всего чтобы не вывалиться из машины на бешеном развороте, с которым леди Парк сорвала ее с места.

— Чудесная малиновка, ах, какая чудесная малиновка! Наконец-то мы тронулись, отлично, не правда ли, господин Репнин! (Каким образом удалось усвоить этому шотландцу столь безукоризненное произношение его фамилии?)

Уже через две-три минуты леди Парк догнала караван машин на шоссе. Они сидели втроем на сиденье, прижатые друг к другу, и Репнин поневоле мог видеть ее маленькие груди в вырезе полотняного китайского жакетика и ее красивую ногу молодой балерины, открытую до колена и сильно нажимавшую на педаль. У нее были золотистые, как у Нади, волосы. И темные глаза, как у сибирского орленка. Они сверкали в окружении светлых белков, точно в оправе перстня. Смеялась она каким-то ребяческим смехом, шаловливо витавшим вокруг ее губ, сложенных красным сердечком. Ведя машину, она не выпускала из пальцев сигареты.

Совсем не ради женщин приехал Репнин в Корнуолл, да ему здесь никто и не нравился, кроме тещи Покровского с ее роскошной красотой зрелой женщины, напоминавшей ему красоту собственной жены, хотя он и догадывался о тайных помыслах супруги доктора, готовой принять на отдыхе, как и подобает амазонке, невидимый любовный поединок. Совсем другое дело юная жена этого старца. Чего она ждет, настоящей любви? Нежности? Или науки страсти? Когда умирают в объятиях с остановившимся, изумленным взором? Бесконечную любовь, которая завершится, если так суждено, в рыданиях? Новым и счастливым браком, в случае смерти старика? Он посмотрел на леди Парк и усмехнулся. Боже, до чего ж она смешная в этой нелепой шляпке, съехавшей набок, — и у него могла бы быть такая же дочь, но ее у Репнина не было.

— Она нас опрокинет, эта женщина, — прокричал ему Парк в самое ухо, — непременно опрокинет, кошмарно водит машину, а воображает себя водителем экстра-класса!

Какая-то девчонка, хотя и была еще от них далеко, испуганно, точно заяц, перебежала дорогу. Где-то в вышине заливались жаворонки. Репнин не видел их в небесной голубизне, а только слышал. Один немецкий поэт, помнится, назвал их «ракетами весны». Его отцу, почтенному члену Думы, мало было того, чтобы сын учил на память английские стихи, он требовал к тому же, чтобы он учил и немецкие — именно те, которые любил сам член Думы.

Пейзаж, который открывался перед путешественниками, поражал великолепием и величественностью — достойная декорация для разыгравшейся драмы между Тристаном и Изольдой. Слева до горизонта простирался океан, не менявший свой цвет подобно Средиземноморью. Он был темного цвета, с сизым отливом, подобно лаве или расплавленному свинцу. Высокие скалистые хребты, обрывы и расселины берега напоминали Репнину столь любимое им кавказское побережье Черного моря.

Они промчались мимо каких-то поселений с белыми домиками и зелеными садами, с зимними цветами посреди лета. Репнин вдыхал хвойный запах низкорослых сосновых перелесков и смотрел на ее маленькие груди, которые были так близко. И снова у него в голове пронеслась шальная мысль: быть может, эта девочка, совсем еще ребенок, каким-то чудом так и не стала женщиной в руках огромного шотландца, ее мужа. Старик что-то бурчал себе под нос или напевал, время от времени порываясь вжать Репнина еще глубже в сиденье и завоевать себе жизненное пространство, словно боясь выпасть из машины.

Первая встреча каравана была назначена в местечке Вейдбридж. Здесь сэр Малькольм велел остановиться, ибо жаждал показать Репнину место битвы, в которой пал король Артур, сражаясь против англосаксонских завоевателей, а вместе с ним полегли и все его рыцари до последнего.

Где ж это место? Да вон там.

Сэр Малькольм указывал пальцем куда-то в пустое поле, где никто ничего не видел. Кроме церковной колокольни, камней да очертаний холма, расплывчатого, как во сне.

Все зачарованно слушали сэра Малькольма, стремясь проникнуться сочувствием к тому, что когда-то здесь происходило. Тут леди Парк расхохоталась: ее муж, наверное, в сотый раз показывает это поле. Ради этого только и выезжает на экскурсию. (При ее словах сэр Малькольм покраснел до ушей.)

Леди Парк подхватила Репнина под руку и повела показывать ему совсем иное. Железнодорожную станцию этого средневекового городка, одну из самых старых в Англии. Каждый раз, когда она проезжает мимо этой станции, она трогает ее до слез, как сэра Малькольма то поле, где было побоище.

Станция построена в 1854 году. Сейчас она такая ветхая, заброшенная, запущенная. Никто ее не ремонтирует, не следит за рельсами, все еще уходящими куда-то вдаль. Это самое печальное место во всем Корнуолле. На нее страшно подействовал вид этой станции. Ах, она бы так хотела умереть молодой.

Репнин молча шел за ней следом, с усмешкой слушая лепет этого юного создания, принадлежащего, как говорили когда-то в России, к «высшему свету». Но вскоре перед ним предстала картина, которая и его повергла в глубокую печаль. На запасных путях догнивал старый паровоз — груда заржавевшего, черного, холодного лома. Подумать только, лет сто назад этот паровоз ходил, блестящий и новый, — разве не странной, необъяснимой и обманчивой кажется эта мысль? Невозможно поверить — хотя это было именно так, — что когда-то станцию заполняли толпы людей, мужчины и женщины, здесь встречались и расставались супружеские и любовные пары. Родители поджидали здесь детей, приехавших из школы. Женщины приходили к поезду с зонтиками от солнца и от дождя, поскольку в Корнуолле передки дожди. Обитал где-то здесь с женой и детьми и закоптелый кочегар и сидел в своем углу с семейством вокруг котла, из-под которого выбивался адский пламень. На станцию возвращались после похорон и после венчания и, несомненно, отсюда же отправлялись в свадебное путешествие.

И что же здесь теперь? Пустота.

Никакого следа от прошлой жизни, никакого следа.

Было и прошло.

Но лишь безумец мог бы утверждать, будто всего этого не было в действительности.

И пока леди Парк побежала сорвать какие-то цветы, росшие в траве вдоль рельсов, Репнин подумал: грустная эта картина может и в самом деле подействовать на юное существо, хоть она и казалась ему смешной с этим ее желанием умереть молодой.

Но может быть, она права? Может, надо сократить время жизни? Остаться навсегда в лучшей ее поре. В лучшей поре его и Надиной судьбы. Желает ли он, чтобы что-то длилось вечно? Россия? Жизнь его матери? Разве не приходили и ему, прожившему на свете пятьдесят четыре года, такие же мысли, как этой молоденькой девчонке, жене старика? Только потому и вышедшей за него замуж, что у него плантации на Цейлоне! Но есть и другое, не менее грустное. Эта станция 1854 года не имела былого значения уже и для тех, кто проезжал здесь в 1904 году. Это был тот самый год, когда отец его предупреждал о грядущей революции. Всего лишь через 50 лет новые люди, которые тут проезжали, не имели ничего общего с теми, кто дожидался здесь первого поезда. Впрочем, какое им до этого дело? Нет, в мире не существует связей даже с самыми близкими, с самыми родными, и эти связи обрываются не только самоубийством или революцией. Есть ли какая-нибудь связь между ним и его отцом? И в чем она? В том ли, что они были одной семьей? И любили друг друга? Горевали, плакали вместе, узнав, что кто-то из семьи ушел? Куда? В землю? Его отец затерялся где-то в Финляндии, и это все, что он о нем знает. А мать? Через Красный Крест до него дошли вести, будто ее видели на улице во время праздничного фейерверка по поводу прорыва блокады вокруг Ленинграда. И что же? Позволят ли ему приехать, чтобы закрыть ей глаза? Чтобы на смертном ложе она могла еще раз увидеть глаза своего сына?

И вот этот черный призрак брошенного паровоза. Темные, пыльные, закопченные окна полуразрушенной станции. Никого из тех, кто дожидался тут первого поезда, уже нет на свете. Хотя они существовали, невозможно это отрицать. Остались одни лишь рельсы, все еще устремленные параллельно вдаль. Скоро из них вынут заклепки, точно гвозди из тела Христова, и они исчезнут бесследно. Значит, есть что-то гораздо более грустное, чем невозможность вернуться? Да и куда вернуться? Через Красный Крест до него дошла весть — в последний раз мать его видели на улице при освобождении города. И это все.

Молодая спутница, видимо, оставила его одного.

Кто-то громко звал Репнина. Его ждали, пора было трогаться в путь. Они снова расселись по машинам, и караван отправился дальше в местечко Тинтеджел. Приехали туда рано — было еще далеко до полудня.

На главной улице местечка как раз выгружались туристы, с надувными лодками, веслами, резиновыми подушками, алюминиевыми садовыми столиками. С зонтами для защиты от солнца, огромными, подобно шатрам, с черными резиновыми поплавками для ныряния и плаванья под водой.

Леди Парк снова льнула к Репнину. С детской непосредственностью она бормотала по-русски: «Будет очень жаркий день».

Это маленькое местечко Корнуолла живо напоминало Репнину такие же местечки в Бретани. Те же узенькие улочки. Те же окна. Маленькое здание почты. И только в церкви здесь не показывали палец или руку какого-нибудь святого в серебряном ларце, зато вдоль всей улицы были чайные. Едва ли не на каждом доме красовалась табличка: Tea, tea, tea.

И хотя Ольга Николаевна прогуливалась под руку с ним, припав к его плечу с дочерней нежностью и время от времени окликая своего мужа каким-нибудь вопросом: «Направо сворачиваем или налево?» — Репнин не спускал взгляда с генеральши, которая шла с Покровским в нескольких шагах впереди него. Поразительно, что эта англичанка казалась ему совершенным образцом русской красоты. (Хорошо поставленная походка, отработанная парижским модным домом, где она служила манекенщицей, придавали ей особую горделивую осанку и делали ее моложе лет на десять.) В ней не было ничего ни от амазонки, ни от танцовщицы канкана, ни от античной спартанской бегуньи, такую женщину только и можно было увидеть в России, мельком, в окне проходящего поезда.

Как бы сквозь нее Репнину открывалась внизу под обрывом даль океана и руины дворца короля Артура — вообще-то это не были руины дворца короля Артура, но сентиментальные англичане их так называли. Он видел эту лондонскую красавицу в рамке скал, застывших каменным водопадом, если только может быть каменный водопад. Возвышавшийся справа утес был рассечен до самого основания порывами ветра и бури. Волны в том месте достигали пещер на берегу, которые использовались в Корнуолле туристами в качестве раздевалок. (И женских, и мужских.)

Указывая рукой на развалины, шотландец воскликнул: The ruins.

На что генеральша, обернувшись и, видимо, желая блеснуть остроумием, проговорила: «We all go to ruins». — «Все мы будем руинами». Женщинам это показалось забавным, и они повторяли на все лады высказывание генеральши — и госпожа Петерс, и госпожа Крылова, и Ольга Николаевна.

Огромный шотландец остановился у какой-то стены. За ним остановилась вся группа, и он стал объяснять: именно здесь разыгралась драма Тристана.

Они продолжали спускаться к морю.

Через минуту-другую шотландец снова их остановил. И снова указал рукой на что-то. На этот раз это были раскопки. По форме они напоминали античный театр, расположенный под открытым небом, свидетелем бессмертной любви Изольды.

— И это все, что осталось от дворца! — воскликнул огромный шотландец. — Хоть неизвестно теперь, кому он в действительности принадлежал, как неизвестна и судьба Тристана. Впрочем, мы знаем одно: сей рыцарь британский, когда вспыхнула война, оставил любимую женщину, чтобы верой и правдой служить своему королю!

Госпожа Петерс, утомившись, опустилась на какой-то камень и заметила шотландцу, что он не совсем верно интерпретирует историю Тристана. На самом деле Тристан был влюблен в чужую жену, его великая любовь была грешной. Вот именно — заметила госпожа Крылова. Все оживились, ожидая интересной дискуссии.

Ольга Николаевна толковала трагическую историю этой любви гораздо проще. Тристана и Изольду оставили одних на корабле, оба они были очень молоды. Изольду в то время выдавали замуж за незнакомого ей человека, и никто не спрашивал ее согласия на этот брак. При этом ей дали выпить колдовское зелье. Приворотное любовное снадобье. Молодые люди, предоставленные самим себе, потеряли самообладание. (Ольга Николаевна употребила при этом обожаемое англичанами и англичанками выражение: self-control.)

Генеральша Барсутова громко рассмеялась. Нельзя забывать и про луну. Про лунную дорожку на воде. Это же лунная магия! Против этого не устоишь!

При этих ее словах все расхохотались. Один только Покровский не смеялся, отметил Репнин. За его спиной внезапно подал голос доктор Крылов: вовсе не Тристан нужен был этой Изольде — бубнил он своим бас-баритоном — ей надо было заняться любовью, ха-ха-ха!

Его смех напоминал кваканье лягушки.

На самом деле Репнин почти не слушал разговоры вокруг, он был потрясен правильными геометрическими формами обнажившегося в ходе раскопок фундамента былых сооружений. Достаточно сведущий в математике и геометрии, как артиллерийский офицер, Репнин не мог не восторгаться этими очертаниями. Фундамент был, конечно, подлинный. Значит, все же есть надежда, что в предании о великой любви содержится хотя бы крупица правды? Казалось, сама природа старалась сохранить красоту этих древних развалин. Все они заросли высокими пахучими травами и полевыми цветами. Живая изгородь вечнозеленых кустарников окружала их со всех сторон.

Шотландец дал знак трогаться, и только Покровский, отстав от компании, как заметил Репнин, остался стоять, засмотревшись в пучину и не участвуя ни в общем разговоре, ни в веселье. Они двинулись дальше по расселине, все больше напоминавшей брошенную каменоломню и ведущей к тому мысу, куда, по преданию, причалил корабль с грешными влюбленными, — сейчас океан окатывал его волнами, венчая камни нимбом белой пены.

Даль океана, открывавшаяся перед ними, отливала густой синевой, подступая к берегу бездонными глубинами. В двух десятках шагов от прибрежных скал океан волновался тяжелыми, могучими волнами. Развалины остались позади, и берег был совершенно пустынен, пустынной была и гладь океана, уходившая к самому горизонту.

Сэр Малькольм еще раз привлек внимание общества к оставшимся позади развалинам: видят ли они вон там некое подобие ворот, как в Микенах, — это был въезд во дворец короля Артура. Он и по сей день отлично виден, но неизвестно, куда они вели и что за ними было, этого никто и никогда уже не узнает.

Вдруг генеральша Барсутова, спускавшаяся перед Репниным и Ольгой Николаевной, поскользнулась на камнях и остановилась. Покровский поддержал ее под руку, что-то участливо нашептывая ей, но шум волн заглушал его голос. Однако от Репнина не укрылось, как при его словах лицо ее озарилось радостью. Он вместе с Ольгой Николаевной подбежал к ней на помощь, генеральша схватилась за щиколотку левой ноги, стараясь с улыбкой превозмочь боль.

После этого они стали спускаться с большой осторожностью.

Теперь Репнин шел рядом с Покровским и был удивлен, когда тот, понизив голос, обратился к нему по-русски:

— Не правда ли, странно, князь, эти англичане совершенно отлично от русских воспринимают любовь? Сэр Малькольм прав. Они еще в средние века воспринимали любовь весьма своеобразно. Тристан до смешного предан исключительно своему суверену. И по первому его слову бросает свою так называемую бессмертную любовь, Изольду. Чтобы вместе с другими рыцарями выполнить свой долг. Что, согласитесь, после лунной дорожки, колдовского напитка, уединения с Изольдой и потери самоконтроля выглядит довольно-таки абсурдным?

Генеральша Барсутова, шедшая перед ними, услышав это, рассмеялась.

— Русский на его месте покончил бы с собой! — проговорил Покровский. — Вот что он должен был сделать!

Ее смех оборвался (видимо, она достаточно понимала по-русски), генеральша с тревогой посмотрела на своего зятя, и это не укрылось от Репнина.

— А вообще-то ему следовало и с Изольдой покончить! — прибавил Покровский.

Он остановился в задумчивости. Задержался с ним и Репнин.

Генеральша, слышавшая его последнюю фразу, взяла под руку Ольгу Николаевну, как младшую сестру, и, ускорив шаг, стала спускаться, словно стараясь убежать от какой-то тени, невидимо следующей за ней. Репнин пригляделся к Покровскому, лицо его было нездорового желтого цвета, оно напоминало лики Иисуса на старинных русских иконах, изображающих погребение и положение во гроб без всякой надежды на воскресение.

Между ними двумя — генеральшей и ее зятем — таилось что-то тяжелое и мрачное, что не давало им покоя и неразрывно связывало их. Какими веселыми и беззаботными бывают поездки на море во Франции, подумал Репнин, как шумно располагается публика на песке под пестрыми зонтами, на тростниковых шезлонгах, таких удобных для сидения, какое оживление царит при рассаживании за стол всех этих влюбленных парочек, появляющихся из домиков для переодевания. И над толпой, реет на ветру трехцветный вымпел. В Корнуолле не было ни этих домиков, ни пестрых солнечных зонтиков, ни самих влюбленных пар. Люди лавировали между камнями и купались на мелководье среди камней, не рискуя заплывать в опасные просторы открытого океана. (Хотя купанье здесь доставляло несравненно больше радости, чем в Средиземном море.)

Тем временем сэр Малькольм не без помощи Сорокина, который увел вперед доктора Крылова, его жену и дочку госпожи Петерс, поделил компанию на две половины. Образовав как бы две палаты — верхнюю и нижнюю. При этом предполагалось раздельное купание перед обедом обеих палат и раздельный обед. Разделение проводилось без каких-либо высказанных вслух распоряжений или указаний, однако можно было безошибочно понять: сэр Малькольм поделил их на две группы, из которых одну пригласил на обед, второй же предстояло довольствоваться сухим пайком, привезенным с собой из отеля. Нижней палате от сэра Малькольма не достанется даже по бокалу шампанского.

В нижней палате, вскорости скрывшейся в пещерах, использовавшихся в качестве раздевалок, по наблюдению Репнина, оказались доктор Крылов с женой и Беляев вместе с Сорокиным, который взял на свое попечение дочку госпожи Петерс. Вверху на травянистом пятачке шотландец с помощью шофера госпожи Петерс ставил тент для себя, своей жены, госпожи Петерс и Репнина, а также Покровского и генеральши, тоже приглашенных на обед.

Репнин, недовольный этим делением общества, казавшимся ему несправедливым, оскорбительным и обидным, стал спускаться вниз, к пещерам, откуда доносился женский визг и смех, там на берегу у самой воды группа английских школьниц играла в волейбол. Репнин стащил с себя белые брюки и рубаху и быстро переоделся в черные купальные трусы, которые он носил в кармане. Англичанки, находившиеся в той же пещере, не обратили на него никакого внимания (в Корнуолле никто ни на кого не смотрит при переодевании).

Впрочем, англичанки непревзойденные искусницы в переодевании: сначала под прикрытием полотенца, зажатого в зубах, с них соскальзывают трусики и комбинации, после чего юбки, а потом все под тем же полотенцем натягивается бикини.

Но вот Репнин вышел из пещеры Полифема и оглядел берег — Сорокин с дочкой госпожи Петерс, держась за руки, бежали к воде. Они одновременно плюхнулись на мелководье в море, издавая ликующие крики. За ними осторожно входила в воду госпожа Крылова, сопровождаемая Беляевым. Черные полоски бикини на груди и на бедрах подчеркивали бронзовый загар, покрывавший ее тело: на Беляеве были широкие голубые трусы, вздувавшиеся на ветру. Перед погружением в воду он проделывал приседания, тренируя свои страшные ноги.

Крылов следовал за ними, весь в красно-белую полоску, точно преступник, сбежавший из тюрьмы. Он остановился возле маленькой девочки, строившей песочный замок, и, опустившись на колени прямо в лужу, затекавшую из моря через ее башни, стал ей помогать.

Сверху спускался к морю громадный шотландец, неся на голове надувную резиновую байдарку. Под мышкой у него было зажато весло. Он быстро опустил байдарку в воду на отмели и пустился в открытое море. Под скалой у воды стояли Покровский и генеральша — он в черных купальных трусах, белотелый Иисус Христос, она, тоже в черном костюме и в черных деревянных босоножках на высоких каблуках, своей изумительной обнаженной фигурой напоминала версальских красавиц восемнадцатого века.

Они стояли, глядя вдаль и словно не собираясь входить в воду.

Шофер госпожи Петерс принес им два алюминиевых стульчика с красными сиденьями; они опустились на них и замерли — загадочная, странная чета. Она полулежала на стуле, закрыв глаза, и правой рукой, пропуская его между пальцами, сыпала на Покровского ручеек песка. Оба были неподвижны. «Два манекена!» — подумал Репнин.

Собираясь сделать заплыв, Репнин, избегая компании, сел на отдаленный камень и, подперев голову правой рукой, задумался. Необъяснимо — почему он оказался тут один, без Нади, оставшейся в Лондоне; и, хотя это была, житейская мелочь, обычная при летнем отдыхе, ему все это казалось непередаваемо странным. Почему он здесь? Каким образом согласился он оставить свою жену в больнице, в Лондоне, а самому уехать в такую даль? К чему это все? Разве не лучше было ему остаться там, где он привык находиться, за долгие годы отупев и потому спокойно перенося все, что с ними произошло, все горести и печали. Тут в голову ему угодил мяч, в который играли на берегу молодые, костлявые и веселые англичанки, и он очнулся. Кинул мяч назад, а они, смеясь и извиняясь, благодарили его.

Репнин встал и пошел в воду — к нему по краю пены, оставленной волнами на песке, с другого конца пляжа бежала юная жена сэра Малькольма. Она и правда напоминала сейчас спартанку. Позади нее виднелась байдарка, на которой ее супруг выплывал в открытое море. Издали он был похож на косматого Нептуна, пронзающего воду веслом, точно трезубцем.

Ольга Николаевна, коверкая русский язык, приглашала Репнина вместе плавать. Госпоже Крыловой, конечно же, хотелось бы этого еще больше, ну, а он предпочел бы плавать с генеральшей, но жребий брошен. Ее муж уплыл в море и оставил ее одну. Так неужели князь отвергнет просьбу девочки, брошенной всеми на произвол судьбы? — заливалась она звонким смехом.

И хотя Репнин вовсе не хотел показаться смешным, волочась за молоденькой девушкой, годящейся ему в дочери, женой старика, которому она годилась во внучки, все же он обрадовался ее появлению. Его развеселила ее русская речь, пересыпанная английскими словами. Он вспоминал Надю на острове Принсипи в первый год их брака. Он заметил, что море сегодня немного волнуется, так что, вероятно, было бы благоразумней не заплывать особо далеко. Он плавает средне. Может, не стоит рисковать? Но Ольга схватила его за руку и потащила к морю. Ему нечего беспокоиться — когда она пошла в санитарки, чтобы заработать на хлеб своему отцу, она очень часто плавала, было это на западном берегу Шотландии. Ну, а русскому князю и вообще не пристало пасовать. Она их совсем иначе представляла по рассказам отца.

И Ольга, на глазах молоденьких девчонок, игравших в мяч на берегу, втащила Репнина за руку в море, после чего он вынужден был поплыть. Перевернувшись на спину на гребне накатившей волны, она заразительно засмеялась. Она извивалась в воде, вздымая вокруг себя целые фонтаны брызг, и напоминала Репнину юркую морскую змею. Она била по воде своими сильными ногами молодой балерины, точно веслами. Он старался не отставать от нее, словно бы она затягивала его за собой в глубину. Он завидовал ее молодости, ее озорству, не оставлявшему ее и в море, и плыл за ней, не отдавая себе отчета, куда они плывут. Они заметно удалились от берега. Ольга со смехом подкинула ему спасательный пояс, который тащился за ней по волнам, но он его не взял. Она крикнула: надо плыть вон к той скале, торчащей на краю залива. Здесь океан не опасен, в нем нет течений, как в Сантмаугне.

Далеко в океане, слева от них еще можно было разглядеть старого шотландца, орудовавшего веслом в своей байдарке, курсируя, подобно страже перед дворцом, у выхода в открытый океан от одного мыса залива к другому.

Ольга резвилась вокруг него в волнах и, прильнув к нему телом под водой, словно увлекала за собой все дальше и дальше. Спасательный пояс, который Репнин не захотел поймать, теперь уже потерялся из виду, и он тревожно высунул голову из воды — далеко ли та скала, к которой они плывут? Она вздымалась справа от них. До нее было еще очень далеко.

Репнин решил вернуться, но было уже поздно.

Вторую половину пути он плыл тяжело, неуверенно, тревожась за левую, несколько онемевшую ногу. Бить ногами по воде становилось все тяжелее. Ольга это сразу поняла и, нырнув, подобно дельфину, обхватила Репнина, к его неудовольствию, за пояс и стала тянуть за собой. Это его страшно смущало. Но он молчал, сердитый и сконфуженный. Скала вздымалась в каких-нибудь двадцати шагах от них, но казалось ему недосягаемой.

Сквозь ее полуоткрытый рот протекало море, она смеялась и что-то кричала ему, а правой рукой теперь уже поддерживала его голову под подбородок. Он видел совсем близко ее глаза. Намокшие, словно порозовевшие в воде волосы облепили ее смеющееся и как будто бы сонное лицо. Когда она выныривала на поверхность, он видел ее длинные, подведенные черной тушью ресницы, слегка опущенные, словно взгляд ее был направлен на побелевшие ноздри, бурно вдыхавшие воздух. Ольга прижималась к нему под водой всем своим телом, и, повернувшись на бок, чтобы легче плыть, он ощущал бедрами прикосновение ее тугого живота и маленьких грудей. Он хватал воздух ртом, как бы задыхаясь в безумных объятиях, и чувствовал поддержку под спиной ее длинной и сильной руки. Она смотрела на него своими чудесными глазами и была от него так близко, как будто бы они сплелись в объятиях на ложе, качавшемся на волнах.

Каким беспомощным оказался он, сильного сложения мужчина, великолепный наездник, рядом с этой юной женщиной, скорее похожей на девочку. Последние метры до большого валуна, выставившего под скалами свой округлый лоб, он преодолел из последних сил, часто отдыхая на спине.

И, не в состоянии взбираться на кручу скалы, тяжело свалился на камень.

Следом за ним, смеясь, выбралась на камень и Ольга.

Репнин припал, к плоской и гладкой поверхности камня, как утопающий, тянущий на дно своего спасителя. В голове у него мутилось. Пульс бешено колотился на шее. Дыхание пресекалось.

Она так замечательно плавает, а он совсем разучился, проговорил он, пытаясь скрыть неловкость, но где она научилась так плавать? Ему бы следовало быть умнее и помнить о возрасте. Он позабыл, это уже не в Ялте и не в Финском заливе, вот и нахлебался воды, признался он со смущенным смешком.

Репнин растянулся на камне, готовый забыться, заснуть, точно на какой-то каменной постели. Ольга не ложилась. Стояла, полуголая, у него в изголовье. Сверху доносился ее глухой воркующий голос — она хотела затащить его еще дальше, на отмель. Там, между скалами затаился песчаный пляж, недоступный с суши. Она хотела доплыть с ним до этого пляжа. Там они были бы совершенно одни. Она о стольком должна его расспросить. Жаль, не дотянули. Но вообще-то он плавает прекрасно. Он намного моложе ее мужа. Она мечтает подружиться с ним и с его женой. Кроме сестры ее супруга, которой девяносто лет, в семействе Парк все ее ненавидят. Он не представляет себе, как она обрадовалась, услышав, что он приезжает в Сантмаугн. Сэр Малькольм, с тех пор как они поженились, ни разу не приглашал кого-нибудь из русских к себе в дом. А она мечтала познакомиться в Лондоне с русскими. Она хотела доплыть с ним до той вон скалы, там вообще никого нет.

Она стояла у него в головах и безмятежно смотрела на него. Вода струйками стекала с нее. А плавать она научилась в Шотландии, она там работала некоторое время санитаркой, помогала отцу, который жил в Париже. Пришлось ей быть и прислугой. Ее отец страшно бедствовал до тех пор, пока один лондонский комитет не помог ему вложить небольшие деньги в зеленную лавку. Она поступила в балетную школу. Все это им удалось сделать благодаря госпоже Петерс. На западном берегу Шотландии море такое изумительное. Там растут пальмы. Она страшно рада, что познакомилась с ним. Ведь он из России. Но ее отца ему, наверное, никогда встречать не приходилось. Он офицер. Кузнецов. Полковник Кузнецов. В войну он прославился своей храбростью. Но на ее памяти он всегда был зеленщиком в Париже. Он ей рассказывал о России. Для нее это сказка. По словам ее отца, Петроград, то есть Ленинград, самый красивый город в мире. Она мечтала учиться там в балетной школе. Но в Париже русские такие чудны́е. Попробуй она назвать Петроград Ленинградом, ну, например, при этом вот капитане, Беляеве — он бы ей такого наговорил — не дай Боже. Разве им не достаточно того, что отец превратился в эмиграции в зеленщика? Скажите мне, князь?

Репнин поднялся и молча сел у ее ног. И она села на камень рядом с ним. Несколько минут они молчали. Ее слова задели его за живое. Эта девочка, которая показалась ему такой ребячливой и пустой, словно бы проникла в его сокровенные мысли. Это ничего не значит, что ее отец превратился в зеленщика, сказал он, чтобы как-нибудь подбодрить ее и утешить. Он припоминает эту фамилию. Полковник Кузнецов? Не садились ли они с отцом в Керчи на пароход?

Она прыснула: ее тогда и на свете не было!

Неважно. Она должна гордиться своим отцом. Он, как и многие другие, всем пожертвовал ради России, а Россия бессмертна. Только люди приходят и уходят.

При этих словах Ольга опустила взгляд, вокруг ее губ, сомкнувшихся, подобно створкам раковины, заиграла саркастическая улыбка школьницы, недоверчиво слушающей учителя. Зачем он говорит о бренности людей, она, например, не может так думать о себе, не может представить себе, что ее тоже не будет, поэтому она с ним не согласна. А отца ей очень жаль, он так бился в безвылазной нужде ради детей! С раннего утра разносил огромные корзины с картошкой и капустой. По вечерам, когда она была маленькой, он учил ее читать и писать. А потом шил, согнувшись, до глубокой ночи. Да, да, шить он тоже умеет. И стряпать. И ботинки чинить. Эге-гей! Старик рукой нам машет!

Он не сразу понял, кого она имеет в виду. Какой еще старик? На его вопросительный взгляд она указала на байдарку, проплывавшую неподалеку. Сэр Малькольм, похожий на могучего эскимоса, греб к берегу.

Ольга не торопилась обратно. Может быть, они еще немного посидят на этом камне? Она попробует говорить с ним по-русски. Ей так хочется расспросить его о России. И вообще ей хочется о многом с ним поговорить. Правда, она не знает, прилично ли это. Всего два года, как она замужем, а столько всего за это время было в ее жизни. Гримаса отвращения, к ужасу Репнина, исказила ее личико. Она не скрывала своих чувств. А тут, на этом камне посреди моря, ей было так хорошо с ним. Не то что с ее стариком, бросила она и рассмеялась. Дерзкая откровенность этих слов покоробила Репнина.

Надо возвращаться, сказал он тихо. Ему и самому было приятно сидеть с ней вдвоем, но говорить он ей этого не стал.

Смешно возвращаться. Зачем, когда солнце еще светит вовсю? Куда спешить? Так здорово сидеть здесь посреди моря. Почему князь так торопится? Да, ее отцу приходилось и обувь чинить. Чему только не пришлось научиться русским эмигрантам и их детям, разбросанным по всему свету. Своих детей, если бы они у нее были, она бы воспитывала по-другому.

И хотя он знал, что это прозвучит фальшиво, Репнин в утешение ей стал говорить: все произошедшее было предопределено и должно было произойти. Царство прогнило. Они все виноваты, но больше всех виноват Зимний дворец, царь, Распутин и все это растленное общество. А теперь их внуки расплачиваются за грехи отцов. Меньше всех виновата армия. Офицерство. Например, ее отец.

Все это надо забыть. В Лондоне он познакомит ее с Надей.

О нет, нет, вскрикнула она, точно он ее ударил. Она и ее отец никогда ничего не забудут. Это была великая держава. Могущественная. Овеянная славой. Заметенная снегами, ей не было равных. А русский флот, во флоте служил брат ее отца! А старый морской русский флаг! Она и сейчас, стоит ей закрыть глаза, видит, как русская армада выступает в поход. Идет вокруг Европы. Пересекает море. Огибает Африку. И в едином порыве кидается в бой, на смерть.

Репнин усмехнулся и язвительно проговорил:

— Ну, бывало во флоте и другое. Бунты. Офицерские оргии во время погрузки угля.

Смех застрял у него в горле, когда она с неожиданным жаром воскликнула:

— Ну и пусть! Я бы сама согласилась пойти в каюту к любому из тех, кто был на этих кораблях. Они отправлялись на смерть. Когда надо было идти на Цусиму, на смерть, никаких бунтов не было. Сколько раз отец повторял это слово: Цусима, Цусима. Они понимали, какая участь их ждет. Но в русском флоте не было такого корабля, который бы сдался. У врага были превосходящие силы, современная техника, а мы против них выставили тяжелые, неповоротливые суда, груды железного хлама, но и объятые пламенем, они не прекращали огня. Смерть. Они умирали по-русски. У них была другая психология, чем у вас и всех русских из отеля «Крым». Они думали лишь об одном. Это был порыв энтузиазма. Все они добровольно шли на смерть. Разве это не фантастика? Call it what you will. Называйте это, как вам угодно.

Репнин смотрел на молодую женщину, потрясенный.

Но пусть он не думает, что все это она наплела ему здесь, увлекшись мечтами о море, о флоте, об офицерах, танцах и балах в Кронштадте, — нет, она точно так же не отказала бы в своей любви любому из тех, кто погибал на реке Ялу. Целые батареи сгорели на Ялу под огнем японской артиллерии, но никто не отступил. А тут на нее так странно смотрят, когда она появляется с сэром Малькольмом. Думают, она его наложница. О, как важно женщине быть в обществе с тем, кем она могла бы гордиться! Она, к сожалению, лишена этой радости в своем браке. А насчет Ялу она сказала сущую правду, она бы не отказала никому из них в любви. Она готова была бы провести с ними ночь перед гибелью, когда они в лунном сиянии вознесутся к небу. Ну все, нам пора возвращаться! — и с диким воплем: Ялу! Ялу! Ялу! она вскочила на ноги.

Ольга показала ему глазами: надо прыгать в воду, как показывают мужу, любовнику или жениху на отдыхе, — и Репнин сейчас же ощутил непреодолимую разницу лет, которая их разделяла. Когда-то в Керчи такой же была его Надя. Он любовался Ольгой — нежной девичьей линией бедер и плеч, сильными ножками молодой балерины. Казалось, еще мгновение, и, раздумав прыгать в воду, она упадет перед ним на колени. Ее чудесные глаза смотрели на него с вызовом, полным чувственного желания, которого она не стеснялась. Должно быть, он по меньшей мере на тридцать лет моложе сэра Малькольма, пробормотала она. Ведь верно?

И крикнула с веселой беззаботностью:

— За мной! Пошли вместе! Ваш ход, князь!

Ребячливая, наивная девчонка, подумал Репнин, какой была и Надя, когда пустилась вместе с ним скитаться по свету. А девчонка тем временем подскочила на камне, как бы шагнув одной ногой вверх, и, повиснув на мгновение над морем в пустоте, распрямилась и с высоты врезалась головой в волны. Несколько мгновений ее не было видно, но потом она появилась под скалами, отфыркиваясь от морской пены.

— Старик ждет! — сквозь смех прокричала она ему снизу и расхохоталась еще громче: — А я жду вас, князь!

Потом он вспоминал, как прыгнул очертя голову в море, на ее зов — столь велика была жажда настичь не самое ее, но этот голос. Ее молодость одержала победу над ним. Но в воде он понял, что море за это время сильно похолодало и надо собрать все силы, чтобы не оказаться в смешном положении утопающего подле этого юного, прелестного создания, которое, быть может, еще не стало женщиной! Репнин старался плыть размеренно и ровно, разрезая волны правой рукой, а левой охватывая и как бы обнимая волну. Мысленно он молил море быть к нему милостивым. И хотя усталость быстро сказалась и на этот раз, он мужественно плыл дальше, стараясь не отставать от своей спутницы.

Вскоре она снова начала свои игры в воде, подныривая под него, как дельфин, играющий с утопленником, а потом обхватила Репнина рукой вокруг пояса, точно ребенка, поддерживая на поверхности. Напрасно он сопротивлялся.

Берег был уже недалеко.

Под конец она прильнула к нему всем телом, прижавшись щекой к его плечу, а временами касаясь его грудью. Потом они плыли на спине, медленно приближаясь к отмели.

Она приветствовала берег ликующими криками и смехом, Репнин молча делал последние усилия. Рот снова был полон воды, он уже добрался до отмели, но волны с силой тащили его обратно в море.

Она вышла на берег и ждала его, стоя перед ним почти совсем обнаженной. Она была олицетворением молодости.

ТОНУЩАЯ ИЗОЛЬДА

Полдень прервал купание туристов из отеля «Крым» в расселине Тристана. Пикник с шампанским верхней палаты сэра Малькольма состоялся на пологой вершине мыса, на траве; нижняя палата довольствовалась снедью из пакетиков, полученных в отеле. Верхняя компания состояла из Парков и графа Андрея с генеральшей, Репнина и госпожи Петерс, внизу, у пещер, располагались остальные.

За обедом громада шотландец вернулся к полемике о любви Тристана и Изольды — кого на самом деле любил Тристан и любила ли Тристана Изольда.

Восседая под огромным зонтом, откуда открывалась неоглядная даль океана, он рассуждал: одни лишь шотландцы способны оценить песни о несчастном Тристане, ибо только они умеют любить. Да еще, может быть, русские знают, что такое любовь. Но уж ни в коем случае не англичане.

Ироническая усмешка Репнина заставила и леди Парк вступить в разговор и поддержать высказывание мужа о русских. В России, как она слышала, существует пари на смерть. Проигравший должен покончить жизнь самоубийством. Самое поразительное, что это пари никогда не нарушалось. Какая-то невероятная нация, не правда ли? Называйте это как вам угодно! — повторила она.

Парк, ухмыляясь, подливал шампанское Репнину. Из распахнутой рубахи у него на груди выбивались буйные седые космы. Репнин добродушно поглядывал на него. Если в вечернем костюме в отеле старику удавалось скостить годок-другой из тех семидесяти четырех, которые у него были, то в купальных плавках, в полуголом виде, с вытянутыми огромными ножищами в набрякших синих венах и обвисшей кожей, поросшей седой растительностью, он при всем желании не мог скрыть свой истинный возраст. В его иссохшем, костистом теле еще угадывалась сила, но все же оно казалось полумертвым. Когда Репнин отвернул от него голову, он встретился со взглядом его молодой жены, смятенным и наполненным ужасом. Она догадалась, о чем думал Репнин.

И мысли его снова приняли нескромный оборот. Он спрашивал себя, что делает старик с молоденькой и нежной девушкой, такой соблазнительной, такой прелестной? Репнин и сам не понимал, откуда у него такие мысли. Раньше ему не приходилось думать таким образом о чужих женах. С каких пор он так грязно думает о любви? Может, секс все же и есть корень жизни? Sex is at the rooth of everything?

И тут Репнин услышал шепот покойного Барлова, который бубнил ему в ухо: «Помните, князь, санитарок из Керчи? Как они умоляли со слезами на глазах взять их с собой на корабль и жаждали залезть в постель к любому командиру — чем старше, тем лучше, только бы он их не прогонял. А что они вытворяли в постели! Каким только извращениям не потакали!» Это была вакханалия. А теперь сэр Малькольм искал подтверждения самоотверженной любви Тристана к прекрасной Изольде, которую он оставил и пошел воевать за своего короля и отечество. For king and country.

Из всего общества лишь госпожа Петерс, прикрывшая свое обгоревшее лицо чем-то вроде марокканской паранджи, как мусульманки на улицах проституток в Тунисе, отважилась возразить сэру Малькольму: у сэра Малькольма слова всегда расходятся с делом. Он и по сей день, отправляясь по делам в Европу один, без Ольги, норовит остановиться на ночь в Париже. Тряхнуть стариной. Тристан был цельная натура. Что же касается короля бриттов Артура, то он должен был защищать свою землю не только от англосаксонцев, но и от шотландцев, о чем умалчивает сэр Малькольм. Да и был ли Тристан так уж верен своему королю?

И хотя все это было сказано как бы в шутку, со смехом, в обществе возникла неловкая пауза. Репнин сидел потупившись. (Ему давно уже надоели эти глупые послеобеденные шутки и дебаты, принятые в Лондоне.)

Он засмотрелся вдаль и словно не слышал того, о чем говорилось вокруг. Интересно, можно ли их тут, на высоком откосе, разглядеть с проходящего мимо корабля? Видно ли оттуда кучку людей, сбившихся под защитой солнечного зонта и что-то жующих? Под разглагольствования о Тристане и Изольде. А также о любви, не первое столетие составляющей непременную тему разговоров во время экскурсий. Но может быть, как раз на этом берегу томился Тристан, дожидаясь, когда на пучине морской покажется корабль с Изольдой, умеющей врачевать раны и везущей умирающему Тристану целебный бальзам? Он ждал условного знака — белого паруса. Но вместо него появился черный. Нет Изольды. Нет бальзама.

Покровский, сидевший рядом с Репниным, укрепил над головой генеральши, отдыхавшей в шезлонге, большую белую простыню. Белое полотнище трепетало на ветру. Дерзкое замечание госпожи Петерс заставило умолкнуть сэра Малькольма. Леди Парк отошла от компании на несколько шагов, словно бы привлеченная каким-то цветком.

Склонившись к Репнину, Покровский снова заговорил с ним по-русски: не правда ли, эти старые сентиментальные истории, которые в Англии обожают пережевывать во всяком обществе, русских — и мужчин и женщин — повергают в печаль, зато англичан и англичанок они веселят. И вызывают аппетит. Англичане хохочут и уплетают еду.

Какой иконописный лик, снова подумал Репнин, изучающим взглядом окинув Покровского. Поглощенный натягиванием белого полотнища над головой генеральши — должно быть, с моря оно было видно издалека, Покровский никого вокруг не замечал и обращался только к Репнину. Долго еще потом, в Лондоне, Репнин вспоминал выражение глаз генеральши, когда она подняла взгляд на своего зятя. Как она смотрела на него! Взгляд ее был озарен страстью, с какой смотрят лишь на любовника или молодого мужа.

Репнин ощущал скованность в этой компании, где все были давно знакомы друг с другом и все же сохранили церемонность в обращении, двигаясь, смеясь и разговаривая, точно бы дело происходило у подъезда какого-нибудь испанского театра. Он чувствовал себя утомленным и не ответил Покровскому. И снова засмотрелся на совершенство геометрических очертаний раскопок, хорошо видных в глубине расселины.

Пикник подошел к концу, ближайшие соседи по шезлонгам и те перестали переговариваться друг с другом, и все общество затихло. Они отдыхали молча до трех часов, развалясь в шезлонгах, почитывая что-то и тихо посмеиваясь. Парк первым подал голос примерно в три часа пополудни. Море за это время отлично прогрелось, и можно продолжить купание. Он стал спускаться вниз по расселине вслед за шофером госпожи Петерс, который принес ему черные резиновые ласты для подводного плавания и байдарку.

Леди Парк, растянувшись ничком несколько поодаль на траве, спала или притворялась спящей. И только миниатюрный радиоприемник тихонько мурлыкал возле нее.

Поднялся со своего места и Покровский и, высокий, совершенно белый и изможденный, стал собираться на берег. Он тоже решил спустить на воду свою байдарку и проверял ее на траве, влезая и вылезая из нее, подобно белокожему эскимосу, с металлическим веслом в руках, сверкавшим на солнце. Наконец и он поплелся вниз походкой лунатика. Но может быть, Репнину так представлялось, когда он вспоминал об этом дне задним числом. Тотчас вслед за своим зятем стала спускаться на берег и генеральша, ее шаги отзывались дробным стуком деревянной подошвы голландских сандалий по камню. Скользя на крутой тропе, генеральша раскинула в сторону руки, словно по узкому бревну перебегала с берега в лодку. Поравнявшись с Репниным, она обронила:

— Как жаль, что вы не взяли Надю с собой в Корнуолл! Какой сегодня восхитительный летний денек! — и генеральша засмеялась, убегая. (Эта англичанка говорила так чисто по-русски, как будто вчера приехала из Москвы.)

Глядя ей вслед, Репнин опять подумал: должно быть, она русская. Хотя это и кажется невероятным. Она говорит по-русски безупречно. Такие женщины встречались ему когда-то в Санкт-Петербурге. Он вспомнил одно женское лицо, так похожее на лицо генеральши. Он видел эту женщину в окне отходящего поезда, когда метался по перрону, разыскивая своих родителей, уезжавших в Москву. Но нет, это пустые фантазии, этого не может быть.

Предчувствие грядущих событий того дня в тот миг еще не кольнуло его.

Репнин старался вызвать в воспоминаниях своих родителей, которых провожал тогда в Москву. И то лицо, которое он видел в окне, снова показалось ему лицом генеральши Барсутовой! Да, это была ослепительная женщина.

В молодости он встречал таких русских женщин, они приходили со своими мужьями в гости к его родителям в Париже. Отец тогда ворчал — именно эти красавицы вкупе с их мужьями, вся эта придворная знать повинна в том, что японцы вторглись в Сибирь. Высшее общество в России прогнило насквозь. И вот увидите — добром это не кончится. Революция на пороге. Все эти мраморные обнаженные плечи в вырезе бальных платьев, изящество линий — мишура, бездумные маски, а под ними ледяные сердца. Им нет дела до России. Их занимают парижские танцовщицы из кабаре. Ну как же, они непременно причащаются перед Пасхой. Христос воскресе! Христос воскресе! Но на исповеди не каются в своих грехах, супружеской неверности, воровстве, клевете, ненависти. И с этим грузом на душе встречают праздник Воскресения.

Ах, он все преувеличивает, старалась смягчить отца его мать, политика прямо-таки ослепляет людей. Вовсе они не такие холодные, эти надменные светские красавицы, напротив, они такие чуткие к чужой беде, такие отзывчивые. Всегда готовы прийти на помощь ближнему. А значит, у них доброе сердце, вот что главное.

Надя смеялась над воспоминаниями своего мужа. В них все приукрашено, в этих воспоминаниях далекого детства, как в сказке. И еще одно сохранилось в памяти Репнина — за каждой из этих красавиц тянулись слухи и пересуды, и, завершая очередной разговор с отцом, мать Репнина неизменно вздыхала: одно ей совершенно ясно — ни одна из этих женщин не была счастлива.

Как странно, что именно эта женщина, так похожая на ту, что он видел когда-то в московском поезде, встретилась Покровскому, думал Репнин, спускаясь следом за генеральшей, ее зятем и сэром Малькольмом вниз по ущелью Тристана. Что заставило ее пройти через брачную постель генерала Барсутова — дряхлого старика, каким он был, как слышал Репнин, когда Беа вышла за него замуж? Что больше всего в ней поражало: совершенство ее форм или неповторимый взгляд, жаркий и словно испуганный? Какая горячая была в нем мольба. Мольба о нежности. Разве возможно, чтобы англичанка с такой полнотой воплотила в себя всю красоту русской женщины и отождествилась в его сознании с тем далеким образом, промелькнувшим перед ним в вагоне поезда?

В это послеобеденное время в бухте купальщиков заметно прибавилось. Шотландец уселся в байдарку и быстро удалился от берега. Репнин опустился на прибрежную гальку, с опаской поглядывая на море. Линия белой пены в его представлении разделила мир на две части. Исподволь он наблюдал за Покровским — в нескольких шагах от него тот готовил к отплытию черно-белую байдарку, усаживая в нее генеральшу и передавая ей в руки весло. Устроившись на скамье, она оттолкнулась от берега, Покровский поплыл следом за ней, держась за борт.

Сорокин что-то кричал им вдогонку со скалы. Крылов провожал их взглядом, застыв на берегу. Через некоторое время байдарка была у выхода в открытое море, поравнявшись со скалистыми отрогами горного мыса, словно бы отколовшимися от основного массива. Тут Репнин заметил леди Парк, она сбегала к нему вниз по ущелью.

Долго еще потом, в Лондоне, будет он помнить тот ужасный женский крик, огласивший бухту. Обернувшись на него, Репнин не увидел на воде черно-белой байдарки. Но вот она всплыла, перевернутая, на поверхность пенившейся и бурлившей воды, словно из глубин морских забили вдруг фонтаны.

Почти одновременно с этим увидел Репнин и другое: из своей лодки, обернувшись на крик, выпрыгнул, подобно морскому чудовищу, огромный шотландец и поплыл к перевернутой черно-белой байдарке. Сомнений не было — кто-то тонул.

На берегу мгновенно всполошилось все живое, сорвалось с места и кинулось вплавь на помощь утопающим, которые ушли под воду с головой. Первым плыл Сорокин. Он что-то вопил. Его догоняли Крылов и Беляев. Госпожа Крылова, окаменев, осталась одна на мелководье. Госпожа Петерс, точно в гипнозе, заходила в воду все дальше и дальше, пока наконец не поплыла.

Тем временем у самой груди старика Малькольма вынырнула генеральша, вытаскивая из воды нечто белое. Она истошно кричала, сопротивляясь силе, которая настойчиво тащила ее на дно. Но тут шотландец извлек наполовину из воды безвольно обвисшее тело Покровского. Вокруг них вздымались водяные фонтаны, как будто в рыбацкие сети попалась исполинская рыбина.

Вдвоем с генеральшей, не выпускавшей Покровского из своих объятий, они стали буксировать его к берегу, точно снятого с креста.

Покровский был, вероятно, без сознания.

Генеральша, не выпуская из рук Покровского, старалась одновременно справиться с лавиной своих густых рыжих волос. Откинуть их с лица. Наконец Сорокин и Крылов втащили Покровского в байдарку, и он лежал в ней неподвижный, как утопленник. Пока байдарку подталкивали к берегу, обе его руки, свесившись с бортов, беспомощно волочились по воде.

Едва байдарку подтянули к отмели, как ее окружила плотная толпа купальщиков и любителей игр на берегу. С немым участием смотрели люди на пострадавшего.

Крылов уложил его на песок и стал делать массаж.

Репнин по-прежнему не двигался с места, точно в столбняке. Он видел распростертого на берегу Покровского между ногами столпившихся вокруг него людей. Тот был жив. Генеральша, упав перед ним на колени, осыпала его поцелуями, заливаясь слезами на виду у всех собравшихся. (Что для англичанки совершенно невозможно.)

Доктор Крылов и капитан Беляев трясли обнаженное тело с таким неистовством, будто вознамерились вместе с водой изгнать из него дьявола. Господин Парк, со всевозможными извинениями разогнав зрителей, принялся скакать сначала на одной, потом на другой ноге, попеременно затыкая уши указательным пальцем и решив, видимо, вытрясти из них все до последней проникшей туда капли океана.

Наконец Покровского откачали и понесли вверх на взгорье, точно снятого с креста Иисуса, к солнечному зонту, огромному, как шатер в пустыне. Сорокин и Крылов, закинув его руки себе за шею, с трудом тащили его в гору, пока он, как бы пробудившись от тяжкого сна, не стал вырываться из их объятий и сползать на колени. Из него снова хлынула вода. Он был без сил. Генеральша следовала за этой процессией безмолвно, вся в слезах, замирая на месте, когда процессия останавливалась, и снова пускаясь в путь, пошатываясь и чуть не падая. Так без единого слова они проследовали мимо Репнина. К нему подошла Ольга Парк и остановилась, устремив на него вопрошающий, испуганный взгляд. Встревоженные купальщики, сбившись кучками, обсуждали недавнее происшествие. Слишком многое оставалось загадочным.

Репнин был в раздумье: то ли присоединиться к верхней палате сэра Малькольма, то ли остаться на берегу с членами нижней палаты. Крылов и Беляев собирали разбросанные по пляжу вещи Покровского и генеральши. Беляев с осторожностью укладывал в вытащенную на берег байдарку весло — точно реликвию, оставшуюся от покойного.

Они с Ольгой, его молодой соотечественницей, держались особняком, не желая присоединяться к обществу госпожи Крыловой и госпожи Петерс, которые с невероятным жаром обсуждали случившееся, стоя в кружке только что вышедших из воды молодых англичанок. Ольга пристально смотрела на него. Полуголая девочка в красном бикини. Она взяла его под руку, по-детски прижимаясь к нему. Она еще не оправилась от испуга. И отыскивая, должно быть, следы сострадания и сочувствия в его глазах, прошептала строку из стихотворения Пушкина, которую она, как старательная ученица, выучила по-русски перед этой экскурсией: «Я не хочу печалить вас ничем».

И повторила эту строчку еще раз, словно боясь, что он не расслышит.

Взгляд ее светился любовью к нему. Детской и чистой любовью.

ГОСПОЖА ПЕТЕРС-ПЕТРЯЕВА

Отчаянный крик генеральши Барсутовой в бухте Тристана и разыгравшиеся после этого события нарушили мирное течение жизни в отеле госпожи Фои и вызвали смятение в умах. Репнин не только за собой замечал разные странности: институток из Смольного, как он окрестил двух старых дев, он стал принимать за Мэри, моющую лестницу обувной лавки в Лондоне, но и у других обитателей отеля после той экскурсии голова пошла кругом.

Покровский и генеральша покинули отель, так ни разу и не спустившись в столовую из своего номера на втором этаже, и перебрались в маленькое местечко на берегу океана, также носившее имя святого: St. Ives. (Репнин выговаривал это имя по-бретонски. Но госпожа Фои поправляла его, настаивая на английском произношении: Сантайвз. Какая нужда, говорила она, Корнуоллу в бретонских святых!)

Самое поразительное заключалось в том, что теперь вся история с Покровским и его тещей вспоминалась только со смехом. На обитателей отеля госпожи Фои напала какая-то необъяснимая, загадочная, но непреодолимая веселость, тем более странная, что на их глазах чуть было не утонул человек. Под влиянием этой веселости изменилась прислуга в отеле госпожи Фои и даже собачонки леди Парк. Пудели целыми днями носились по коридору с громким лаем. И только старинный фонарь у входа в отель по-прежнему мерцал призрачным светом, когда Репнин возвращался в темноте с прогулок по океанскому берегу. Глядя на этот фонарь, Репнин вспоминал хрустальный череп из Мексики, выставленный в лондонском музее.

И еще одна волна захлестнула отель после отъезда Покровского с генеральшей, конечно же и вызванная ими — теперь не только главной темой разговоров, но и главным, хотя и скрываемым занятием жильцов стал секс. Госпожа Крылова была застигнута в саду, сиречь на общинном кладбище, на скамейке с капитаном Беляевым в недвусмысленной позе. Крылов молчал, но может быть, он ни о чем не догадывался? Сорокина застали в коридоре с дочкой госпожи Петерс, с которой он целовался, за что и получил пощечину от своей супруги. А в комнату к поляку, оказывается, пробиралась одна из горничных, выслеженная возмущенной госпожой Фои. Иной раз оставаясь там и на ночь.

Обсуждая все эти новости с Репниным, госпожа Фои с вечной сигаретой между пальцами обвиняла во всем непростительное забвение англичанами королевы Виктории, страстной блюстительницы морали. Конечно же, ей страшно жаль ее приятельницу госпожу Петерс, она еще хлебнет горюшка со своей дочуркой. Ну, а ее несравненный супруг получил по заслугам. Ах эти русские. Не в пример состоящим в браке англичанам у них совершенно отсутствует самоконтроль — self-control.

По вечерам все общество отправлялось в пивной бар через дорогу от отеля пить пиво. Оно заменяло в Сантмаугне любовный эликсир.

Репнин держался замкнуто: к чему лишние разговоры, когда через несколько дней он покинет Сантмаугн? На душе у него было смутно.

Он думал о любовном безумии женщин в отеле — неужели и правда истошный вопль генеральши Барсутовой разжег в них этот огонь? И, зачарованные романтикой грешной и всесильной страсти между зятем и тещей, они сами кинулись на поиски неземного и недозволенного счастья? Подумать только, мать заменила дочь, всего лишь год назад покончившую с собой! О, это была поистине феноменальная любовь! (В лексиконе англичанок не менее трехсот тринадцати определений любви.)

Госпожа Фои решительно высказалась Репнину — это скандал. В таких случаях женщина обязана наслаждаться своим счастьем втихомолку, а не выставлять свои отношения с зятем напоказ, тем более что они не могут длиться долго. У всякого может быть подобное очаровательное, но краткое приключение на отдыхе, не представляющее никакой опасности для общества. Такие маленькие прегрешения обычно прощаются. Люди закрывают на них глаза. А вот насчет попытки самоубийства, так она в это не верит. Это был несчастный случай. Вода в море была ледяная. А своим спасением они обязаны ее родственнику сэру Малькольму.

Сорокин по поводу всего происшедшего молча ухмылялся, как и по поводу полученной от супруги пощечины. Хотя он рисковал, может быть, больше других, когда вытаскивал из воды Покровского, который мог и его увлечь за собой на дно.

Сэр Малькольм кипел от негодования — к чему разводить столько разговоров вокруг того, что было. Мало ли несчастных случаев на воде. Надо полагать, это не первый и не последний. Главное, все обошлось благополучно. Леди Парк во всем винила генеральшу с ее неистовой страстью к молодому зятю, которого она намного старше. Покровский человек верующий, он стыдился этих отношений, вот на него и нашло безумие. Их бросило волной на скалы у выхода из бухты, а плавают оба они плохо. Но если женщина любит, она должна быть готова ко всему. Даже к тому, чтобы заплатить за свою любовь жизнью.

Подвыпивший Беляев чертыхался: чуть было генеральшу не потопили на наших глазах! Покровский подал в отставку с поста казначея Комитета, впрочем, это для него пустяк, он и так богат и живет припеваючи. Но из-за этой бабы он всем пожертвует: и состоянием и честью, он душу свою готов ради нее прозакладывать дьяволу! Свою русскую душу! А вместе с ней и Россию! Только позорит русскую святыню! Царское знамя позорит!

Крылов был невесел. Он сочувствовал Покровскому. Сколько денег потратил он на этот Комитет. А генеральша пленительная и опасная женщина. Можно себе вообразить, какова она в постели! Но ведь по сути дела генеральша его и спасла. Она его не выпускала из своих рук, покуда не подоспели остальные. Вот она, истинная любовь! А в смерти ее дочери они не виноваты. Дочь погубили парижские врачи. Они сказали, кретины, этой юной женщине, что у нее никогда не будет детей. Женщине никогда нельзя этого говорить. Это приводит к беспорядочным связям или к самоубийству. Рано или поздно каждая женщина захочет родить ребенка. Покровский с генеральшей обосновались сейчас в одном прелестном местечке, там полно художников, богемной публики, актеров и актрис, так что они скоро позабудут неприятный эпизод. Покровский сознает, что у него самая красивая любовница в Париже, но не может забыть ее дочь. Он не виноват в ее смерти, но совесть его терзает беспрерывно.

Крылов был симпатичен Репнину. С какой презрительной миной, слегка оттопырив нижнюю губу, всклокоченный и хмурый, вещал он о женщинах, не щадя при этом и саму Изольду. С ним Репнину никогда не было скучно. Однажды ему пришлось вступить с ним в небольшую полемику о Пушкине, и Репнин понял: этот русский доктор самый интересный человек в отеле. Видимо, он не был счастлив в браке. Репнина ничуть не удивило, когда Крылов как бы вскользь признался ему, не будь у него в Лондоне двоих ребятишек, он бы отправился прямиком в советское посольство и попросил, чтобы ему разрешили вернуться к себе в Тверь.

После отъезда Покровского и генеральши из отеля Репнин предупредил госпожу Фои и о своем предстоящем отъезде. Он уезжает двадцать третьего августа. Госпожа Фои передала ему приглашение от миссис Петерс — она предлагала ему ехать вместе с ними в ее машине. Они тоже возвращаются в Лондон. Вместе с Пегги. А вечером того же дня миссис Петерс позвала его посидеть после ужина на ее балконе. Пегги тоже будет очень рада! Вечером у них на балконе так приятно, прохладно. Ее балкон выходит в сад. Им будет очень уютно.

— Да и идти недалеко, учитывая нашу общую прихожую, — добавила она со смехом, прикуривая одну сигарету от другой.

Репнин долго колебался после ужина, не зная, сдержать ли ему свое обещание или нет. На него наводило жуть ее обгоревшее лицо, ее смех и пронзительно синий взгляд из глубоких глазниц, впрочем, в остальном госпожа Петерс была вполне приятной и веселой. В конце концов он все-таки решил пойти, чтобы не выглядеть пренебрежительным и грубым к английской части обитателей отеля, но с твердым намерением отказаться от ее приглашения воспользоваться местом в машине. Чрезмерно близкое соседство с миссис Петерс и ее дочерью в отеле было той мелочью, которая отравила отдых этому русскому юнкеру, который, и обеднев, держался с иностранцами свысока. Подобно тому, как маленький ком снега, потревожив в горах снежный покров, вызывает мощный грохочущий обвал, так малейший намек на его зависимость в нынешнем положении от каких бы то ни было благодеяний и подачек доводил Репнина до бешенства. Почему судьбе было угодно, чтобы все это случилось именно с ним? Почему именно он должен так близко от себя слышать разговоры с дочерью, голос и смех женщины, которую он никогда до этого не видел и, надо полагать, больше никогда не увидит? Почему его бедность, его нищета и чья-то чужая воля поместила его в таком немыслимо тесном соседстве с этой несчастной, которая так любезно улыбается ему и все еще мнит себя привлекательной, не подозревая о том, как она ужасна?

Вид ее балкона едва не заставил его откровенно рассмеяться.

Этот нелепый балкон, какое-то железное гнездо, расположенный на самом неподходящем для него месте, лепился над землей к обвитой плющом стене. На него, к удивлению Репнина, выходили двери всех трех комнат ее апартаментов. Просто-таки дорожка для прогулок из комнаты в комнату, с железной кованой балюстрадой. Какой-то дурной сон, а не жилье, под стать ему, должно быть, и жизнь в нем.

Когда Репнин в тот вечер после ужина постучал в дверь госпожи Петерс, было девять часов. По радио были слышны удары Биг-Бена из Лондона. Солнце зашло.

Это был визит как визит. Оживленный женский голос приглашал его войти, однако в правой комнате апартаментов никого не было. С балкона доносился птичий щебет.

Но вот перед ним появилась госпожа Петерс — динамичная, в узких черных штанах до колена, с босыми ногами в черных, шелковых турецких сандалиях — и протянула ему руку. Она тут же примостилась в одном из кресел, свернувшись клубочком — белеет полуобнаженная грудь, полуголые плечи в чем-то шелковом, желтом. В полутьме комнаты лицо ее напоминало физиономию Пьеро — белое, с темными синими глазами в страшных глазницах, окруженных сморщенной обожженной кожей.

— Беа Барсутова справлялась о вас, она звонила сегодня.

Репнин заговорил об отъезде: графиня Панова забронировала ему место в поезде, так что он, к сожалению, не сможет воспользоваться ее приглашением поехать в Лондон в ее машине. Госпожа Петерс быстро с этим примирилась, ограничившись несколькими любезными словами. И стала угощать его сигаретой, хотя он не менее десяти раз объяснял этой даме, как и всем остальным, что не курит. Она достала из маленького бара под зеркалом лед и виски. Он усмехнулся. Он не переносит виски, невзирая на всеобщее пристрастие к нему, оно пахнет карболкой и напоминает ему Керчь, раненых.

Репнин посмотрел на нее, подавив в себе ужас и смущенно посмеиваясь. Она истолковала это, очевидно, как признак победы, одержанной ее полуобнаженной особой над ним, и улыбнулась в ответ. И отпила виски.

Стараясь отвести взгляд от ее наводящего ужас лица, Репнин принялся разглядывать стену, отделявшую его комнату от этой, на ней еще сохранилась лепнина восемнадцатого столетия, с потолка свисала роскошная старинная лампа. Керосиновая. Матовые стеклянные колпачки белели, точно стая белых голубей. В комнате стоял запах лавра.

Госпожа Петерс сообщила: муж позвонил ей из Вены. Он возвращается в Лондон, но пробудет в Лондоне всего два-три дня. Вечно он ее оставляет одну. У него пивное дело. Английское пиво только еще начало свое наступление на послевоенную Европу. Ее муж Петряев, а по-здешнему мистер Петерс, ведет бои на этом фронте. Говорят — заметила она вскользь — они с женой живут в Лондоне отшельниками и им приходится туго. Она хотела бы им помочь. Ее муж правая рука сэра Малькольма по сектору офицеров союзнической армии. Разве это не унизительно для князя работать в какой-то мастерской по изготовлению обуви и седел?

Репнин побледнел и стал оправдываться: он всего лишь дальний родственник князей Репниных, местом своим в Лондоне очень доволен, а живут они с женой действительно уединенно и почти не появляются в обществе. После того образа жизни, который они вели в России, для них это весьма забавная перемена.

Он порывался уйти.

Эти вечные предложения англичан об оказании помощи, их благотворительные жесты оскорбляли Репнина не только своей очевидной лживостью и фальшью, но и той помпезностью, громогласной и высокопарной, с которой они преподносились. Помнится, мать его, что было свойственно русской аристократии, во времена его детства тоже помогала бедным, случалось, даже заходила в избы к больным в их поместье, однако все это делалось по религиозным праздникам, ибо церковь напоминает о всеобщем равенстве. Бывало, над могилой кого-то из слуг и господа проливали слезу.

Но госпожа Петерс была неумолима, она жаждет им помочь — ему почудилась ирония в ее голосе, и Репнин, натянуто рассмеявшись, сознался: если его подвальчик и не самое лучшее место в мире, не самое веселое и радостное, то все же и в нем можно существовать вполне сносно. «В моем мрачном углу». «Dans mon coin sombre». Репнин понял — она не знает, что это Мольер.

Нет, нет, не соглашалась она. Это место ему не подходит, они обязаны оказать поддержку людям, потерявшим свое отечество в сражениях на стороне Англии.

Это не вполне точно, что русские потеряли отечество. Как и то, что они сражались на стороне Англии. Они всего лишь покинули отечество, когда началась кровопролитная и дикая гражданская война, а это не совсем одно и то же. Это чисто русские проблемы. Впрочем, время — великий целитель, не обошло оно и русских, покинувших отечество.

Госпожа Петерс в недоумении уставилась на Репнина. Она нахмурилась, и лоб ее собрался в мелкие морщины. Испугавшись, что он уйдет, перевела разговор на Покровского, ей явно не хотелось его отпускать. Ах, какой это чудесный человек! Глубоко религиозный. Но часто рефлексирует, живя в Париже. Когда-то он был феерически богат. Теперь, конечно, не так. Отец его юной жены, покончившей самоубийством, генерал Барсутов, был намного старше Покровского, но в Париже ему гораздо больше повезло. Он был в свое время воспитанником знаменитой французской кавалерийской школы, и у него осталось много связей. Он неплохо устроился в Париже. Генерал согласился отдать обедневшему графу Андрею свою дочь по той причине, что Покровский, как говорится, вскружил девчонке голову, помимо того, не последнюю роль сыграло тут и его громкое имя. Генеральши в то время не было в Париже. Она находилась в Швейцарии у своей сестры, умиравшей после долгой и тяжелой болезни. Когда генеральша вернулась, все уже совершилось. Генерал вскоре умер. После него осталась вдова и друзья.

А жаль, что Репнин отказался поехать в Сантайвз. Беа ее близкая приятельница. Она будет гостить у нее в Лондоне. Это такая изумительная женщина, истинная англичанка. После смерти своего престарелого мужа она взяла к себе в дом свою дочь и зятя. А потом ей удалось устроиться манекенщицей в один парижский модный дом, и она стала демонстрировать самые последние новинки, созданные парижскими модельерами. Беа была просто ослепительна, когда появлялась в шикарных туалетах на скачках, в опере, в театрах, хотя дома они с дочерью и зятем жили вполне скромно. Казалось, все трое были счастливы. Беа пыталась пристроить и дочь в тот модный дом, где она работала. Верушка и правда была хорошенькая как куколка, но, видит бог, ей недоставало этих совершенных, фантастических форм ее матери, этой ее осанки прирожденной манекенщицы. Никто не знает, из-за чего покончила девочка с собой. Говорят, врачи ей сказали, она не сможет иметь детей. Ну не безумие ли это, когда рядом с тобой такой необыкновенный муж?

И хотя Репнин делал попытки встать и уйти, госпожа Петерс продолжала без умолку болтать, прочно войдя в свою роль. Это было ужасным потрясением для Покровского и, разумеется, для матери. Говорят, Беа ушла из дома и месяцами блуждала по Парижу, нанявшись в какой-то детский сад. Но потом возвратилась к своему зятю. Боялась и его потерять. Она порвала со своей семьей в Лондоне. Вот что делает любовь, по выражению Сорокина.

Напрасно Сорокин распространяется о вещах, которые его совершенно не касаются, заметил Репнин. При этих его словах точно набеленное мелом лицо миссис Петерс залилось краской, причем только вокруг глаз и ушей. (Когда она не смеялась, лицо ее не было так уродливо, хотя и было отталкивающим. Но гримаса смеха делала его просто жутким.)

Лично она вполне понимает свою приятельницу. Du côte de madame Barsutov, — прибавила она с английским акцентом.

Репнин еще раз попытался встать.

Ей уже сорок четыре. А Покровскому всего только тридцать. (Вечные сравнения между мужчиной и женщиной. Но цифры неумолимая вещь, подумал Репнин.) Генерал Барсутов умер. И надежда еще раз приоткрылась несчастной женщине, а ведь эти надежды так рано закрываются для нас. Ее дочь, что называется, уступила ей свое место. В этом нет ничего ужасного, но, конечно, много печального. Никто не виноват в том, что случилось после смерти Верушки. Такова воля Божья.

— Вы вполне в этом уверены? — насмешливо спросил Репнин.

— От вас, князь, я жду одного, что по приезде в Лондон вы не станете распространяться обо всем случившемся.

— Можете не сомневаться.

Вместе с Покровским в дом генеральши вошла весна. Ее судьба переменилась. Она влюбилась в Покровского с первого взгляда, но он принадлежал ее дочери. Она вновь почувствовала себя молодой, в ней возродилась жажда жизни. Смерть вернула ей человека, которого она безумно любила. Мы все должны ее поддержать. Если в Лондон просочатся слухи об этом несчастном эпизоде, общество их отвергнет. Лондон великий лицемер, а русские такие безумцы.

Репнин с досадой повторил: она может на него положиться. Попытка Покровского уйти из жизни совершенно оправдана. После всего, что случилось в Париже, они должны были умереть. Надо было оставить их в покое и дать исчезнуть в море.

Покушение на самоубийство, о, нет, она в это не верит! Беа не сошла с ума! Она англичанка. Вы понимаете, что значит эта любовь для несчастной женщины? В ее годы? Воскресение к новой жизни! О, это как нынешняя весна, когда все так бурно вдруг зазеленело и расцвело! Согласитесь, Покровский такой интересный, такой очаровательный. Теперь он с ней. Весна пробуждает природу, а вместе с ней и человека. Беа лишь недавно чуточку ей приоткрылась. И вся покраснела. Дивная женщина. Хотя во всем этом есть какая-то глубокая печаль. Сначала она от него скрывалась, оставила дом. Но потом вернулась. И это естественно. Никто не может избежать своей судьбы. Сейчас они спрятались в Сантайвзе. А через несколько дней объявятся в Лондоне. И будут гостить у нее.

«Ну что ж, он возвращается поездом», — проговорил Репнин.

Госпожа Петерс покинула свое кресло и в нервном возбуждении заметалась по комнате.

Тяготясь чересчур затянувшейся сценой, вызывавшей в нем насмешливую улыбку, Репнин недоумевал: чем вызвана такая буря эмоций после благополучного конца? Разумеется, она жалеет свою приятельницу. Но чтобы все это принимать так близко к сердцу?!

Госпожа Петерс на секунду остановилась перед Репниным.

Она оставила сигарету и прислонилась к двери в театральной позе, загораживая ее от Репнина, порывавшегося уйти. С балкона слышался щебет ласточек, как будто они влетели в комнату. Ах, она совсем не спит, все думает о своей приятельнице. Ей так за нее страшно. Будь она на месте Беа, она бы поступила точно так же. Ни за что не уступила бы другой женщине Покровского после смерти дочери. Мужчинам этого не понять. А для женщины это последний шанс. Судьба дала ей возможность пережить еще одну весну, о чем она больше не могла и мечтать. Такое счастье редко выпадает в жизни. Покровский такой милый, хотя и чуточку женственный. Такой благородный и несчастный человек. Какие у него необыкновенные глаза, какие красивые руки!

Госпожа Петерс рассмеялась. От ее слащавой сентиментальности отдавало фальшью.

Репнин спросил с иронической усмешкой:

— Но разве только отношения с генеральшей могли быть поводом для самоубийства? Думаете, у Покровского не было для этого других причин? Например, ностальгия по родине, тоска по России, которую удвоила личная трагедия. Русским свойственны подобные чувства. На меня, например, Покровский произвел впечатление человека, гораздо глубже переживающего судьбы России, чем свои личные драмы. По крайней мере так можно было понять из разговоров с ним.

О, это кажется ей невероятным. В Лондоне у них дела, в Париже дом. Вряд ли они помышляют о России. Кстати, Беа однажды посетила Россию по частному приглашению. Вот уж никогда бы не подумала, что бывшая его родина может послужить для них мотивом для самоубийства. У генеральши здесь глубокие корни. Для нее сейчас самое страшное потерять Покровского. Он для нее единственный свет в окошке, но, как у каждого русского, под самой изысканной внешностью и у него скрывается азиатский нрав.

Репнин стал прощаться, словно бы задетый ее словами. Может быть, все же ее опасения за приятельницу чересчур преувеличены, стоит ли так переживать?

Она приблизилась к нему с таинственным видом и зашептала: ах, у нее так тяжело на душе, ее терзает какое-то неясное предчувствие. Ведь и у нее есть дочь. Ей просто страшно. Не ждет ли ее та же судьба, которая выпала на долю ее приятельницы?

СОРОКИН ЗА СТЕНОЙ

После визита к госпоже Петерс, проживавшей чуть ли не в его постели, за стеной, пропускавшей все звуки, Репнин едва мог дождаться окончания летнего отпуска в Корнуолле. Величественная природа не повлияла на поведение обитателей отеля. Женщины, объятые непостижимым вожделением, точно по чьему-то наущению добивались лишь близости с мужчинами, навязываясь и ему. Единственным светлым воспоминанием об этом отдыхе останется у него шлюпка добровольного общества спасателей, готовых по первому требованию выйти в океан на помощь судну, терпящему бедствие в штормовую погоду.

Огромная шлюпка покоилась на рельсах на песке, дожидаясь приказа выйти в открытое море, и была островком покоя и уединения на этом берегу. Не слишком современная, она не была оснащена ни радио, ни моторами, ни надувными непотопляемыми ребрами, все надежды возлагались лишь на одно: находчивость ее команды. На добровольцев, по собственному необъяснимому почину готовых идти на риск ради спасения других.

Здесь корнем всего было одно стремление — в тяжелую минуту прийти на помощь ближнему.

С газетных полос в эти дни не сходили скандальные сообщения. Итальянцы ищут в Англии работу. Шахтеры не желают их принимать. Эти черноглазые красавцы соблазняют шахтерских дочерей и жен, но им уже и так вскружили головы разные пришельцы, индусы, негры, прибывавшие из Европы, Азии и Африки на поиски заработков и места под солнцем, но, кроме как у женщин, нигде не имевших успеха, такая информация просто переполняла газеты. Эротика проникла и в прессу.

В последние дни своего пребывания в Корнуолле Репнин едва переносил близкое соседство с миссис Петерс с ее пугающим, обожженным, белым лицом при ее удивительной фигуре. Казалось, в последние дни он чаще сталкивался с ней в прихожей, и она откровенно смеялась, видя его смущение.

В жизни своей не приходилось ему существовать в таких условиях.

Он словно запутался в сетях, раскинутых женскими руками не без помощи госпожи Фои. И угодил на роль одного из трех актеров беспрерывно разыгрывавшейся пантомимы. Кто первым пойдет в ванную в семь часов утра? Он. Когда смогут пойти они? Через какую дверь лучше войти? Чья очередь теперь? Необходимо было быть все время начеку, чтобы не сбиться. Полуголый, он иной раз вынужден был проскальзывать мимо них, также полуголых. Они извинялись, хихикая. Репнин слышал разговоры матери и дочери через стену, слышал их смех. Хоть они и говорили, понизив голос, однако при желании можно было разобрать все от слова до слова, как будто они говорят через прореху в стене. Над его кроватью иной раз вился дымок от сигарет миссис Петерс, и ему оставалось только недоумевать, откуда он берется. Казалось, и под потолком вился этот сигаретный дым.

Репнин вскакивал с кресла или с постели и бежал прочь из отеля, подальше от этого наваждения. Он уходил к спасательной шлюпке и там приходил в себя. Иной раз им овладевало безумное желание податься через океан в неведомые земли.

Мечтая хотя бы в эти последние дни перед возвращением в Лондон в одиночестве побыть на берегу под скалами и вволю накупаться, а может быть, напоследок прыгнуть в море со скалы, как раньше в Ялте, он попросил госпожу Фои вычеркнуть его из списка участников субботней экскурсии в Сантайвз, где намечалось посещение художников, а возможно, и графа Андрея с генеральшей. Репнин нашел и предлог, он, мол, давно уже собирался побывать на спасательной станции в маленьком городишке Нью-Кей, здесь поблизости. Госпожа Крылова предложила подбросить его по дороге, но он отказался от этой услуги. Между тем как остальные гости, включай на этот раз и поляков, сразу после обеда собрались ехать на экскурсию, Репнин, извинившись, вышел в сад, некогда бывший общинным кладбищем. Госпожа Петерс отправилась на почту, у нее был заказан разговор с Веной, с мужем, по крайней мере так она сказала. Покинула отель и госпожа Фои, в летние месяцы работавшая также в местной библиотеке. И вот под рев моторов и гомон голосов все разошлись и разъехались.

Из прислуги в отеле оставалась одна горничная, Люси. Репнин и сам не знал, почему, внезапно отказавшись от прежнего своего намерения, решил вернуться в свою комнату и написать письмо жене. В коридоре никого не было. Не встретилась ему и Люси. В Англии не запирают дверей. И никто не входит туда, где ему ничего не нужно. Репнин скинул с себя одежду и полуголый, подобно матросу на палубе, сел писать письмо Наде. Не прошло и четверти часа после отъезда гостей на экскурсию, как Репнин услышал в прихожей шаги, после чего кто-то, насвистывая, прошел в комнату госпожи Петерс и стал опускать жалюзи. Должно быть, это горничная, подумал он. Кто-то проследовал в ванную, видимо, Люси решила там убраться?

Но вот неизвестный снова вошел в комнату госпожи Петерс, ближайшую к нему, и стал там расхаживать. Да это же сама госпожа Петерс, осенило Репнина. Странно. Почему она вернулась? Дочь поехала на экскурсию, почему бы и матери с ней вместе не поехать? Вероятно, госпожа Петерс не получила на почте телефонной связи и вернулась в отель, подумал Репнин. В конце концов, какое ему до этого дело? Он притих и вернулся к своему письму. Только сигаретный дым, просачиваясь сквозь стену, отравлял ему жизнь. Сбежать бы отсюда куда-нибудь! Но его увидит госпожа Петерс и уличит в обмане.

Надо полагать, она куда-нибудь уйдет.

Теперь он не сомневался: в комнате рядом с ним находится именно она.

Попав в западню, Репнин стал раскаиваться, что не отправился в поездку вместе со всеми. Перед глазами возникла картина залива, где расположено местечко Нью-Кей, в тот год там процветал новый вид спорта, surf riding, катанье на волнах. Стоя на доске, отважный спортсмен, как бы оседлав гребень волны, летел к берегу, пока его не переворачивало в пенном разливе и не выносило на отмель. Какое, должно быть, сумасшедшее наслаждение и радость доставляло бесстрашному спортсмену померяться силой и ловкостью с океаном, когда в тучах брызг врезался он на доске в клокочущий клубок прибрежных волн! В Корнуолле не было еще случая, чтобы кто-нибудь из любителей этого спорта утонул.

Катаньем на морских волнах увлекались и женщины — госпожа Крылова, госпожа Петерс, леди Парк и юная дочь госпожи Петерс, Пегги. Он так и видел, как громадные океанские валы несут на своей вершине этих полуголых спортсменок, чтобы в пене морской выплеснуть на берег женщину нового типа. Разумеется, и Сорокин от них не отставал, а возможно, и Беляев, и вероятнее всего, сэр Малькольм, этот Нептун современной эпохи, тоже соревнуется с женщинами в серфинге, оседлав своей доской волну и стоя на ней, как он иной раз это проделывал, на одной ноге.

Вдруг в прихожей послышался шорох, кто-то пробрался в дверь.

Посетитель к госпоже Петерс, кто же это? Но вот тихий шепот, поцелуи, приглушенный смех и женский голос, предостерегающий гостя: «Вы что это надумали, мой дорогой?» «Darling, mind you what are you about».

Мужчина, усмехаясь, возразил: в отеле ни души, а Люси убирается у Парков наверху. Это был Сорокин.

Репнин так и подскочил на своем диване от неожиданности. Прислушался. На ум пришел рассказ, поведанный ему как-то Ордынским: в Оксфорде существует правило — если студентка принимает у себя мужчину, она должна выставить свою кровать в коридор. Ордынский клялся и божился, что ему самому пришлось пережить нечто подобное в первые годы его пребывания в Англии. У него было любовное свидание в Кембридже при незапертой двери. Ибо в Англии никто не входит к вам без приглашения.

И снова тихий шепот, смех, поцелуи, ласковое женское мурлыканье и вздохи.

Из-за стены снова пополз сигаретный дым.

Но вот звуки возни, хохот и стоны: ох, ох, по-английски это звучало как ou, ou.

Репнин окаменел. Только этого ему недоставало — оказаться невольным свидетелем любовного свидания Сорокина с госпожой Петерс.

Стена пропускала все звуки. За ней разыгрывалась отвратительная комедия. Секс — корень жизни? Когда все смолкло, госпожа Петерс пробормотала: «О, как это изумительно, изумительно». «How wonderful, how wonderful».

Странная мысль одолевала Репнина. Вместо того, чтобы позавидовать Сорокину, он думал совсем о другом. Эти двое, вероятно, расположились на старинной французской софе, стоящей, как он видел, у стены. Но на ней же неудобно. Репнин чуть не расхохотался.

Он в растерянности стоял посреди комнаты, не зная куда податься. Куда скрыться, чтоб не слышать этого глупого «darling, darling» и сдавленных сладострастных женских воплей, напоминающих ему кошачьи ночные концерты в лондонских дворах.

В Лондоне в каждом доме держат кошек, англичане обожают кошек.

Он с ненавистью взирал на стену своей комнаты, не способную изолировать его от происходившей за ней сцены. Его так и подмывало хватить по стене кулаком, чтобы предупредить тех двоих. Он ничего не желал знать, он ничего не желал слышать. Для того ли приехал он на берег океана? Так вот что такое «феноменальная» любовь, о которой разглагольствовала вся эта публика. Это был испытанный прием покойного Барлова — хлопнуть дверью и громко откашляться, когда в соседней комнате в доме, переполненном солдатами, беженцами и ранеными, в Керчи, где они дожидались погрузки на корабль, начиналось нечто подобное…

Через некоторое время госпожа Петерс отправилась в ванную.

Когда она вернулась, нелепая комедия после небольшого затишья возобновилась.

— Darling, darling! How wonderful!

И снова стоны, возня, бурное дыхание и вдруг злобный выкрик Сорокина:

— Да оставьте вы свою сигарету! Take away that cigarette!

Женский голос вкрадчиво уговаривал его не сердиться — она любит так, с сигаретой.

Это было невыносимо. Репнин подошел к окну и хотел было одним махом, как всадник из седла, выпрыгнуть из него и бежать. Благо окно было невысоко от земли и выходило в сад, в недалеком прошлом бывший общинным кладбищем. Незавидную роль он играл.

Ему вспомнилось детство, школьные каникулы в их имении Набережное. Он любил почитать у окна, в которое лезли ветви сирени. А под окном копошилась в пыли стайка воробьев. Вот воробей вспорхнул на самку. Сколько это длилось? Секунду, другую? Едва успевала воробьиха отряхнуться от пыли, как воробей снова вспархивал на нее. И так до бесконечности. How wonderful, how wonderful, снова послышалось из-за стены.

Он оглядел сад сквозь деревянные рейки жалюзи и увидел старого садовника госпожи Фои — можно себе вообразить, как изумится старик, увидев гостя, выскакивающего из окна. Эта история непременно получит огласку. Не хотелось травмировать Пегги. Не хотелось травмировать и толстушку госпожу Фои — только скандала не хватало ей ко всем ее хлопотам по отелю!

Старик садовник безмятежно поливал рододендроны. На нем была голубая полотняная рубаха с закатанными по локоть рукавами и башмаки на деревянном ходу. На голове широкополая шляпа. Поверх всего голубой фартук. Он носил шкиперскую клинышком козлиную бородку и был настолько поглощен своим занятием, что позабыл обо всем на свете, кроме своей мотыги, словно не было ни неба над его головой, ни океана поблизости, ни Сантмаугна, ни самого отеля, где он зарабатывал свой хлеб. И Репнин замер, потрясенный этой человеческой судьбой, отрешенной, огражденной от внешнего мира и замкнутой в своем одиночестве. Независимой от окружающей действительности и всего, что в ней происходило. Этот крепкий старик казался ему воплощением разумного человеческого начала, черпающего удовлетворение в полезном труде.

Путь отступления через окно был отрезан, он попался, точно в капкан, и вынужден был оставаться в своей комнате.

А за стеной после вздохов и восклицаний «О, как это дивно!» наступила очередная пауза. Госпожа Петерс во второй раз отправилась в ванную. Вскоре она вернулась и потребовала сигарету.

Но вот подал голос Сорокин. Он задумал разводиться с женой. Она ужасно боится забеременеть и требует добывать ей контрацептивы.

В ответ госпожа Петерс громко рассмеялась. Она была весела и беззаботна. Ни о каком разводе не может быть и речи, оборвала она Сорокина, сэр Малькольм этого ему не простит. Сорокин должен набраться терпения. Она устроит так, чтобы госпожу Фои задержали в отеле в Сантмаугне до зимы, и тогда они чаще смогут видеться в Лондоне. От мужа у нее тоже отличные новости, он не появится в Лондоне до самых рождественских праздников, так он ей сообщил по телефону. Затем и Сорокин удалился в ванную, а когда вернулся, послышался звон бокалов и через стену пополз сигаретный дым.

— С завтрашнего утра Пегги начнет ходить в школу верховой езды, — снова стала напевать Сорокину госпожа Петерс, ласкаясь. — Так что на этой неделе мы сможем чаще встречаться.

Настала тишина, а потом все повторилось сначала. На этот раз любовный сеанс продолжался несколько дольше предыдущих и закончился непременным «о, это дивно, дивно» в сопровождении кошачьего мяуканья, вздохов и восклицаний: Constantine, Constantine, oh, oh. (Госпожа Петерс имя своего любовника произносила: Кенстентайн, Кенстентайн, отчего Репнин чуть было не покатился со смеху.)

Какое-то время ничего не было слышно, но вот госпожа Петерс заговорила тихим воркующим голосом. Она теребила Сорокина:

— Почему вы сегодня такой грустный? Вы меня, право же, разочаровываете!

Сорокин откашлялся и произнес осипшим, просительным, разделительно изменившимся голосом, который Репнин вначале не узнал. В этом месяце подходит срок уплаты очередного взноса по кредиту, внесенному за отель сэром Малькольмом. У них с женой совершенно нет денег. Он просит миссис Петерс ему помочь и устроить так, чтобы срок оплаты был отложен.

Репнин остолбенело взирал на стену.

И это русский? Один из самых молодых английских летчиков? Maquereau?[27]

Щелкнула зажигалка. Госпожа Петерс закурила новую сигарету. Любезно, с ледяным бесстрастием она отвечала Сорокину: разговор этот придется отложить. Пока ее муж не вернется из поездки, которая связана с огромным риском. После похищения генерала Маркова в Париже люди стали прижимистыми. Наступило всеобщее разочарование. Деньги теперь добываются с большим трудом. Сорокину прежде всего надо демобилизоваться и перебраться в Париж. Ее муж возьмет Сорокина к себе. Ее муж скоро будет в Париже.

Сорокин стал упрашивать ее плачущим голосом.

Неужели нельзя сделать так, чтобы он еще летал? Неужели ему нельзя остаться с товарищами, которые собираются в Западный Берлин? Он покончит с собой, если превратится в перекупщика того, что французы называют soutien gorge[28], а англичане bra. Он не представляет своей жизни без того, чтобы каждое утро не подниматься в воздух. Он не хочет разлучаться с друзьями. Госпожа Петерс должна его понять, ведь он мужчина. Пусть ему дадут еще хотя бы два-три года форму поносить. Она же знает: скоро их переводят в Западный Берлин.

Сорокин кинулся целовать свою возлюбленную, надеясь, видимо, разжалобить ее лаской.

Она расхохоталась.

Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта комедия, если бы под окном Репнина внезапно не поднялся шум и крики.

В стену с треском запустили чем-то железным, лопатой или мотыгой, загорланил садовник, залаяла собака.

В комнате госпожи Петерс воцарилась тишина.

На втором этаже, над комнатой Репнина послышался смех, и Люси громко спросила:

— Что там такое? Крыса, заяц или белка? A rat, a rabbit, a squirrel?

В саду попадались крысы, гнездившиеся в застекленном сарае с огородным инвентарем.

Ответ садовника Репнин не расслышал, зато услышал истерический, испуганный шепот госпожи Петерс, она старалась побыстрее спровадить своего любовника. «Идите, идите». «Get out, get out».

Репнин представлял себе, как Сорокин торопливо натягивает одежду, выскальзывает в прихожую, приотворяет дверь в коридор и воровскими шагами удаляется к себе.

Репнин замер у двери.

Госпожа Петерс, насвистывая, расхаживала по своим апартаментам, потом удалилась в ванную. Открыла кран, и в ванну обрушился целый водопад. Потом послышался плеск, бульканье.

Репнин не отходил от двери. Он только и ждал того момента, когда можно будет вырваться из комнаты и сбежать из отеля. Люси спросила, не на белку ли кинулась собака. Подумать только, эти пушистые зверьки его детства здесь, в Англии считались вредителями и уничтожались повсюду: и в частных садах, и в окрестностях Лондона. В детстве, вспоминал Репнин, белки были любимейшей его забавой в парках и в имении Набережное. И вот судьбе угодно было забросить его в Корнуолл, чтобы убедиться в том, что на свете есть такая страна, где белка объявлена вредителем, которого травят собаками! Госпожа Петерс вывела его из забытья, вернувшись в комнату и заставив Репнина в очередной раз подумать о поразительной звукопроницаемости стены, отделявшей их друг от друга. Должно быть, в стене есть изъян и сквозь него, помимо голосов, к нему в комнату проникает также сигаретный дым?

После того как, подняв жалюзи на окнах, госпожа Петерс наконец удалилась, Репнин принялся исследовать стену комнаты, отделявшей его от соседей. Не поленившись, он влез на подоконник и заглянул за шторы. И обнаружил под самым потолком вентилятор, скрытый от глаз и забитый тряпьем и бумагой.

Приключение за стеной, подобно эпилогу в каком-нибудь грустном русском романе, произвело сильное впечатление на романтическую натуру нашего героя. Так вот она, эта любовь? Она и есть тот самый корень жизни? Поистине собачья свадьба. Для того ли ехал он в Корнуолл, чтобы стать невольным ее свидетелем?

Вырвавшись наконец из отеля, Репнин с облегчением подумал: завтра он уезжает и возвращается в Лондон.

Прошли две недели оплаченного отпуска («несомненный прогресс человечества»). Он мог задержаться на два-три дня. Это не возбранялось в лондонских элегантных заведениях. На такие задержки смотрели сквозь пальцы. Из отпуска обычно возвращались в понедельник, продлевая его на день-другой. По договору с мистером Робинзоном Репнин мог пробыть здесь до двадцать третьего августа. Но после приключения с Сорокиным он решил уехать на следующий день.

Ему еще только предстояло убедиться, что человек не волен назначать себе точную дату отъезда.

В тот вечер Репнин долго сидел на скалах, не в силах избавиться от чувства гадливости к любовному акту, совершившемуся у него за стеной, и усматривая в этом первый признак приближающейся старости.

После короткого дождя океан успокоился. Перед закатом солнца он простирался до самого горизонта беспредельный, светлый и гладкий, как зеркальное отражение всего земного. Справа от ресторана на перекрестке шоссе поднималось вверх и, пройдя мимо отелей, удалялось на север, к тому маленькому местечку, где, по преданию, разыгралась любовная драма Тристана и Изольды. На зеленом взгорье пестрели белые приморские домики в окружении вечнозеленой растительности и оголявшихся летом камней. Слева взгорье обрывалось крутым откосом, поросшим травой, по краю его над пропастью змеилась тропинка. Прямо перед ним лежало море. Репнин сидел на скалах до самого захода солнца, пылавшего на краю горизонта красным огненным факелом. Постепенно погружаясь в воду, оно угасало в точном соответствии с представлениями древних о закате. Казалось, слышно было, как шипит вода от соприкосновения с раскаленным светилом. И все вокруг хранило его жар — и скалы, и небо, и беспредельные просторы моря. Теплым был и песок — золотистая солнечная пыль. Репнин рассматривал скалу, с которой он собирался прыгнуть в воду, повторив опыт молодости.

Скала была красной, как коралловый риф.

Репнин испытывал стыд, он столько времени тянул с этим прыжком, боялся моря. В этом он тоже видел признак приближающейся старости.

И все же он отложил прыжок до завтра. Это будет его «прощай, Корнуолл!». Больше он его не увидит никогда.

Репнин нисколько не жалел о своем предстоящем отъезде. Хотя в последние дни особенно чувствовалось непонятное ему стремление всех женщин в отеле продолжить с ним знакомство в Лондоне. Они горели желанием познакомиться с Надей. Они подходили к нему в баре. Спрашивали, где он был. Присоединялись на пляже, предлагая вместе плавать. Госпоже Петерс хотелось, чтоб он танцевал не только с ней, но и с ее молоденькой дочерью Пегги. Леди Парк звала его смотреть, как она будет кататься на волнах. Граф Андрей и генеральша спрашивали о нем по телефону из Сантайвза. А госпожа Крылова предлагала показать ему ее родное местечко Труро (в отеле его называли и Тьюро, и Труеро, и Троероу), пока Крылов день или два будет занят в больнице.

От госпожи Фои он узнал, что, кроме «институток из Смольного» и самой хозяйки, все остальные его обитатели покидают отель. Все наперебой предлагали взять его в Лондон с собой. Один только Сорокин проходил мимо, посматривая на него с дерзким вызовом. Бросал: «Рад вас видеть, князь!»

Стараясь избежать продолжения завязавшихся на море знакомств, Репнин подолгу оставался на берегу, прячась в скалах.

Уединился он и в тот последний день, подавленный тягостным происшествием за своей стеной и с грустью думая, что генеральша Барсутова, по сути дела, единственная женщина, которую он был бы рад еще когда-нибудь увидеть. Бывший юнкер, он оставался таковым, и хотя иной раз заявлял своей Наде, что, родись он французом, он бы стал Сен-Жюстом, но женщины среднего сословия по-прежнему претили ему, оскорбляя его вкус. Корнуолл ничуть не удалил его от прошлого, не принес ему желанного отдыха на море. Этот отель, где он очутился в среде своих соотечественников, словно бы вернул его из изгнания в Россию, ничуть не изменившуюся со времен его детства. Словно и не было последних двадцати пяти лет, проведенных в мытарствах, и он оказался опять в Керчи. Казалось, путь его лежит не из Санкт-Петербурга в Одессу, а оттуда через Керчь на чужбину. Ему так и чудилось, будто из отеля через Лондон он приедет прямо в Керчь, а потом в Петербург. Никогда бы не подумал Репнин, что встретит здесь, в Корнуолле, своих соотечественников, которые каким-то волшебством как бы переносили его в Россию, в Санкт-Петербург, незабвенный Санкт-Петербург, где он некогда был кем-то совеем другим. Однажды он видел мельком Покровского в церкви в Париже и потом нередко его вспоминал. И вот по прошествии тридцати лет в чужой стране он попадает в окружение русских, явившихся к нему, словно в дурном сне, наполненном восковыми фигурами в эротических позах.

Сидя на берегу и устремляясь взором в морские просторы, он явственно воображал, как выходит в город с вокзала на Невском проспекте и идет по направлению к каналам, порту, паркам, по улицам, пронизанным августовской теплотой, ни с чем не сравнимой теплотой российского августа. О, этот безумный мир, в котором мы живем! Ему с трудом удалось убедить себя, что он находится в Корнуолле.

Никогда прежде не приходилось ему испытывать внезапного и столь сильного желания увидеть еще раз прекрасный город его детства, который он так любил, как в тот последний день перед отъездом из Корнуолла. Он уехал из него на два-три дня к своему отцу в Финляндию, и этот отъезд превратился в разлуку, длящуюся вот уже тридцать лет. И сейчас, сидя под скалами на берегу океана в Корнуолле, он мысленно переносился в Петербург, блуждая, как лунатик, по дорожкам парков, вдоль каналов по следам своих детских сновидений. Перед ним забили петергофские фонтаны, взметнули ввысь столбы воды.

Сорокин гнусный тип. Заместитель законного супруга, альфонс. Какая же это любовь! Он ни за что не станет рассказывать обо всем этом Наде.

Лучше он расскажет ей о видении петергофских фонтанов, явившемся ему в Корнуолле: словно бы распахнулись водяные ворота, которые вели его в лучший и желанный мир, и душа приходила в волнение, восхищенная застывшей фантазией, созданной из морской пены или снега. Фонтаны били из зелени парков, взрываясь кое-где гейзерами.

Сорокин был просто жалок. Какой же он русский! Он появился на свет, когда родители его были уже в эмиграции. Красавчик. Нелепый Купидон. А дама его курит при этом. Получает двойное удовольствие. Сорокин. И сигарета. Но вот Сорокин растворяется в дыму.

Потешаясь про себя над похождениями молодого повесы, Репнин по-прежнему воображал, будто брызги фонтанов из того немыслимого далека долетают до него в Корнуолл и превращаются здесь в морскую пену. Для него это был ясный знак: никто не имеет права принудить его, коль скоро он родился в стране, где они бьют, всю жизнь провести на чужбине. Он мечтает только об одном — пробежать к фонтану по воде, что так соблазняло его в детстве. Скрыться от любовной возни за стеной, сбежать от гувернантки, привезенной его отцом из Англии. Репнин едва не закричал во весь голос: позвольте мне прошлепать по воде под струей петергофского фонтана! В Азии это разрешается монахам и нищим, почему бы не позволить и ему побывать в России хотя бы еще раз? Старуха Панова совершила непростительную ошибку, послав его на отдых в Корнуолл, в этот отель. Кто эти мужчины? Кто эти женщины?

Он бы с радостью сбежал из Англии в Париж, не будь там гробницы Наполеона. Наполеон для этого русского все равно что красная тряпка для быка. Да, это верно, потом император сидел одинокий на скалистом берегу острова Святой Елены, но чем занимался он до этого, кроме своих любовных похождений? Говорят, он был великий полководец — возможно, но что он делал накануне сражения при Бородине? Он вызвал к себе парикмахера. Обливался духами, когда другие шли на смерть. А его животик! С губ Репнина едва не сорвалось обычное ругательство в адрес императора. Общение с величественной природой не настраивало его сегодня на возвышенный лад. Наслаждение природой было отравлено недавним соитием Сорокина за стеной. И Репнин стал вспоминать другие приливы и отливы, вечную их красоту. Они с Надей часто приезжали из Лондона на берег моря подышать чистым воздухом. С наступлением отлива в отчаянии провожали они взглядом отползавшее от берега море, обнажавшее грязь и зловоние дна. А потом, утомленные, возвращались в город.

После приключения Сорокина за стеной Репнин закончил письмо жене, получив в тот же день весточку и от нее.

Она вышла из больницы, писала ему Надя, это была маленькая женская неприятность, и сейчас она чувствует себя прекрасно. После возвращения из Корнуолла он расскажет ей только о солнечных сторонах жизни, решил Репнин. Ни в какие сомнительные истории не станет ее посвящать.

Вместо грубости, брошенной Камброном на предложение англичан сдаться, Репнин, ожидавший захода солнца на этом скалистом берегу, куда он приехал две недели назад, хотел сказать совсем другое. Он вполголоса повторял слова Шекспира о том, как важно уметь молчать. The rest is silence.

Любуясь закатом солнца с высокого корнуоллского берега, поразившего его своей величественной красотой в тот первый день, он думал о справедливости этих слов и в отношении любви. Кто мог бы поверить его рассказу, как известный английский летчик, русский по происхождению, униженно умоляет свою даму, в то время как она, находясь под ним, курит сигарету, устроить ему отсрочку платежей в погашение займа? Недаром античные мудрецы, думал Репнин, считали женщину предвестницей несчастья, независимо от того, добра она и красива или нет, насильно склонили ее к супружеской измене, как это было с прекрасной Еленой, или она ждала своего мужа с войны, оставаясь ему верной десять лет. Бросьте свою сигарету! Take away that cigarette! Зачем пересказывать нелепое и смешное в отношениях людей, что повторяется между ними вечно?

Нужно молчать! Репнин ощущал себя сильным, загоревшим, освеженным плаваньем, он чувствовал себя великолепно, как никогда! Это ощущение физической силы в плечах, в ногах, в руках было единственным благом, которое он вынес из своего летнего отдыха.

Долго потом вспоминал Репнин этот закат, когда он сидел на скалах Корнуолла перед своим возвращением в Лондон. Завтра он уезжает, решено. Помимо всего прочего, и денег у него не оставалось.

Он уезжает, хотя госпожа Фои и предлагала ему задержаться еще на неделю в отеле. Графиня Панова, так же как и Лига, гарантировали продление его отпуска и оплату всех расходов. Но Репнин об этом и слышать не хотел. Однако случаю было угодно, чтобы назавтра он никуда не уехал, о чем в тот вечер он, конечно, не знал. В последнее время он и сам часто говорил: все в нашей жизни зависит от случая. Трагедия. Встреча. Распутин. Господин Великий Новгород. Смерть. На все Божья воля, все — это случай.

Так же как и этот прекрасный закат.

Пока он сидел на скале, прислонясь к каменному изголовью, которое казалось ему мягче подушки, ему послышался явственный голос покойного Барлова, дружески шептавший ему на ухо: «Какая странная перемена, князь! Какая метаморфоза!» Нади с ним нет, Надя уедет от него, но вместо женщины ему подарили встречу с океаном. С этим венцом мирозданья, сотворенного Богом. Вместо женщины Бог уготовил ему свидание с океаном, а он беспределен.

Но какой смысл в похождении Сорокина за его стеной?

И какой смысл в настойчивых приглашениях госпожи Крыловой поехать с ней в Труро?

Но это прекрасно, князь. Это поэзия, князь. Летний отдых. Это, князь, любовь.

«Помилуйте, какая любовь!» — вслух произнес Репнин. Просто-напросто город Тверь почему-то решил: здесь должен родиться этот русский, Крылов, которого потом окольными путями забросило в Англию, где он женился. Между тем маленькое местечко Труро, куда так настойчиво зазывала его госпожа Крылова, решило: здесь должна появиться на свет некая Patricia Myers, тридцать лет назад, и два эти представителя рода людского должны встретиться. На войне, где оба работали в госпитале, — еще одно доказательство прогресса человечества. И рада этого гремят над миром войны? Для этого рождаются дети? Ибо Всевышний задумал бросить в объятия друг друга русского из Твери и уроженку Корнуолла? А соответственно Сорокина в объятия госпожи Петерс? Свободная воля — это лишь сигарета в постели? Боже мой, сколько хлопот у Всевышнего!

ПЕРЕМЕЩЕННЫЙ РУССКИЙ

Пар (Paar) — маленькое приморское местечко в Корнуолле. Здесь на железнодорожной станции скорый поезд, ночью прибывающий из Лондона по дороге к Атлантике, разъединяется на две половины и снова воссоединяется на обратном пути в Лондон. Подобно огромной железной змее, у которой оторван хвост. А вечером следующего дня снова приближается станции с красными горящими глазами, видными издалека.

В последний день сентября того года железнодорожная станция в Паре была совершенно безлюдна. Перрон освещал единственный фонарь. Прислонившись к этому фонарю, на станции стоял всего один путник, возвращавшийся в Лондон. В сумраке ему открывалась вдали голубая гора и церковная колокольня. Небо еще пылало пурпуром над океаном, но над землей уже сгущался мрак. Аллею за станцией устилали увядшие листья, точно желтые мертвые бабочки, прибитые ливнем к земле. Телеграф стрекотал на станции как швейная машина. В сумерках окрестности неслышно завоевывала осень. («Осень. Падают листья», — слышим мы чей-то шепот. Тот, кто шептал, был герой нашего романа, он возвращался в Лондон несколько изменившийся после летнего отдыха.)

Когда минует август, приморские железнодорожные станции в Англии совершенно пустеют. Схлынули толпы отдыхающих, те двадцать восемь миллионов женщин и мужчин, в первый понедельник августа отправляющихся в свой оплаченный отпуск (что является несомненным признаком прогресса человечества). По прошествии четырнадцати дней летних каникул все они почти одновременно возвращаются домой. Поезда в эти дни переполнены пассажирами и забиты багажом, через который пробираются по коридорам, пошатываясь, как матросы в шторм. Хотя обычно в Англии багаж путешествует в отдельном вагоне вместе с детскими колясками. Но в тот день на станции ничего подобного не было. В город не вернулись лишь те, кто остался лежать бездыханным где-нибудь на обочине шоссе возле своих разбитых машин. Такого немало случается каждое лето. Герой нашего романа возвращался в полном одиночестве. Его намерению вернуться двадцать третьего августа, как было намечено, помешало одно происшествие, случившееся с ним в последний день его пребывания на море при прыжке в воду с высокой скалы. Хлопнул выстрел, простреливший ему ногу, Репнин явственно слышал звук выстрела. Он едва выплыл. Разумеется, никто в него не стрелял, у него лопнуло сухожилие на левой щиколотке, так называемое ахиллово, и он должен был на две недели задержаться в отеле, дожидаясь, когда его поместят в больницу и сделают операцию, но потом он от этого отказался и лежал с ногой в гипсе. Сейчас был сентябрь, таким образом, он на целый месяц просрочил положенный летний отпуск.

Теперь уж он наверняка потеряет свое место в Лондоне. Место клерка в подвале фирмы «Paul Lahure & Son».

Его нога все еще до колена была в гипсе, словно ее замкнули в какой-то оштукатуренный гроб. Хмурый стоял Репнин в ожидании поезда на перекрестке дорог Корнуолла. С палкой в руке, с помощью которой он скакал, как воробей. Вдали виднелся могучий океанский простор, небо над Корнуоллом было еще светлым, но землю заволакивало темнотой. Темнота стелилась над этой землей железа и меди, хотя отсвет уходящего лета долго еще будет сиять, отражаясь в облаках, плывущих над станцией, на которые загляделся наш герой.

После того, как с ним произошел несчастный случай, Репнин об одном лишь просил старуху Панову, связавшись с ней по телефону, — уговорить Надю не ездить к нему в Корнуолл. С ногой сущий пустяк.

Пока он дожидался поезда, из головы у него не выходил образ одного старика. Это был его соотечественник, он продавал газеты у выхода из подземной станции «Bayswater». Старый, грязный, обтрепанный и жалкий, с длинными волосами, как у апостола. Вот какое будущее его ожидало, в этом не было никакого сомнения. В свои пятьдесят три года он вдруг почувствовал себя пожилым человеком. И впервые подумал: возраст играет важнейшую роль в человеческой жизни, и вот уже он совсем не тот, хотя и возвращается с океана сильный, раздавшийся в плечах, подтянутый, опаленный солнцем и посвежевший. Но в чем-то за это время он неузнаваемо изменился и понимал, что до конца жизни будет помнить эту станцию Пар и Корнуолл. Его пустынный печальный синий берег, эту землю железа и меди, где жизнь не отличалась ни легкостью, ни весельем.

Человек прислушивается к природе. Но природе человек безразличен. Через какую-то минуту он уедет, и от него не останется на этом перроне ни следа, даже и той еле приметной бороздки, какую оставляет на песке проползший по нему муравей. Кто такой этот Репнин, будь он хоть князем?

Да никто. Перемещенный русский. Перемещенное лицо, очутившееся в Корнуолле. «Перемещенная персона», — слышим мы шепот. (Displaced person.)

Когда вдали показался приближавшийся поезд, Репнин забеспокоился, сможет ли он этакий хромой подняться в вагон. От растерянности у него выпала палка из рук, и он, нагнувшись, с трудом ее поднял. Но в вагон экспресса он влез без особых осложнений. Ему подали руки. Из спального вагона тотчас же выкрикнули его имя: мистер Ричпейн!

Графиня Панова обеспечила ему спальное место до Лондона. Ему постелили постель, уложили горизонтально ногу в гипсе и принесли чай. А позже и ночную фарфоровую вазу. («Китай, China», называют в Англии фарфор, независимо от того, чашка это или что-либо иное.)

Когда Репнина, наконец, оставили в покое, он сердито забормотал что-то себе под нос. Эти англичане не в состоянии произнести его имя. Он здесь человек, составленный из богатства и боли: Ричпейн. А иной раз превращали его и в булавку: Мистер Пин. Репнина поражало и другое: на старинном корнуоллском диалекте слово «прах» звучало так же, как и в русском языке. (Безумный мир, в котором мы живем!)

И разве не безумие с его стороны сравнивать человечество с опавшей листвою, подобно Гомеру? С разносимой ветром листвою. Любое притязание смертного мыслить о человечестве в целом делает его похожим на сумасшедшего. Вот и ему было бы полезнее вспомнить о своем возрасте, о своей жене, прежде чем кидаться с этих скал вниз головой в волны, вынесшие его потом на отмель. Как великолепно встретил его океан на станции New Quay, с его пустынным берегом и беспредельной синевой. И в каком виде он его возвращает назад — с ночным горшком. (Хотя Репнин и отказался им воспользоваться.) Пока поезд мчался, пересекая Корнуолл и Девон, этот русский все время что-то бормотал себе под нос, уставясь на свою белую гипсовую ногу.

Его уволят, он не сомневался в этом.

И только одного он не знал — что будет дальше с ним и с Надей.

В ту ночь в поезде он долго не мог заснуть. Он горько иронизировал над собой — надо же, чтобы он один из стольких миллионов возвращался после отпуска с гипсовой ногой! Он воображал себе, как будет скакать воробьем, выделяясь из толпы людей, спешащих по утрам к метро и автобусным остановкам. Его, конечно же, уволят из фирмы «Paul Lahure & Son». Одна беда тянет за собой другую, такова воля Божья. Смерть тех, кто был нам дорог. Войны. Россия. Керчь. А следом годы и годы скитаний и бедствий, нужда и забота — Греция, Алжир, Прага, Италия, Париж, Португалия. И все это лишь для того, чтобы обнаружить: и в Корнуолле «прах» называется прахом. (Нашего героя изумляла эта таинственная перекличка между языками разных народов. Вот она, общность человечества, в невнятной скороговорке, в слезах.)

Тем временем экспресс неостановимо мчался в ночи вдоль берега моря, и Репнин очнулся от забытья лишь на станции Эксетер. В тяжелой дремоте перед ним вновь возникло наваждение: тот русский эмигрант, который превратился в этом городе в сторожа общественной уборной. Словно бы скрываясь от беззвучной мольбы пойти заменить собой несчастного соотечественника, Репнин натянул на голову простыню. Когда больше не стоит жить, когда перед тобой неотвратимо стоит смерть, надо закрыть свое лицо, так поступил Цезарь перед смертью. «Покрыть себя славой», — слышится язвительный шепот русского в купе.

Для чего был дан ему этот отдых, эти летние каникулы? Его наградили тем, что он окончательно понял, — он потерял Россию навсегда. Нет у него больше пристанища в России. Для чего провел он две недели летних каникул в отеле с диковинным названием «Крым» данным ему, по всей видимости, нарочно для того, чтобы напомнить: Севастополь в конце концов пал? Кто были эти люди: чета Крыловых, Беляев, Сорокин, граф Андрей со своей тещей, с которыми познакомился он в этом местечке, носящем имя корнуоллского святого и полного диких роз? St. Mawgan. Растет там и пальма у въезда в местечко. Есть и пивной бар, где по вечерам собирается местное общество и пьет пиво, заменяющее в Сантмаугне любовный эликсир.

При въезде в местечко в тот первый день, вспомнилось ему, им навстречу попался красный автобус, в точности такой, какие ходили в Лондоне, тяжелый, покачиваясь, полз он вдоль моря, как какой-то красный слон.

Что он расскажет жене об этом отдыхе? О чем промолчит? Часы проходили в размышлениях, и Репнин в полусне слушал монотонное и ритмичное постукивание стального обода колес на стыках рельсов.

Да, да, он непременно расскажет жене об океане и поляках, и, конечно, о русских, чьей-то волей превращаемых в отеле «Крым» в англичан. И обязательно о малиновке, что залетала даже в комнаты. (Надя обожает птиц!)

Но вот о чем ни в коем случае не собирался он рассказывать, так это о мыслях о самоубийстве, все чаще приходивших ему в голову с тех пор, как он повредил себе ногу.

Об этом он, конечно, промолчит.

На первых порах случаи самоубийства среди царской русской эмиграции были достаточно редкими. Молодежь его круга, офицеры царской армии, очутившись за границей, первые годы прожигали жизнь в попойках и веселье. Распродавались драгоценности, жемчуг и золото, и под гром русской песни лилось рекой шампанское. Это был плач эмигрантов по России. Безудержно пускались деньги на ветер, как на похоронах. И лишь с недавнего времени участились случаи самоубийства среди русских эмигрантов в Париже, Лондоне и всюду, куда забросила их судьба. Состарившиеся, одряхлевшие, больные, они неслышно сводили счеты с жизнью, которая потеряла для них всякий смысл. Убедившись в том, что пути возвращения в Россию отрезаны, эмигранты отбывали в мир иной, умерщвляя себя по своим жалким конурам, кухонькам и подвалам. Они затворялись в четырех стенах. И не выходили даже просить подаяние. Побираться. В последний раз посещали они русскую церковь, а недостатка в этих церквах, как бы только и дожидавшихся от них этого прощального прихода, не было. И, наконец, сводили счеты с жизнью, травясь мышиным ядом, вешаясь на окнах или бросаясь в Сену. Лондон с помощью газовых горелок облегчал им возможность добровольного ухода из жизни. Достаточно было вечером оставить газ открытым и лечь к нему поближе. Когда в доме поднимется паника из-за сильного запаха газа, все будет кончено. Они уже будут мертвы. И после них не найдут даже прощальной записки.

Дольше всех, по наблюдению Репнина, держались опустившиеся субъекты, сальные, косматые, заросшие бородой, они читали книги под светом уличного фонаря и стойко сносили голод, убежденные в пользе голодания. От голода их щеки приобретали особый цвет прелестных белых роз.

В последние дни пребывания в Корнуолле Репнина охватила еще более глубокая меланхолия, чем та, которую он испытывал недавно в Лондоне, и дня два перед отъездом он скакал по берегу с мыслью о том, что ему надо было бы здесь покончить с собой. На море.

Бедняжка Надя, с тех пор, как она стала зарабатывать чуточку больше от продажи кукол-эскимосов, которые она делала из какого-то синтетического материала, белого и мягкого как пух, она надеялась изгнать из его головы черные помыслы о самоубийстве. Она жаждала жизни. А между тем Репнин за время своего отдыха в Корнуолле окончательно утвердился в намерении расстаться с женой, отослав ее ради спасения к тетке, а затем тихо уйти из этой жизни. Исчезнуть со сцены. Подобно чайкам, возвращавшимся на те же самые скалы, мысли о самоубийстве все чаще посещали его в маленьком местечке Сантмаугне. Но прежде всего надо было дождаться, когда она уедет к своей родственнице в Америку. После чего исчезнуть, как исчезло множество русских, и даже Красный Крест бессилен был их отыскать.

The rest is silence, повторял он про себя, не разрешая бросить в лицо англичан оскорбительное выражение Камброна. Мысленно вглядываясь в полусне в океан и представляя себе берег Корнуолла, Репнин приходил к выводу: на море ему было бы легче всего разыграть завершающий акт трагикомической истории его жизни. На море это будет и тише и эстетичней, чем в Лондоне. Ему достаточно будет дождаться штиля, выйти в море в лодке и встать на корме. А потом выстрелить себе в висок. Он упадет в воду. Если набить карманы галькой, он тотчас же пойдет ко дну и там останется среди водорослей, морских звезд и рыб. Утром прибой вынесет на берег лодку еще одной разбитой судьбы. Ему не придется видеть Надю старой и сгорбленной, как те старушки, что продают по лондонским улицам розмарин и спички. И Надя будет помнить его таким, каким он был, когда они повенчались с ней в Афинах.

Он не мог бы прежде убить свою жену, как это сделал Новиков. Нет, это невозможно, хоть единый миг перед тем, как он пустит себе пулю в лоб, видеть ее, корчащуюся в смертных судорогах на окровавленной постели. Услышать ее предсмертный хрип. Нет, невозможно увидеть ее в воротах смерти — atrium mortis. И ей не придется лицезреть его в какой-нибудь богадельне покрытым коричневыми пятнами, предвестниками конца. С отвалившейся челюстью и землистым цветом кожи. Помнится, это называется: «Гиппократова маска». Он уйдет без всякого прощального письма. К чему оно?

Он мог бы написать лишь одно — он возвращается туда, откуда прибыл. В Санкт-Петербург. Это было бы точно.

Нет, он не станет ждать смехотворного финала. Похороны. Серебряная монетка, положенная покойнику в рот для уплаты перевозчику через подземную реку Ахеронт. Чепуха! Глупость! В Лондоне надо заранее вносить деньги за кремацию. Бедняжка Надя должна будет носить цветы к его праху. Ко Дню роз, фиалок и тому подобное. Комедия. Ей выдадут пепел в жестяной коробке. Если она заплатит за нее. Железная коробка в Англии называется тин.

В ушах его звенело: тин, тин, тин!

Да, напрасно в местечке Сантмаугн не поставил он точку на своей жизни и не завершил еще одну историю русской эмигрантской судьбы. Утром нашли бы пустую лодку, выброшенную волнами на берег. И в такт с ритмическим поскрипыванием, постукиванием и тарахтением колес скорого поезда Репнин бормотал: он пропустил свой срок — и ворочался без сна. Так, в раздумьях о собственной смерти пролетали часы, как будто бы он думал о ком-то другом.

Синяя лампочка над его головой то вспыхивала ярким пламенем, то тлела голубоватой короной, источая аметистовый цвет, то превращалась в бело-синий старый российский флаг; флаг падал и покрывал его лицо, и он уже не видел самого себя. Репнин засыпал, но вскоре вздрагивал и снова просыпался. Так продолжалось долгими часами, пока вдруг лампочка не засветилась перед ним ручным фонариком проводника, который будил его со словами: «Скоро Лондон, сэр. Через несколько минут прибываем».

Поезд шел но лондонским пригородам.

Репнин спросонок собирался, пил первый утренний чай и не мог отделаться от ощущения, будто он выплыл из какого-то подводного мира, где провел по меньшей мере месяц в состоянии безумия, которое наконец рассеялось. Потом он сидел на диване одетый, умытый, выбритый, отодвинув в сторону занавеску. Они проносились мимо убожества городских окраин, мимо зелени спортивных площадок, мимо нескончаемых рядов одинаковых домиков с единственным окошком на втором этаже и вывешенным перед ним мужским и женским бельем. Лондонские пригороды были не менее безобразными, чем пригороды всех других столиц мира, однако Репнин, вышедший из роскоши, видел в этой бедности трогательные черты человеческого бытия. Все эти домики, бесконечные ряды домов, безмерные конгломераты домов были выстроены по единому образцу, принятому в девятнадцатом веке в английской метрополии. Сотни, тысячи домов шли сплошным, иной раз сильно искривленным рядом, повторяя друг друга. Это были дома для бедноты. К каждому из этих домов, тянувшихся вдоль железной дороги, примыкал непременно крохотный палисадник, иной раз не превышавший двенадцати футов, с каким-нибудь деревом. Чаще всего это было фруктовое дерево. На крохотном клочке земли люди ухищрялись возвести еще одну постройку, сколоченную порой из двух-трех ящиков. Подобие летнего домика. Владельцы этих дач пили в нем чай, читали газеты. А рядом лежала собака.

В окнах домишек, мимо которых проносился экспресс, мелькали цветы. Не было почти ни одного домика, который не старался бы украситься цветами. И хотя все вокруг черно от копоти и гари, ибо большинство поездов еще тянут паровозы, люди ухитрялись и здесь разводить цветы на задымленных окнах. Цветы, подобно утопленнику, тянули к свету бледные и корявые руки. Мимо проносились громады пивоваренных фабрик и целые улицы многоэтажных зданий, почерневших от дыма. Угловые дома неизменно принадлежали банкам, но только большие кинотеатры были построены с известным шиком — с коринфскими колоннами и кариатидами, тонированными под бронзу. Прожекторы с газонов освещали их обнаженный торс. Из окон поезда Лондон представлялся морем крыш, уходивших вдаль, куда хватал глаз. Он казался бесконечным, подобно перенаселенным скоплениям жилищ у азиатских причалов. И не поддавался обзору, утопая в дыму, вившемуся по утрам из бесчисленных труб.

С высоты, словно проносясь над городскими крышами, при пересечении одной из улиц Репнин увидел стайку ребятишек, высыпавших провожать экспресс. Дети на фоне кирпичных красных стен являли собой живую картину убогости, напоминая карликов и горбунов из какого-то испанского дворца, хотя обычно в Англии маленькие дети и выглядели ухоженными. Какая-то, очевидно, пьяная бабка держала, за руку одного из малышей. Потом она села перед дверью прямо на землю.

Внутренним чутьем улавливая его в перестуке колес и скрежете металла, Репнин угадывал несущийся из всех этих строений крик: «Смотрите, смотрите! Он возвращается! Он едет к нам назад! Чтобы заодно с поляками, индусами, неграми, итальянцами вырвать кусок хлеба из рук у кого-то из коренных жителей Лондона! Неужели ему не стыдно?»

«Ни черта подобного! — отвечал им Репнин про себя. — Это оптический обман, подстроенный вашими очками. Я давно уже уехал из Лондона, хоть и мчусь над крышами вашего города в экспрессе. Я вернулся на Неву, в свой родной город, творение Петра, его единоличной воли. Он основал этот город — не цеховики, паромщики и торговцы. Уехали отсюда и поляки, давно возвратились они в свою Польшу, хотя этого пока не видно, об этом никто не догадывается пока. В конце концов вы всех прогоните с этого острова. Раздуваясь, подобно баллону Монгольфье!»

И хотя никто не слышит этой переклички, Репнин тяжело дышит от незримой схватки с Лондоном, как бы пытаясь вырваться из чьих-то рук, которые его душат, и сам стараясь до кого-то дотянуться. Очнувшись, он рывком отодвигает оконную занавеску, и Лондон, размыкая свои удушливые объятия, опадает, как тряпка. Но вот показался вокзал — возможно там ждет его Надя? Поезд лавировал в лабиринте рельсов, расползавшихся, подобно насекомым, от этого Вавилона нашего времени, и лишь поскрипывал на стрелках. Наконец он вобрался под стеклянный купол вокзала, черный от копоти, и затормозил. Репнину подали, как положено здесь инвалидам, маленькую коляску на колесах. На этих колясках парализованных провозят по перрону к выходу или к машинам. В конце пути поезд останавливают чугунные буфера, и местным поездам порой случается со всего маху в них уткнуться, отчего пассажиры валятся с ног. Поднимается смех. Со скорыми поездами, как этот корнуоллский экспресс, такого не бывает. Его ведут с большой осторожностью.

Экспрессы, следующие из Лондона к океану, слишком дороги.

Скорый поезд, прибывающий с моря, откуда люди возвращаются после отпуска, обычно дожидается толпа родных и знакомых. И длинный хвост такси перед вокзалом. Но вот поезд останавливается, и пассажиры начинают спрыгивать с подножек. Англичане встречают прибывших с тихим достоинством, не торопясь кидаться ни к мужьям, ни к женам, ни к знакомым. Здесь не приняты театральные поцелуи, англичане еще издали сердечно приветствуют друг друга поднятыми зонтиками. Носильщики и те сохраняют безмолвие. И вдруг Репнин увидел в толчее Надю. Она пробиралась к поезду в пальтишке персикового цвета, в черной шляпке. Издали увидела его и помахала рукой. Лицо ее светилось радостью. Бледное лицо этой женщины, мелькнувшее в вокзальной полутьме, было единственным светом в жизни этого русского, всем, что у него осталось. И он еще раз поразился ее красоте, увидев ее близко. Она летела к нему, легкая, восторженная. Она похудела и стала от этого еще красивей. Ее волосы цвета старинного русского золота выбились из-под черной шляпки и спускались на правое ухо, а зеленые глаза смеялись.

— Коля, милый Коля, — сказала она, поравнявшись с его окном.

На секунду лицо ее исказилось, когда она увидела коляску, которую служители вытаскивали из вагона, между тем как он ловко спускался с подножки со своей гипсовой ногой. Она побледнела и провела рукой по лбу, словно отгоняя от себя тяжелое видение, только что явившееся ей. И быстро взяла его под руку. Она прекрасно держалась и не плакала.

И только когда она целовала его, он ощутил вкус слез на ее задрожавших губах.

Посмеиваясь над намерением перевозить его в инвалидной коляске, Репнин с нарочитой бодростью зашагал к такси. Стоя, расплатился с носильщиком, демонстрируя свою способность обходиться без посторонней помощи. И, открыв дверцу, полез в такси следом за женой, вцепившись в палку, чтобы она ненароком не выпала из рук. Его жена назвала шоферу их новый адрес. И пока они проезжали какими-то улицами, торопясь рассказала ему, какие страшные несколько минут пришлось ей пережить. Она узнала, что с ним произошел несчастный случай, ей сообщили об этом по телефону, но она не поняла, о чем идет речь. Думала, он сломал себе ногу. (Только этого нам недоставало! — поневоле пришло ей на ум.) Звонила какая-то англичанка, и Надя могла лишь разобрать: «His Ekillis tendon is gone». Она не поняла, что у него порвалось ахиллово сухожилие. Наконец, к телефону подошел какой-то русский. Он-то ей и растолковал, что, в сущности, ничего опасного нет, но потребуется операция.

— Это был доктор Крылов! — сказал Репнин.

— Но как это все-таки странно, «ахиллово сухожилие»! Не правда ли, ужасно смешно? — повторяла Надя.

Репнин молчал.

Перевод Т. Вирты.

КНИГА ВТОРАЯ

СЕСТРЫ НАШИ КУРИЦЫ И БРАТЬЯ СВИНЬИ

Переезд из Милл-Хилла в Лондон явился для Репнина и его жены огромной переменой — такие перемены случаются только во сне. В Милл-Хилле они жили очень уединенно. Теперь, переехав в Лондон, снова очутились среди Вавилона, который три года назад навсегда покинули. Между тем, по мнению старой графини Пановой (Репнин смутно помнил графиню по русской церкви), это было необходимо. В Лондоне, говорила она, прежде всего надо иметь то, что называется приличный адрес. Англичане предпочитают все дела совершать посредством писем. Пишут и пишут письма. (Королева Виктория, говорила Наде графиня Панова, общалась со всеми только письменно. Даже со своими министрами. Даже со своим сыном. Живя с ним в соседних комнатах.)

Особенно поразило Репнина то, что он возвратился как раз туда, откуда некогда — навсегда — уехал. Огромный домина, в котором они теперь поселились, случайно оказался всего в нескольких шагах от того, тоже огромного домины, где они жили во время войны, когда Лондон горел. Однажды ночью — совсем рядом — бомба пробила асфальт и подожгла газопровод. Он долго пылал. Три дома, которые были хорошо видны из их окна, рассыпались словно игрушечные. Упавшая с неба торпеда рассекла надвое шестиэтажное здание, как рассекает нож головку сыра. (Сейчас развалины были расчищены. На площадке дети играли в мячик.)

Каждое утро, отправляясь за хлебом, он останавливался на углу и смотрел на окна, за которыми жил семь лет назад. Тогда поблизости от них был госпиталь. Инвалиды прошлых войн ежедневно проходили мимо в пивную. Летом — в красных шинелях, зимой — в синих. Стоя на углу возле булочной, он невольно бросал взгляд на окна, за которыми некогда стояли их с Надей кровати и где сейчас спали какие-то другие люди. И так же невольно спрашивал себя: Кто они? Встали или еще спят? Все это было абсолютно лишено смысла.

В той, прежней квартире они однажды чуть не погибли. Разве не странно, что упавшая на госпиталь старых инвалидов бомба убила одного-единственного человека? Столетнего старика.

В их доме взрывом сорвало дверь на первом этаже, куда жильцы спускались, заслышав тревогу. Надя тогда лишь как-то съежилась и крепко сжала его руку. В сотне шагов, в соседнем здании погибло более ста американцев, среди них немало негров. Солдат.

Все это было и прошло. Почему случай вернул его снова именно сюда?

Их район писался Chelsea, а произносился Челзи.

Комнату на восьмом этаже огромного и несуразного здания Надя сразу же заполнила своими куклами. Маленькие белые эскимосики, сделанные как будто из снега и перьев, валялись повсюду. На креслах, доставшихся от какого-то антиквара. На полу и на подоконнике, даже на старой кровати, где спала Надя. (Репнин немало изумился, увидев вечером, что одно из кресел превращается в постель для него — отдельную. Он про себя усмехнулся и смолчал. Не спросив почему так.)

Хотя в Лондоне в те времена катастрофически не хватало жилья, у неких, скрывавших свои имена лондонцев, было по нескольку квартир, и они их сдавали, причем дороже стоили как раз самые маленькие квартиры. (В Англии торговля — святыня.) Итак, нынешний адрес Репниных — во всяком случае по мнению старухи Пановой — был «приличным». Nell Gwynne.

Поселившись здесь, Репнин ощутил перемену, которая произошла в его жене, да, впрочем, и в нем самом. Он мечтал только об уединении, в Лондоне ему уже никуда не хотелось выходить из дому. Надя, напротив, живо интересовалась его новыми знакомыми по Корнуоллу, хотела с ними познакомиться. Она как-то повеселела, хотя по вечерам, смущаясь, просила ее извинить. Она ведь была в больнице. Ласкала его перед сном, но от близости отказывалась. Целыми днями пропадала в школе моделирования — в своей «швейной академии», которая называлась парижской. А потом до полуночи сидела за машинкой и шила эскимосов. Мечтала — как призналась ему — вырваться из их уединения, вернуться в общество, к людям, по вечерам ходить куда-нибудь, — она жаждала жизни. В «академии» ее уверяли: через год она сможет шить даже для жен махарадж.

Репнин же в новой лондонской квартире чувствовал себя как в одесской тюрьме, где тридцать лет назад ожидал расстрела. И хотя из окон он видел огромные здания со множеством квартир, населенных жильцами, будто муравейники со снующими муравьями, он не мог отделаться от дикого ощущения, что весь Лондон состоит из тюремных камер и в каждой живут лишь одиночки: одинокий мужчина или женщина, одинокая.

Всякий раз, по вечерам, когда жена начинала расспрашивать его о Корнуолле, о местечке Сантмаугне, где он провел лето, о мужчинах и женщинах, с которыми там познакомился, она замечала, что обо всем этом он говорит неохотно. А когда однажды спросила, зачем он прыгал вниз головой в океан, он ответил сердито: хотел, чтобы в голове сохранилась память об океане, как и обо всех других морях, где они побывали. И еще чтобы доказать себе, что он не совсем состарился и ему не нужен, словно малому дитяти, никакой дядька — не нужен ни Бог, ни Лондон, не нужно никаких утешений. В Европе он много раз бросался очертя голову в пучину, хоть, может быть, этого никто не замечал, так пусть теперь будет еще и Корнуолл. Обидевшись, Надя некоторое время молча смотрела на него, потом сказала, теперь ей окончательно ясно — надо бежать из Лондона в Америку, к тетке. Так дальше жить невозможно, а он потом переедет к ней тоже. Он к ней переедет, сказала она со слезами на глазах. Между прочим, сообщила, что десять дней пролежала в больнице. Так, мелочь. Репнин молчал. Не спросил, что за мелочь. Она была еще красивей, чем прежде, и выглядела довольной. Иногда даже насвистывала, хотя это было и смешно.

В те первые дни октября Репнин стал неразговорчив, но иногда, по вечерам, его словно прорывало, как раньше. Однажды он рассказал, что очень боится потерять службу в подвале и что поляк Ордынский советует ему устроиться гидом в экскурсионный автобус. Туристов знакомят с Лондоном, показывают Парламент, Тауэр, Вестминстерское аббатство — а завершается экскурсия в так называемых клубах со стриптизом. Платят хорошо. А он знает языки.

Услышав об этом, Надя нахмурилась и ничего не ответила.

С некоторого времени Репнин стал часто повторять, что все бессмысленно, что здешняя империя предаст Москву, так же как она предала и царя, и Деникина, и что вообще бесполезно что-либо предпринимать, искать какую бы то ни было работу. Конечно, вернись он в эмигрантский Комитет — хлеб ему был бы обеспечен. А он этого не хочет и не пойдет на это ни за что и никогда.

Жена ласково и тихо пыталась его утешить, он раздражался еще больше и без конца твердил, что обманули не только его, хоть у него и была рекомендация от Сазонова, — обмануты и другие русские. Обнищали и Голицыны, и Оболенские, и даже княгиня Багратион. Забыты не только Брусилов и Корнилов, забыт весь флот и те, кто отправился с адмиралом Трубриджем двадцать шесть лет назад. Флот у них попросту отобрали, как отбирают пожитки. Но, впрочем, хуже всего не то, что распроданы драгоценности, что она продала даже последние бриллианты своей матери, княжны Мирской, что он вынужден смотреть, как она день и ночь шьет этих кукол — это все еще не самое страшное. Хуже всего то, что этот ужасный город лишил их самого главного в человеке, последнего света в нем. Воли. Англичане утешают их, так, мол, должно быть, на то, мол, Божья воля.

Вряд ли.

Ясно лишь одно — жизнь, какую они ведут — и он, и она, и тысячи, тысячи русских, сотни тысяч, — не по ним, и неправда, что такова была их или Божья воля. Здесь они зависят не от Бога, а прежде всего от людей, от Лондона, из которого нет выхода, от майора по фамилии Гарднер — «Садовник». Да и от этой ее старухи графини Пановой и от Робинзона, не того, что жил на необитаемом острове, а который обосновался в подвале, в центре Лондона. Впрочем, в Крыму англичане им предоставили свободу воли. Свободу выбора. Они могли выбирать. Смерть в Одессе, в Керчи или вступление в немецкую — оккупационную или английскую — союзническую шпионскую службу. Куда пожелаете, князь? У вас свобода выбора! Поляки переженились в Шотландии. По своей воле! Могли выбирать! И мы можем, Надя. Можем устроиться в какую-нибудь богадельню. По своей воле. Там кусок не полезет в горло. У кусков тоже свобода выбора.

Несчастная женщина успокаивала и утешала его, пока он не засыпал. Старалась внушить — в том, что с ними происходит, не надо видеть чью-то злую волю, это следствие общей безработицы, охватившей сейчас Лондон. К тому же получаемые от тетки чеки при любых условиях помогут им кое-как продержаться. А убедившись, что говорить все это бесполезно, что муж в полном отчаянии и потому молчит, она, словно ребенку, начинала ему читать стихи Пушкина и Лермонтова, которые он очень любил и которые сам некогда читал ей, в Афинах, после свадьбы. В конце переходила на строчки из песни, из-за которой он вечно над ней подтрунивал, но которую она запомнила от своего отца. О какой-то догорающей лампе, вместе с которой догорает и человек. Шептала ему на ухо, нежно: догорю, догорю с тобой и я.

Эти смешные стишки потрясли Репнина не своими словами, а тем, что голосок Нади казался таким странным, жалким, несчастным, будто всхлипывания больного ребенка. Он замолк. Он чувствует: эта женщина, пошедшая за ним, совсем юной, с берегов Черного моря, и этот страшный город влекут его куда-то, и несут, как несет море потерпевших кораблекрушение мореплавателей.

Потом он думает о множестве русских эмигрантов, рассеянных по всему свету. Кто знает, как им живется? Он знает лишь о некоторых из тех, что вместе с ними погрузились на судно в Керчи. Как они мучаются, как постепенно вымирают. Немало русских и в азиатских городах, в Китае, в Японии, названия городов он помнит но школьным тетрадкам и географическим картам. Иногда шепотом, когда жена уснет, произносит эти названия, и они кажутся ему такими дивными, музыкальными: Пекин, Киото, Сеул, Тяньдзин.

Ему уже известно: многие из тех, что дошли с отступающей армией из Сибири до Черного моря, скончались; и перед глазами встают города, переполненные русскими беженцами. А названия колышутся в памяти, словно хоботы молодых слонов, словно яванские танцовщицы, и он шепчет их про себя и прислушивается к их звучанию: Манила, Гонолулу, Сурабая, Сингапур. Много там было русских, много и сейчас, хоть они умирают или устремляются дальше, в Индию, наводняя города, имена которых благозвучны и божественны. Вспоминает — когда состоял в Комитете — не раз посылал им из Лондона крохотные денежные вспомоществования. А может быть, они сейчас там живут даже лучше, чем мы здесь, в Лондоне? Бенарес, Калькутта, Райпур, Лахор? Во всяком случае, там люди хотя бы признают религию. А здесь — только купля-продажа и пустые обещания. Да, да, сейчас во всем мире полно «перемещенных лиц», русских. По всем границам бывшего могущественного русского царства. И в мусульманских столицах, названия которых словно благоухание садов, эхо далеких войн, прелесть цветов: Кабул, Исфахан, Багдад, Мосул, Дамаск.

Здесь, в Лондоне, он упивается этими названиями, как путешественник, собирающийся в дальний путь. Но все прерывают военные воспоминания, словно удар по турецкому барабану — Стамбул!

Причудливые названия городов бывший юнкер бормотал сейчас в Лондоне по памяти, сохранившей их с детства. В те давние дни они с товарищами мечтали побывать в этих далеких краях. Репнин не смог.

Он вспоминал, как молодые юнкера водили пальцами по географической карте, слонялись по ней туда-сюда, будто арестанты по тюремному двору в ожидании расстрела, как клялись все вместе отправиться в неведомые земли. Мечтали пройти по пескам пустыней, имена которых выкрикивали вместе с названиями далеких городов. Пустыни были прекрасны, оазисы — на каждом шагу. Сейчас в его памяти эти названия напоминали имена прелестных обнаженных негритянок на картинках, которые они вырезали из книг и тайно показывали друг другу под партой: Момбаса, Мусумба, Лулуа, Йола. И перечень африканских названий завершало, словно птичий щебет, — Антананариву.

Из путешествий, которых они никогда не совершили, юноши возвращались вместе с воображаемыми караванами в города, названия которых он, словно впадая в детство, шептал теперь в Лондоне: Картум, Мурзук, Бискра, Марокко, Могадор.

Но тут, где-то на улице или в радиоприемнике било девять часов: дон, дон, дон, дон, дон, Лон-дон, Лон-дон.

Он вспоминал, как родители обещали, что будут встречать его, возвратившегося из путешествия, в Париже. В их возрасте для таких, мол, поездок уже поздновато. Кроме того, хоть это от него тщательно скрывалось, они — тогда люди весьма пожилые — прямо с ума сошли — намеревались разводиться. И жить отдельно. Он так и не узнал почему. Родители это скрывали. Молчали.

Они писали ему из Парижа, из Неаполя, из Венеции, они будто бежали от России или от самих себя. Репнины, как он часто говаривал Наде, всегда любили бродяжий образ жизни. Их предок во время войны с Наполеоном дошел со своими казаками до Парижа. А он, его потомок, вынужден окончить жизнь нищим в Лондоне, вдалеке от Невы. Как это часто случается, Репнин в своем несчастье возненавидел огромный город, который становился ему все более отвратителен с его темным прошлым — коварными королями, палачами, отсеченными головами, виселицами, театрами и игорными домами.

Заметив, что муж совсем пал духом, Надя уходила по утрам из дома тихонько и оставляла ему иллюстрированные журналы и газеты, которые неустанно собирала и присылала им старая графиня Панова.

Хотя в больнице предупредили, что теперь ей следует есть побольше мяса, Надя питалась лишь хлебом с медом, оставляя мужу свою жалкую порцию рыбы и картошки. А от мяса, уверяла она, ее просто тошнит.

Многолетние эмигрантские скитания выработали в русских супружеских парах особую чувствительность к смене настроений партнера, и жизнь каждого, таким образом, как бы удваивалась, они регистрировали колебания в расположении духа друг друга, будто два сейсмографа в одном и том же институте. После возвращения Репнина из его летней поездки Надя по-прежнему была окружена его нежностью и вниманием и тем не менее ощущала в муже какой-то глубокий, скрытый надлом. В то время как она становилась все оживленней и радостней и все больше удалялась от мыслей о самоубийстве, он с каждым днем мрачнел и снова говорил ей о своей любви так, словно она не жена его, а дочь.

Когда однажды утром он еще раз повторил это, Надя остановилась и долго рассматривала его. Она бы хотела больше этого от него не слышать. Она не ребенок, она его жена. Весь день потом как-то странно улыбалась, только губами. Но была невеселая.

На следующий день их проведал управляющий лавкой, где работал Репнин. Он был очень любезен, разглядывал ногу в гипсе, словно она принадлежала какому-то белому слону, а затем сказал: Репнин может не беспокоиться и на работу не спешить. Обойдутся пока без него. Новые заказы начнут поступать лишь в октябре. Он проговорил с ними добрых полчаса — о хорошей погоде после дождей, о туманах, которые вот-вот начнутся, — оставил причитающееся Репнину жалованье и ушел.

Надю восхитила учтивость этого человека.

Те, что не умеют превратиться в актера — в своей жизни, — остаются белыми воронами. Этот русский не верил в добрые намерения Робинзона. Лопнувшее ахиллово сухожилие породило смятение, он засомневался в том, будто в человеческой жизни после дождя обязательно наступают солнечные дни, и наоборот, все больше убеждал себя, что за горем следует еще горшее горе. Он давно уже не был тем Репниным, что десять лет назад, когда ему исполнилось сорок три. Теперь, перевалив через пятьдесят третий, он ощутил, как годы меняют и его самого, и его жизнь, и его положение в Лондоне, и то, на что он может рассчитывать в будущем. Неотступно, как кабала, угнетала уверенность, что жизнь, что так называемое человеческое счастье, а значит, и союз мужчины и женщины — это просто игра чисел. Чисел, составляющих собственные года.

Во всех лондонских зданиях, домах, — в каждой комнате беспомощно участвует в этой игре или один мужчина, или одна женщина до конца дней своих. Поджидая жену, Репнин просматривал бумаги из лавки — письма заказчиков, напоминания о неоплаченных счетах, ответы на них и расстроенные, смешные женские письма о туфельках, за которые не заплачено, так как они не подошли. Утомившись от чтения, начинал размышлять о своем переезде в Лондон, о Корнуолле, о будущем, которое не сулит ничего хорошего. Поиски заработка, квартира, плата за нее, нога в гипсе, а зимой станет еще трудней. И выхода из нищеты нет. Лондон проходит мимо тех, кто свалился в сточную канаву, мимо отдельного человека, как мимо свалки нечистот. Разве что случится какая-нибудь старушка-англичанка — та остановится, распорядится, чтобы вызвали машину «скорой помощи». Потом опустится на землю и положит себе на колени голову упавшего. Он не хочет думать о подобных вещах и принимается за газеты, посланные им старой графиней Пановой. А почитать есть что.

Читает о птицефермах, о выращивании телят, о свиноводстве. О том, как следует забивать домашний скот. О мясе. Описания богато иллюстрированы. Подобным фермам уже нет числа. В тот год они возникали одна за другой в окрестностях Лондона. По примеру Америки. Их цель — производство мяса — миллионов цыплят, телят, свиней ежегодно. Похоже, забоем скота руководит некий Мефистофель. На фермах сооружены особые устройства, целые фабрики для ускорения, для стимулирования носки яиц. Помещаются рядом тысячи несушек. Лампочки на фермах горят и ночью и днем, прямо в клетках, точно круглосуточно светит специальное солнце для кур. Лампочки горят постоянно. Куры кудахчут и несут яйца. Изнуренные непрестанными родовыми схватками, несушки падают, иногда, замертво, Не выдерживает сердце. Утром их выметают метлой из огромных клеток.

Тогда англичане пытаются уменьшить освещение, но в темноте не может работать занятый на фермах персонал, поэтому вводят красные лампочки, и свет становится красным, как в аду.

Нормально и долго куры жили только в отсталых селах, роясь в навозных кучах, и неслись как сто лет назад, в старой Англии.

Особый способ был придуман и для забоя птицы.

Цыпленок, определенный на убой, должен был встретить свой последний день голодным. Без пищи. И без воды. Его привязывали за ноги вниз головой, и шнур особой машины, безостановочно скользя вперед, доставлял ежедневно сотни, тысячи и сотни тысяч цыплят на резак. Общества в защиту животных были бессильны. Они требовали сделать хотя бы так, чтобы птица не боялась смерти. Говорят, на таких фермах цыплят с перерезанным горлом бросают в кипяток — еще живых.

Тщетно пожилые англичанки, члены обществ по защите животных, требуют, чтобы перед убоем птицу усыпляли. Чтобы она не понимала, что с ней делают. Производители им возражают: в таком случае мясо может потерять вкусовые качества — и отклоняют их ходатайства.

Широко раскрыв от изумления глаза, Репнин читает: птицы в свой предсмертный час устраивают на фермах истерические драки. Они исступленно рвут друг на друге перья, дело доходит до настоящего побоища, до хаоса. От страха смерти. А количество битой птицы тем временем растет. В ближайшие годы оно достигнет численности народонаселения британских островов. На каждого британца отдельная курочка в кастрюле.

Репнин чувствует отвращение, он поражен этим индустриальным убийством, он раньше об этом никогда не задумывался, да просто не знал, и ему становится особенно тяжко при воспоминании о маленьких, золотистых, снующих цыплятах в его имении Набережное. Они только что вылупились и пищат. Словно дети бегут к нему. Ищут у него защиты.

А в газетах, которые он перелистывает, одна за другой мелькают фотографии ферм, и не только птичьих. Тут и телята, и ягнята, и кролики. С фотографий испуганно таращатся на него телята. Их постоянно держат в темноте. Их ослепила вспышка фотографа. Они лежат на бетонном полу, с веревками на шее, всегда на привязи. Чтоб не бунтовали, их пичкают наркотиками. Ежеминутно кормят. Гормонами, витаминами, антибиотиками, молоком. В этих мрачных коридорах телята проводят всю жизнь, со своего третьего дня до смерти. В естественных условиях теленку для полного веса требуется три года, на фермах их откармливают на убой за одиннадцать месяцев. В этих лагерях смерти очень жарко, чтобы теленок больше потел и, таким образом, больше ел. Животные вечно хотят пить. Воды им не дают. Они так мучатся от жажды, что вылизывают собственную мочу. Зоологи утверждают, будто теленок ЗНАЕТ, что его зарежут. Как и ягнята, поросята, кролики, он предчувствует свою смерть. И они мычат. Мычат.

Особенно отвратительными, впрочем, показались Репнину фотографии по свиноводству.

Фотографии свиноводческих ферм. В загонах, рассчитанных на одиннадцать голов, он насчитывает по тридцать свиней. Тюрьма. Теснота. Свиньи кусают друг друга. Лежат в темноте, а в день убоя душераздирающе визжат. Слышно издалека. Залают на ферме собаки, а потом умолкнут.

Зарезанные куры на фотографиях напоминают Репнину каких-то допотопных женщин, которые развешаны на веревке и смотрят лишь одним раскрытым глазом. И клюв раскрыт. Пальцы у них длинные, скрюченные и острые. В верхней части ножки напоминают женские бедра, а брюшки тушек — животы рожениц. Но самый жалкий вид у крылышек. Висят. Ощипанные. А телята на фотографиях пятнистые. Их шкуры черные и белые. Свиньи похожи на бегемотов, только головой уткнулись не в Нил, а друг в друга. И из этого Нила они высунули не глаза, а уши. Свинья прижала глаза к телу соседа и ничего не желает видеть. Из кучи свиных туш торчат, будто листья из грязи, только уши.

Ирисы смрада.

То, что он увидел, — эти фотографии ферм — оказалось одним из самых страшных переживаний Репнина после его возвращения из Корнуолла в Лондон. Он смотрел на картинки, на фотографии в журнале широко открытыми от изумления глазами, онемев, словно встретился взглядом с ужасным зверем, со смертью, своей — смертью. Всю жизнь, до сих пор этот человек — как и миллионы других — спокойно ел, кормился, просто, как дышал, не раздумывая ни о чем подобном. Щенок в детстве, конь — когда Репнин стал юнкером, медведь на охоте у дяди в Сибири — все они принадлежали царству животных и зверей, были для него временными спутниками и знакомцами. Ему никогда и в голову не приходило, что ради него убивают столько животных, что столько созданий Божьих ради него истребляют варварским способом, зверски, немилосердно.

И вот, разглядывая снимки, он задумался о том, что все эти твари бессловесны и что звуки, которые они издают перед смертью, никому не дано понять. Как не похожи друг на друга представители животного мира. Ягнята, телята, цыплята, свиньи — а перед лицом смерти все становятся одинаково немыми. Он подумал: так же молча умирают и люди — слуги, конюхи, мясники, портные, каменщики. Да и князья, и генералы, но какой шум поднимается, если их убивают! А о телятах, свиньях, ягнятах и овцах — и тут ни слова. Их повсеместно истребляют на еду. Ему ни разу не взбрело на ум задуматься об этом при виде красного, кровавого мяса животных.

И он мысленно представил себе рядом с тушами убитых животных трупы людей — целая африканская Килиманджаро. Сколько тут ягнят, овец, волов, телят, кроликов, серн, сколько свиней?

Сколько их, мертвых, зловонных в его собственном желудке? А сколько в целом мире этих освежеванных, вареных, жареных животных?

Внезапный ужас, отвращение он ощутил не сентиментально, как англичанин, а с каким-то изумлением — будто внезапно встретился с этими забитыми, в том числе и для него, животными в каком-то лесу и они шли ему навстречу по узкой тропинке, одной-единственной, над пропастью.

И хотя самому ему это показалось смешным, он, не дожидаясь Нади, ограничился за ужином лишь чаем и джемом. По английскому обычаю, вероятно, чтобы убедить покупателя в том, что джем приготовлен из натуральных фруктов, что он не синтетический, в банке намеренно была оставлена сливовая косточка. И снова непроизвольно Репнин с нежностью пробормотал: милое мое Набережное. Так называлось имение на Волге, подаренное ему матерью в день совершеннолетия. Не случись этой косточки в джеме, этого запаха сливы, вспомнил ли бы Репнин Россию и свое родовое гнездо?

Когда жена вернулась, он смущенно сказал, что ужинать не будет. Уже поел.

Надя взглянула на него с удивлением.

Она забыла о существовании газет, не думала о фотографиях боен и животноводческих ферм. Газеты валялись на полу, она просто убрала их. Рассказала, что нынче впервые на ее эскимосов был приличный спрос.

СТРАННЫЙ САПОЖНИК

В тот год в октябре чередовались теплые и холодные дни, солнечные и дождливые — вперемежку. В Лондоне так часто бывает. Англичане говорят, что никогда не знают, что их ждет. Поэтому, мол, они и стали равнодушны ко всему. Репнин спускается на лифте с восьмого этажа, равнодушно падает в пропасть. Из лифта сначала осторожно появляется его левая нога, белая, как оштукатуренная, за ней голова — смуглого искателя жемчуга. Привратнику каждое утро он говорит одно и то же, любезно — «Прекрасный денек, мистер Уайт!» «What a nice day, mister White!» Говорит это и когда на дворе дождь. Привратник каждое утро удивленно смотрит на него и так же любезно отвечает — «Indeed, sir!» «Вы правы, сэр!» А про себя бормочет: «О, этот безумный поляк!» «That silly Pole!» Так они ежедневно здороваются.

Выйдя из парадного, Репнин на мгновение останавливается и смотрит на фонтан, прямо перед их домом. Потом окидывает взглядом ту часть Лондона, которая открывается сразу, с первых шагов. Направляясь к ближайшей остановке автобуса, Репнин шагает, вернее ковыляет вдоль знакомых развалин на противоположной стороне улицы. Теперь тут хлопочут строители. Вспомнив, как заботливо — памятуя о ноге в гипсе — каждое утро напутствует его жена, он шепчет: «Пустяки». Загипсованная нога вполне надежна. Он стоит на ней прямо и прочно. Он сильней, чем прежде.

На углу так называемой «королевской» улицы была пекарня. Каждый день его встречал здесь запах свежего хлеба. Потом он проходил возле лавочки, где покупал овощи и рыбу во время войны. Лавочник с тех пор очень изменился. Он потерял любимого сына, остался с одним младшим. Весь как-то ссохся, стал неразговорчивым. Репнин старается незаметно проскользнуть мимо его витрины. Чем он мог его утешить? Нет утешения для людей, некоторые, говорят, находят утеху в Боге, другие в пиве.

Так говорят, но все это пустые слова.

Все утешения — пустые слова.

Еще несколько шагов, и Репнин оказывается на автобусной остановке. Чаще всего ходит номер 11. Болтают, что это устроили для себя банковские клерки, потому что одиннадцатый идет в деловой центр Лондона, где находится и Английский банк, в знаменитый Сити. Репнину нужно ехать до остановки Green Park, его автобус ходит реже. Надо ждать. Мужчины ожидают спокойно. Женщины любят втиснуться без очереди. Для Репнина подняться в автобус сейчас все равно что проделать гимнастическое упражнение, почти что цирковой номер. Сначала следует ухватиться за поручни да при этом следить, чтобы не выпала из рук палка. Потом поставить на ступеньку одну, не обе — но сначала одну, потом вторую ногу — да побыстрей, хотя окружающие люди терпеливо ждут. Возле самой двери — место для инвалидов. Да, да, но нередко англичанки усаживаются на это место. И делают вид, что не видят человека с загипсованной ногой. А кондуктор по утрам любит петь. Поет какую-нибудь оперную арию. Якобы так работать ему нравится больше.

Выбравшись из автобуса на упомянутой остановке или, как он обычно говорит, — у отеля «Ritz», Репнин, опираясь на палку, ковыляет до перекрестка и сворачивает на улицу Сент-Джеймса (Святого Иакова). И проходит ее до конца, где за углом лавка «Paul Lahure & Son». Он старается незаметно проскользнуть мимо швейцара у входа в известный отель. А швейцару этот ковыляющий человек с гипсовой ногой уже знаком, он видит его здесь каждое утро и поэтому приветливо здоровается и улыбается ему, словно хочет сказать, что тот скачет уже совсем хорошо. А Репнину, хоть он и убеждает себя, что это невозможно, все кажется, будто швейцар знает откуда-то, что и сам Репнин стоял вот так же в Париже перед одним ночным заведением, облаченный в казачье платье, которое он называл: «генерал Дыбенко». И хотя до сих пор Репнин стыдится, что когда-то согласился на подобную службу, он тем не менее, проходя мимо отеля «Ritz», всякий раз с удовольствием вдыхает доносящийся из открытой двери аромат кофе, джема и цветов. Лет семь назад он изредка заходил сюда. А сейчас поспешно ковыляет мимо собравшихся на углу разносчиков газет и сворачивает в соседнюю улицу. Еще немного, совсем немного — и он минует известную шляпную лавку «Locks», где в витрине выставлены макеты голов в наполеоновских треуголках и конфедератках польских повстанцев. И множество форменных шапок британских солдат — просто навалом. Затем ежедневно останавливается на две-три минуты посмотреть на развод караула перед воротами дворца Сент-Джеймса и взглядывает на огромные часы и на три окна на втором этаже. На головах гвардейцев — папахи из медвежьего меха. А время на огромных часах никогда не совпадает с часами Репнина, и тем не менее это всякий раз его изумляет.

В тот день, когда он впервые после болезни пришел на работу, в лавке устроили торжественную встречу. Никто не упрекнул его за то, что он отсутствовал дольше, чем положено по закону, все его окружили, с интересом рассматривали загипсованную ногу, словно на ней был не гипс, а белый охотничий сапог нового, невиданного фасона, сшитый лондонской фирмой. Он каждому вынужден был повторить свой рассказ, как влез на скалу и прыгнул очертя голову в воду. Как ему вдруг показалось, будто раздался выстрел, да, выстрел, как он едва выплыл и тут ощутил, что левая пятка просто повисла.

Словно рефрен все вслух повторяли: ахиллово сухожилие. Ekillis tendon. И особенно сочувственно — обычно надменная мисс Мун. Она загорела на солнце, посвежела от прогулок на яхте. На ней было легкое платье, под которым угадывалось юное тело. Молодой Лахур пожирал девушку глазами. (Сандре нездоровилось, глаза ее были заплаканы.)

Мисс Мун спустилась к Репнину в подвал.

Если б она знала, что он отправится на отдых в Корнуолл один, без жены, она пригласила бы его к себе в Фолькестон. Она там устраивает какой-то аквариум. Ее родные были бы рады с ним познакомиться. И хоть это побережье вблизи Лондона не так величественно, как в Корнуолле, им было бы неплохо. Могли бы на ее яхте махнуть во Францию. Это совсем рядом с проливом. Какая досада, что он женат, — сказала она, улыбаясь, — с женатым мужчиной в Англии так вести себя не принято.

Она пристально смотрела ему в лицо. Наклонилась нечаянно, и ее маленькие теплые груди, словно два голубя, легли на его плечи. Репнин спросил себя: откуда такие нежности? Может быть, она поссорилась с молодым Лахуром, с которым, как он слышал, теперь проводит время?

В лавке никого нет. Робинзон с Зуки ушли обедать — отмечают день рождения Робинзона. Репнин из-за ноги остался в лавке, сидит один, в полумраке. Над головой тускло светит электрическая лампочка, ее уже кто-то успел подменить.

Сейчас она голубая, словно ирис.

Бухгалтерский стол высок, неудобен, в первый же день он напомнил Репнину пюпитр дирижера, сейчас он придвинут к наружной стене. Но по сути дела стол находится под землей, под окном. Сквозь зеленое стекло почти ничего не видно. Окно упирается в асфальт, оно покрыто толстым слоем пыли. Можно различить лишь тени от ног прохожих.

Мисс Мун еще две-три минуты стоит у него за спиной.

Странная девушка. Ей не больше двадцати двух, двадцати трех лет. Рассказывает о своем аквариуме. Потом показывает ему цветные картинки — буклет фотографий какого-то американского аквариума — она хочет взять его за модель для своего, который собирает в Фолькестоне. Когда клала фотографии на стол, Репнину в какое-то мгновение почудилось, что вот-вот она его обнимет. Потом сказала, что идет обедать. Хотя с удовольствием осталась бы здесь, в подвале, и показала бы наиболее красивые экземпляры, которые ей будет очень трудно приобрести. До́роги.

После ее ухода Репнин перебирал фотографии. С картинок смотрят на него странные морские существа, какие-то рыбы, названия которых он не знает. Таких он никогда не видел. Даже в детстве. В школе. Одна рыба очень похожа и на бабочку, и на рака. Туловище какого-то допотопного рака, а на нем выросли синие с розовым крылья. На крыльях — чу́дные черные пятна. У рыбы белый нос. И рот тоже белый. А над носом два черных глаза с неподвижным взглядом. И все это чудесное, пестрое, маленькое рыбье тельце завершается огромным павлиньим хвостом. Самое странное, Репнин уверен — эта рыба, глядя на свет, о чем-то ДУМАЕТ. Лицо этого похожего на рака создания имеет изумленное выражение мыслящего существа, с которым он вполне мог бы встретиться в морской пучине. Погибни он тогда в Корнуолле, эта полубабочка-полурак, возможно, приплыла бы к нему. И как бы увеличивая странность этой картинки, вокруг чудо-рыбки плавают и снуют в воде какие-то черные сердечки, с белыми султанами вместо хвоста. Скользят по воде, будто листики, но не желтые, а составленные из черных и белых пятен. А под этими рыбешками, этими листиками повисли в воде красные, белые и синие морские коньки, они стоят вертикально среди водорослей на самом дне аквариума. Они напоминают крошечных аллигаторов. И на глазах превращаются в фигуры шахматных коней. У них вытянутые мордочки, они словно бы сделаны из кораллов, аквамарина, жемчуга, хрусталя.

Репнин не может себе представить, как плавают эти филигранные существа. А как они совокупляются? — спросила, уходя, мисс Мун и улыбалась, перебирая картинки.

Вместе с фотографиями мисс Мун оставила и чек. Просила заполнить его и, таким образом, вступить в члены-учредители их клуба. Это недорого. Один фунт.

Репнина увлекло невероятное сходство морских существ на фотографиях в книге с человеческими лицами — женскими и мужскими. Выражение их глаз — то веселое, то грустное, задумчивое. И хотя эти глаза располагались на голове так, что смотрели каждый в свою сторону, они с разрисованных, будто лица африканских племенных вождей и воинов, голов глядели прямо на него, и это были взгляды не чудовищ, а священников и мудрецов. У одного странного существа два голубых глаза находились над самым розовым ртом, это была явно рыба, но плавала она словно шар, составленный из топаза, смарагда и турмалина. А в ее взоре, устремленном с цветной фотографии, виделось что-то очень близкое и знакомое с детства — это было выражение глаз родителей, родных, сверстников. И рот был мягкий, с опущенными вниз губами, словно искаженный болью, словно порывающийся что-то ему сказать. Конечно, он кое-что слышал, учил, знал еще с юнкерской школы о далеком прошлом земного шара, о морях, океанах, флоре и фауне и их связи с историей человечества, но все эти сведения не вызывали в нем того изумления, какое он испытал, разглядывая оставленные мисс Мун фотографии странных существ. Это было совсем другое. Его поразили ЛИЦА морских обитателей, очень похожие на лица самураев, кавалеристов, стариков, на Деникина, на Барлова, на женщин, на любовниц, с которыми он был связан до женитьбы, и все они сейчас взирали на него из воды, как некогда смотрели в Петербурге, с фотографий, вложенных в письма, лица печальные и грустные. Рыбы смотрели на него в упор, будто хотели что-то сказать. Его не оставляла мысль о том, что они хотят ему что-то сказать.

Он долго рассматривал одну плоскую рыбину — истинное чудовище с двойным подбородком и губами какого-то китайского императора, с жабрами-веерами из голубых и белых перьев. На темени у рыбы был колючий гребешок, похожий на султан татарского хана. На лбу ее змеиная кожа собралась в мелкие морщинки. Два ряда синих усов возле рта, а маленький голубой глаз смотрит задумчиво, словно принадлежит некоему мандарину. Откуда взялось это ужасное сходство человеческого мира с миром подводных существ? В голове все мешается. Мешается прошлое и будущее. Во внешнем мире — страшный конгломерат людей, зданий, гремящих машин, человеческих масс, автомобилей, рождений, смертей, похорон, Лондона. А внутри, в нем, в его жизни — такая же бессмысленность.

Каким страшным, каким задумчивым был взгляд мандарина, устремленный на него с этой картинки, из океана.

В тот день управляющий лавкой Робинзон с итальянцем долго не возвращались. Репнин тем временем рассматривал фотографии подводного царства, в котором не бывал и никогда не побывает. Спустя час, он однако, вспомнил, что его ждут дела, — почта, письма, счета, накопившиеся за время его отсутствия. Надо их все прочитать. Зарегистрировать. Внести в сводки. В отчеты для Леона Клода. Он ждет их в Монте-Карло, наслаждаясь ароматом мимозы.

К счастью, счета от заказчиков-мужчин Робинзон в основном уже обработал сам. У него, сказал, дочь училась на бухгалтера. Репнину остались, главным образом, счета и письма от женщин. Этих читай — не перечитаешь. И отвечать надо многим. В Лондон, в Шотландию, за границу, в провинциальные замки, в роскошные отели в Лондоне и на побережье.

Первое взятое им наугад письмо было из Йоркшира. Родины тучных свиней. Наконец прибыли, сообщалось, туда заказанные туфли. Одни — как принято говорить в Англии — «бургундского» цвета; вторые — из черной крокодильей кожи. Бургундские хороши. А крокодиловые заказчицу совсем разочаровали. Какие-то нескладные. Тяжелые. Слишком грубые. Она их возвращает. Пусть решают, что с ними предпринять. Одновременно просит, чтобы ей тотчас же выслали заказанные вечерние. Ждет немедленно.

А Репнин не помнит этого заказа.

Второе письмо из местечка Таунтон. Дама извиняется, что вовремя не ответила и не оплатила счет. Она только что возвратилась из Америки. С тяжело больным мужем. «А вы, между прочим, ни слова не сообщаете о моих туфлях из черного крокодила» («You do not say anything about my black crocodile shoes?»). Этот крик души она сопроводила двумя вопросительными знаками. Огромными.

Репнин не помнит и этого заказа, а в голове помимо его воли мелькает догадка — эта заказчица вскоре может остаться вдовой. Однако он гонит прочь подобную мысль и сердито бормочет про себя, что это его не касается.

Следующее письмо написано мужчиной. У него очень известная фамилия. Она принадлежала премьер-министру британского правительства в XIX веке. Человек отказывается платить дополнительные деньги за небольшие изменения фасона туфель для игры в гольф. Доплата — фунт и шесть шиллингов. Он пишет: «Я заказывал у вас туфли для игры в гольф». «The shoes were bought AS golf shoes». И если человек заказывает туфли для гольфа, естественно, он и оплачивает именно туфли для гольфа. А не какие-то другие, которые должны еще только превратиться в туфли для гольфа. Да, да, — я слышу, как кто-то недовольно бурчит. — Все логично. Логично в том числе и для сапожников. Русский князь может превратиться в сапожника, но английская туфля для гольфа должна родиться именно туфлей для гольфа, а не чем-то, на что после еще надо добавить набойки. Человек не хочет платить фунт и шесть шиллингов? Имеет право! (Случись такое с ним, с русским, он заплатил бы и промолчал.)

Разве важен какой-то каблук или набойка? Впрочем, почему он всем этим занимается? Почему он должен отвечать на это?

Недовольна и заказчица, написавшая следующее письмо. Говорит, больше вообще не будет заказывать у них обувь. О, госпожа Filbe — слышу, как кто-то снова бормочет рядом, — неужели мы расстаемся с вами навек? Я никогда вас не видел. С вашим темпераментом, поди-ка, не застынешь в постели?

Как это ни покажется смешно и несуразно, уставший Репнин, закончив с этой дамой переписку навсегда, почувствовал грусть, неизвестно почему. I do not want to order any more shoes, бормочет он. Потом смеется, громко.

На следующем счете — от некой итальянской графини — кто-то написал, что муж этой женщины в Италии, воюет, а два сына служат в английской армии в Африке. Что это должно означать? Что его предшественник хотел сказать? (Впрочем, будем надеяться, отец и его два сына не встретятся лицом к лицу и не будут стрелять друг в друга.) Какое отношение их дела имеют к крокодиловым туфлям? Кой черт их связывает?

Госпожа Нильсон пишет весело. Просит пару туфель для свадьбы — срочно. Предшественник Репнина записал рядом: дама эта давно мечтала выйти замуж, но только за француза. Вероятно, наконец, такой сыскался? Репнин красным карандашом помечает на письме: «Срочно!»

В следующем письме заказчица негодует — за ее бургундские туфли требуют двадцать пять фунтов. Слишком много. Тем не менее она высылает чек — но чека в письме нет. Как это регистрировать? К тому же дама требует еще и крокодиловые. (I want the crocodile too. — Так и написано.) Ей следует ответить в трогательных выражениях.

Следующее письмо от известной актрисы, которую он знает по газетам. За нее пишет секретарша. Актриса им задолжала. Уже давно. Не платила. Теперь шлет чек на £ 50. Репнина удивил стиль письма. Обнаружен, сказано, чек на £ 88. Ей предоставилась приятная возможность послать им £ 50. Счет, говорит, извлечен из мрака на божий свет! Надо же так изысканно выражаться. Будто писавшая прошла курс в школе венецианских дипломатов. (The enclosed account has come to light.)

А как же это зарегистрировать? Сидя в подвале, куда едва проникает тусклый дневной свет? На каждом письме — сверху — указан адрес. На следующем стояло: Kremlin House. Написавшая оттуда дама жалуется, что новые туфли ей жмут, и просит, если возможно, их продать. Если продать не смогут, туфли придется растянуть на колодке. Просит сообщить, за сколько смогут продать. Она надевала их всего один раз. Если не продадут, пусть ей растянут, но растянуть надо значительно. (But it needs really, a very big stretch.)

Репнина не привлекали сальные анекдоты, похабные рассказы, не любил он и грубых слов, но, прочитав последнюю фразу, сразу же представил себе и будто услышал — как над этим письмом станут острословить Робинзон и итальянец. Робинзон передаст письмо и туфли итальянцу и скажет ему серьезным и безучастным тоном — будто пастор с кафедры английской церкви: «Синьор Зуки, растяните, пожалуйста, этой даме, но растяжку надо сделать значительную». Итальянец, якобы поразмыслив, ответит: «Да, да! Я вручу ей эти туфельки лично». Но больше всего поразили Репнина не глупые шуточки в подвале, а адрес, по которому следовало отправлять ответ: Кремль.

Такого в Лондоне он никак не ожидал.

Он вспомнил слова своего предшественника по службе в подвале о том, что отменные дамы ВЕЧНО на что-нибудь жалуются. Что новые туфли жмут, например. А иногда им достаточно просто как следует натянуть чулок, и все будет в порядке.

Следующая заказчица весьма раздосадована. Вынуждена возвратить туфли — тесны. Ей придется носить те, что сшила три года назад. (My three year olds.) Счет за новые, из черного крокодила, оплачивать отказывается.

Вот еще одна. Лето проводит в Корнуолле. Lady Diana Abdy. Она вполне удовлетворена, и письмо хорошее. На следующем счете рукой его предшественника написано: «Заказчица уехала в Китай. Возвращается в ближайшее время». Вполне прилично и следующее. Бургундские изумительны. Simply perfect. Просит и вторую пару сделать так же. Однако с черными, из крокодила, дело обстоит хуже: правая неудобна при ходьбе. Каблук подгибается. Левая подошва по-прежнему скользит, и обе тяжеловаты. Что же делать? Что делать? Просит ей позвонить: Southport № 67021. Робинзон на этом письме коротко пометил: позвонить, лично. (Почерк Робинзона напоминает почерк Деникина.)

Сложнее то, что пишут в следующем письме. Кто-то — вероятно дочь Робинзона, пока Репнин был в больнице, — допустил ошибку. Счет послан на адрес другой дамы — у обеих дам одна и та же фамилия. Речь идет о супруге некоего лорда! Может, и о разводе? Заказчица просит пощадить ее наконец от счетов, прибывающих по этому адресу на ее имя. Она уже не живет в этом замке! (Репнин испуганно откладывает письмо в сторонку. За такие штучки Леон Клод может вышвырнуть на улицу.)

«Меня там уже нет», — пишет дама. И все-таки не оставил его ангел-хранитель, в которого он верил с детских лет, — в следующем письме следующая дама рассыпает комплименты по поводу черных крокодиловых туфель, посланных ей в Никозию на Кипре. Они, говорит, имеют ее мерку в Брюсселе — просит послать еще две пары! Платит через свой парижский банк. «О, мадам Валери, — я слышу, как кто-то бормочет по-русски, — о, мадам Валери. Бы там на Кипре, а я здесь в Лондоне. Перемещенное лицо, да, да. Слава богу. Перемещенных ботинок нет. Перемещенных лиц, да, да. Ох, мадам Валери».

И словно событиями в подвале начинает дирижировать сам Нечестивый, далее одно за другим следуют письма от тех, которые в восторге от черного крокодила. Helena, duchess of Manchester посылает крупный чек. Репнин прикладывает к чеку расписку. И адрес: 55, Grosvenor House. В пяти следующих письмах тоже вложены чеки. И комплименты о новой модели из черного крокодила. К сожалению, это продолжается недолго. Неожиданности поджидают его, как Гулливера, на каждом шагу. Супруга некоего лорда угрожает, приедет, мол, рассчитываться лично. Испортил ей кожу, на три пары. Говорит, ее кожу. (Her own skin.) Приедет в мастерскую 20 ноября, во вторник. Репнин заносит это в календарь, но недоумевает. У них двадцатого закрыто, и двадцатое не вторник. И спрашивает: о какой коже речь? Что за кожу она дала. Пишет: «ее».

Потом в переписке с дамами наступает сущая путаница, какой-то круговорот имен, несколько имен, а лицо одно и то же, если же смотреть по счетам, лица разные. Mrs. Bucknell, например, прежде по книгам числилась как Mrs. Drumond, затем Mrs. Drumond Payne, и в счетах Робинзона полная неразбериха. Графиня Сан Элиа фигурировала раньше в открытом счете — Mrs. Hodum, а до этого Mrs. Maes, а до этого Madame Villeneuve, а еще раньше Madame Premosel, а до этого — Vorontzov. А его предшественник Перно все это перепутал. (Может быть, речь идет о нескольких замужествах? О разных браках? Может, и в обратном порядке? Репнин совсем запутался в счетах. Отчаявшись, хватается за голову.)

Как все это заносить в книги? Разве для того князь Репнин приехал в Лондон, для того погибла царская Россия, чтобы он, сидя в полутемном подвале, регистрировал всю эту белиберду? Разве для того были войны, столько людей убито, чтобы все кончилось и он остался в подвале с этими счетами?

По какому праву вмешивают они своих черных крокодилов в семейную жизнь, в судьбы всех этих женщин, да еще так безалаберно? А где же мужья этих дам? Где они? Может, их уже скосила смерть? Они умерли? Смерть? Неумолимая смерть? — Я снова слышу, как бормочет кто-то одинокий в Лондоне по-русски.

Репнин проглядывает еще два-три письма, а остальные отодвигает в сторону. Баронессе Rotschild надо лишь поправить каблучки. На счете изысканной госпожи Bentinck Cavendish Перно собственноручно пометил: «обождать». Развод. Сент. 3-го 1947. Откуда он узнал? На счете госпожи Maglione написано: «оставить». (Туфли у нее украли в гостинице.) Tania Sharman пишет, что последняя пара была безнадежной (The last pair have been hopeless). Она пишет из отеля «Ritz». Совсем рядом. Таня, Таня, как многое на свете именно безнадежно! Hopeless!

Репнин полагает, что на сегодня хватит. Вынимает из коробочки то, что жена положила на обед. Яйца. Сыр. Мед. Гренки. Впрочем, это слишком много. Он уже отвык от еды. Ему все кажется бессмысленным. Все что с ним происходит, лишено смысла, глупо. Что привело его в этот подвал? Судьба? Деникин? Революция? Бог? Барлов был прав, такая жизнь не стоит ломаного гроша. Кому и какая от него польза? Лондону?

Вскоре слышит: кто-то наверху, с улицы открывает дверь в лавку. Кто-то вернулся первым. Знакомая легкая поступь. Видит ее на лестнице, будто в катакомбах, сквозняк вздымает плиссированную юбчонку. Она ему нравится. Это отнюдь не значит, что он смотрит на нее с вожделением. Что с удовольствием бы с ней сошелся. Секс в подвале его не привлекает, даже если бы она начала первой. Сейчас из его жизни это вообще исключено. Несколько удивляет лишь то, что она так ласково на него смотрит сегодня. Раньше была холодна, и только. А сейчас идет прямо к нему, глаза широко раскрыты. Смотрит в упор. Подходит близко, придерживая юбку на коленях. Говорит: «Что с вами? Вы бледны и печальны».

Он отвечает ей сухо — и даже не подымается со своего треногого табурета, — она останавливается за его спиной, кладет несколько бумажек на стол перед ним, а делает все это так, будто хочет его обнять, обвить за шею. На правом плече почувствовал снова, словно теплые голуби, ее груди.

Спрашивает себя, что бы это могло значить? Спрашивает ее, что ей надо?

Тогда она наклоняется, облокотившись на стол рядом с ним, совсем близко. Указывает пальцем на бумажки и говорит вкрадчиво: «Отметьте, пожалуйста, то, что я продала». (Им с Сандрой начали платить по фунту за каждую лично проданную пару черных крокодиловых туфель. Якобы проданных именно благодаря им!)

В лавке кроме них никого не было. В окно с уличного асфальта падал какой-то пыльный, мутный, зеленый свет.

ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ ТЕМЗЫ

В тот год, в начале октября Репнина пригласил к себе доктор Крылов. Он позвал его приехать в больницу по ту сторону Темзы, чтобы снять с ноги гипс.

Доктор, с которым он познакомился в Корнуолле, работал в больнице, расположенной невдалеке от лондонской площади или, вернее, перекрестка, известного под именем «Elephant & Castle» («Слон и Ладья»), что, вероятно, было связано с игрой в шахматы, поскольку английское слово Castle обозначает и укрепленный замок, и шахматную ладью. У Крылова, которого в Лондоне сокращенно называли мистер Крилл, был собственный дом, — точнее, дом принадлежал его жене, англичанке, — поблизости от больницы, где он работал.

В тот день вечером Репнин прямо из лавки отправился за Темзу — под Темзой — на метро. Моросил мелкий дождь. Невзирая на просьбу жены хотя бы на этот раз, для визита к врачу, взять такси, Репнин пошел пешком до ближайшей станции подземки. Ему стыдно было тратить деньги, которые жена сейчас получала из Америки от ее тетки, Марии Петровны, младшей из княжон Мирских. Он ковылял, опираясь на палку, а металлическая скоба, охватывающая под гипсом пятку его левой ноги, скользила. Кое-кто из прохожих на мгновенье останавливался и смотрел на него удивленно.

У входа на станцию «Trafalgar» — страшная толчея, длинный хвост, ждут терпеливо, ждет и он. Дожди, лондонские, которые вначале он ненавидел, теперь ему, можно сказать, даже приятны. По лицу скользят капли, будто холодные жемчужины. В солнечный день — а они здесь редки — он спускается в свой подвал с грустью, скорбит о солнце. А в дождь даже прохожие кажутся ему ближе. Идти трудно лишь при переходе через улицу.

В те первые, мирные, послевоенные годы Лондон пытался хоть как-то упорядочить свой ужасный транспорт, организовать его разумней. Тем не менее на станции метро в предвечерние часы стекались огромные массы мужчин и женщин, и сообщение становилось хаотичным. На станциях время от времени железные двери опускаются, словно решетки в клетках для зверей, а здоровенные полицейские стараются удержать и распределить людской поток, который надвигается, как океанские волны. Родители поднимают детей на плечи. Внизу, под землей, автоматические двери вагонов закрываются с трудом, так как всякий раз приходится втиснуть внутрь хоть еще одну спину, еще одну туфлю, еще одну ногу, мужчину, женщину.

Загипсованная нога превратила этого русского в мрачного и хмурого человека, которого раздражают толпы возвращающихся с работы людей. Эти люди кажутся ему безумцами. И такое повторяется дважды в день: Лондон утром жадно заглатывает людей, а вечером их изрыгает.

Нет никакой связи между огромным чужим городом и его внутренним миром, его мыслями, страданиями. Он видит ясно все вокруг, но воспринимает, как сон, умозрительно.

Лондон расчертил улицы, они полосатые, будто африканские зебры, а толпы людей, которые возвращаются с работы домой спать, напоминают ему отступление генерала Куропаткина или прорыв Брусилова, но и от этих сравнений не становится легче. Может, будь он сейчас в России, он ощутил бы смысл своих движений, чувств, мыслей, а здесь он этого не ощущает, потому что в здешней действительности все кажется ему ненастоящим — и то, что сам намеревается сделать, что делает, куда идет. Букашка в каком-то отвратительном сне. Калека. Он не знает, что с ним будет, когда снимут гипс. Он знает лишь, что у Крылова он должен быть ровно в семь.

У входов в лондонское метро сейчас сотня, две, восемьсот, кто знает, сколько тысяч мужчин и женщин, и все ждут, как и он, ждут терпеливо — на такое способны лишь англичане. Вероятно, чтобы томящейся толпе было полегче, перед станциями подземки, возле кинотеатров всегда оказывается какой-нибудь уличный певец, который хрипло дребезжит, словно дервиш. А бывает, забредет и старый, вероятно бывший, циркач-гимнаст и стоит посреди тротуара на голове. Рядом на асфальте шляпа, и туда бросают пенни.

Репнин смотрит на стоящего вверх ногами человека, улыбается и приходит к выводу, что и он в конце концов мог бы таким образом зарабатывать свой хлеб насущный.

Но ощущение, что все это просто сон, продолжает его мучить.

Через час-другой такой Лондон перестанет существовать, и все успокоится. Исчезнут под землей огромные толпы людей, они рассеются по домам, и только на центральных улицах в темноте потечет река светящихся автомобильных фар. Боковые улочки и переулки наполнятся любовным воем кошек, а ночные сторожа начнут обходить двери и витрины магазинов, освещать фонариками замки, и, если окажется все в порядке, подобные призракам, они продолжат свои ночные прогулки, охраняя собственность. (Лондонскую святыню.)

Не заснет лишь Нельсон, как в Париже Наполеон. Человек, любивший сотню женщин и водивший на смерть сотни тысяч французов, оравших во все горло: «Allons enfants de la patrie!»[29]

Памятник погибшим в Крымской войне, как и Нельсон на высоком постаменте, раздражал Репнина всякий раз, когда он проходил мимо, выйдя из лавки и направляясь к дому, и всякий раз он молча проклинал французского императора. Почему? Сам не знал. При мысли о царе Николае он ускорял шаг, словно спешил убежать от воспоминания о его гибели, но к Наполеону милости у него не было. Он смеялся над ним. Презирал его. Женщины, женщины, женщины. Памятники в Лондоне его злили. Из-за этих великих людей он вынужден ежедневно обходить их памятники и вместе с ним множество других людей, тех, что спускаются в подземку.

Ему потребовалось добрых пятнадцать минут, чтобы оказаться внизу, в вагоне, и еще пятнадцать, чтобы прибыть на станцию со странным названием «Слон и Ладья». И пока он ехал под Темзой, которая текла над ним по земле, ему удалось отделаться от безумных мыслей, каждый раз лезших в голову при виде памятника Крымской войне. Эти мысли почему-то всегда приходили к нему возле лавчонки, что находилась невдалеке от их подвала. Отсюда посылали Наполеону нюхательный табак — даже когда он жил, словно закованный Прометей, пленником на острове Святой Елены.

Англичане разрешили экспортировать табак — для императора?

Слон и Ладья? Эскалаторы на этой станции тяжеловесные, металлические. Устаревшие очень, и движутся медленно, будто в нерешительности. Люди поднимаются молча, разговоров не слышно. Расходятся, поднявшись наверх, без единого слова.

Это бедный, рабочий район.

За Темзой, в Лондоне, совсем иной мир.

Как две стороны медали, непохожи в столицах европейских городов районы, расположенные на разных берегах реки. На одном берегу живут всегда бедней, тяжелей, но зато душевней. Мужчина, у которого он спрашивает, как побыстрей добраться До дома врача (говорит ему адрес), улыбается. Рукой указывает на здание. Там. Не более сотни шагов.

Дом врача — вернее дом его жены — оказался действительно совсем близко, через дорогу от парка, рядом с больницей. Скромный двухэтажный дом, такой же, как соседние, с палисадником впереди. Бетонированная дорожка ведет к крыльцу, где на дверях табличка: Mr. Krill. M. D. A. и при этом мелкими цифрами: 5—7.

Войдя в приемную, Репнин был неприятно удивлен. Маленькая, душная комнатка была наполнена больными — хотя уже миновало семь часов — мужчинами, женщинами, детьми. Эти люди очень отличались от тех, среди которых некогда, да даже и в теперешней своей бедности, он жил. Они не походили на жителей того, другого, берега Темзы. Рядом с ним сидели некрасивые, несчастные, опустившиеся женщины с больными, опухшими лицами, подурневшими от страданий, грубой жизни, да и пьянства. Может быть, их единственной утехи? Когда какая-нибудь из этих женщин поднималась, чтобы прикурить сигарету, Репнин замечал, что и ноги ее отекли, и ступает она, как-то раскачиваясь от самых бедер. У многих из сидящих в комнате мужчин на лицах, на руках виднелись язвы, раны, экземные воспаления. Переговаривались полушепотом. Только когда какая-то женщина, проходя мимо Репнина, запнулась за его ногу и угодила ему на колени, послышались тихие смешки. А Репнину надолго запомнился тот вечер, лицо женщины, ее испуганный взгляд из-под очков. Он был в центре внимания. Его появление здесь было слишком необычным. И хотя он терпеливо ждал и любезно сторонился, пропуская каждого возле себя, он чувствовал, что присутствующие воспринимают его будто какого-то мандарина. Дверь, ведущая в кабинет врача, то и дело отворялась, в ней вполоборота возникал, подобный призраку, Крылов и слышался его голос: Следующий! Next!

В белом халате он выглядел огромным.

Репнин безропотно ожидал своей очереди.

В приемной все пропахло дезинфекцией. Даже стены. На стенах — рекламы страховых обществ, аптек, больниц. Прошло добрых полчаса, пока Крылов его заметил. Стал извиняться. Видно было, что он устал и подавлен. В белом халате он казался огромным. А Репнин и позабыл, какой он высокий.

Прежде чем отправиться с ним в соседнюю больницу, Крылов повел Репнина по коридору в свою квартиру. Хочет, говорит, показать ему детей. По телефону вызвал со второго этажа и жену. Она, мол, тоже рада увидеть Репнина, отпуск которого в Корнуолле так хорошо начался и так скверно кончился. Хочет возобновить их знакомство, познакомиться с Надей. Посидеть как-нибудь вместе за чашкой чая.

Крылов провел Репнина в «салон», предложил вино. Пошел за детьми. На кресло, предложенное Репнину, неожиданно, стоило хозяину отвернуться, прыгнул откормленный рыжий кот.

Через две-три минуты со второго этажа слетела, словно артистка, вытолкнутая на сцену в каком-нибудь провинциальном английском театре, госпожа Крылова. «Здравствуйте!» — говорит по-русски и краснеет до ушей. Протягивает руку, стоя на одной ноге. Щебечет.

Она так рада его видеть. Это несчастье с ногой помешало их приятному знакомству в Корнуолле, которое так славно завязалось. Она мечтала показать ему все побережье, а особенно мечтала с ним вдвоем посетить дворец короля Артура — место грешной любви Тристана. Он не забыл, что она звала его поехать в Труро? Там прошло ее детство. Почему он отказался? Питер постоянно пропадает в больнице, даже во время летнего отпуска. Ее родители уезжали во Францию. А дети были у сестры. В родительском доме она жила совсем одна. Она не выносит одиночества. Им было бы так хорошо в Труро. Она слышала, он женат двадцать шесть лет? It’s hopeless![30] Почему не привез с собой Надю? Его жена, с которой ей так хочется познакомиться, не слишком любезно отвечает по телефону. Ей кажется, она холодновата.

При этих словах госпожа Крылова засмеялась.

Предложила Репнину сигарету, хотя он ей — еще в Корнуолле — столько раз объяснял, что не курит.

Репнину и в Корнуолле было с ней скучно. С первого же взгляда он тогда признал, что она хорошо сложена, но глупа. Особенно раздражало в ней то, что она так откровенно себя предлагает. В отеле «Крым» болтали, что на побережье, в море, на пикниках, на танцах, в баре госпожи Фои она вечно окружена целой толпой ухажеров — Беляев, Сорокин, двое поляков, несколько летчиков с соседнего аэродрома. Заслышав подобные разговоры, госпожа Крылова опровергла их громогласно. А тихонько добавляла, — живем, мол, один раз. Репнин еще в Корнуолле заметил, что госпожа Крылова на десять лет определенно, а то и на все двадцать моложе своего мужа. Хвалилась неоднократно, и перед ним тоже, на пляже, поглаживая свои изумительные бедра, что некогда была чемпионкой Ричмонда по фигурному катанию, и сердито добавляла, что снова могла бы ею стать, если б муж этому не препятствовал. Сейчас, в Лондоне, она выглядела еще моложе, чем в Корнуолле — и смотрела на Репнина своими темными глазами вызывающе, с улыбкой. Подала ему руку ласково, сердечно, будто они все еще на берегу океана, а не у нее в доме. Стоит перед ним, прямая, сильная, с распущенными черными волосами, которые падают на лицо, на лоб, так что из-под буйных прядей виднеется то один, то другой темный глаз. Волосы покрывают почти все лицо, большое и крепкое, коровье, и Репнин ощущает излучаемое ее телом тепло, когда она садится с ним рядом, задрав юбку выше колен.

Снова повторяет, что хочет познакомиться с Надей. У Крылова нет времени ходить в гости. Он разрывается между пациентами и больницей. Эти его пациенты платят, можно сказать, всего ничего, а приходят и приводят знакомых с любым пустяком. Иногда больных приносят среди ночи, прямо на крыльцо. Муж не умеет отказать. Русские — так ей кажется — вообще не умеют себя защитить. А летом все-таки было чудесно! Он не забыл? Если б не эта его пятка, она бы устроила прелестную прогулку. У госпожи Фои есть еще один дом, здесь на побережье, в городке Фоукстон. Они могли бы к ней съездить, с Надей. Для купанья холодно, но на яхте сейчас дивно. А она снова вынуждена изо дня в день глядеть в сотни раскрытых ртов, на тысячи гнилых зубов. Иногда по вечерам ей мерещится, будто Лондон — это огромная акула с человеческими зубами, которая открыла пасть и уставилась на нее. Почему его супруга мирится с этой его странной бородой? Если б он сбрил бороду — выглядел бы лет на десять моложе. Ее подруга по Корнуоллу, Marjory, спрашивала о нем. Что нового, мол, слышно о князе Николае? Any news about prince Nicholas?

Об англичанках можно сказать все, кроме того, что они болтливы, и болтливость госпожи Крыловой забавляет Репнина. Ему и в голову не приходит, что эта женщина болтает оттого, что в Корнуолле очень надеялась на их сближение, а теперь понимает, что шансы навсегда потеряны.

Эта загруженность работой и ее, и ее мужа, эта постоянная возня с зубами, каждый день, — говорит госпожа Крылова, пристально глядя на Репнина, — представляется ей сущим рабством здесь, в Лондоне. Выходят они редко. У нее есть все пластинки «Тристана». Когда она вечером их слушает, муж сразу же засыпает.

Наконец Крылов привел детей. Он весь преобразился. Просветленный, улыбающийся, радостный. Гладит детей по головкам, представляя их Репнину. А мать меж тем взирает явно скучая. Дети вроде бы не в восторге, они вовсе не жаждут знакомиться с чужим мужчиной, и девочка — она даже вырывается от отца, — когда Репнин протянул ей руку, норовит спрятаться. А потом у нее скривились губки, и за спиной у матери она начала громко всхлипывать. Ее брат, несколько постарше, подошел к незнакомому человеку спокойно, с минуту разглядывал Репнина, а затем засунул в рот палец и отвернулся.

Репнин слышит, как Крылов, уже в который раз, сетует на то, что детей у них только двое.

И слышит, как госпожа Крылова насмешливо добавляет, что для русских, как видно, любовь и семейное счастье измеряется количеством детей, как будто брак не подразумевает ничего иного. А она в детях видит порабощение женщины. Ей это чрезмерное чадолюбие кажется смешным. О женщине забывают.

Крылов должен учитывать, что она целые дни проводит в обществе гнилых зубов.

Крылов хмурился и молчал. Потом не спеша увел детей, было слышно, как ребятишки, поднимаясь по лестнице, смеются и шалят.

Детям пора спать.

Когда они остались вдвоем, госпожа Крылова потушила сигарету, быстро подошла к маленькому столику. Вынула стопку карточек, перевязанную голубой ленточкой. Это, говорит, фотографии из того времени, когда она была чемпионкой в Ричмонде, а кроме того, здесь и летние снимки из Корнуолла, сделанные капитаном Беляевым. Ей бы хотелось показать их Репнину. Хоть она знает, что, увы, некрасива.

Подсела на ручку кресла, на котором сидел Репнин, так близко, что он отшатнулся. Перебирала фотографии, складывая их ему на колени. Вот она выходит из моря. Вот прыгает Вниз головой в волны, в Сантмаугне. Вот она на берегу возле замка короля Артура и Тристана.

Репнин поражен и, чувствуя смущение, повторяет, что все это чудесно. Wonderful. Несомненно, это та же самая женщина, что сейчас сидит рядом, так близко от него, в своем доме, в Лондоне, то же самое лицо, бедра, то же самое тело, и все же — на фотографиях — она какая-то другая, словно снимки появляются из рук иллюзиониста, который был в Корнуолле. И дело не в ретуши. А просто в солнечном свете и падающих от скал тенях. Глаза ее, темные, на фотографиях казались крупней, все тело красивее и привлекательней, хоть голова была та же самая. Она резвилась на берегу, как, вероятно, плясали у океана древние вакханки. А на одном снимке женщина стояла коленопреклоненной перед Сорокиным, будто Сорокин — Ахилл, убивающий амазонку. На других — замерла, зажав руки в коленях, как бы защищаясь от какого-то лебедя. Или под действием солнца, или преображенная морем, она излучала сладострастье. Ему показалось, что подобной женщины в Корнуолле он просто не видел. И в то же время сознавал, что, показывая эти снимки, она дает понять, что готова отдаться ему немедленно, здесь, в Лондоне.

Закурила сигарету. Не сводила с него глаз. Потом вдруг не спеша собрала фотографии и убрала их в столик, молча.

Только когда и Репнин безнадежно умолк, она еще раз сказала, что сожалеет, что он тогда не поехал с ней в Труро.

Вошедший Крылов сообщил: он позвонил в больницу и там все готово для снятия гипса с ноги Репнина. Надо покончить с этой мелочью. Он возьмет машину.

Госпожа Крылова предложила отвезти их в больницу сама, по пути в Польский клуб, где ее ждут супруги Фои и Беляев. В коридоре она заметила Репнину, теперь, мол, он знает дорогу в ее дом, и она надеется в следующий раз увидеть его у себя вместе с женой. Его телефон у нее есть. Она позвонит ему в лавку, где, как ей известно, он вынужден бывать ежедневно, как и она в своей стоматологической лечебнице. И еще он должен не забывать, жизнь дана человеку одна.

И громко рассмеялась.

Хоть больница находилась буквально в ста шагах от дома, госпожа Крылова отвезла туда мужа с Репниным в своей маленькой, цвета сливочного пломбира, машине. В больнице они поднялись на лифте на третий этаж. Доктор был мрачен. Он тоже выразил надежду, что в следующий раз Репнин привезет к ним в гости жену. Тем более теперь, заметил он иронически, когда Репнин познакомился с секретарем Общества лондонских дантистов — борцом за права замужних женщин. Репнин почувствовал смущение, когда доктор признался, что нынче визит в их дом оказался не очень удачным. Только что между супругами разыгралась сцена. Дело в том, что он расходует много чая, а его жена — хоть и чистокровная англичанка — меньше, и вот она предложила держать чай раздельно — у него своя, у нее своя коробочка. Но еще хуже дела обстоят с сахаром. Жена укоряет его, что он тратит его слишком много, и сахар тоже разделила. Иногда ему кажется, его спутница жизни оказалась не просто скрягой, но вообще совсем другой женщиной, чем та, которую он когда-то полюбил.

За все время встречи, да и теперь, оставшись со своим соотечественником с глазу на глаз, Репнин был молчалив. То, что он увидел, поразило его. Ему казалось раньше, в Корнуолле, что эта пара счастлива.

Потом Крылов и Репнин ожидали несколько минут в маленькой приемной, пока сестра готовила операционный стол и рентгеновские снимки сустава, привезенные Крыловым из Корнуолла в Лондон.

Репнин из вежливости сказал доктору несколько комплиментов о его подруге жизни, задал любезно два-три вопроса о детях, которых ему представили.

Крылов сидел насупившись. Он посасывал зажатую в губах английскую трубку, но не курил. Пробормотал что-то невнятное об операции, которая, по его мнению, Репнину будет необходима, заметив, однако, что операция пустячная. Хотя на всякий случай он, мол, резервировал для него койку в больнице.

Только сейчас Репнин смог получше присмотреться к этому человеку, на которого в Корнуолле не обращал особого внимания. Крылов был спокоен, но угрюм, и как-то не вязалось, что только что в своем доме он ввел Репнина в круг семьи. Полный, смуглолицый, с проседью он был похож на человека, чем-то постоянно озабоченного. Сейчас, в Лондоне, на его скуластом лице стали особенно заметны желваки мышц. Волосы были зачесаны назад, но на левом виске меньше, чем на правом, и от этого лицо выглядело каким-то помятым, но добродушным. Между тем в выражении этого русского, мужичьего лица от Репнина не могла укрыться досада или даже раздражение и злоба, на что словно бы указывал излом бровей, слишком тонких и черных. Репнин внимательно рассматривал детали лица доктора и пришел к выводу, что единственное веселое впечатление на нем производили маленькие черные усики, тоже необычайно тоненькие, загнутые вверх над сердито, совсем по-детски надутыми губами. На докторе был черный, сползший на сторону галстук-бабочка. Репнин пристально, молча наблюдал за Крыловым, показавшимся ему в Лондоне совсем другим. Непохожим на того, какого он запомнил по Корнуоллу. Доктор рассказывал что-то о Твери, о войне, в какой-то связи упомянул и Надю. О ее отце, генерале времени первой мировой воины, он много слышал хорошего. И вдруг прибавил, — что касается, мол, его самого, то он сожалеет, что тогда не погиб на поле боя.

У Репнина, который в тот день все время упорно молчал, сложилось впечатление, что этот человек, имеющий в Лондоне жену, детей и дом, всем неудовлетворен и очень несчастлив. Как будто у него ничего этого нет. Он словно одинокий русский актер, подумал Репнин, — кончился спектакль, и остался актер один на сцене — без дома, без жены, без детей, которых только что имел в пьесе.

И Репнин инстинктивно взглянул на свою загипсованную ногу, будто вымазанную мелом, и почувствовал какое-то облегчение от того, что лечит его такой же, как и он сам, — русский человек. Такой похожий на врачей, которых он запомнил с детства.

Из приемной, мебель в которой была зеленого цвета, а стены увешаны фотографиями породистых скакунов, сестра в белом халате ввела их в небольшую операционную. Репнин опирался на палку, но шел уже легко. Дверь закрылась, и Репнин остановился, со всех сторон освещенный рефлекторами. Направляясь сюда, в коридоре он видел вереницу санитарок, толкавших впереди себя тележки на резиновых колесах, вероятно, с ужином для больных. В операционной они оказались вдвоем с доктором. Только позднее он заметил позади одного из рефлекторов сестру.

Потом Репнин лежал на операционном столе, а Крылов, орудуя огромными ножницами, снимал гипс с его ноги — это было даже смешно, так как доктор все время болтал и рассказал между прочим случай, который в подобной ситуации произошел недавно с его коллегой, англичанином. Тот снимал пациенту гипс, а пациент молчал. Врач не заметил, как поранил при этом ножницами голень пациента. Пациент молчал. Позже врача судили. Адвокат просил учесть тот факт, что подобные пациенты в медицинской практике встречаются очень-очень редко, а также принять во внимание необычное поведение пациента, который держался хорошо, слишком хорошо — и молчал.

Когда гипс был снят, Крылов попросил Репнина сделать несколько шагов по направлению к двери. Репнин съехал с операционного стола, шагнул, и тут же почувствовал, что доктор хватил его изо всех сил по ноге палкой, так что в пятке что-то хрустнуло. Естественно, Крылов его не ударял. Его никто не ударил. Просто в пятке что-то снова лопнуло, и Репнин покачнулся. Он, вероятно, растянулся бы на полу, если б сестра не подхватила его под руку и не подскочил бы Крылов. Вот этого-то, сказал Крылов, он и боялся, этого-то и боялся. Сейчас придется делать то, что он советовал в первый же день.

Боль в суставе была несильной. Репнина смущало, что сестра видит его без брюк, которые он снял, перед тем как лечь на стол. Он наклонил голову.

А врач его между тем успокаивал. Следовало пятку, это сухожилие, прооперировать еще в Корнуолле, сразу же после его прыжка в воду. Потом зашить. Теперь это сделать необходимо. Прооперируют завтра. А сейчас Репнин может остаться в больнице, койка ему обеспечена. Анестезия потребуется не местная, а общая. Чтобы можно было спокойно работать, да и мышцы получше расслабли. Это будет стоит недорого. Несколько десятков фунтов. Заплатит организация. Беляев это обещал ему лично. Несколько дней полежит здесь, потом еще отдохнет дома. Ничего особенного. Пустяки.

Репнин продолжал молчать. Произнес всего несколько слов, как и дома у доктора. Вытянул ногу, молча осмотрел пятку. Иронически ухмылялся.

Затем сказал Крылову по-русски: что касается этих нескольких десятков фунтов, у него их нет. Помощь от Комитета, о котором упомянул Крылов, он не примет ни в коем случае. Тем более, если это обещал Беляев. Он лишь просит Крылова вызвать такси, он поедет домой. Наде же врач пусть скажет, что все в порядке. Что ему следует просто отдохнуть несколько дней, а на ноге все зарастет само по себе. Он верит в свою природу. Кстати, сколько раненых в Крыму и в Керчи оставалось без всякой помощи в подобном состоянии.

Выслушав, Крылов некоторое время стоял рядом с ним, хмурый.

Он не предполагал, что у князя такие финансовые затруднения. Но все равно. Так ногу оставлять нельзя. Он постарается, чтобы больничные расходы возложили на «Скорую помощь», в кредит, а это уж совсем ерунда. Что касается гонорара — он не возьмет ни пенни.

Репнин попытался встать, опираясь на палку. Сказал — не в его обычае менять решение, если он таковое принял. Попробовал сделать два-три шага. В общем получалось. Потом почувствовал, что щиколотка пухнет, и сел. Стал одеваться, палкой подтащил туфлю, — мягкую, из замши, которую последнее время носил на больной ноге. Туфля была слишком большая. Он улыбался. Словно между прочим спросил Крылова: что, по его мнению, будет, если ногу оставить так, на усмотрение природы? Взял палку. Собираясь идти.

Врач стоял перед ним явно подавленный.

Дело, сказал, в одной косточке, в суставе, рентгеновский снимок показывает на ней трещину. За будущее ручаться нельзя, и врач предвидеть все точно не в силах. Однако он должен еще раз предупредить Репнина: если это оставить так, как есть, может, конечно, и зарасти, может даже стать еще крепче — но одна нога может остаться короче другой. Он будет хромать.

Ну и пусть, воскликнул пациент с усмешкой, с нарочитой, иронической усмешкой, которую выработал у себя, живя в Лондоне, с тех пор как его неотступно, в течение стольких лет начали преследовать неудачи — будет хромым! И Агесилай был хромым, что не помешало ему стать великим полководцем! Тимур хромал, что не мешало ему покорять мир! И Байрон был хромым, и все же переплыл Геллеспонт!

Да, да, ворчал сердито доктор. Князь лишь забывает о том, что он не Агесилай, не Тимур и не Байрон — и не станет ими, даже если бы очень захотел. Не сможет превратиться в них. Его же дело еще раз князю об этом напомнить. Он может остаться хромым, непригодным к работе, которую должен будет выполнять в Лондоне. Пусть подумает хотя бы о своей жене. Комитет обещал оплатить все расходы. И это резонно. Они русские. В Комитете, конечно, всех весьма изумит его отказ. Такси вызывать незачем. У доктора в больнице есть машина. Он его отвезет сам. Но пусть все же еще подумает. Пусть подумает до завтра. Койка ему обеспечена. Пусть сообщит позже, что решил. Ах, впрочем, у него есть приятель в больнице Middlessex, специалист именно по таким делам. Что касается Нади, хорошо, он ей солжет, — хотя своей жене он никогда не говорил неправду. Скажет — так, мол, мелочь. Но он еще раз повторяет — это грозит хромотой. Пусть подумает, что это будет значить для его жены, о которой говорят столько хорошего.

Как всегда, когда случалось какое-нибудь несчастье и Репнин вынужден был думать о своей жене, его бросило в жар.

Он опять иронически усмехнулся.

Неизвестно, сказал, как бы подобные проблемы с женщинами решал Агесилай, в которого, и это ему самому ясно, он не сможет превратиться. Уверен, однако, в том, как бы их решил Тимур. У Тимура был гарем. Гарем бы просто молчал. Что до того английского лорда, который обожал Наполеона и переплывал Геллеспонт, хоть он и был хромой — с женщинами это ему нисколечко не мешало. Пользовался у них большим успехом, как и у греков, хотя сам лучше относился к туркам, чем к тем, за которых боролся и отдал жизнь. Он — Репнин, а Репнины всегда считали, что жена обязана делить с мужем и радость и горе. Любой из Репниных так же точно вел бы себя со своей женой, случись с ней какое-нибудь несчастье. Они не татары, и татарами не были.

Что касается его самого, он считает, что должен смириться со своей судьбой.

Будет, однако, благодарен доктору, если тот не посвятит Надю во всю правду, да и тем, в Комитете, скажет, что с ним все в порядке. И на этом покончим.

Ему сейчас просто нужно отдохнуть. День-два, чтобы привыкнуть к очередной неудаче. Он примет ванну и в постель. Сон все лечит.

Доктор развел руками, беспомощно, и согласился отвезти Репнина домой, как ни в чем не бывало. Сестра помогла Репнину сделать первые шаги и смотрела удивленно вслед уходящим русским. Из их разговоров она не поняла ничего.

СЕМЕЙНАЯ ФОТОГРАФИЯ

Возвратившись домой без гипса, но с опухшей ногой, русский упрямец кое-как успокоился в своей комнате на восьмом этаже нескладного здания, носящего имя цветочницы, родившей сына королю.

Уверившись, что Репнин не намерен приглашать его к себе и знакомить с Надей, Крылов с минуту постоял с ним в парадном, возле лифта, потом откланялся, хмуро, и, не поднимая головы, ушел.

Уже прощаясь, он ни с того ни с сего снова сказал Репнину, что сыт по горло и больницей, и пациентами, и Лондоном, и что не будь у него детей, здесь, в Лондоне, он давно бы пошел в советское посольство и попросил разрешения вернуться в Тверь.

Когда лифт пополз вверх, будто устремляясь в небеса, доктор направился к выходу с таким мрачным видом, что привратник принял его за таксиста, которому этот странный поляк, приехавший бог знает откуда, не заплатил денег. Он захотел это уточнить у Крылова, очень учтиво.

Доктор не удостоил его ответом.

Он уже упрекал себя за то, что вообще ввязался в эту историю с репнинской ногой.

Меж тем Репнин, поднявшись на восьмой этаж, вошел в квартиру, которая сейчас напоминала ему тюремную камеру, хорошо знакомую. Нади дома не было, она еще не вернулась от старой графини Пановой. Репнин уселся в одно из трех кресел в этом, якобы вполне респектабельном доме (кресло было куплено у старьевщика), продолжая убеждать себя оставить ногу так, как есть, полагаясь на то, что пятка зарастет сама по себе, будто на собаке. Психически он был сломлен, абсолютно. В Лондоне люди нередко впадают в состояние, известное под названием: break down. Кризис, предшествующий самоубийству. Он неподвижно просидел так, опустив голову, добрых полчаса.

Потом не спеша начал раздеваться и, хромая, приготовил ванну. Сустав распух, и он боялся поскользнуться в ванной. Тревожился, что вдруг Надя узнает о том, что произошло у Крылова. Что одна нога у него будет короче другой, что, может быть, он навсегда останется хромым. Он решил порвать всякие связи с Крыловыми. Госпожа Крылова нагоняла на него скуку вместе со своими фотографиями. Он вспомнил, как она на него смотрела, показывая эти фотографии. Открыто предлагала себя.

Так же как в Корнуолле, когда звала в Труро.

Эта шальная чемпионка-фигуристка не понимала, что сейчас, в Лондоне, он тем более не жаждет играть ту роль в чужом браке, которую покойный Барлов обозначил словом «помощник». Ей даже в голову не приходило, что сейчас, в Лондоне, поблизости от ее мужа и его жены, возможная связь между ними еще больше удалила бы их одного от другого. А к тому же еще ее дети. Эти два малыша.

Впрочем, каждому дураку ясно, что больше всего привлекало ее к нему. Он ведь князь! Marjory, this is prince Nicholas. Так она его представила.

Сидя в теплой воде, в ванне, Репнин в тот вечер мысленно издевался над госпожой Крыловой.

Ее настоятельные уговоры поехать в Труро были шиты белыми нитками. Впрочем, интересно бы, черт возьми, посмотреть, что это за Труро, где она родилась, в собственном доме ее родителей, и куда так усиленно его звала. Муж вечно занят в больнице? Она совсем одна?

Вероятно, на отдыхе, на море, эту молодую женщину просто потянуло к незнакомому, новому мужчине?

Кстати, Наполеон был ненасытен в любви.

Великий человек. Репнин припомнил случай, как Наполеон однажды приказал доставить ему некую красивую актрису. Ее доставили в тот момент, когда он, великий человек, был занят государственными делами. Какая-то встреча с министрами.

Пусть подождет, распорядился великий человек. Она ждала. В спальне было холодно. Она выразила неудовольствие.

Пусть разденется, громогласно приказал победитель Аустерлица.

Она разделась и легла. Ждала. Шли часы. Она снова запротестовала.

Тогда пускай одевается — прогремел тот, кто вступил в Москву. (Этого Репнин ему никогда не смог простить.)

Несколько миллионов полегло в наполеоновских войнах. А Репнина в теплой ванне трясло от смеха, что у полководца недостало времени переспать с женщиной, хотя он был ненасытен в любви и набрасывался на женщин с легкостью молодого кобеля.

В воде его нога — кажется — успокоилась и отек спал. Он продолжал лежать, предаваясь своим странным размышлениям.

Поездка в Труро?

Слава богу, все к лучшему, еще не известно, что было бы, если бы он туда поехал с госпожой Крыловой. Вероятно, все же эта взбалмошная брюнетка не потребовала бы остановиться для любви посреди дороги, где-нибудь в тени сосняка — походя?

Твердо решив порвать с Крыловыми и покончить с мыслями о сексе, он снова погрузился в воспоминания детства. Вспомнил, как, бывало, когда в его Набережном приступали к жатве, он сидел у окна и с удивлением наблюдал за копошащимися в пыли воробьями.

Воробушек вспрыгивал на свою подружку. Секунда, две. Про себя Репнин спрашивал: Господин воробушек, почему так быстро? Monsieur Moineau? Napoléon?

Окажись они с госпожой Крыловой этим летом у нее, в Труро, сначала, конечно, выпили бы по две-три рюмки виски. Она бы все повторяла: darling, darling. Ou! Ou! Потом бы, вероятно, сказала, что он ее первый после замужества мужчина, и призналась бы, что очень его хотела этим летом. Муж ей мешает. Стареет.

Молодость быстро проходит. Да и вообще в браке все уже не то. Она значительно моложе мужа. Годы быстро летят.

Сейчас, в теплой ванне Репнин вообще больше, не чувствует боли в суставе и верит, что все пройдет само по себе. И утешает себя тем, что для русских секс — не корень всего.

Впрочем, это естественно. В природе на всех континентах полно секса. Во всем мире. Слава Богу. Воробей с воробьихой. Быстро, быстро. А жеребец с кобылой? Только раз в году? Кобылы меняются? Голубь с голубкой в Набережном делали это так нежно — воркуют, воркуют. Целуются. Воркуют. Гусь и гусыня относятся к сексу торжественно. Кот и кошка с диким воем, криком, скандально. А как это делают медведи, его любимцы в детстве? Медведи, должно быть, очень смешны. Совершают это и львы, и слоны и бегемоты — только ему не приводилось их видеть. Боже мой — сколько происходит совокуплений на свете? Миллион? Миллиард? Каждый день. А если взять людей — мужчин и женщин — белых, желтых, черных, а в Америке еще и красных? (Только в Южной! — он слышит, как на ухо шепчет ему покойный Барлов. В Северной их белый человек уже истребил. Нет уже коитуса между краснокожими в Колорадо. Вымирают. Вымирают, как и эскимосы.)

Мысль об эскимосах — сейчас это Надины куклы — смягчила Репнина, и он наконец решил, что хватит нежиться в ванне и надо приниматься за посланные из лавки бумаги, почту. Жене было бы уж пора быть дома. Давно пора. Не случилось ли чего-нибудь с ней? Гонит от себя дурные мысли, как и воспоминания о Труро, выходит из ванной, хочет просмотреть присланные бумаги.

А ступает меж тем с трудом и смотрит на отекший сустав озабоченно. Гадает про себя, чем все это кончится? Странная страна, куда его занесло. Странный остров. Странный Лондон. Где-то вблизи от Лондона есть, говорят, выложенные в круг каменные глыбы, полагают, это остатки храма, который воздвигли почитатели бога Солнца. А что теперь? Пока они жили в пригороде Милл-Хилл, он чувствовал себя так, словно обитает среди чиста поля, где вечно ожидают весну. Чувствовал, что он один, сам по себе, чужак, русский, но зато никто не вмешивался в его жизнь. Теперь они с женой — крохотная частичка Лондона. Одиночки среди миллионов. А это странное ощущение — будто он оказался среди заключенных, словно сидит в камере какой-то огромной тюрьмы.

Графиня Панова, предоставившая им — просто невероятно — эту квартиру, попробовала было вмешаться не только в его жизнь, но и в его брак. Посылает какие-то туфли, узнав, что нога у него в гипсе. Хочет видеть у себя этого упрямого человека. У него мол есть жена, и он должен думать и заботиться о ней прежде всего. Посылает им мясные консервы, аргентинские, которые Репнин возвращает обратно. В голове у Репнина, стоит ему остаться в одиночестве, все чаще звучит смех покойного Барлова и его слова о том, что он катится все ниже и ниже. Надо убить любимую жену, а потом и себя. Чего еще ждать? Он уже так низко скатился. Bas, très bas, mon prince.

Пережитое в Лондоне — не метаморфоза.

Это унижение, это фарс, произошедший с потомком Никиты Репнина.

Надю огорчало, что Репнин, вернувшись из Корнуолла, выглядел еще печальней и с издевкой говорил о красоте природы и даже о любви. Последнее, правда, он выражал не прямо, но несколько раз весьма нелестно отозвался о женщинах. Надя смеялась, слушая его описания хозяйки отеля, в который он был направлен из Лондона. Ее фамилия Фои. Так произносится. А пишется: Mrs. Fowey. У бабенки — длинная, длинная талия, а глаза желтые, как у кошки. В целом она не так уж и дурна, но страшно болтлива. Смеется, будто попугай. Замужем за Сорокиным, который лет на десять ее моложе. Со всем этим можно было бы еще смириться, не досаждай она ему ежедневно своими напоминаниями о времени обеда. Все люди с континента — повторяла она — опаздывают, а это неучтиво. Обед с часу до двух.

Секс — корень жизни. Эту фразу он однажды услышал в Лондоне из уст случайной знакомой, молодой англичанки, ученицы колледжа Бебек, работавшей медицинской сестрой. Произносится Бебек, а пишется: Birkbeck.

И молоденькая бабенка с длинной талией произносила ту же фразу, ставшую афоризмом года. Она рассказывала ему содержание некоего фильма, который смотрела в соседнем городке Труро. Пишется Truro, а произносится Троероу. Фильм о крысах или хомяках, что ли, которые раз в год устремляются как очумелые к океану — через поля, равнины, горы, а достигнув его, бросаются в воду. И тонут. Да, да, тонут. Потом трупы их всплывают. Как прибитый к берегу мусор. Как отбросы.

Разве корень этого тоже в сексе?

Некогда на Британских островах люди толпились на берегу в ожидании солнца. Сейчас они добровольно вступают в отряды спасения утопающих, рискуя жизнью во время страшнейших бурь в океане. Подвергают себя смертельной опасности ради других. За это не требуют ничего. Главное — море? Отец внушал ему, и он поверил, что здесь он найдет некоего «идеального человека». Англичанина — либерала. Отец особо подчеркивал — «либерала». А что он нашел? Они становятся людьми, когда речь идет о спасении потерпевших кораблекрушение. Эти люди переняли от завоевателей любовь к животным, но даже ее не сберегли. Норманны наслаждались красотой косуль и оленей, за убийство косули выжигали глаза. Вильгельм Завоеватель даже зайцам даровал свободу.

(Боясь остаться без места, Репнин начал готовиться к роли гида в туристическом автобусе, как ему советовал Ордынский. Надя об этом не знала и не могла взять в толк, откуда у него эти сведения о зайцах, сернах и оленях.)

Она так радовалась, когда удалось отправить его на побережье и он возвратился оттуда загоревший, свежий, сильный — несмотря на лопнувшее сухожилие. Но Репнин скрыл от нее, что там, на побережье в Корнуолле, впервые ощутил приближение старости. В зеркале с этой своей черной бородкой он напоминал портреты французских королей или фотографии итальянских наемных убийц — высокий, горбоносый, с черными пылающими глазами. Но когда отворачивался от зеркала, его бледное лицо с высоким лбом и скорбно сжатыми, усталыми губами выдавало тоскующего, удрученного человека. Все тщетно. С того самого дня, когда он покинул Россию он превратился в собственную тень, и только. Он вынужден коротать свой век в подвале, в лавке какого-то шорника и сапожника, среди вонючих колодок, человеческих ног и подметок. Светлыми кажутся только те минуты в его лондонской жизни, когда мысленно он переносится в свое родное Набережное. Это любимое село, поместье матери, подаренное ему, когда отец вызвал его из Парижа и определил к Сазонову. Там спокойно текла широкая Волга. (Каждый русский эмигрант ежедневно на какое-то время мысленно обращался к своей родине.)

После возвращения из Корнуолла Репнин начал пренебрегать условностями хорошего тона, благовоспитанностью аристократа и русского князя в обращении не только с иностранцами, но и своими сонародниками. Старался лишь, чтобы это не заметила Надя. В его речи появились какие-то странные мужицкие выражения, он стал говорить по-народному медленно, растягивая слова, а высшей формой человеческой деятельности, жизни и счастья провозгласил занятие земледелием. Он был смешон, но Надя делала вид, что не замечает этого. Она потешалась над ним про себя, когда слышала его вздохи и патетические восклицания: родное мое Набережное!

Его отец, англоман, почтенный член государственной Думы, внушал сыну, что идеал государства — Англия. Идеал человека — англичанин, либерал. А сын его сейчас превозносил образ жизни своих мужиков, с изумлением вспоминал коней, жито, осеннюю жатву и полевые маки. В былые времена из года в год они проводили лето в поместьях его матери. Жизнь в Санкт-Петербурге и Париже представлялась краткими эпизодами. Поэтому в его сердце русское село было родным гнездом, где поют птицы, а Петербург рисовался сплошным балом, где все кружится в каком-то вихре. Царь, генералы, графы, Репнины, красавицы, которых он только начал покорять. Мысленно переносясь в Набережное, он видел его прекрасным и милым, как летний вечер и заход солнца — прямо в Волгу. Видел каким-то светлым. Русская песня, русские крестьянки, голоса которых звенели в его голове, а они сами окликали его по имени и звали куда-то — во всяком случае ему так казалось, — все это было с ним здесь, на чужбине, и влекло, словно руки, протянутые для объятия. Конечно, это было смешно. Надя не переставала удивляться — по сути дела, прежде они оба знали ту жизнь, село, ту музыку как-то издалека, словно наблюдая ее сквозь бинокль в театре. И все-таки она умолкала со слезами на глазах, когда он восхищенно вспоминал Набережное.

Возвратившись вечером домой, Надя до полуночи сидела за швейной машинкой и с любопытством расспрашивала мужа — о Корнуолле, об отеле «Крым», о генеральше Барсутовой, о людях, с которыми он там познакомился. Теперь, после стольких лет скитаний, они вынуждены были спать на узких неудобных кроватях. А когда-то, в детстве, у каждого была отдельная комната на втором этаже дома. Репнин рассказывает о Корнуолле сбивчиво и неохотно. Всего он жене так никогда и не рассказал. Что касается Нади, ей особенно поправился Эксетер.

Должно быть, это странный город и освещение там странное — именно оно и привлекает Надю, из-за него она могла бы с удовольствием там поселиться. Ей очень нравится, что после частых дождей проглядывает солнце и сразу же озаряется весь дом. Ей кажется, будто они уже жили там когда-то вдвоем. (Репнин умолчал, не рассказал ей об их соотечественнике, который кончил тем, что нанялся там сторожем в общественном сортире.) Вероятно, чтоб заглушить в себе ужасные воспоминания о времени, когда она с нетерпением ожидала возвращения мужа из Эксетера или приглашения ее приехать к нему, Надя начинает рассказывать о своей жизни в то время в местечке Потерсбар, неподалеку от Лондона. Она там провела два месяца. Жила в доме типографского наборщика, который по ночам уезжал на работу в Лондон. Надю донимала жена этого человека, а в один прекрасный день обвинила ее в том, будто она крадет из кухни рыбу. Позже выяснилось, что рыбу крадет кошка. Это было смешно, а не смешным оказалось другое. Как-то, возвращаясь из Лондона в это предместье, она остановилась возле дома, из которого выносили вещи. Должно быть, жители куда-то переезжали? Надя остановилась, увидев, что грузят мебель стиля чиппендель, о которой давно мечтала. Мужчина, грузивший мебель с двумя помощниками, крикнул ей, чтобы убиралась отсюда подобру-поздорову. Причем сказал это так грубо, что Надя от изумления застыла на месте как вкопанная. Тогда он пошел прямо на нее. Он был косой. Руки у него были голые, волосатые, как у обезьяны. Она в страхе убежала. Ничего подобного доселе в Лондоне с ней не случалось. На следующий день появилось сообщение об этом в газете. О том, что совершена кража, среди бела дня, в доме, хозяева которого уехали отдыхать.

Прижавшись к мужу, Надя, кто знает в который раз, рассказывала ему, как, устав от шитья, она по вечерам, на закате дня выходила в поле и потом возвращалась по тропинке вдоль железнодорожного полотна. Дорожка была узкая и проходила возле кустарника. Ей редко кто-нибудь попадался навстречу. Безмолвие английских полей так восхитительно.

Однажды утром там, в кустах, обнаружили мертвую женщину, молодую. Труп. Нож убийцы еще торчал из тела, когда прибыла полиция.

Огромный колокол Парламента (Большой Бен) уже отбил по радио девять, а Нади все не было. Погруженный в свои мысли и не сводя глаз с ноги, Репнин тревожно ждал ее в кресле, которое ночью превращалось в постель для него. Он ждал жену. Терялся в догадках — почему до сих пор ее нет. Разве старуха живет так далеко?

Чтобы как-то отвлечься, он стал просматривать бумаги, счета, письма, которые присылали ему из лавки: Леон Клод требовал годовой отчет уже в ноябре. Надо было его готовить.

Среди полученных бумаг обнаружил и странную брошюрку. Список клиентов-неплательщиков. (В Лондоне каждая лавка — член «Общества взаимной информации для защиты торговли». Торговля здесь святыня. Разумеется, эта информация секретна. На брошюрке крупными буквами написано PRIVATE & CONFIDENTIAL.)

Каждый член общества обязан сообщить о клиентах, которые не платят долги. (Членов общества просят «прочесть» и «ответить». Телефон: REGent 5303/4/5.)

Оригинальней всего то, как утверждается, что клиенты, имена которых упомянуты в этой книжке, ни в коем случае не вызывают сомнений, и никто против них ничего не имеет.

А что же это значит?

Репнин, когда ему в первый раз предложили проверить эти фамилии, отказался, ссылаясь на то, что это обязанность Робинзона. И тем не менее Робинзон теперь требовал от него это снова. Напомнил — конец года не за горами и финансовый отчет лавки должен быть готов вовремя.

Опустив голову — из страха потерять место — Репнин читает списки и разыскивает в нем фамилии и адреса их клиентов.

Его поразило то, что неплательщики, все, принадлежали к так называемому высшему свету. Среди них фамилии иностранных дипломатов, офицеров королевской гвардии, привилегированных полков, а в списке за 1947 год и два адмирала, и несколько лордов. Еще невероятней адреса этих должников. Каир, Хамадан в Персии, Буэнос-Айрес, Голландия, Нью-Йорк (отель, носящий имя короля Георга V). Что до заказчиц — то тут и баронессы, и графини, и богатейшие владелицы известных скакунов в Англии — их имена он знает лишь из газет. Среди адресов повторяются «бывшие» адреса клиентов, а новые неизвестны. Некоторые должники имеют по несколько имен. И он совсем поражен, неожиданно обнаружив среди адресов и свой: Nell Gwynne House (однако номер квартиры 230. Какой-то китаец: Yu-Chuan-Hsi.)

Он невольно улыбнулся, вспомнив, что графиня Панова не устает твердить Наде, будто их адрес вполне «пристойный» и в Лондоне, мол, это главное.

К великому изумлению, среди женских фамилий он находит и имя своей необычной знакомой, из квартиры которой он вышел некогда совсем убитый. Она жила на улице, которую в старые времена часто затопляла Темза. Он как сейчас видит длинный ряд туфель ее покойного мужа. После меня, размышляет затем, останутся какие-нибудь две изношенные пары.

Но его очень обрадовало следующее имя, и он нежно повторил его два-три раза, ибо имя было явно русское: Катя Красина.

Репнин долго еще сидел над бумагами, которые выскальзывали из его рук на пол. Он их не поднимал.

Странная брошюра. Странные англичане. Странный Лондон. Он вспомнил, что отец привез ему, мальчику, в Петербург гувернантку из Лондона. Потом ее уволили, так как мать приревновала к ней отца. Девица была недурна собой и молода. Хорошенькая. Он было даже влюбился в нее. Сначала это казалось прекрасно. Ему было десять лет. После он эту девушку возненавидел. Однажды, во время путешествия по Шотландии, он даже вырвался от нее и сбежал, так что его разыскивали и водворяли обратно с помощью полиции. А отец по-прежнему оставался англоманом. Самым рьяным англоманом среди членов государственной Думы. Он первый ввез из Англии в Россию спортивные лодки для своего клуба, основал теннисный клуб, пропагандируя теннис на траве, как играли в Англии. В отчем доме гостям подавали не русский, а английский чай.

Сын же почтенного члена Думы после семи лет, прожитых в Англии, невзлюбил и Англию, и англичан. Не мог выносить. Иногда даже ненавидел. Он считал, пора признать, что именно они повинны в гибели русского царя. И прибавлял: они умышленно погубили Россию. Они повинны и в бессмысленном кровопролитии во время гражданской войны, в котором он лично не участвовал, но о котором много знал. Впрочем, и его отец, бежавший вместе с Сазоновым, разочаровался в англичанах. Он писал сыну, что союзники их попросту надули. Так же думали и все те разбитые и посрамленные русские люди, которых в Керчи погрузили на старое корыто, чтобы везти по Черному морю в Румынию и Турцию. Так же думал и он сейчас, когда в кругу русских эмигрантов пронесся слух, будто Англия пытается прибрать к рукам немецкое оружие, чтобы употребить его против Москвы. Некоторые среди эмигрантов, правда, встретили подобные слухи восторженно, но — после одержанных русскими побед — число таких людей оказалось ничтожным. Репнин открыто осуждал англичан, и его раздражение против них уже перерастало в ярость.

Однажды в Польском клубе он даже спровоцировал скандал, когда, разглядывая какие-то иллюстрированные журналы, поместившие фотографии парада на Красной площади в Москве, заявил, что выправка советской армии осталась прежней. Русской.

Все другое, добавил, его не касается. Через несколько лет он перейдет в мир иной. А будущее еще никто никогда не смог предугадать.

Тогда же он купил этот французский журнал и послал его Курагину (тому, что снабжал в Милане Надю билетами в Ла Скала). И сейчас еще Репнин слышит, как тот говорил про себя: «Смотри, Курагин! — Та же выправка. Тот же чеканный шаг. Это — я, Курагин! Это — мы!»

И словно этого ему кажется недостаточно, он сейчас, мысленно, с теми же словами обращается к некогда презираемому им Сурину, забыв, что этот человек уже мертв, что он давно покончил с собой. Вспоминает и Новикова, уехавшего в Перу, и думает — успел ли тот посмотреть эти фотографии перед смертью? Видел ли их и почтенный член Думы, жалкий подхалим и болтун Шульгин?

Решает порыться в куче старых газет и журналов, которые он хранит в шкафу, и найти тот номер, чтобы послать его бедняге Алексееву, теперь уличному продавцу газет. Советские журналы и газеты получал лишь «Комитет освобождения», но скрывал их от своих соотечественников. На мгновение перед Репниным возникло лицо отца, который навсегда затерялся где-то в Финляндии. Удалось ли ему хотя бы перед смертью увидеть эти фотографии?

Пока он так, нетерпеливо ожидая жену, разбирал в шкафу присланные из лавки бумаги, на пол выпали какие-то фотографии. Некоторое время он их словно не замечал. Спешил кое-как навести порядок на полке до прихода Нади, которая явно задерживается у старой графини. Графиня Панова живет где-то у подножия Бокс-Хилла. За городом. Автобусы туда ходят редко.

Неожиданно он ощущает прилив нежности к жене — такой красивой, любящей его, кажется, еще больше после его возвращения из Корнуолла. Одновременно чувствует и жалость к этой женщине, и ждет ее, и, не видя, мысленно видит ее перед собой. Вот он дома и с завтрашнего дня будет уже без гипса каждое утро ковылять туда, в свой подвал, за один фунт в день. Это жалованье поможет им кое-как перебиться до ее отъезда. Для него лично подобная жизнь давно утратила всякую прелесть, всякий смысл, хотя именно так — каждое утро отправляясь в набитых вагонах метро на работу и каждый вечер возвращаясь в тех самых вагонах домой — постоянно живут рядом с ним несколько миллионов людей в Лондоне.

Какой смысл в этом сумасшедшем конгломерате? Ему подумалось, что некий смысл имеется даже в жизни животных, и птиц, и бабочек, и насекомых, да и ящериц. Они тоже трудятся. Кроме пчел и муравьев работают каждый только для себя. Но их жизнь всегда естественна. А жизнь князя не естественна.

В ожидании жены в тот вечер он пережил приступ глубочайшей тоски, и любое существование на земле показалось ему значительно лучше, чем жизнь русского эмигранта. Мысль о самоубийстве снова овладела им.

Волнуясь за жену, которая возвращается так поздно совсем одна, Репнин просматривал бумаги и рылся в них очень неаккуратно, из кучи листков выпало несколько фотографий, о существовании которых он не знал и которые, видимо, его жена возила с собой всюду по свету.

Должно быть, какие-нибудь семейные снимки?

Репнин поднял их с пола. Они его удивили. Он их совсем не помнил.

Он своих фотографий вообще из России не увез. Смотрите-ка — значит, русские девицы и генеральские дочки умеют не только терпеть и страдать, но при этом способны сохранять любовь к тому, что некогда любили. Русский человек может остаться великим и на чужбине: в науке, в искусстве, в страдании, в нищете, в любви ко всему по-настоящему достойному и прекрасному. Таковы русские люди. А он, похоже, уже им не чета. Не сохранил даже семейных фотографий. Смешно. Да и бессмысленно. Все миновало, словно сон. Все это прошло как сон, — я слышу, как рядом кто-то бормочет по-русски.

Но после такой театральной позы и декламации, про себя, этот человек впадает в еще более глубокое отчаянье. Он больше не в силах найти себя, не может, не может приноровиться к жизни. С чего ему любить жизнь, как любит ее его жена, которая куда успешней, чем он, борется и за хлеб насущный? Все изменил к худшему, когда они уже смирились с очень скромным, почти нищенским существованием, владелец школы верховой езды в Милл-Хилле, который, впрочем, совсем не похож был на ловеласа. И тем не менее неожиданный развод этого англичанина с женой испортил все. Человек вынужден был заплатить жене очень много, чтобы получить ее согласие на развод, и поэтому продал свою школу в Милл-Хилле и оставил Репнина на улице. Временно сдал им тот домик возле дубов и исчез. Через год, говорят, он умер. Проглотил тридцать таблеток снотворного и запил их бутылкой виски. Покончил с собой. Его нашли мертвым или полумертвым на полу, с искривленными от ужаса губами. Не мог уладить отношения с двумя женами. Странный англичанин. От него такого никто не ожидал.

И невольно в эту минуту Репнин снова заметил фотографии, завалившиеся среди бумаг, которые он разбирал.

Это были Надины фотографии, детские. Он поднял их с полу.

В первый момент они показались ему смешными. Надя их от него прятала.

На одной она запечатлена совсем маленькой — может быть, годовалой, в рубашечке.

Отец держит ее на коленях. Словно ангелочка. Смешно.

Ножки беленькие, и она стоит на них еще неуверенно.

Так же снимали и его, когда он был ребенком. С удивлением смотрит заплаканными глазками на фотографа, на это чудовище, которое стоит перед ней, укрытое черным платком, вытянув вперед какую-то длинную, черную гармошку с открытым стеклянным глазом.

Она явно испугана, очень.

Отец держит ее гордо, словно куклу.

На следующей фотографии Репнин видит ее на два-три года старше. Сидит, незаметно поддерживаемая отцом, на высокой тумбочке, ножки беспомощно свесились с этой высоты, и на них белые, смешные туфельки. Опустила руки в бархатных рукавах с белым кружевом. Волосы густые — естественно золотистые, — а на фотографии кажутся черными. У такой крошки и такие густые. И удивительно — уже все в длинных локонах.

Репнина невероятно растрогали эти фотографии, такие смешные. Он их давно позабыл.

Еще один цветок, еще один цветок — я слышу, как он бормочет, — девочка, которая через семнадцать лет в Афинах станет его женой, женщиной, назначение которой — как утверждает Бог — умножать род людской. Еще одна будущая роженица, которую фотографирует смерть в лице какого-то ялтинского фотографа. Репнин счастлив от мысли, что у Нади не было детей. Она и сейчас красавица, чудо как хороша, часто такими красивыми остаются нерожавшие женщины. Их красота сохраняется надолго.

В тот вечер Надя вернулась около полуночи.

Задержала ее у себя допоздна старая графиня Панова, которой она впервые призналась, что хочет поехать в Америку, к тетке Марии Петровне.

Графиня спросила, а что будет с мужем?

Надя сквозь смех ответила, он приедет вслед за ней — просто уверена, что приедет.

Репнин стоит и долго молча рассматривает свою жену, будто видит ее впервые и хочет найти в ее лице черты того ребенка, которого уже почти забыл и которого только что увидел среди семейных фотографий, лежащих среди его бумаг, на столе.

Жена извиняется за столь позднее возвращение, но она весела и радостно сообщает — ее эскимосы при содействии графини Пановой пользуются спросом и старуха уверена — будут продаваться еще лучше.

В спешке, готовя ему ужин, жена не замечает фотографий, на которые тот случайно наткнулся.

Она удивлена, заметив, что муж как-то странно молчалив, не сводит с нее глаз, потом подходит ближе, обнимает, нежно. Лицо просветленное, словно озарено каким-то внутренним сиянием.

Встречает ее поцелуем.

Она не спросила, почему он в тот вечер так ласков с ней, так весел, мягок, так светло улыбается. Молчала. Впрочем, если б спросила, если бы он ответил, кто знает, поверила бы или нет его словам о том, что он любит ее нынче из-за каких-то старых фотографий, ее детских снимков — любит отеческой любовью.

СПОРЫ О МОСКВЕ

Те, кто отдыхал с Репниным в Корнуолле, и не думают оставлять его в покое, даже после того визита к врачу, к Крылову. Госпожа Крылова, по телефону, пеняет Наде — хотя с ней незнакома, — то, что задумал Репнин, страшно легкомысленно. Он может навсегда остаться хромым. Жалко ей Репнина. Он произвел такое впечатление, в Корнуолле. Она, Надя — как супруга — должна настоять, чтобы он пошел в больницу к ее мужу, Крылову. Это ахиллово сухожилие — мелочь, но нельзя оставлять его так. Нога может стать короче.

Когда Надя рассказала о звонке Репнину, тот твердо заявил, что в больницу решил не ходить. Она расплакалась. Она полагает, они в состоянии заплатить, не прибегая к помощи Комитета.

В следующие дни звонят и госпожа Петерс, и Сорокин, и даже сэр Малькольм. Все расспрашивают о ноге, все предлагают свою помощь. Help, help, help. Репнин не намерен им даже отвечать. Надя снова смотрит на него с тоской. Перестают разговаривать. Весь день молчат.

В первые дни ноября в этой комедии с репнинской пяткой происходит нечто новое. Репнин начинает получать напоминания, письменные, из Секретариата Организации царских офицеров, — она еще существует где-то, в тумане, в Лондоне — о неуплате им членских взносов. Угрожают судом. Посылают и какой-то счет из отеля «Крым», который он якобы не оплатил.

На следующий день — это была среда — в лавку к нему приезжает Крылов.

Робинзон проводит его вниз, в подвал.

Крылов просит, уговаривает Репнина вечером приехать в Польский клуб, где его будут ждать Сорокин и Беляев; они намерены решить вопрос о его членстве в Организации и тем самым неоплаченные счета — ликвидировать. У них самые лучшие намерения. Они вместе с ним были в Корнуолле. Знают его прошлое. Уважают его. К чему их обижать? И Организация преследует добрые цели. Он не допускает мысли, что Репнин не вернется в нее. Они готовы исправить ошибку, если кто-либо таковую допустил в отношении его.

При этом Крылов добавил, что советует Репнину туда поехать и от себя лично. Так будет лучше. И, беспомощно разводя руками, рассказывает о связанном с Организацией недавнем скандале в Берлине — когда Борисов, оставив на столе чашку кофе, вышел к телефону, а вернувшись, после первого глотка упал замертво. Отлежал в больнице, находился между жизнью и смертью. Волосы выпали, кожа стала шелушиться — едва живой остался.

Подавив раздражение, Репнин согласился, но поставил условия, чтобы разговор был коротким, совсем коротким. Он не думает возвращаться в Организацию, из которой вышел более года тому назад, хлопнувши дверью. В тот же день, в начале шестого Крылов заехал за Репниным на своей маленькой машине цвета сливочного пломбира.

Польский клуб находился в Кенсингтоне, напротив хорошо знакомого Репнину Географического института, на стене которого была установлена мемориальная доска полярному исследователю Шеклтону. В свое время, оказавшись в Лондоне без всяких средств, Репнин ходил туда, чтобы предложить свои кавказские фотографии и снимки медвежьей охоты в Сибири. Все было напрасно. Сейчас, проезжая мимо института, Репнин загрустил. Когда Крылов парковался у Польского клуба, Репнин по соседству заметил и здание заново открытого в Лондоне института Германии.

Он был зол и решил закончить встречу тотчас же. Опираясь на палку, Репнин поднимался по лестнице, потом они миновали несколько залов, наполненных множеством польских офицеров, которые в Лондоне нередко продолжали носить военную форму. Было здесь много дам. А за одним из столов восседало — как объяснил ему с усмешкой Крылов — Новое украинское правительство (в Лондоне оппозиционные правительства называют «теневой кабинет» — «shadow cabinet»). Среди эмигрантов выделялся великан, одетый в нарядное платье и ни слова не знавший по-английски. За столиком в боковой комнате он заметил Беляева и Сорокина, которых знал по Корнуоллу, и еще нескольких русских эмигрантов. Некоторых он встречал в церкви, других — едва припоминал. С этими людьми он давно порвал всякие отношения и даже перестал раскланиваться. Заметив его, они поднялись из-за стола и исчезли. На Беляеве была какая-то потрепанная английская форма, а Сорокин все еще носил синий китель офицера авиации с белым шелковым шарфом, с которым, по-видимому, решил не расставаться до конца своих дней. Беляев, малость подвыпивший, встретил Репнина сердечно, а Сорокин насмешливо и нагло. Спросил о Наде. Репнин им не подал руки, только иронически ухмыльнулся.

Крылов, смущенно, взяв на себя роль некого председателя, предложил ему сесть.

Заказал пиво. Репнин ничего не пил.

Сорокин и Беляев пили из больших прозрачных бокалов коньяк.

Репнин сел и, повернувшись к Сорокину, прямо в лицо сказал: ему показалось, будто тот, здороваясь, обратился к нему словом «товарищ». Он надеется — это была шутка и под ней не кроется никакой намек? Они и сами, бывало, с его покойными друзьями в Керчи подначивали друг друга этим словом. Барлов, о котором они, конечно, слышали, после того как удалось вырваться из Керчи, в шутку их всегда так называл.

Сорокин рассмеялся. Он хотел лишь напомнить князю, что Сталин еще не в Лондоне. Он позвал князя сюда, так как получил из Комитета письмо с требованием выяснить его вопрос. Его исключение из Комитета признано недействительным. Поэтому они, как друзья по эмиграции, хотят утрясти все остальное.

Крылов, в роли председателя, прибавил, что речь идет о реорганизации всей работы в Лондоне и что у них теперь новый секретарь. Он показал пальцем на Сорокина.

Сорокин после этих слов приветствовал Репнина восточным поклоном, улыбаясь и подтверждая — новым секретарем Общества является именно он. Графиня Панова, сказал, обратила их внимание на то, что Репнин с Надей переселились из предместья Милл-Хилл и теперь живут в Лондоне.

Уже после первых слов Репнин про себя твердо решил сегодня же навсегда порвать с этой компанией. Это был не его мир, это была не его компания, и не Надина тоже, и известие о письме графини Пановой его окончательно вывело из себя. А Беляев меж тем — прекрасно зная, что тот не пьет, — налил Репнину коньяка. Из радиоприемника неслась танцевальная музыка. Репнин видел, как танцуют пары в соседнем зале. (Ему казалось, будто все это происходит в другом мире.)

Тогда Крылов, как-то по-медвежьи, гундося, произнес короткую поздравительную речь, как бы некий спич. Торжественный и смешной. Исключение аннулировано, после возвращения из Корнуолла Репнин снова принят в Комитет и получит об этом извещение, от секретаря, официальное. Комитет возьмет на себя расходы по его переезду в Лондон и содержанию в больнице — а это ему крайне необходимо.

Репнин побледнел и прервал Крылова. Что касается переселения — никаких неоплаченных счетов у него нет, а в Комитет он возвращаться не намерен. И в Организацию тоже.

Беляев покраснел до корней волос и так сжал в руке бокал, что Репнину померещилось, будто он хочет выплеснуть коньяк ему в лицо, но тот лишь пробормотал: «Почему же, князь, почему?»

Репнин был готов подняться и уйти. Он знал — в Париже Беляев был душой Тайного общества русских монархистов, и на войне вел себя отважно, в то время как Сорокина бежавшие с помощью немцев из Севастополя родители вывезли совсем ребенком. В последнюю войну этот юный красавчик, как многие ирландцы, вступил в королевскую авиацию, британскую, и в ней и остался, а в Корнуолле выпрашивал разрешения служить в авиации и дальше. Он в свое время даже переменил фамилию. Теперь его звали мистер Fowey. Взял фамилию жены.

А Беляев уже стоя все твердил одно и то же, что князь не должен порывать с ними — даже если кто-нибудь, возможно, его обидел. Организация это не один человек. Сорокин — ее новый секретарь, и в Организацию входят тысячи русских, рассеянных по всему миру, будто русского царства никогда и не было.

Огромный здоровяк с выбритой головой — кажется, головой мог бы стену прошибить, — приблизившись к самому лицу Репнина, трогательно добавил: он, как бывший секретарь, по возвращении из Корнуолла получил указания аннулировать все претензии к князю, а расходы, связанные с его ногой, — оплатить. Они продолжают считать его членом Комитета. В списках, переданных им Сорокину после Корнуолла, он фигурирует именно как член, и они полагают, что князь должен присутствовать на следующем заседании Комитета, которое состоится в Берлине. Даже если и были какие-то расхождения между князем и Комитетом по поводу спасшейся из России «дочери царя». По его мнению, русские эмигранты, где бы они ни находились, должны выступать едино, даже в том случае, если совсем по-разному представляют себе будущее человечества. Мы на пороге великих событий. Князь знает об этом? Почему он их бросает? Почему так замкнулся в себе?

Репнин улыбается ему в лицо и говорит, спокойно — он всем это ясно и открыто объяснил, выходя из Комитета. Считает, что к сказанному добавить ему нечего. И нет у него обязательств и счетов неоплаченных. В Организацию возвращаться он не намерен. Просит извинить его.

Ему оставалось лишь встать и выйти.

Тогда Сорокин с издевкой бросил: уж не в том ли причина, что «товарищ» слушает Москву — радиопередачи из Москвы?

При этих словах Сорокина Беляев потерял дар речи, будто в горле у него застряла косточка.

И тут же услышал, как Репнин громко ответил: конечно.

У него есть радиоприемник, в квартире. На восьмом этаже. Он этого не скрывает.

В таком случае он, вероятно, слушает и марш буденновской кавалерии, который по радио часто передают?

После этих слов Сорокина все трое уставились на Репнина.

Репнин покраснел. Казалось, он был готов ударить Сорокина, но взял себя в руки. Снова улыбнулся. Да, слушает. И этот марш ему даже нравится. Он — русский человек. И русским будет до самой смерти. И это логично. Он больше всего ценит логику, а больше всего любит русскую песню. Он помнит Россию. Помнит свою молодость. А война окончена. Сейчас мир. Если Сорокину нравится слушать песню, которую во время войны пели немцы — песню о Лили Марлен — пусть слушает, он не имеет ничего против.

Тогда Беляев первый повысил голос и грубо крикнул: то, что говорит князь, — скандал, и в сильном подпитии оскалился, как крокодил, показав все зубы. Он был похож на спринтера, готового сорваться с места. И лицо, и бритая голова побагровели. Красная безволосая голова не выглядела уродливо — просто напоминала голову огромного ребенка. Он был взбешен. Задыхаясь, он орал своим баритональным басом так, что слышно было за другими столиками:

— Итак, Николай Родионович, вы — троцкист? Троцкист?

Крылов пытался их успокоить, напоминал — кругом люди. А Сорокин, гримасничая, продолжал свой допрос, как инквизитор: уж не слушал ли, мол, Репнин этот марш в Екатеринодаре? Или, может, в Одессе?

Крылову показалось, что дело вот-вот дойдет до драки.

Репнин побледнел, но голос, когда он заговорил, звучал спокойно. Мистер Фои, — произнес он, не скрывая своего презрения, — как и многие другие, как миллионы людей на свете упускает из виду страшную, страшную разницу между войной и миром. В Одессе он ожидал расстрела. Ожидал спокойно. А сейчас, между прочим, мир. Разве мистер Фои, хоть он еще и очень, очень молод, не понимает этого огромного различия? А различие огромное, как между солнцем и солнечным зайчиком. Война есть война, но сейчас уже нет войны. Он уже не в Екатеринодаре с Сазоновым, а в Лондоне, и один. Там остались только мертвые. Он, к сожалению, не в их числе. Он совсем в другом мире. И именно поэтому он хочет быть один. Он не вступает ни в какое сообщество, а меньше всего хотел бы оказаться в их Организации, о которой у него сложилось собственное мнение. На свете немало людей, живущих уединенно.

Это во всяком случае не запрещено.

Когда война окончена.

Каким-то шипящим голосом, уже тише, взбешенный Сорокин процедил: война не окончена, не окончена, — война за Россию только начинается. Нет, нет, князь. Война не окончена. Сталин еще не в Лондоне. Впрочем, князь, вероятно, слышал, что на днях сказал английский премьер?

Теперь уж Репнина бросило в краску — он рассмеялся: нет, не слышал. Вообще не слушает, что говорит премьер. Слишком часто, говоря о России, премьер лгал.

После этих слов, произнесенных Репниным как-то беззаботно, сквозь смех, на мгновение наступила тишина. И Беляев, и Сорокин молчали, Крылов опасливо озирался. За соседним столиком сидело несколько поляков с дамами.

Они здесь не одни, упрекнул он Репнина. Надо выбирать слова.

Но молчание длилось недолго.

Заметив, что Репнин и впрямь собрался уходить, Сорокин уже совсем серьезно потребовал от него объяснения — должно ли после всего, что они слышали, сделать вывод, что в будущем князь намерен выступать против монархических организаций? В частности, против Организации, секретарем которой, после возвращения из Корнуолла, назначен он, Сорокин? Вот что его интересует! Он хочет получить ясный ответ! Тем более, что, в качестве нового секретаря, он намеревался внести предложение о переименовании Организации и изменении состава Комитета.

На это Репнин весело, без тени неприязни ответил — он вообще не принимает всерьез ни их организацию, ни, естественно, ее название.

Тут уже разъяренный Сорокин закричал — с кем же он, с ними или против них? Князю, вероятно, известно, что сказал Помпей: кто не с нами, тот против нас.

Сорокин с Репниным всегда говорили по-английски, в то время как Беляев был в английском не очень силен, но тут Репнин заметил, что отлично говорящий по-английски Сорокин не чувствует разницы в произношении на этом языке слова Помпеи — городка, засыпанного при извержении Везувия, и имени Помпей. Это показалось ему смешным.

Иронически улыбаясь, Репнин ответил молодому красавцу: он не уверен в справедливости того, что во время борьбы за власть сказал Помпей, и ему больше нравится, как на это ответил Цезарь. А Цезарь сказал: кто не против нас, тот за нас.

И Цезарь, как известно, победил, а Помпей погиб.

Он, сказал Репнин, к сожалению, не может из Сорокина сделать помпеянца (Сорокин, очевидно, не знал, что это значит), но хочет обратить внимание его на то, что теория Помпея опасна, особенно во время гражданских войн.

Сорокин тогда заметил, что все это ему безразлично и он ждет ясного ответа. Согласен ли Репнин вернуться в Организацию, которая теперь будет носить имя ТТТ, или нет? Шутки в сторону. Князь должен решать.

Тогда Репнин, сдерживая бешенство, сказал, что уже само имя организации утверждает его в решении не принимать участия ни в какой организации.

Они просто смешны ему с этими бесконечными переименованиями, да еще сокращениями на английский манер. К чему все это? Чтобы звучало по-английски? Чьи-то инициалы? Вывески? Чего им скрывать? Он — за прямые и ясные слова. Французская революция двести лет назад изъяснялась вполне понятно. Ему становится смешно, когда он слышит по-русски сокращения, глупые вроде — Авт., Воен., Вопр., Ед., Канц., Карт., Миф., Опред. Для русского человека это просто идиотизм.

Подвыпивший Беляев придвинулся к Репнину совсем близко, почти касается его губ и ушей, но при последних словах отпрянул: он бы попросил князя не заговаривать им зубы. Пусть, мол, без обиняков ответит ему, капитану Беляеву, как офицеру и боевому товарищу, одобряет он Организацию или нет, намерен или не намерен поддержать ее? Поддержать деятельность Организации, которая с каждым днем становится все более важной, Организации, за которую он, ее бывший секретарь, готов умереть и, если потребуется, — убивать. Организация считает, что война Востока и Запада, война против Сталина, не окончена, а только начинается. Князь должен вернуться к своим боевым товарищам, а в противном случае не пенять на последствия. Война продолжается — война за Москву-матушку. Организацию поддерживают проверенные друзья на Западе. Сталин — это мировая проблема, — прохрипел он, весь побагровев, Репнину.

Он с ними или нет?

Лицо Репнина стало серьезным, и он громко произнес: нет!

«Ну почему, почему?» — прямо ему в лицо шипел Беляев, совсем взбеленившись.

Крылов пытался их успокоить.

То ли заметив, что сидящие за соседними столиками оборачиваются в их сторону, или оттого, что все это ему уже надоело, Репнин теперь ответил спокойнее, хотя не пытаясь скрывать своего презрения: потому что Москва победила; победила как еще доселе никогда, никогда русские не побеждали. И что же им сейчас от него надо? Что бы он готовил покушение на Сталина, организовывал шпионаж? Против России он больше и мизинцем не пошевелит: во-первых, потому что он русский, что это его страна, хоть он ее и покинул, а во-вторых, потому что сейчас это было бы нелогично, да просто поздно. Он не терпел нелогичных поступков даже в штабе, на войне, а уж меньше всего готов мириться с ними теперь, в мирное время. Впрочем, отдельные личности — Сорокин, Беляев — имеют право, если им так хочется, действовать вопреки логике — могут даже сойти с ума, и он таким был. А целые организации между тем, по его мнению, такого права не имеют. Они не должны так себя вести. Что же касается Москвы, — как они говорят, — матушки, то он и пальцем не пошевелит против нее. Война окончена. Теперь мир. Если б было возможно, он завтра бы вернулся в Москву или Санкт-Петербург — и будь что будет. Он — один, а в Санкт-Петербурге множество людей. Он — один, а в Москве миллионы. Логично жить в своей стране — какова бы там жизнь ни была. А на чужбине — нелогично. После всего, что произошло, он бы и пальцем не пошевелил против России.

Беляев и Сорокин смотрели и слушали Репнина молча, — пораженные, растерянные, взбешенные, как будто он заткнул им рот.

Сорокин, однако, как только Репнин, снова улыбаясь, замолк, поднес палец к губам и свистнул.

Поляки за соседним столиком вздрогнули и рассмеялись.

Крылов встал, жестом заставил Беляева сесть, ибо тот тоже поднялся со стула. Доктор резко потребовал, чтобы они успокоились, незачем так ожесточаться и срамиться перед людьми. Они же здесь не одни. В зале полно народа. Князь, мол, просто не понял Беляева. Говоря — «Россия», Алеша, мол, имеет в виду бывшую, царскую Россию, бывшую матушку-Москву, а не нынешнюю, сталинскую. Вот в чем дело. Они, мол, не понимают друг друга.

На минуту наступила тишина. Все молчали.

Тем временем Репнин встал, чтобы решительно уйти, и был абсолютно спокоен, когда тихо сказал Сорокину:

— Мистер Фои, я надеюсь, мы еще встретимся и поговорим с глазу на глаз? К сожалению, когда меня спрашивают, я привык говорить то, что думаю. Вы спросили — я ответил. А капитана Беляева я понял правильно, — добавил он, обращаясь к Крылову. — Произнося слово «Россия», я имею в виду как раз теперешнюю Россию. Россию, которая существует, а не ту, которой больше нет. Россию, которую знают сейчас во всем мире. Имя которой — хотя оно теперь тоже сокращено — знают на всех континентах. Та Россия, о которой говорит Беляев, уже мертва. Если вам хочется — и это вполне резонно, — вы можете ожидать, что и я о ней прослежусь, но вы не можете от человека в своем уме, после всего, что произошло, всего им увиденного и пережитого, требовать, чтобы он считал живым то, что уже умерло. Смерть — это черная точка, но все равно только точка. Идет ли речь о человеке или о царстве — абсолютно безразлично. Слезы по покойнику проливают напрасно. Говорят, Христос воскрес для нас, для русских. Рухнувшие царства воскреснуть не могут. Да и Христос, воскреснув, говорят, стал иным, переменился. На нас уже смотрят иностранцы. Пора расходиться. А не свистеть. Воскресения для того, что прошло, капитан, нет. Понятно? — Перейдя на русский язык, Репнин, глядя прямо в лицо Беляева и вставая, почти весело добавил: — Прошлое не воскреснет, капитан. Вам ясно?

Беляев тоже встал, хотя Крылов и тянул его за рукав. Пьяный, он наступал на Репнина, но не ударил его. Наоборот, едва сдерживая слезы, повторял упрямо, по-детски: воскресения российского царства не будет. Офицер Антона Ивановича, Николай Родионович Репнин — как он смеет такое говорить? Богохульник! Слушает Москву! Поет буденновский марш! Он, окропленный русской кровью? Убить его следует.

— Убить вас надо, князь, убить, — прибавил по-русски.

Крылов встал между Репниным и Беляевым, которого продолжал держать за руку. Гримасничая, Сорокин тоже удерживал Беляева. Он все время называл его по имени, будто это могло успокоить капитана. Потом сказал:

— Вы, товарищ, продолжайте, продолжайте. Мы должны вас выслушать. Алеша, мы должны выслушать все. Антон Иванович Деникин, может быть, и не воскреснет, тут вы правы, но если бы он мог воскреснуть, если бы он услышал, как вы его оплевываете, плохо бы для вас это кончилось, князь. Страшно подумать. Он бы вас расстрелял, я уверен, да еще — плюнул бы на ваш труп.

Репнин снова покраснел.

Минуту-две он смотрел на Сорокина, будто решая, броситься на него или нет. Какие-то польки из соседней компании прошли мимо их стола, направляясь в танцевальный зал.

Репнин застыл, глядя на Сорокина, его большие черные глаза горели ненавистью, словно пылающие угольки в глазницах покойника. Он пропустил женщин учтиво, а затем стал договариваться с Крыловым о завтрашнем визите в больницу Middlesex. Потом, обернувшись к Сорокину и зная, что молодого человека ничем нельзя обидеть сильнее, чем намеком на его зеленый возраст, назвал его«мо́лодцем» и добавил, что молодому поколению не следовало бы болтать о том, о чем оно не имеет понятия. В частности, и о Деникине. И если бы, мол, Антон Иванович воскрес, еще не известно, в кого бы он, приведись случай, стрелял. Может быть, как раз в тот мундир, который носит сейчас Константин Константинович Сорокин, — alias Wingcommander Fowey. Даже наверняка. Что до него, Репнина, он уверен: воскресни Антон Иванович — он принял бы его сторону. После двух-трех рюмок коньяка он бы попросил разрешения вернуться в Россию. Несомненно.

— Впрочем, я не был его офицером. Я случайно попал в его штаб. Отец вызвал меня из Парижа и определил к своему другу Брусилову. Я вернулся, чтобы бороться не за Антона Ивановича, а за Россию. Вас тогда и на свете не было, мистер Фои. Чего же вы болтаете о покойном? Наши отцы нас не спрашивали, хотим мы или не хотим воевать, пойдем ли мы к Деникину или к Врангелю — мы шли туда, куда нас посылали. А вам могу сказать, мистер Фои, что я, как и Барлов и Ильичев, о которых вы, может быть, слышали, покинул Антона Ивановича, когда узнал о той, первой, французской интервенции и тем паче, когда стало известно, что обмундирование для нас поставляет Англия. Небольшой нюанс — мистер Фои. Пятьдесят тысяч царских офицеров остались в России, не желая служить тем, которые вооружили против нашего народа Польшу и Германию. Это все факты, мистер Фои. Сожалею, что и сам не остался в Керчи, а бежал оттуда. Испугался, что нас расстреляют. Такое случается и с невиновными часто. А знай я, что нас ожидает за границей, никуда бы не поехал.

Неизвестно, что подействовало на Сорокина умиротворяюще, но он потупился и только твердил злобно:

— Все это слова, слова, князь! Надгробная речь над могилой князя Репнина — во имя спасения его renomée, renomée.

— Да, да. Это надгробная речь, но не только для меня, мистер Фои, а и для тысяч русских офицеров во всем мире. Это неопровержимый факт, молодой человек. Мертвых я никогда не осмелился бы обижать, на чьей бы стороне они ни были. Никому не известно, о чем они думали в свою последнюю минуту. Им нет числа, и они молчат. Вы думаете, что и мертвый Антон Иванович принял бы вашу сторону. А я так не думаю. Для вас он — англичанин, союзник Запада? Возможно. А для меня он только русский офицер, которым я любовался в бытность его начальником штаба. Вы, конечно, слышали о его железной дивизии? Знаете, конечно, и то, что он был мужицкого рода. Я видел его и в Париже, уже превратившегося в полную развалину. Всеми брошенного, презираемого, ушедшего в себя, неспособного обрести свое место в чужом мире. Он был русским. Твердил, что мы гибли во имя неделимой России. Он ошибался. Мы гибли за некую бывшую Европу. Вы, кажется, читаете, на это обратила мое внимание ваша супруга в Корнуолле, маркиза де Сада. Я тоже его читал, но читал и то, что написал Антон Иванович. Я не во всем согласен с маркизом! Не во всем согласен и с Антоном Ивановичем, но я всегда солидарен с Россией! Впрочем, все это давно прошло. Вы вырядились в чужую униформу. Я живу в прошлом и ношу бывшую, русскую. И кто из нас счастливей — этого не знаем ни я, ни вы.

Потому ли, что все это пожилой человек говорил молодому, и говорил спокойно, грустно, несколько театрально и сентиментально, или потому, что теперь уже было совершенно ясно, что они расстаются навсегда, но Сорокин отступил, пропуская Репнина. Все понимали, что Репнин уходит. Беляев сидел, отвернувшись в сторону. Будто ребенок, хлебнувший лишнее, он плакал и вполголоса бранился. Крылов с нетерпением ждал, чтобы Репнин ушел, и протягивал ему палку. Когда тот, ковыляя и опираясь на нее, направился к выходу, Крылов взял его под руку.

Сорокин с ухмылкой несколько раз повторил:

— Adieu, adieu, mon prince, adieu. Мы обо всем доложим Комитету. Разговаривать нам больше не о чем. Товарищ отправляется к Сталину. Счастливого пути. Если, конечно, останется в живых.

Поскольку Сорокин снова захихикал, Репнин еще раз обернулся, опираясь на палку. Он посмотрел прямо в глаза юному красавцу, уже не скрывая ненависти. И сказал громко:

— Это точно, мистер Фои, нам не о чем более разговаривать. Передайте привет членам Комитета. Сообщите им без обиняков все, что я вам сказал. Вы правы. Годы бегут быстро. Я не верю, что когда-нибудь возвращусь в Россию, но я там родился и не причинил бы ей ни малейшего вреда, если бы там очутился снова. На свете, я думаю, существует по крайней мере миллион русских — или их теней, — которые бы с радостью туда возвратились. Если бы, мистер Фои, туда вернулись все, — это было бы ужасно. Означало бы новые жертвы — тысяч пять расстрелянных, а может быть, и пятьдесят тысяч убитых русских. Вот что нас больше всего разделяет, добрый мо́лодец. Я так не хочу.

Репнин отстранил руку Крылова, выпрямился и направился в другой зал, к выходу. Тихонько хихикая, Сорокин побрел вслед за ним, несмотря на попытки Крылова его удержать.

Репнин слышал, как Сорокин уже тише, но по-прежнему злобно бормотал:

— Князь, что я слышал? Я вас хорошо понял? Если б я там очутился? Когда я вернусь! Пять тысяч убитых? Может быть, пятьдесят тысяч? Боюсь, князь, что это маловато. Пятьсот тысяч, по меньшей мере, ваша светлость. Миллион? Представьте, мне это доставило бы удовольствие. Наверняка.

Репнин на минуту остановился. Словно одеревенел. Рассматривал Сорокина, будто перед ним — чудовище.

Молчал. Губы его дрожали.

Затем отвернулся и медленно пошел к двери, вон из клуба, как лунатик. На лестнице из руки выпала палка, и он поднял ее. Слышал за спиной смех Сорокина.

Крылов выбежал за ним, предложил отвезти домой.

Слова доктора подействовали отрезвляюще, Репнин любезно поблагодарил его и отказался. Взял себя в руки. Сказал, что ходит уже совсем хорошо и хочет пройтись пешком до дома. Предложил ему вернуться в клуб и оставить его в покое. Крылов сказал, что Беляев и Сорокин уже два дня подряд пьянствуют — отмечают выборы нового секретаря Организации, и что не следует их сейчас воспринимать всерьез. Репнин сухо и даже резко еще раз попросил Крылова оставить его. Он хочет побыть один. У него достаточно сил, чтобы добраться до дома. Это близко.

Понимая состояние Репнина, Крылов повернулся и, склонив голову, пошел обратно. Но в какой-то момент он, задумавшись, свернул наискосок, в сторону института Германии, — в Лондоне тогда уже существовало и такое заведение.

Репнин медленно, прихрамывая, побрел вниз по улице.

СМЕХ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

Хотя последние слова Сорокина Репнин счел за глупую шутку невыдержанного молодого ренегата, тем не менее здесь, на чужбине, он впервые ощутил страшное различие, которое всегда возникает после революций между отцами и детьми. Так, как сейчас говорил Сорокин, не говорили даже в разгар революции. Даже в штабе Деникина. И среди красных тоже. Никто намеренно не вырезал жителей сел и городов, не рушил домов — все подряд. Этого не делали ни те ни другие. Сорокин казался ему зверем. Безумцем. Комедиантом.

И в то же время Репнин понимал, что после этой ссоры порвалась между ним и его соотечественниками последняя нить. Его одиночество в Лондоне сейчас станет еще безысходнее, чем прежде.

По дороге домой он припомнил, как доктор Крылов, прощаясь, странно намекнул, что разрыв с Организацией небезопасен, лучше бы ему все-таки вернуться в состав Комитета. Комитет ничего не прощает. Ходят разные слухи. Они мстят. Среди русских эмигрантов в ту пору каждый испытывал беспокойство, когда в Комитете его угощали чашечкой кофе. Репнин знал того человека, который в Берлине, во время какого-то совещания был вызван к телефону. Вернувшись и отпив несколько глотков кофе, который только что перед этим заказал и который стоял еще теплый на столе, он рухнул.

Выйдя из клуба и не переставая думать о Сорокине, Репнин, потупившись, направился не домой, а в ближний парк. Словно в полузабытьи, он долго сидел на скамейке напротив памятника, воздвигнутого королевой Викторией в честь своего мужа, Альберта, который, задумавшись, подобно Лоренцо Великолепному, восседал на ренессансном постаменте. Уставший и расстроенный, Репнин хотел немного отдохнуть здесь в предвечерних сумерках и собраться с мыслями, прежде чем вернется в свою квартиру на восьмом этаже, где его ждет Надя. Ощущение безысходной тоски сменилось приливом какого-то невообразимого бешенства. Не сводя глаз с песчаной дорожки возле его окруженной зеленью скамейки, он мысленно, будто в зеркале, увидел лицо Сорокина и представил себе, что повалил его на землю и душит. Он ухватил его за горло и душил неторопливо, с усмешкой — и это, казалось, доставляло ему удовольствие.

Никогда в жизни, вплоть до этого момента, подобные мысли не приходили Репнину в голову.

Отрешенный, он сидел на скамейке, долго. Парк погрузился во тьму, но площадка перед памятником была освещена, хотя скамейки вокруг пустовали. Из противоположной аллеи до Репнина доносился аромат роз, смешанный, однако, с запахом дезинфекции из общественного сортира, скрытого от глаз кустарником.

Сортиров в Лондоне множество, повсюду. В них чисто. Двери открываются автоматически, когда в аппарат опускают пенни. Внутри, в комнатке при входе всегда сидит какая-нибудь пожилая англичанка, уборщица, и от скуки читает газеты. Она встречает и провожает посетителей.

Репнин вспомнил своего соотечественника, на суде в городке Эксетер.

Совершенно, совершенно бессмысленно, думал он, жить в Лондоне, где живут этот капитан по фамилии Беляев и Сорокин. Все повторяется. Чего только не натерпелись и отец его, и мать. Русские люди несчастны. И никто не может объяснить, почему это так.

В полумраке Гайд-парка, словно мираж, возникает у него перед глазами родной дом напротив Аничкова дворца. Затем канал, куда он ходил на свидание со своей первой любовью. Дочерью полковника Коновалова, часто навещавшего его отца. Он представляет себе сейчас, как она сидит подле своей матери во время визита к ним, а он, с самым невинным выражением лица, чтобы никто не заметил, легонько дергает ее длинную косу.

Постепенно воспоминания переносят его с этой скамейки в петергофские парки, куда он как-то ездил вместе с ее семьей на некий праздник. Он видит, да, да — видит перед собой шестнадцатилетнюю девушку с сумкой, набитой книгами. Она не так красива, не так изящна, как Надя, но кажется ему и сейчас бесконечно милой и дорогой, и он устремляется за ней по какой-то воде, во мрак.

Зелень рощиц в Петергофе более, более сочная, тенистая, да и трава там другого оттенка, но аллея кажется ему точно такой, и он идет и идет вслед за девушкой, пока не останавливается, пораженный игрой фонтанов, протянувшихся вдоль канала и уходящих куда-то в море, в ночь. Запах роз и дезинфекции уже исчез, и пахнет свежестью от воды и фонтанов, бьющих перед ним. Он уже не дергает ее косу, а просто идет рядом, держа ее за руку. Она подросла, и они возвращаются с урока танцев. У нее огромные, миндалевидные глаза. Опираясь на его руку, она шепчет: Коля, милый Коля.

И странно — ему кажется, что это голос Нади.

Они испуганно бегут назад, обратно к скамейке, на которой сидели, где она забыла свою ученическую сумку, когда они пошли, держась за руки. Сумка лежала на месте. Никто ее не тронул. Репнин при этом очнулся.

Он сидел на скамейке, в Лондоне, а чувствовал себя в Петергофе, тридцать семь лет тому назад. Невероятно. Бредит, чушь какая-то — он не может оторваться от того, чего больше нет и что, по сути дела, давно прошло.

Вообще в последнее время, стоило Репнину присесть где-нибудь в Лондоне на скамейку, в парке, даже в крохотном скверике — около какой-нибудь церквушки, или возле огромного собора святого Павла, — он невольно вспоминал Санкт-Петербург. Свое прошлое и эту Аню, дочь полковника Коновалова. В те часы, когда Лондон обедал и жевал, жевал, чавкая миллионами и миллионами жевательных орудий — присосавшимися искусственными челюстями, — Репнин выползал из своего подвала и подолгу сидел так, только чтобы не оставаться внизу. А Лондон проходил мимо него, как во сне, как будто весь этот город — сон. Очнувшись, наконец, и взглянув на часы, он бормотал по-русски одно и то же: все прошло как сон. Тоска, овладевавшая им всякий раз, когда он оставался один, — подобная тоске актера, в одиночестве ожидающего следующего акта, — терзала его главным образом оттого, что он не в силах был объяснить себе: почему никак не может приспособиться к Лондону, к этому огромному городу, где живет столько иностранцев, которые сумели найти свое место в нем.

К чему тянуть такую жизнь еще несколько лет? Нет смысла! Это было известно уже Сенеке! Это поняли и Барлов, и тот Шульгин, и Драгомиров, да и Сазонов тоже. Все они были несчастны, и все помышляли о самоубийстве. Они были несчастны, но ни один не мог объяснить почему. Может быть, только потому, что были русскими? Эмигрантами? Сидя в тот вечер на скамье в Гайд-парке, Репнин вдруг заключил: нет, нет, причина не в этом. Корни его несчастья, его неспособности обрести свое место в Лондоне, на чужбине, показалось ему, заключены в том, что он потомок солдата, потомок Репниных, маршалов, фельдмаршалов, офицеров. И сам — офицер. А не горный инженер, о чем всегда мечтал. Он русский офицер. Вот в чем причина его неприкаянности на чужбине и в Лондоне. Он — солдат. И в этом — корень всего. That’s the rooth of everything, шептал Репнин по-английски, все еще сидя на скамье и только собираясь идти к себе домой, на восьмой этаж в Нелл-Гвин.

Да, он офицер, и все больше и больше испытывает растерянность от своего штатского существования среди миллионов жизней, которые ежедневно наблюдает вокруг себя в Лондоне. С каждым днем он все более неуверен, смешон, слаб, неловок в этой среде, он уже грезит наяву, будто молокосос, юнкер. Гуляет по Петергофу со своей первой любовью, дело доходит и до галлюцинаций: он схватил и душит Сорокина, повалил его тут, на скамейку, и душит, душит с наслаждением.

И все это доставляет ему огромное удовлетворение.

Вероятно, потому, что эта девочка — его первая любовь — и сейчас здесь, в сумраке аллеи, и не исчезает во мраке, потому что дочь полковника Коновалова все еще с ним. Она с ужасом взирает на то, что он делает с Сорокиным, и ему слышится, как она кричит, умоляет его, плачет. Но он таки задушил Сорокина и сбросил тело наземь, легко, будто это не человек, а кукла. Какой-то Надин эскимосик, легче пуделя белого, какой был у барышни Коноваловой. Только спустя полчаса Репнин пришел в себя. Он ударил палкой по скамье, чтобы прервать подобные мысли, и медленно поплелся к дому. И что уж совсем невероятно, ему казалось, в аллее, впереди себя он видит — да, да, видит — любимое юное существо, в синей блузке и синей юбке, которое с грустью смотрит на него, а потом в ужасе бежит прочь.

Он шел понурясь и чувствовал, что ногу все-таки слегка волочит.

Перед ним в полумраке слабо освещенной аллеи рассыпались в брызгах и взмывали вверх фонтаны Петергофа. Петергоф воскресал в его воображении. Белые фонтаны и кружат, и танцуют в ночи, словно балерина, плещут и взбивают пену, сверкают, будто снег. Да, да, такую точно пену он видел в Корнуолле, пена там обозначила белую границу, разделяющую два мира, которую не пересекал никто живой. Она остается на песке, после бурных волн океана, навечно. Еще никому не удавалось вернуться из прошлого. Даже Пушкину.

А впрочем, что сейчас поделывает, как поживает барышня Коновалова?

Она осталась для него навсегда семнадцатилетней, но теперь, вероятно, уже давно замужем, если, конечно, выжила. Может быть, иногда ездит с детьми в Петергоф? Наверно, иногда вспоминает и о нем? Когда он уехал в Париж, (ибо отец, уважаемый член Думы, хотел воспрепятствовать этому браку), она писала ему, что будет ждать его вечно. Глупости. Пора, впрочем, идти домой, а с этой ногой ему потребуется добрых четверть часа, пока доковыляет до огромного здания, где ждет жена, склоненная над швейной машинкой. Целое человечество, привыкшее утверждать, что человеку подвластно все, которое так самоуверенно, когда речь идет о прогрессе и о будущем, не могло бы вернуть ему барышню Коновалову и перенести его самого на ту скамейку, где лежит ее ученическая сумка.

По-прежнему понурившись, но уже поторапливая себя, он вышел из Гайд-парка и, перейдя улицу, направился к дому, минуя памятник полярному исследователю (имя которого Надя пишет Shackleton, а произносит Шеклтон), потом медленно прошел мимо нескольких — огромных — музеев и затем попробовал ускорить шаг. Выпрямился. Возле небольшого сквера перед станцией подземки свернул в тихую полуразрушенную улочку. Не нравится ему это человечество. Оно умеет возводить пирамиды для фараонов, покрывать трупами поля сражений для Наполеона, изображать на картинах еще неоткрытые небесные туманности, но не может, даже если б захотело, вернуть ему ту девочку с длинными косами, которая испуганно убежала из парка.

Он вспоминает, как во время последней встречи предлагал ей вместе покончить с собой.

Они стояли в полумраке, какой сейчас был в парке, в Лондоне, под фонарем. Она жила в той части Санкт-Петербурга, которая называется Новая Голландия. Им стоило сделать шаг-два и так, обнявшись, прыгнуть в воду, чтобы навсегда уйти в некую мрачную, подводную Голландию, откуда нет возврата. Но она, бедняжка, в последнюю минуту заколебалась. Вода холодная. Сказала ему по-французски, дрожащими губами — она уверена, что, оказавшись в воде, тотчас же закричала бы и всплыла.

Разве он мог стать убийцей?

Почувствовав, что нога деревенеет, Репнин отогнал от себя все эти привидения, воспоминания и решил, что должен ступать тверже, увереннее и идти быстрее. Обернулся, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь ему вслед. И уж совсем некстати вдруг вспомнил, как некогда маршировал перед штабом Брусилова.

Это было и смешно и приятно. Присел на покосившийся забор какого-то разрушенного дома, на той же улице. До его дома оставалось минут десять ходу. Подумал, что там его ждет жена, теплая ванна, отдых и стопка иллюстрированных журналов, полученных от старой графини, в которых накануне он видел фотографии парада Красной Армии на Красной площади, в Москве. Перед Кремлем. В первый момент что-то недовольно проворчал. Потом представил себе четкую поступь бойцов и ему показалось, что она точно такая же, как и поступь царских солдат. Невольно и радостно улыбнулся. Вдруг ощутил, как по всему телу — с головы до ног пробежала приятная дрожь. Та же выправка!

На улице никого не было. Вдруг под фонарем ему почудилась чья-то тень. Совсем прямая, она скользнула по стене. И до него донесся знакомый голос покойного Барлова — кавалера ордена Святого Георгия, — будто бы шепнувшего ему сквозь смех: Так, так, très bien, très bien, mon prince! Шагом марш. Марш. Домой! Домой! Мы возвращаемся. Мы все возвращаемся!

Репнин, зачарованный, остановился, провел рукой по лбу, словно отгоняя от глаз ночную бабочку. На тротуаре никого не было видно. Но тем не менее он слышал смех и поэтому зашагал все быстрее, увереннее, все упрямей. Подумал, Надя уже, конечно, вернулась. Надо ей что-то приготовить поесть. Она, бедняжка, занята этими эскимосами.

Как будто и правда кто-то идет впереди или рядом с ним, Репнин вопреки собственному желанию шагает все четче, ритмичнее и слышит, как позади него кричат, кричат какие-то голоса. И шагают, шагают мертвые.

Подчиняясь старой русской команде.

АДМИРАЛ И КОРОВЫ

Ноябрь в Лондоне обычно начинается туманами, но в тот год иногда выдавались дни, словно продолжавшие затянувшееся октябрьское бабье лето, известное здесь под названием «индийского». В это позднее лето бывало и солнце. По часу — по два оно светит, пробившись сквозь облака, необычно. Листья не желтеют. Трава — зеленая. В парке полно зимних цветов. Здания сверкают, будто зеркальные. Некоторые лондонские уголки в туманные дни напоминают Шотландию, ее замки, где, говорят, водятся привидения и до которых можно добраться лишь по крутым тропинкам, застланным желтой листвой.

Прихрамывая совсем чуть-чуть на левую ногу, Репнин каждое утро идет на работу, спешит к автобусной остановке. Рядом бредут пенсионеры, ветераны войн, дом которых находится рядом, в том же квартале, в районе под названием Челзи — так произносится, а пишется Chelsea. Летние, красные шинели уже сменили на синие, зимние. Иногда, улыбаясь, кивают Репнину, молча. Помнят его. Тут, поблизости, он жил во время войны.

Репнину мерещится, когда он идет по боковым улочкам, будто над ним и перед ним растянуты какие-то сети, невидимые, хотя их все-таки видно. Он чувствует, угадывает, что, пока жил на берегу океана, Лондон переменился к нему, а почему — он и сам не может сказать. Он был очень одинок в предместье Милл-Хилл. А сейчас, здесь ему не дают покоя мужчины и женщины, с которыми он познакомился в Корнуолле. Капитан Беляев, миссис Фои, миссис Крылова, доктор Крылов, миссис Петерс-Петряева, граф Андрей Покровский со своей тещей. Леди Парк и ее супруг, этот исполинский шотландец, владеющий плантациями на острове Цейлон, который здесь произносится Силон. Жена доктора даже повадилась по вечерам заезжать за Надей на машине, она поджидает ее возле школы моделирования, хотя Надя вовсе не хочет этого. (Тайком ускользает в другую дверь.) Парк уже второй раз приглашает их провести у него уик-энд. А старая графиня Панова постоянно твердит, что эмигрант в Лондоне должен заводить связи. Даже после ссоры в Польском клубе молодой Сорокин, не скрывая этого от жены, звонит по телефону Наде и любезничает с ней.

Репнин же, ежедневно в утреннем тумане отправляясь на работу, вспоминает Корнуолл и отель, где он жил и познакомился с этими людьми. И мысленно теперь часто переносится не только в Россию, но и в тот маленький городок, на берегу океана: Сантмаугн. Припоминает, как из окна автобуса рассматривал лица прохожих, которых никогда более не встретит, и снова видел перед собой океан и какую-то голубую гору вдали, и совсем ясно церковную колокольню. Все это напоминает ему Бретань семь лет назад.

Когда теперь, в Лондоне, он садится в автобус и вглядывается в незнакомые лица едущих вместе с ним попутчиков, он задает себе вопрос: почему отель в Корнуолле так изменил его жизнь? И уверен — перемены не кончились. А здание отеля совсем отчетливо видится ему и в окне автобуса, лондонского. Зачем он там был? Зачем его туда отправили? Чтобы превратить в призрак?

Впрочем, когда он вышел на своей остановке напротив отеля «Ritz», ему показалось, что по Лондону вслед за ним идут тоже призраки. Ежедневно он проходит возле дворца, где когда-то жил победитель Наполеона, приказавший в этой части Лондона в нескольких местах поставить каменные столбики, с которых ему было бы легче садиться верхом на коня. Проходит и мимо знаменитого табачного магазина, хозяину которого англичане великодушно разрешили посылать нюхательный табак для Наполеона, отправленного умирать на остров Святой Елены.

Тут же, поблизости, и место, откуда были совершены три безуспешных покушения на королеву Викторию. Потом, уже сидя в своем подвале на треногом табурете, Репнин задается вопросом, не снится ли ему все это: человеческая глупость, подлость, обманы, или они и правда составляют прошлое Лондона, то, что было в нем сто лет назад и от чего сейчас остались лишь жалкие следы? Камень, чтобы герцог мог легче вскарабкаться на коня, нюхательный табак для Наполеона, который упаковывали в магазинчике невдалеке от его подвала.

Да и в этом подвале происходят сейчас странные перемены и совершаются странные для него дела. Продавщица Бетси, которую барышня по фамилии Луна назвала «клячей», — уволена. На ее место, сообщил Репнину итальянец, Робинзон взял свою родственницу. А для бухгалтерских операций в помощь Репнину посадил наверху, в канцелярии — свою дочь. Еще раньше уволилась Сандра.

Годовой отчет Робинзон требует уже к концу ноября.

У Нади в те дни сложилось впечатление, что муж скрывает от нее какие-то затруднения, возникшие в его подвале. А она уже давно догадывалась, что со службой у Репнина не все в порядке. Что, вполне вероятно, он лишится даже этого своего нищенского заработка. Тяжело переживала она и то, что они упорно — по настоянию Репнина — отказываются от встреч с людьми, с которыми Репнин познакомился в Корнуолле. При каждом удобном случае старая графиня Панова убеждала ее, что это нехорошо. Для эмигранта в Лондоне, — говорила она, — не имеет значения ни его прошлое, ни то, что он из себя представляет, ни его знания и порядочность, для него все дело в связях. У них прекрасные фамилии. Рекомендации. Сейчас у них и вполне приличный адрес в Лондоне. Счастье, может быть, уже совсем рядом, за углом. Round the corner. А между прочим, когда до нее дошел слух, что Репнин отказался от приглашения сэра Малькольма, она просто за голову схватилась. И уже грозится Наде, что сама от них откажется. Прямо не знает, что с ними делать.

Бедняжка Надя как-то вечером, когда Репнин возвратился из лавки, пытается в разговоре выяснить побольше о старом шотландце, у которого такая молодая жена, их соотечественница, а потом, будто между прочим, уговаривает мужа посетить хотя бы этого человека, ведь графиня уверяет ее, что он, если бы захотел, мог бы им действительно помочь. Поскольку муж не рассказал ей о том, что произошло между ним и этой молодой соплеменницей в Корнуолле, во время посещения замка короля Артура, Надя настаивает на своем, убеждает его принять приглашение сэра Малькольма. Вертопрах Сорокин сказал ей по телефону, будто он абсолютно убежден, что отказавшийся от встречи с Малькольмом Репнин охотно бы принял приглашение красного посольства. От приглашения посла Майского, мол, он бы не отказался.

Репнин наконец уступил.

Он согласился положительно ответить на письмо Парка с приглашением провести ближайшие субботу и воскресенье у леди Парк. Тогда Надя, не откладывая дела в долгий ящик, уже на следующий вечер села писать ответ Паркам, адрес которых был Stewart House, в Ричмонде. Спрашивала мужа, в каких выражениях принято отвечать — у нее и раньше возникали ритуальные проблемы с английскими приглашениями в Лондоне. Они строго официальны — будто речь идет о поездке в Китай на субботу и воскресенье.

Раздосадованный тем, что приглашение принято — он был вынужден его принять, — Репнин вечером, стоя за спиной жены, следит за тем, как она пишет ответ Паркам.

Тогда ей в голову вдруг приходят какие-то косули на опушке леса, в парке, прекрасный пейзаж, открывающийся с террасы. Краснеет, когда муж замечает, что слово «House» не обозначает просто «дом», слово это только в узком смысле имеет у англичан одиннадцать значений, а в более широком контексте — до тридцати. С этим словом, в его прямом значении связано триста семьдесят шесть оттенков. (Муж улыбается, подтрунивает над ней.)

Он и не думает помочь жене выяснить по телефону на вокзале, когда они точно смогут прибыть к Паркам — что требовалось указать в ответе. Не хочет ей советовать, что подарить хозяйке. Что-нибудь маленькое. Тогда Надя решает подарить куклу. Эскимоса.

Значительно хуже, что в приглашении Парки сообщают о прогулках верхом, хотя общество предполагается весьма малочисленным. Надя уже двадцать лет не сидела в седле, да ей нечего и надеть для верховой езды. Репнин смеется над женой, которая не понимает значения букв K. C. B. после фамилии Парк, хотя она является дочерью княжны Мирской и происходит из семьи англоманов, каковыми были все те русские, которых он называет «декабристами». Сам он поедет в костюме обычного лондонского клерка или наденет тот, что носил будучи учителем верховой езды в Милл-Хилле. Что же до этого исполинского шотландца, имеющего плантации на острове, название которого пишется Ceylon, а произносится Силон, и его уважаемой супруги — может сказать лишь одно: он крайне невысокого мнения о русской женщине, выходящей замуж за мужчину на полвека старше себя, который к тому же — по его убеждению — нечто вроде шефа шпионской службы.

Ни с какими новыми людьми он знакомиться не желает. Она увидит, что значит этот Stewart House.

Надя, бедняжка, в растерянности.

Ей необходимо завязывать знакомства для продажи эскимосов.

Хоть детство навсегда связало Репнина с Петербургом, в последние дни Лондон начал действовать на его настроение смягчающе и как-то успокоительно, как доказательство того, что в его жизни эти два огромных города, такие непохожие, по неожиданному стечению обстоятельств предопределены ему судьбой. Здесь, в подвале были точно такие чернильницы, какие он, ребенком, видел в России. Здесь были такие же стулья, скамейки, как те, что он видел в канцелярии у дяди, владельца шахт. Значит, подумал он, Лондон приходил к нему еще в детстве, хотя и был от него так далеко. Приходил к ним на Неву? И не только чернильницы были такие же, как у отца, почти пятьдесят лет назад, но и буквы в этом подвале, в Лондоне, напоминали буквы в книгах по которым отец, англоман, задавал ему уроки. Он помнил буквы — W и S, инициалы имени Шекспира. Вспоминал и изображение маленькой девочки, которое в той книге, для него предназначенной — в учебнике, иллюстрировало значение глагола «мочь» и «не мочь». Девочка была крохотная и пыталась бросить письмо в почтовый ящик, прибитый слишком высоко на стене. Помнил и длинноносого клоуна, который в грамматике вместе со своим псом служил иллюстрацией предлогов. Сначала собака была нарисована В конуре. Потом как она выходит ИЗ конуры. Как пробегает ПОД вытянутой ногой своего господина, циркача. Как перескакивает ЧЕРЕЗ его ногу. Как сидит НА спине клоуна. И все это для того, чтобы вбить ему в голову английские предлоги.

Отец начал заниматься с ним английским раньше, чем наняли гувернантку, англичанку. Однако почетное место в его воспоминаниях, в его сердце заняла не та девочка, а маленький пастушонок, пасший овец на лугу, возле дороги, который, изнывая от скуки, задавал каждому прохожему один и тот же вопрос: сколько времени?

А редкие прохожие, рассказывала привезенная из Англии книга, идя по дороге и завидев пастушка, тотчас же, не дожидаясь его вопроса, глядели на часы. Да, да, — я снова слышу, как кто-то бормочет по-русски. — Итальянец прав — в жизни трагичны лишь неожиданности. Вот, например, из той книги он охотнее всего вспоминает английские паровозы. Они ему особенно нравились (так же, как и Гулливер, который попал не только в страну великанов, но и лилипутов).

В последние солнечные дни, в начале ноября Репнин почувствовал, что этот огромный город хочет примириться с ним.

Теперь, когда предстояло провести уик-энд у Парков, Репнин с досадой думал лишь о том, как выдержать эту поездку. Из приглашения нельзя было узнать, кого он там встретит. Его жена, конечно, будет восхитительна — она может быть любезной со всеми. Он боялся, что, встретив Сорокина, ударит его.

До субботы, до поездки в Ричмонд, оставалось два дня.

А в субботу они отправились поездом так, чтобы не опоздать к чаю, и по дороге молчали. Шел дождь. На вокзале не оказалось ни одного такси. Они страшно намучились, пока добрались со своими вещами. Надя промокла и едва сдерживала слезы. Репнин старался быть с ней учтивым, но про себя зарекся никогда больше не принимать в Лондоне подобные приглашения. Он и англичане — это два разных мира.

Дом сэра Малькольма на холме, в Ричмонде, по дороге в Кингстон — был по сути дела не домом, а целым дворцом, якобинским, с высоким порталом. Мраморные колонны и окна были вывезены из Италии. Зеленые лужайки парка спускались к берегу Темзы, откуда открывался прекрасный вид. Сначала показалось, что их никто не ожидает, но когда такси — они нашли его уже в самом городе, возле моста — остановилось, выбежала прислуга. Надю поразило то, что ее поместили на втором этаже, куда надо было подниматься по роскошной лестнице, рядом с комнатой хозяйки дома леди Парк. Репнина же повели по темному коридору первого этажа, где звук шагов поглощали ковры. В комнату прислуга безмолвно внесла его вещи. В прихожей перед ним неожиданно возникла госпожа Петерс с дочкой — словно все они и не уезжали из Корнуолла. Заметив удивление Репнина, госпожа Петерс громко рассмеялась. Такова, мол, уж его судьба, всегда делить с ними общую прихожую и ванную? Так и должно быть. А впрочем, они запаздывают, чай уже подан.

Если здание и выглядело якобинским, комната, в которую ввели Репнина, не имела с ним ничего общего. Вещи, картины, горящий камин словно говорили о том, что Парки здесь только что поселились и что в Лондоне все еще властвует королева Виктория, Огромная кровать стояла возле окна, а на столе, посреди комнаты, находился чернильный прибор, книги, бумага, будто Репнин собирался подписывать в этой комнате смертные приговоры или вести по вечерам дневник своей жизни. Мебель была французская. Картины — изумительные, но только копии — не оригиналы.

Пока Репнин переодевался, со стены, не сводя глаз, наблюдал за ним какой-то губернатор Гибралтара, в красном мундире, с ежиком волос и пунцовыми щеками, подпертыми высоким воротником.

Еще раньше Репнин решил одеться так, словно все его предки, испокон веку играли в гольф. (Когда он вошел в библиотеку, где, как сообщил ему слуга, был подан чай, никто не обратил внимания на его костюм.)

В библиотеке сэра Малькольма Репнин застал хозяина, хозяйку и их гостей. В Лондоне чаепитие — целая китайская церемония. Никто не сидит на месте — встают, берут чашки, неторопливо глотают, идут за следующей, подносят к тубам — как в балете. Репнин немного опоздал. Все взоры обратились к нему. Хоть по одежде он выглядел вылитым англичанином, явившимся прямо после партии в гольф — а это как раз то, что надо, — все же и нос, и черная борода выдавали в нем азиата, попавшего в Лондон случайно. Парк встречает его несколько натянуто, с напускной любезностью, а молодая соотечественница так, словно приходится Репнину родной сестрой или дочерью. Сэр Малькольм меж тем весьма внимателен к Наде. Чай подает госпожа Крылова.

Тут и Крылов, и госпожа Петерс, и Пегги, Репнин впервые видит какого-то рыжего, щекастого англичанина, которого ему представляют как Mr. Barnes, и еще некоего юношу, имя которого он не расслышал.

По другую сторону от Нади — Покровский и генеральша Барсутова. Она очень красива и выглядит отлично. А Покровский побледнел, сник.

Уже две-три минуты спустя Репнин понимает, что для леди Парк он милый, желанный гость, в то время как сэр Малькольм исподтишка следит за ним, как охотник, выжидающий жертву. Ему это неприятно, и он раскаивается, что приехал.

Госпожа Крылова дважды пытается завладеть Репниным, вырвать его у леди Парк, и кокетливо кружит возле. Чуть-чуть не упала, запнувшись за его ноги, смеется и прижимается к плечу Репнина. Юноша, имя которого он не расслышал, явно ухаживает за Надей, и Репнин слышит, как госпожа Крылова выговаривает ему, запрещает смущать Надю. Так и сказала: to embarasse her, вероятно, в ответ на какую-то смелую шутку? — потому что молодой человек рассмеялся. Надя покраснела и повернулась к нему спиной. Она обращается только к сэру Малькольму.

Раздраженный поведением юного сопляка, Репнин, хмурясь, слушал мистера Банса, которого доселе не знал и не встречал. Из отдельных реплик и насмешек над Бансом Репнин понял, что во время войны этот человек, должно быть, отличился, был парашютистом и что сейчас он владелец небольшой фабрики по производству женского белья, того, что французы называют «soutien gorge», а англичане — «bra». Мистер Банс жалуется — кролики изгрызли у него все деревья в саду, и он вынужден ставить на них капканы. Ужасные вредители. Они ежегодно уничтожают четвертую часть сельскохозяйственной продукции в Англии. Их надо полностью истребить.

Репнин, в детстве обожавший кроликов, любивший с ними играть, смотрит на раскрасневшееся лицо этого человека с нескрываемым отвращением.

Госпожа Крылова восклицает, что мистер Банс поступает нехорошо. Кролики очень милы, очаровательные Божьи создания, их нельзя ловить таким способом. И, конечно, это явное преувеличение, будто они уничтожают четвертую часть урожая. Их ведь тоже Бог сотворил.

Мистер Банс, который словно аист — лягушек, заглатывает одну за другой сконы — маленькие шотландские пирожные, обращается за поддержкой к Репнину. — Разве он не прав?

Репнин что-то бормочет в ответ.

Госпожа Петерс того же мнения, что и госпожа Крылова. Кроличье мясо — насколько ей известно — составляет заметную долю в рационе людей низшего сословия, и просто грешно воевать с ними. Надо чтить волю Божью. И, конечно, надо подумать о кроликах, если уж в дело пошли западни и капканы. Это каннибализм. В западнях кролики ломают ноги, потом часами умирают в невероятных мучениях. Иногда, пытаясь вырваться, животное оставляет в капкане ногу — и затем все равно гибнет. На них, израненных, набрасываются собаки, а на молодых — даже кошки, учуяв запах крови. Это ужасно.

Рассчитывая, вероятно, найти союзника в мужчине, англичанин прямо спрашивает Репнина: что он на все это скажет?

Тогда Репнин с усмешкой говорит — он на стороне дам. Он понимает охотника, идущего в Сибири на медведя, потому что медведь — зверь, чем, впрочем, и человек иногда может быть, но вот так варварски истреблять кроликов, ловить капканами, ему кажется, не гуманно. Медведь — зверь, хищник, нередко коварный, а кролики милые создания, словно игрушки для маленьких детей.

Теперь, повысив голос, мистер Банс обрушивается против вредителей-кроликов с целой речью. Он понимает, когда кто-то жалеет пленных, пытающихся бежать из лагеря, — но кроликов? Смеется и смотрит на Репнина, будто тот — новоявленный Будда.

Тогда Репнин иронически замечает, что его не удивляет мистер Банс. Репнин ежедневно видит, как в Лондоне ведут истинную войну с голубями, а они — нежнейшие Божьи создания.

Грязнейшие — улыбается мистер Банс. Лондонская община на этих днях начала борьбу против голубей даже на Трафальгарской площади — вынуждена была. Голуби пачкают дома.

Репнин вдруг обрел неожиданного союзника. В лице Пегги. Она тоже защищает голубей. Она признает, голуби действительно не очень чистые, но если бы мистер Банс решил истреблять всех, кто нечист в Лондоне, — этой войне не было бы конца. А в Париже грязных — она сама видела — еще больше. А если взять их в целом мире? Впрочем, голуби стали просто невыносимы, в последнее время, в Лондоне. Англичане кормят голубей в Венеции, а хотят истребить их в Лондоне? Этого она никак не понимает. Понимает охоту на лисиц, а на голубей — не понимает.

Кто знает, может быть, оттого, что он видит, как наглый юноша не отстает от Нади и не сводит с нее глаз, Репнин раздраженно замечает мистеру Бансу — по его мнению, англичане должны удовольствоваться охотой на лисиц. По правде говоря, ему и эта охота не по вкусу. Травля лисы? Сворой собак? Со множеством всадников? Чепуха. Столько собак, коней, охотников на одну несчастную лисицу.

Мистер Банс краснеет до ушей. Возвышает голос. Англичане — об этом мистер Репнин забывает — предоставляют лисице возможность убежать. И это прекрасно. И он, как, впрочем, и другие англичане, уверен, что лиса даже получает наслаждение от этого спорта, от этой игры. Случается, и убегает.

Поскольку мистер Банс возвысил голос, заговорил слишком громко, в разговор вступает и сидящий напротив за столиком сэр Малькольм. Он полагает, иностранцы никогда не смогут понять английские обычаи, и поэтому следует вообще уклоняться от дебатов с ними. Это относится и к политике. Он лично ничего не имеет против кроликов. Он даже посмеялся, прочитав в газетах, будто их тщетно пытаются истребить, инфицируя заболеванием, от которого кролики дохнут. Болезнь называется майксометауз или миксоматоз — что-то в этом роде. Не важно. Он читал, что кролики находят защиту и от этой напасти. Уже в следующем поколении зараженные особи приобретают иммунитет. И опять размножаются.

Все рассмеялись, добродушно.

Госпоже Крыловой тогда взбрело в голову услышать мнение Репнина, который молчал. Что думает, что скажет на это князь? Он — русский. Иностранец. Что думает об этом иностранец?

Ее слова вывели Репнина из какого-то оцепенения. Сначала он пробормотал что-то невнятное, а затем сказал, что вообще об этом ничего не думает. Ни о кроликах, ни о голубях. Хотя, признаться, их ему жаль. Невозможно, будучи глубоко религиозными, как англичане убивать Божьи твари — крохотные и беззащитные. Не хорошо. В Англии, в предместьях, где расположены виллы, он видел, люди истребляют белок, считая их тоже вредителями. Может быть, это и так. Но для него в детстве, в России — белочки представлялись самыми милыми, веселыми, прекрасными созданиями, и все их очень любили, и никто не трогал. Для детей это были любимейшие существа, по всей России. Он запомнил их с детства, и ему тяжко видеть, как их здесь истребляют.

Словно взбешенный успехом соперника в некой состязании, мистер Банс яростно кричит, что белки наносят ущерб, да еще какой. Это факт, который вынужден признать любой разумный человек. Их необходимо истреблять. Это факт, а иностранцы пускай думают об этом все, что им угодно.

Будто сам дьявол вселился в Репнина, и он отвечает мистеру Бансу, что подобные мысли опасны. Кто-нибудь в один прекрасный день может провозгласить, например, что англичане тоже вредны. И что тогда будет?

Эти слова вызвали явное замешательство.

Хозяин громко рассмеялся. Надя заметно побледнела. Сэр Малькольм не сводил глаз с Репнина. Только генеральша Барсутова, развеселившись, воскликнула: Good. Very good[31].

После этого, однако, в библиотеке воцарилось какое-то натянутое молчание и леди Парк пригласила всех перейти в холл. На партию бриджа.

Репнину эти принятые в обществе игры навевают скуку, и он думает, куда бы сбежать. Из окна видна Темза и вербы в тумане, а над ними небо, серое.

Тем временем все уселись за бридж. Сидят спокойные, прямые, серьезные.

Надю, которая также присоединилась к играющим, генеральша Барсутова явно взяла под свою опеку. Заглядевшись на эту красивую женщину, Репнин невольно снова мысленно перенесся в Корнуолл, еще раз прошелся по той долине, по окружающим ее холмам, где, согласно преданиям, находился замок короля Артура, в котором разыгрывалась трагедия Тристана.

Он решил подойти к графу Андрею, дальнему родственнику своей жены, и предложить ему сыграть партию в шахматы, подумал о том, что было бы, если б между этой женщиной и его женой завязалась дружба? Про то, что тогда произошло в Корнуолле, никто в этой компании больше не упоминал. Репнин заметил, как изменился граф Андрей. Он по-прежнему был тихим, грустным, словно погруженным в какой-то печальный сон, но лицо его уже свидетельствовало о том, что сейчас этот мужчина не слаб, не слезлив и вовсе не несчастен. Лицо приобрело уверенность. Перехватив его взгляд, устремленный на генеральшу, Репнин не обнаружил в нем былого изумления и холодности, как в Корнуолле. Сейчас в глазах графа вспыхивали огоньки, какие загораются у охотников-шотландцев, издалека следящих за серной. Репнина, когда он с поляками приехал в Англию, два-три раза приглашали в Шотландию поохотиться, демонстрируя тем самым симпатию, которую Шотландия действительно питала к Польше. Узнав, что он русский — там сразу же заговаривали о водке.

С тех пор, как Репнин оказался в своем подвале, в Лондоне, он постоянно, стоило ему где-нибудь присесть, вспоминал Санкт-Петербург. Когда в Лондоне — в любом обществе — обедали, пили чай или ужинали, Репнин всегда слышал — ему казалось, что слышит — чавканье и скрип миллионов прилипших к нёбу искусственных челюстей. И сразу же в нем просыпалось какое-то волнение и нетерпимость к этому огромному городу. То же самое произошло и сейчас.

Во всей здешней компании Репнину нравилась лишь генеральша Барсутова, которая явно сердечно приняла Надю. Сидя за столом, она время от времени взглядывала на Репнина и без всякого повода улыбалась ему. На ней было черное парижское платье, которое делало ее еще более, удивительной и загадочной, чем прежде. Теперь Репнин точно знал, что она англичанка, но его не покидало странное ощущение, будто перед ним русская женщина. В предвечерних сумерках, в этом старомодном интерьере ее рыжие волосы и темные глаза, вся ее красота действовали еще более неотразимо, чем в Корнуолле. И Надя то и дело невольно заглядывалась на нее.

Вероятно, они с Надей были ровесницами, впрочем, она могла быть и моложе и старше ее, — но своей красотой сразу обращала на себя внимание. Особенно своей удивительной, ласковой улыбкой. Беатрис Барсутова — или просто Беа, как все ее звали в Париже, в обществе обедневших русских аристократов — князей, графов, генералов, дипломатов — принадлежала к тому типу женщин, которые, несмотря на свою изумительную внешность, несчастны, хоть и скрывают это. Красота ее заключалась не только в темно-рыжих волосах с каким-то розовым отливом — естественным или искусственным — все равно, которые словно факел вспыхивали при вечернем освещении, не только в огромных глазах дикой газели, которые мерцали даже в темноте, но прежде всего в улыбке, воскрешавшей в памяти Репнина, как, впрочем, и все ее тело, изображения вакханок. Эта ассоциация возникла у Репнина при первом же взгляде на нее, и вовсе не после досужих размышлений — где бы он мог похожую женщину раньше видеть. Просто ему тут же приходили на память скульптуры, виденные им в Афинах. Потом, уже по их возвращении в Лондон, и Надя призналась, что и у нее мелькнула та же самая мысль. А уж если подобные вещи говорит о женщине другая женщина, то так оно и есть.

Во всем теле ее — в ногах, груди, плечах не было ничего лишнего, как будто эта женщина питается не пищей, а своими грезами. И что всего удивительней — ничто в ее облике не намекало на бурные страсти и уж тем более на распущенность, хотя Репнин сейчас доподлинно знал, что эта потерявшая всякий стыд женщина жаждет заменить зятю свою умершую дочь. В то время как на красивом лице жены Репнина оставили свою печать тоска, неудачи да и усталость, по лицу этой женщины нельзя было узнать ее возраст, увидеть следы пролитых слез и вообще прожитой жизни. Она была из тех женщин, о любовниках которых никому ничего не известно. У нее был чистый, будто мраморный лоб. Такую женщину не мог бы осудить ни один судья на свете.

Вызывали изумление ее лицо и тело, как у греческих танцовщиц, ее глаза, но главным образом, поражало веселое расположение духа, милая улыбка и особенно после всего, что случилось в Корнуолле. Улыбка. Откуда такая улыбка у дочери английского генерала, говорящей по-русски, как прирожденная русская?

Это смятение в мыслях, пока он тайком разглядывал генеральшу, не понравилось Репнину. (Он не чуждался карт, но играть в бридж не хотел, игра такого рода его не привлекала.) Мысленно он воображал эту женщину Надей, с ее зелеными, голубеющими в минуту нежности глазами, и такое превращение было ему неприятно. И тем не менее дикая идея: что эти глаза, это тело могли бы принадлежать Наде — поразила его. Разве само их существование, их любовь, то, что кто-то чей-то муж, любовник — только игра случая? Нет, нет, она не древняя богиня, которая превращает вернувшихся с войны мужчин в кабанов. Нет, она не Цирцея. Она — вакханка, одна из тех, каких они с Надей видели в Афинах, в музее.

Картины, скульптуры, музеи, которые встречались Репнину с Надей на их пути, имена знакомых в разных странах Европы, и тех, что остались в далеком прошлом, являли собой и впрямь какие-то загадки случая, исполненные глубокого смысла. Великий князь в Париже — Репнин снова об этом вспомнил — превратился в Надиных письмах в лопнувший воздушный шар Монгольфье. Царь — просто «monsieur Nicolas». Одна красивая, милая и рано умершая знакомая в их письмах получила имя одной из царских дочерей. И чтобы не обижать мертвых — для любой молоденькой русской девушки всегда одно и то же имя — Татьяна. Если бы какая-нибудь из знакомых была так чудно сложена, как эта англичанка, она, в письмах Репнина, называлась бы по имени очаровательной балерины: Корен. Переписываясь, Надя и Репнин нарочно путали названия соборов, музеев, скульптур и картин, и поэтому порой подобная снобистская игра русских супругов создавала настоящие ребусы, так — одной своей парижской знакомой, вскружившей голову бедному, скромному, молодому русскому эмигранту, они дали имя Ирина, хотя ее звали Дуня.

Особенно поразила сейчас Репнина страшная мысль о том, что фигура, красота, лицо, глаза женщины — предопределяют ее судьбу, любовь, брак. Разве эта не зависящая от нас случайность — не страшное безумие? Излом бровей генеральши Барсутовой делал ее похожей на узбечку (с которой англичанка не имела и не могла иметь никаких связей). Должно быть, это случайность? Примета характера, воли женщины, оказавшейся во власти любви — недозволенной, трагической, скорбной?

В какой-то момент Надя перехватила взгляд мужа, направленный на генеральшу. Она улыбнулась и опустила глаза.

Побледнела.

Сидя в стороне и рассматривая иллюстрированные журналы и французские газеты, Репнин ощущал — Наде не по себе в компании за столом. Его уже раздражало, что тот сопляк, имя которого он не запомнил, то и дело наклоняется к ней и что-то шепчет на ухо. Поведение красавца казалось странным. В тот день здесь никто себя не вел подобным образом. Репнин же еще в Лондоне дал слово жене быть учтивым и держать себя в руках, что бы ни случилось в этом доме. Он было погорячился, защищая кроликов, но все кончилось хорошо. Надя всего этого и не слышала. Хозяйка дома леди Парк не отпускала ее от себя и без конца весело о чем-то щебетала.

Леди Парк не оставила Надю и тогда, когда общество из холла, согласно вывешенному в библиотеке распорядку, отправилось на ужин, снова проходя через библиотеку, откуда был выход в туалетные комнаты. Репнин заметил, что хозяин и тот молодой человек о чем-то часто переговариваются. Потихоньку. Юноша стоял перед стариком навытяжку, как унтер-офицер перед полковником. Он изменил свое поведение. Учтиво, даже подчеркнуто учтиво, отставлял стулья, когда Надя проходила по холлу и библиотеке, что всеми было замечено, тем более что при этом он бросал на жену Репнина страстные и дерзкие взгляды.

Перед ужином Репнину удалось на несколько минут подняться к жене, в ее комнату. Надя одевалась к ужину. Глаза ее потускнели, хотя следов слез видно не было. Она привезла с собой свое единственное новое платье. После настойчивых расспросов Репнина призналась, что имела с этим сопляком маленькую, но неприятную сцену, собственно, сущий пустяк. Он еще слишком молодой человек, несерьезный, скорее просто навязчивый, чем наглый. Парк его здорово осадил из-за нескромных шуточек, которые тот позволил себе в женском обществе. Она просила мужа не вмешиваться. Если ей потребуется защита, она ничего от него не скроет. Позовет его. Она не ребенок. А сейчас это бы ее обидело. Смешно.

Репнин молчал. Потом спросил, бледный, что это были за глупые шуточки, которые этот английский Адонис рассказывал женщинам?

Надя, странно улыбаясь, сказала: какие-то глупые рассказы Сорокина о своей жене, которая боится забеременеть.

Парк выгнал юношу из холла и резко сказал ему, что обо всем вынужден будет поставить в известность Сорокина.

На следующий день Парк устроил для своих гостей прогулку на моторной яхте и пикник на воде возле отеля на берегу Темзы, под названием «Отличный рыболов» — «Compleat Angler». Поскольку у Нади не было амазонки, Парк отменил верховую прогулку по Ричмондскому лесу и заменил ее рыбной ловлей. Правда, сказал он, это и близко не напоминает устраиваемую им для приезжих гостей ловлю форели в его родной Шотландии, но зато будет весело. В Шотландии рыболовы молчат и не берут с собой людей, не понимающих толка в форели. Рыбная ловля здесь, в Малоу, может доставить развлечение только иностранцам.

На прогулку были приглашены не все гости. А генеральша Барсутова и граф Андрей вернулись домой.

Леди Парк и ее супруг всецело посвятили себя Наде. Госпожа Петерс, господин Банс и молодой человек, имя которого Репнин не расслышал, держались в стороне. А перед прогулкой с хозяевами и гостями распрощались и супруги Крыловы. Им нужно еще навестить Беляева, который лежит у Крылова в больнице с огромным фурункулом на шее.

В этой малочисленной компании Репнин почувствовал себя не лучше, а даже хуже, чем прежде, хотя — такова уж человеческая натура — ему несколько польстило поведение Парка. Он не сомневался, что Парк намеренно удалил некоторых на время пикника. Когда они оказались одни, наверху, где Парк заводил мотор, Репнину неизвестно почему взбрело в голову рассказать Парку о том, как, встретив его в Корнуолле, он в первое мгновение подумал, будто видит перед собой отличившегося в войне адмирала по имени Vyan. Этот адмирал поразил и его и Надю тем, что некогда ворвался вместе со своей уже немолодой супругой в охваченный огнем хлев и спас из пламени коров. Рискуя жизнью, потому что балки строения уже полыхали. На Надю, да, признаться, и на него самого, это произвело огромное впечатление.

Репнина передернуло, когда шотландец в ответ сухо заметил, что он не Vyan, а Парк и никем иным в жизни быть не желает. Он последний мужчина в своем роду. А что до коров — смешно спасать их из огня. Впрочем, так же смешно иметь уже немолодую, состарившуюся жену.

После этого Репнин умолк и поглядывал на Парка с иронией, а компания внизу, в небольшой каюте веселилась. Очень бросалось в глаза, что леди Парк, которая была значительно моложе Нади, смотрела только на нее, заботилась только о ней и даже гадала, взяв ее за руку. Это не укрылось от Парка, и он тоже вел себя с Надей очень предупредительно. Она, сказал, напоминает ему дочь, которую он потерял во время первой мировой войны. А потом прибавил, что более чувствует себя дома в России, которую хорошо знает, или даже на Багамских островах, чем в Лондоне, хотя и признает, что среди англичан встречаются хорошие люди. Они помогли шотландцам выиграть вторую мировую войну. Он покраснел, заметив, что Репнин, наконец, почуял жало, скрытое в этой шутке.

Репнину подумалось, что напавшая на старого шотландца болтливость — следствие шампанского, которое Парк начал пить еще за завтраком, но ошибся. Это было следствием ревности к более молодому мужчине, который с восхищением разглядывал его жену. К тому же Репнин обнаружил, что для Парка, может быть, более, чем жена, важна была его Шотландия, которую он любил так же безумно, безмерно, как Репнин Россию. Посмеиваясь, Парк рассказывал, что Беляев, как и Банс, после войны и их выхода в отставку вынуждены были купить небольшие мастерские по изготовлению женского белья, в Париже — того, что французы называют «soutien gorge», а англичане — «bra». Разве можно себе представить более дикое занятие в мирное время для бывших парашютистов? Что касается Сорокина (сэр Малькольм его называл так, по-русски), ему следовало бы родиться в Италии, а не в эмиграции, в семье русских аристократов. В Италии он был бы незаменим в мафии. Говорить ему об этом, конечно, незачем, но это так. В конце войны сэр Малькольм хотел его перевести на службу в Ирландию. Ему там самое подходящее место, среди безумцев. Но тут родственница Парка влюбилась в этого молодого человека, и было жаль их разлучать. Она хорошая женщина и хорошая жена. Мало на свете хороших жен. И все-таки Репнину не следовало бы порывать с людьми, с которыми он познакомился в отеле Фои. Парк, как старший, должен сказать — негоже так замыкаться в себе.

Репнин, удивленный, молчал. На Темзе позади них появилось еще несколько небольших яхт. Вдали, на берегу, он заметил двух наездников, буквально лежащих на спинах коней, которые скакали по огромному покрытому травой лугу. Словно висельники, прикованные к доске. Иногда не видно было даже их голов, припавших к лошадиным шеям. Только когда всадники приподнялись в стременах и выпрямились, кони пошли послушной рысью.

Репнин молча слушал рассказы сэра Малькольма о войне. По временам как-то по-стариковски впадал в забытье. Потом до него доходило, что речь идет о первой мировой войне и о России. Только когда сэр Малькольм попытался провести параллель между гражданской войной, монархией и парламентом в Англии и России, Репнин заулыбался, иронически. Это, следовательно, нравоучение, предназначенное ему, эмигранту? Закралось сомнение, уж не стоит ли что-либо за словами Парка? За проповедью человека, имеющего плантации на острове Цейлон. Репнин все внимательней следил взглядом за своей соотечественницей и не скрывал этого.

Хуже всего, по мнению сэра Малькольма, то, что в наше время революции приобрели характер длительных акций — раньше это было лишь сведение счетов в узком кругу. Между монархом, тираном или королем и офицерами, гвардией или двумя-тремя полками. Ну, в придачу им еще несколько философов.

Сидя на корме, сэр Малькольм говорил, что при Стюартах, например, никто во время революции города не разрушал — да и не убивали людей после ее свершения. В России этого было много. Да, впрочем, он, эмигрант, как это ни прискорбно, знает все лучше.

Репнин поднял голову. Антон Иванович, сказал он, пишет, что и большевики, захватывая у белых города, не разрушали их. Массовые убийства начались лишь в период иностранной интервенции. Тогда сэр Малькольм, широко раскрыв глаза, возразил — насколько, мол, ему известно, и он в этом уверен — все было совсем иначе. Но Сорокин не вполне прав. Он рассматривает проблему русской эмиграции слишком узко. То, что требует Сорокин, не имеет под собой никакой почвы. Мы с вами — русские в британцы — чуть было не перебили друг друга из-за Тибета, в Азии. А третий в это время смеялся и использовал случай в своих интересах. Кому нынче есть дело до Тибета?

Тут Репнин понял: шотландец, вероятно, хочет прощупать, что́ он, русский в Лондоне, думает о случившемся в России. Ему все это казалось смешным и неестественным. Сказал, что во время революции он был обычным штабным офицером и политикой не интересовался. Его отец, почтенный член Думы, тот — да. А он сам даже ни одной пули не выпустил. Он вполне удовлетворен жизнью здесь, в Лондоне. Работает клерком в лавке бельгийцев, известных мастеров по изготовлению седел и вообще оснащения для верховой езды, сапог и восхитительных дамских туфелек. В Сантмаугне просто отдыхал. Константина Константиновича, который теперь, кажется, британский офицер, Wingcommander Fowey, никогда прежде не встречал. Госпожа Фои меж тем показалась ему очень рассудительной и милой женщиной. Что же до этого русского Комитета в Лондоне — он ему несимпатичен.

Отлично. Однако Сорокин представил Парку дело совсем иначе. В отель «Крым», мол, приезжает князь, правая рука Сазонова, хотя сейчас он живет в Лондоне, работает в подвале, трудно живет. Ему бы надо помочь! Откровенно говоря, и он, Малькольм Парк, не высокого мнения о Комитете. Конечно, там есть порядочные люди, дружески расположенные к этой стране, но они близоруки, не видят перспективы. Да и англичане близоруки. Он сам — шотландец. Шотландцы рассеяны по всему свету. Они многому научились в прошлом, очень многому. Англия боролась с Наполеоном, долго воевала, и что из этого? Вместо Наполеона создала огромную Германию. Долго боролась за Италию. И что? Создала страну, которая чуть было не оттяпала у нее Индию. Это мы, шотландцы, удерживали Индию. Англичане, люди штатские, Индию потеряли. Боролись мы и за Японию. И что? Что мы получили от японцев? Впрочем, англичанам легко, — с ними ничего не может случиться. Станут еще одним штатом в Северной Америке; сменят фунт на доллар. Мы стараемся их облагоразумить. Наши острова кое-что стоят — их можно превратить в аэродромы. Мы еще в силах удерживать связи, всю сеть мировых связей, а англичане хотят сделать нас своей колонией. Мы этого не допустим. Они сами себя превращают в колонию, американскую. Когда вернутся в Лондон, он пригласит его в Шотландию. К себе в гости. Леди Парк он очень понравился. Он сам, Парк, прекрасно знал Российскую империю. Знает Россию. Ему очень приятно, что именно Репнин будет первым русским гостем в его шотландском доме.

Репнин слушал и думал про себя: что он хочет, что хочет от него этот человек? Но сразу заметил, что вряд ли сможет принять его приглашение, хотя очень любит Шотландию и знает ее, ибо был там сразу же по приезде в Англию. Он только что поселился в новой квартире, в Лондоне. Они с женой живут очень скромно. К тому же, жена собирается сейчас к тетке в Америку. Да и он не думает долго задерживаться в Лондоне. Жизнь здесь, в Лондоне, сложилась для них нелегко.

Ему это известно. Рассказывала родственница. Она знает всю их историю от графини Пановой. Впрочем, по его мнению, Репнин совершил немало ошибок. Вел себя так, словно он большевик, а не русский князь, все время рассчитывал на помощь — разных организаций, англичан. Это ошибочная позиция. Все эти организации медлительны, глупы, знай пишут и пишут, а сами недолговечны. Во всем мире никто никому не помогает. В жизни необходимо обрести друга, нужна помощь со стороны отдельного человека, потому что взаимопонимание возможно лишь между отдельными людьми.

Репнину, которому все эти слова казались неискренними, смешными, вдруг почему-то вспомнились вороны. В стае ворон, сказал он сэру Малькольму, существует взаимовыручка. Если одна из птиц попадает в беду — все, целая стая приходит на помощь. Приносят ей пищу, защищают, не оставляют одну. Под Арнемом один английский офицер обещал своему солдату, раненому, вернуться за ним через канал в резиновой лодке и не вернулся.

Вполне вероятно. Люди не вороны. Происходят от змей, а змеи живут согласно инстинкту. Форель в Шотландии это хорошо усвоила. Косули, живущие по соседству с его домом, знают его руку. Знают, когда у него в руках пища для них, а когда ружье. Они видят на огромном расстоянии. У них прекрасные глаза — как у Юноны (сэр Малькольм произносил Джуноу). Короче, он хочет ему сказать следующее: шотландцы в Европе играют — играли — ту же самую роль, имели такую же судьбу, как и русские — хотя, конечно, существуют различия между великими народами, многочисленными и малыми народами, малочисленными. Русские сейчас расселились по всему свету. А шотландцы таким образом живут на протяжении веков. Отсюда и его симпатии к русским. И вовсе не следует думать, будто все шотландцы — как это случилось в его роду — солдаты, кровожадные и жалкие. Есть среди них и истинные христиане, такие как в России. Это — квакеры. Это, в частности, было причиной его поездки в Россию. Но, конечно, сыграли роль и русские женщины, и красивая русская песня, добавил он по-русски. Англия же — дикий остров. Англия — дикий остров, повторил уже по-русски. Русские слова Парк произносил хорошо. Он вдруг перешел на русский язык и впервые за все время беседы улыбнулся.

Репнина поразило хорошее русское произношение сэра Малькольма и его велеречивость, но тем не менее он слушал посмеиваясь. Шотландия — бедная страна. Поэтому шотландцы охотно переселялись в бескрайнюю Россию. Мы хорошо знаем вашу страну. Он, Парк, во всяком случае хочет помочь Репнину. Он познакомит его со своей родственницей, держащей породистых лошадей. Рысаков. Найдется занятие и для него. Не должен же князь до смерти сидеть в этом подвале. Сможет много путешествовать. Шотландцев полно повсюду. Своих людей, не чужаков — этого страшнейшего в жизни несчастья. На бегах, например, где ни случись, он вечно как дома.

Репнин понял, что сэр Малькольм от него хочет. Этот план показался ему до того наглым и одновременно смешным, что он даже развеселился. Он отвечал иронически, с улыбкой, так, словно этот огромный шотландец предлагал ему свою жену или звезды на небе. Он пытался объяснить, что в нем, русском эмигранте в Лондоне, как бы борются два существа — которых в шутку, про себя он окрестил Джимом и Джоном. Джим внушает ему, что он несчастный нищий на чужбине и кончит свою жизнь в сточной канаве. Что человек может быть счастлив только на родине. А то, что произошло с русскими, страшнее нашествия монголов и монгольского рабства. По всему миру бывшие русские офицеры вынуждены работать судомойками, продавать газеты, мести улицы, торговать коврами и овощами. А Джон кричит ему в уши, что русскому эмигранту нечего стыдиться. Русские эмигранты создали мировую школу балета, они поют в Париже и в Америке, в оперных театрах. Они даже учат англичан понимать Шекспира. А нищие, старые, косматые русские профессора заполнили со своими книгами на чужбине кафедры университетов, как некогда греки после падения Константинополя. Джон внушает, что он должен чувствовать себя апостолом, но, к сожалению, Репнин — офицер, потомок князя Репнина, вступившего некогда со своими казаками в Париж. Вот так. Джим кричит: надо стыдиться того, что дети их вынуждены будут служить на чужбине. Изменят свои имена. Уже не будут знать родного языка. Станут французами, американцами, англичанами, немцами, итальянцами, полукровками Что их продают, как некогда продавали рабов. Они уже превратились в навоз, в удобрение неплодородных земель. Ну, и кто из них прав: Джим или Джон? Что же с ним случилось, счастье или беда?

— Такой же вопрос задают себе и шотландцы, — сказал сэр Малькольм, взглянув на жену, которая, выходя из каюты, махнула ему рукой. В каком-нибудь далеком, лучшем будущем, может быть, это несчастье обернется удачей. Ни Репнину, ни его жене не следует впадать в отчаянье, счастье может быть совсем близко, за первым углом. Round the corner.

Вплоть до этих слов сэра Малькольма Репнин сидел на палубе, не сводя глаз с Темзы. Он был охвачен какой-то грустью, он как бы погрузился в сон, поглотивший все заботы и тяготы, как нередко случается с человеком в чужих краях, во время прогулки, когда слова собеседника словно относит прочь ветер. Но при этой фразе шотландца, уже тысячу раз повторенной ему в Лондоне, он вздрогнул. Значит, вот как? У сестры Парка — конюшни и рысаки? И в этих конюшнях князь может найти для себя занятие? Но он вполне удовлетворен своим подвалом, — сказал раздраженно сэру Малькольму. Ему не хотелось бы еще раз менять службу. Подобные перемены утомляют. Человек обязан смириться со своей судьбой.

Тогда шотландец, наливая ему шампанское, которое повсюду возил с собой, обронил, будто ненароком, что рысаки его сестры часто переезжают. Бывают в Париже, даже в Америке. Не исключено, что окажутся и в России? Теперь уже это вполне возможно!

Тут русский все окончательно понял. Он улыбнулся, будто, следя за картами, перехватил взгляд противника и прочитал его мысли. Нет, нет, спасибо, он, правда, преподавал верховую езду в Милл-Хилле, но скачками и подобным бизнесом никогда не занимался. И не думает заниматься. Покойные Репнины перевернулись бы в своих гробах. Торгашеской сметки ему всегда недоставало. Он — русский человек.

Сэр Малькольм встал, словно завершив партию покера, и направился в каюту.

Репнин остался на палубе один возле штурвала.

Итак, сказал он сам себе, Сорокин и его маркиз де Сад оказались правы? Человечество — дерьмо. Отдельно взятый человек — всегда прав. Вместо того, чтобы прожить жизнь в соответствии со своими инстинктами, он даже на краю света, под Лондоном выискивает какие-то возможности вести жизнь, которая с ним не имеет никакой связи, как слезы во сне. Возвратиться в Россию? Пустой мираж, галлюцинация, лихорадка ума в море воспоминаний? Мечта обрести душевный подъем в эти два дня отдыха за городом оказалась тщетной. Впрочем, на что он рассчитывал? Люди везде одинаковы. Это чавканье, это шампанское, эти мимолетные любовные связи на пикниках, здесь, у англичан — разве в Петербурге все это не было так же бессмысленно и бесцельно — былые пьянки, тоска расставанья и прощальные письма самоубийц? Все то же самое.

Он встал. Стоял, смотрел на Темзу. За кормой на воде клубилась пена.

Все это было и в России. Сейчас бывшую Россию приукрашивают лишь слезы эмигрантов, оплакивающих свое прошлое.

Он увидел, что представляет собой эта их пресловутая русская душа среди хаоса, поражения, бегства. Когда уплывают корабли и тонут лодки. Некоторые сами бросаются в море. Победа все украшает, поражение все поганит.

Кажется, громадный шотландец почувствовал, что не только не сблизился с русским во время этой прогулки, но еще более отдалился от него, и поэтому всю вторую половину дня оставлял его одного, подолгу. Да, видимо, и леди Парк получила некие указания, она сидела с Надей в каюте и не подходила к Репнину, а когда поднималась на палубу, обходила его стороной. Шотландец во время рыбной ловли оставил и жену, одну.

А в Ричмонд все возвратились вечером, когда уже опустились сумерки.

Двое мужчин сидели на палубе молча, так что леди Парк смотрела на них с удивлением, хотя и они с Надей почти не разговаривали. Меж тем, как бы вдруг припомнив, что следует что-то сказать, леди Парк завела речь о памятнике павшим, в Лондоне. Упомянула и о том, как хорошо Репнин говорил о подобном памятнике погибшим, который воздвигнут в шотландской столице — Эдинбурге.

Сэр Малькольм при этом начал подтрунивать над лондонским памятником. Англичане — лавочники. Словчили даже на памятнике павшим солдатам. Когда кончилась последняя война, они врезали имена и даты погибших во второй мировой войне на памятнике жертвам первой мировой войны. Сэкономили, чтоб не тратиться на новый.

Репнин раздраженно заметил, что это чушь. Он вовсе не в восторге от англичан, это абсолютно точно, но то, что говорит сэр Малькольм, неправда. Репнин восхищен этим памятником. Когда империя, над которой никогда не заходит солнце, воздвигает памятник погибшим на войне в виде скромного, простого катафалка — это прекрасно. Это как то короткое стихотворение о павших у Фермопил. В нем больше вкуса и красоты, чем в огромных мраморных тортах, которые воздвигают то здесь, то там. Шотландцы построили пантеон погибшим в мировой войне высоко на скале, на прекрасном месте, в Эдинбурге. Он видел его. В книги усопших в том пантеоне внесены имена всех погибших во время первой мировой войны шотландцев. А в мраморе запечатлены и крохотные существа — все те, кто был рядом с шотландцами в окопах в минуту их смерти: мыши, кроты, птички. Разве это не восхитительно? Бережливые шотландцы постарались, чтобы в книгах погибших не был пропущен ни один павший на бранном поле шотландец. Они не скупились, предъявляя свой счет Богу.

Сэр Малькольм улыбнулся, выслушав эту фразу, и настроение его улучшилось. Перед домом хозяин задержался на несколько мгновений с Надей возле машины. Леди Парк ожидала князя в вестибюле, где уже было темно. Она подошла к Репнину совсем близко и оперлась на его руку: у англичан, сказала, существует прекрасный обычай перед сном целовать того, кто им нравится. Она надеется, Репнин посетит их в Шотландии. Когда они встретятся в Шотландии, она попросит его поцеловать ее перед сном. И им никто не сможет помешать.

Принято говорить так: поцелуйте меня на сон грядущий. Kiss me good night.

ДЕТСКИЙ ПРАЗДНИК В ЛОНДОНЕ

Уже в конце ноября праздничное настроение охватывало Лондон. Хотя до дня рождения младенца, родившегося, как говорят, в яслях, в Вифлееме, было еще далеко, в Лондоне празднование его уже началось. Весь Лондон разнаряжен, словно рождественская елка для детей. А огромная елка, которую в подарок Лондону посылает Норвегия, уже блистает и светится на площади Нельсона. Автобусы разукрашены, уличные фонари горят даже днем, и лондонцы снуют по улицам, как муравьи в муравейнике. Словно муравьи, они встречаются, обходят друг друга, порой и сталкиваются. С раннего утра толпы устремляются в Лондон, а к вечеру спешат уехать из Лондона. С рождественскими подарками. На этой ярмарке никто ни с кем не знаком, никто ни с кем не здоровается, но все стены, все витрины, все транспортные средства пестрят надписями: «Счастливого Рождества, счастливого Рождества!» «Happy Christmass, happy Christmass!»

Погода в тот год на Рождество была странная. Утром бывало сумрачно, облачно, то мел снег, то дождило, а в полдень вдруг появлялось солнце. Небо становилось голубым, как в Италии. Вечер кончался дождем — и все отсыревало.

Наступала пора рождественских открыток, которые в Лондоне начинают посылать уже с ноября. (В газетах писали, что Черчилль их получал даже в октябре.) Начали с поздравлений тем, «лучшим» людям Лондона. The Betters. Открытки полетели словно голуби — одна, две, десять, сто, тысячи, сотни тысяч, пятьсот тысяч, миллион, два, три, — все пишут, все кому-то пишут, каждый желает другому всего хорошего.

Посылают открытки родным, знакомым, а особенно управляющему лавкой, начальнику канцелярии, домовладельцу, клиентам и покупателям, всем, от кого зависят, кто платит жалованье — кто может лишить человека хлеба насущного. Рождественские открытки летят, летят по почте будто перелетные птички. На них трогательные картинки. Поющие ангелы. Церковный перезвон. Снег засыпает маленькую деревенскую церквушку, каких уже нет больше, в рощице пляшут карлики — и на всех открытках написано одно и то же. Миллионы людей желают друг другу счастья. (Что, естественно, невозможно, даже если очень просить у Бога.)

Репнин никого не поздравлял — ни Лахуров, ни Робинзона, но Надя несколько открыток послала. Репнину особенно понравилась одна картинка: на ослика напялили шляпу с рождественскими омелами, а шляпа напоминала те, какие надевают в Португалии новоиспеченным «докторам». Понравился ему и зайчик в снегу, и колокол над засыпанной снегом деревушкой на заснеженном холме. Деревушка напомнила ему Набережное.

Все эти открытки украшены омелой, и ее столько, что больше не увидишь и клевера на лугу. Почтовые ящики переполнены, и почтальоны в эти дни опорожняют их, как лондонские мусорщики, выгребающие отбросы. Ссыпают на грузовики. Счастливого Рождества, счастливого Рождества — повторяют они прохожим.

Направляясь в лавку, Репнин, таким образом, должен зайти на ближайшую почту. Он пробирается среди гор посылок, будто двигается по какой-то вулканической местности, — это вслед за открытками отправились в путь и праздничные подарки. Нарядно упакованные и, надо признаться, со вкусом, такие посылки поступают на почту уже в ноябре. Сто, двести, тысячи, две, три, сто тысяч, сотни тысяч, миллион? Ими наполняют грузовики, будто в Лондоне снова бомбежка, везут на вокзалы и там укладывают в штабеля. Потом из Лондона их развозят по всей Англии и доставляют адресатам на дом, а затем столько же тысяч посылок едут в обратном направлении, уже в ответ на поздравления. Happy Christmass! Happy Christmass!

Миллионы дверей открываются и закрываются. Посмотрим, что нам прислали?

А этот русский меж тем наперед знает, что затем наступают хлопоты — чем отблагодарить за подарок? Тревога — не дать больше, чем получено. За этим очень следят, и об этом будут без конца говорить тысячи уст и глаз. (Баланс подводится после праздника, и это составит главный предмет разговоров в Лондоне.)

Будто маски с лиц знакомых, друзей, даже детей, зятьев, и мужей, и любовников падают с подарков цветочки омелы, серебряные бумажки, коробки, флаконы, зайчики в снегу, фантики и изображения младенца, который, говорят, родился в яслях. Кто что получил на Рождество? Это запоминают надолго. Что для тебя выбрал знакомый? Сколько заплатил любовник за подарок, за колечко, зажигалку, брошку, золотые запонки? Муж не очень раскошелился. Дешевка. Какая-нибудь тетка, бабка или соседка послала лишь пачку чая, гребень, а то и просто чашку. Как это мило! How nice!

Затем блаженные дни проходят.

Надя попросила мужа лишь купить на праздник бутылку шампанского. Чтобы вспомнить Россию! Она подарила ему английскую книгу о Кавказе, которую он как-то увидел в витрине известного книжного магазина на Пикадилли, но не купил. Слишком дорогая. И хотя теперь она регулярно, каждый месяц будет получать из Америки от Марии Петровны чек, экономить придется и дальше, да еще как. Отправляясь в то утро на службу, Репнин все же спросил жену, что ей подарить? Что бы она хотела получить на Рождество, есть ли у нее какое-нибудь желание? Сугубо личное.

Надя минуту стоит перед ним и как-то странно улыбается. Смотрит ему прямо в глаза. Спрашивает, исполнит ли он ее желание, обещает ли, может ли дать честное слово? Честное слово Репниных, которое они никогда не нарушали. Во всяком случае, он всегда так говорил.

Изумленный, иронически посмеиваясь, он дает слово.

Он ожидал, что она, гордая, по своему обыкновению, попросит какую-нибудь мелочь. Какую-нибудь женскую безделушку. Билеты в оперу? На Elisabeth Arden. И для старой графини Пановой тоже?

Она говорит тихо: сбрейте, пожалуйста, эту чудовищную, черную бороду!

Этого он уж совсем не ожидал.

Все время, пока ехал в автобусе до остановки, на которой теперь снова каждое утро сходил, направляясь в лавку, Репнин размышлял о просьбе жены. Его передернуло от слов Нади. Еще на пароходе, в Керчи они с покойным Барловым шутя дали друг другу обещание не бриться. Даже в Париже ходили с бородами. Может быть, из суеверия? Надя не раз тщетно просила его срезать бороду — ей казалось, что борода олицетворяет собой неудачи, от которых они никак не могли отделаться. Она считала ее русской — хотя внешне та уже давно напоминала козлиные бородки французских королей и итальянских бандитов. Его изумило высказанное таким образом давнишнее желание жены. Она смотрела на него холодно своими зелеными глазами, которые в минуты нежности становились голубыми. Он ни минуты не сомневался в том, что сдержит свое слово, и все-таки был очень удивлен. Ее голос, когда она высказывала свое желание, звучал сухо, решительно и твердо.

Сам не зная отчего, Репнин побледнел.

Она проводила его не поцеловав, как будто они решили расстаться. И смотрела вслед своим холодным взглядом, пока он садился в лифт, медленно ползущий вниз. Она была очень хороша в эту минуту. Годы словно бы проходили мимо нее — и хотя один год сменял другой уже сорок три раза, ее все это словно бы не коснулось. Он не видел, как она закрывала дверь. Она тоже была бледна.

В тот день, направляясь к автобусу, он чувствовал раздражение, как будто от него потребовали что-то непорядочное, постыдное. Он уже ходил без костыля, да бросил и палку, которой некоторое время пользовался. Как ни странно, нога полностью зажила после теплых ванн и нескольких сеансов массажа в больнице под названием Мидлсекс.

И не укоротилась, ничуть.

Он снова шагал походкой бравого наездника.

Стеклянные, пестрые веночки повисли у него над головой, когда он вышел из автобуса на Пикадилли, веночки, нанизанные вверху, над уличным движением длинными гирляндами. Украшенные листьями голубых пальм и пластиковыми звездами, сверкающими даже днем. По дороге в мастерскую он погрузился в предпраздничный Лондон, расцвеченный и разукрашенный в преддверии декабря, словно уже наступило Рождество. Огромные венки на пластиковых розовых цепях, словно балдахины, покрывали здания и слева и справа. Они создавали какую-то сказочную улицу, приподнятую над улицей настоящей.

Гирлянды таких же украшений висели и вдоль домов и на автобусах, так что он шел словно по туннелю. Над головой пестрели бумажные фонарики в форме звезд, ваз, кулонов, раковин, шаров, разноцветных кристаллов, и казалось, Лондон собирался превратиться из всамделишного в нечто совсем иное. Короче, улицы Лондона были готовы к торжественной праздничной иллюминации в рождественскую ночь.

Подойдя, как и всегда, вовремя к лавке «Paul Lahure & Son», Репнин не увидел Мэри, которая обычно по утрам мыла крыльцо. Мраморные ступеньки, однако, были чистые, белые, да и дверное стекло сверкало, будто зеркало, в которое он как бы входил. В лавке было пусто. Вернее, в канцелярии, к своему удивлению, он обнаружил полную деваху с глупым лицом, которая тут же поднялась со своего места и спросила: что ему угодно?

Затем, смутившись, сообщила — ее отец, Робинзон, вышел по делам, но скоро вернется. Репнин удивился, что она его не узнала или сделала вид, будто не поняла, кто он такой. Нахмурился. Молча спустился в подвал.

На лестнице тоже никого не встретил. Было странно, что в мастерской еще нет барышни Луны — Miss Moon.

Внизу он натолкнулся на Зуки, который, спеша куда-то с чайником в руках, поздоровался с ним по-итальянски, чего прежде никогда не делал. Buon giorno.

Позже сквозь щель в перегородке он видел, как итальянец, сидя на своем трехногом табурете, подбивает каблуки на женских туфлях. У него горела лампа.

Сняв пальто, Репнин подошел к пульту своего дирижерского стола, на котором кто-то уже разложил амбарные книги, журналы, счета, ручки, поставил чернильницу с красными и синими чернилами. Не видно было обычной стопки свежей почты. Он лишь заметил прислоненный к чернильнице белый конверт.

В подвале царила странная, мертвая тишина.

В те дни в подвале было холодно, но не был включен ни электрический камин, покрытый пылью, ни маленький рефлектор возле его стола. Согласно обычаю, принятому в английских банках — в том числе и в самых крупных, — годовой отчет следовало представлять в конце ноября. Леон Клод уже поджидал его, вдыхая аромат мимоз где-то в Монако.

Только тут Репнин заметил, что отчета, составлением которого он в те дни был занят, нет в ящике стола. Машинально он стал читать оставленное у чернильницы письмо.

В письме сообщалось о его увольнении.

Шаблонными, суконными фразами, принятыми в деловом мире, доводилось до его сведения, что — как ему и самому известно — предприятие переживает трудности и вынуждено сократить собственные расходы. Его увольняют с первого января (хотя предусмотренный законом для подобных случаев срок, как известно, всего неделя). Принимая во внимание его добросовестный труд, в знак благодарности ему будет выплачено жалованье за все время до указанного дня увольнения с тем, что, вынужденный подыскивать новое место службы, он может прекратить выполнение своих обязанностей немедленно. За месяц до официального увольнения. От него не требуют — в этом нет необходимости — введения в курс дел его преемника.

И правда, в конверте оказались деньги за четыре недели вперед — двадцать восемь фунтов. Пораженный Репнин извлек их, иронически улыбаясь. Кровь прилила к голове, но он был спокоен. Значит все произошло так, как ему предсказал итальянец. Увольнение. Письмо подписано Робинзоном, а предварительно младшим Лахуром, который в тот день в мастерской отсутствовал.

Итак, он уволен, хотя еще не проработал здесь и двух лет. Несколько минут Репнин сидит, молча, за столом, подпер голову руками, потирает лоб, будто хочет освободиться от навалившейся на него тяжести. Ни о чем не сообщает итальянцу за перегородкой.

Затем встает. Открывает ящик стола. Там лежат квитанции об уплате налога и одна строго секретная книжка «Союза владельцев лавок» этой улицы, куда в алфавитном порядке ежемесячно заносятся фамилии клиентов-должников. Не погасивших долги. Каждая лавка, входящая в этот «Союз», а также все прочие лавки на данной улице, должны извещать коллег о клиентах, уклоняющихся от выплаты долга. Все это строго секретно. В книжке написано, что в ней содержатся только самые необходимые сведения. Указывается и номер телефона, куда о подобных клиентах следует сообщать.

Это тайна. Книжку и налоговые квитанции он кладет в отдельный большой конверт. Передаст их на подпись дочери Робинзона, наверху. Вернет ей и деньги. Не желает их брать. Надевает пальто, хочет уйти, не прощаясь.

Уже в пальто передумал. Забирает банкноты. Он имеет на них право. На эти деньги они смогут прожить целый месяц. Наде он ничего не скажет.

С фотографии на стене улыбается ему родоначальник здешнего дела — Лахур.

У лестницы снова столкнулся с Зуки. Тот, говорит, — все знает. Знает, что это за письмо. Знает, что Репнин уволен. В Лондоне все получают такие письма, кто раньше, кто позже. Для Репнина еще сделали исключение. С ним еще хорошо обошлись. Так распорядился Леон Клод. Уволили троих рабочих, а подобные письма ожидают и других, только еще не известно, кого именно. Маркиз, конечно, найдет другую службу. (Раньше итальянец никогда не называл его «маркизом».)

Репнин минуту-две молча слушал этого человека, затем протянул руку и сказал, что уходит. Итальянец спросил, не намерен ли он ответить на письмо? По закону можно его обжаловать. Как он думает ответить на письмо?

Никак. Совершенно никак. Он благодарит за предоставленный ему четырехнедельный срок. Говорить не о чем. Зуки он желает всего хорошего. Он со своей мандолиной часто скрашивал существование в этом подвале. Просил передать привет мисс Мун и, если можно, Сандре. Они очень красивые девочки и очень милые. И прекрасно себя ведут.

Тогда итальянец спрашивает, не хочет ли он хотя бы дождаться Робинзона? Молодой Лахур не показывается в лавке уже два дня. Может быть, хотя бы передать ему привет?

Незачем. Это и так подразумевается. И Робинзону тоже не надо. Я думаю, говорит Репнин (I think), и это ни к чему.

Затем не спеша поднимается по лестнице в канцелярию.

Попросил дочь Робинзона передать отцу, что письмо он получил. Оставляет ему секретный пакет. Если отцу потребуется еще что-то — номер телефона и адрес ему известен. А ей хочет пожелать счастливых рождественских праздников. Happy Christmass.

Она покраснела до ушей. Таков, говорит, в Лондоне обычай. Жаль, что он не хочет дождаться отца, но она, — разумеется (of course), все отцу передаст.

Репнин после этого вышел.

В дверях невольно задержался. Припомнилось, как каждый день в течение почти двух лет входил сюда. Больше не придет. Как все быстро пролетело. А Мэри по утрам мыла лестницу. В витрине красовалась хрустальная женская туфелька, модель, она блестела, как тот мексиканский череп в музее. Неожиданно из лавки выбегает итальянец, в белом халате, похожий на санитара кареты «скорой помощи». Он хочет еще раз попрощаться. Хорошо, что Репнин сразу ушел. Иначе было бы хуже. Накануне, говорит, к Робинзону приходил какой-то капитан — Билеев, что ли? Сообщил, что, мол, князь вот-вот получит службу получше, чем здесь, в подвале. Мол, такое занятие не для князя. Со своей стороны Зуки лишь должен сказать, что с приходом Репнина в лавку налог на них возрос в три раза. Перно к каждому заказу подходил по-разному. Налог платили лишь с изготовленной новой пары, а набойки и ремонт не учитывались. Вот так. Надо уметь вести эту бухгалтерию…

Репнин глядел на него с изумлением.

Тогда Зуки ему сказал, что он теперь обедает здесь, поблизости, в пассаже, недалеко от дома, где жил Байрон. Если господину «маркизу» понадобится какой-нибудь совет, когда устроится на новое место, он будет рад с ним встретиться. У него теперь новая девица. Молодая. Он ей играет на мандолине. Англичанки на это хорошо клюют. То же рекомендует сделать и господину маркизу, хоть он и женат. Пока в Лондоне не дошло до баррикад — а, вероятно, дожить до такого ему не удастся, — самое важное для мужчины — это переменить женщину. Cheerio.

Репнин решил сразу же отправиться на биржу труда, через которую когда-то получил это место, и начать поиски новой работы. Они обязаны ему помочь, согласно закону. Раздумывал, в какую сторону пойти. Налево, к памятнику погибшим в Крыму, сооруженному из захваченных русских пушек, или направо, где маршируют гвардейцы перед дворцом Сент-Джеймса. А пошел прямо, в парк — немного передохнуть на скамейке. В голове мутится. Его опять выкинули на улицу. Хочет посмотреть на пару плавающих в пруду пеликанов, которых некогда Лондону преподнесли русские. С тех пор англичане погибших заменяют новыми. Впрочем, этой дорогой шел и король Карл I, направляясь на казнь. День был холодный, он — дрожал.

До биржи, Chadwick street, рукой подать.

Когда после долгих колебаний Репнин медленно поплелся через парк туда — он чувствовал себя разбитым. Он не замечал перемен на улицах, по которым так же шел два года назад. Многие развалины были теперь расчищены, но на бывших пожарищах рос бурьян, который никто не косил. Тротуары на этих улицах ремонтировали, асфальт местами чернел и еще пах гудроном.

Кое-где что-то начинали строить.

Потом он снова вошел в здание, куда некогда уже обращался в поисках работы. Будто во сне миновал несколько канцелярий. Его никто не останавливал и не спрашивал, что ему надо. Наконец какие-то очки задали вопрос: что он хочет, что здесь ищет? Потом сказали, что нужное ему учреждение переехало в другое место. Он должен обратиться в бюро для безработных, которое находится в лондонском районе по названию Мелибоун.

До него с трудом дошло, что речь идет о Marylebone.

А ему пояснили, что увольнение его незаконно. Он не должен был соглашаться. Он может спокойно вернуться на прежнее место. Если, конечно, в чем-то не провинился. Но и в этом случае хозяевам следует доказать его вину.

Тогда он смиренно заявляет, что не хотел бы возвращаться обратно в лавку. На это имеется много причин. Заведение частное. Просит лишь направить в то бюро, которое занимается трудоустройством подобных ему людей. Он готов на любую работу. Ему кажется, он был бы вполне на своем месте в качестве гида в экскурсионном автобусе. Он знает несколько языков.

У беседующего с ним человека на правой руке, в которой он держит его документы, шесть пальцев (на большом пальце вырос еще один — маленький). Возвращая бумаги, он советует обратиться в бюро, о котором только что упоминал. Ему подыщут новую службу, наверняка. Cheerio.

Понурясь, русский эмигрант объясняет, что не знает, на что будет жить, если через месяц не найдет работы. Конечно, он поедет, куда его направили. Ему необходимо зарабатывать на жизнь.

Затем молча спускается по лестнице, по хорошо знакомой лестнице, по которой подымался два года назад. Людям свойственно ощущение, что из года в год они вынуждены подыматься и снова опускаться вниз. Выйдя на улицу, чувствует, что идти ему трудно.

Снова надо брести в толчее, по улице, до Парламента и опять спускаться в подземку. Снова возникает безумное ощущение, что все эти мужчины и все эти женщины только кажется, что проходят мимо, а в действительности они не идут, не идут, а плывут. Плывут. Вопрос — куда и доколе?

Спускается на станцию метро под названием «Вестминстер».

Отсюда до нужной ему станции совсем близко. В Лондоне все какое-то странное. Репнин не знает, что недавно от этой станции его жена шла в больницу, не знает и зачем туда ходила. Когда-то здесь протекала речушка Bourne — теперь ее засыпали, а на этой речушке, вероятно, стояла церковь в честь Божьей матери и называлась Mary La Bourne, теперь же она зовется Mary La Bonne, а произносится: Мелибоун. Так ее называет весь Лондон.

Выйдя из метро, Репнин видит, что и здесь все тот же Лондон, празднично украшенный елками. Даже знаменитый Музей восковых фигур — хранилище злодеев и государственных деятелей, королей и королев, воров и убийц, вплоть до сексуальных извращенцев. И тут — рождественское настроение. Направляясь к бирже труда, куда его послали, он проходит возле дома известного сыщика, любимца Лондона — Шерлока Холмса. Его почитатели приобрели дом, где как будто бы он жил, у входа в дом — тоже рождественская елка. Елку, конечно, поставили члены клуба его имени? Хотя Холмс никогда не существовал, он — только герой детективных романов, хотя в доме этом никогда взаправду не жил, жил только на страницах романа.

Репнину здесь все знакомо. Тут и знаменитый Планетарий, который он, бывало, охотно посещал. Уже у самой биржи труда, куда его направили, он проходит мимо нескладного здания, где они с Надей поселились по приезде в Лондон. Может быть, поэтому он должен встать на учет именно здесь, в этом районе? Может быть, он занесен в список по этому, старому адресу? Находит нужную ему канцелярию, быстро. В каком-то дворе.

В помещении полно безработных, они получают здесь пособие. Толпятся у столов, ждут. Среди них есть и негры. На новичка смотрят дружелюбно, явно не прочь заговорить с ним, но стоят молча, опершись на барьер, ждут своей очереди. Говорят протяжно, словно поют. Вздыхают. Смеются. Английские слова произносят с запинкой. Когда подошла его очередь, чиновник взял бумаги и велел подождать.

По прошествии добрых получаса ему выдали полтора фунта. Сказали — он включен в список и теперь будет получать эту сумму каждую неделю, что касается работы — будут искать. Пусть приходит в следующую субботу, а еще лучше в пятницу. Советуют временно устроиться на главном Почтамте. Сейчас Рождество, там нужны разборщики и сортировщики писем, да, конечно, и почтальоны. Может быть, его возьмут туда. Там хорошо платят.

Репнин знает, здесь бесполезно что-либо объяснять и спрашивать. Получает свои полтора фунта. Берет бумажку для Почтамта. Присаживается на скамейку, перед тем как двинуться дальше. Куда? И сам не знает.

Удивляет и наводит на размышления бумажка, которую ему сунули в руку. Здесь много не разговаривают. Ничего не спрашивают. Ничего о нем не знают. Столько людей отправляется отсюда с подобными бумажками в руках — уходят, приходят куда-то, снова идут. Сотни тысяч людей ищут работу.

Немного собравшись с силами, Репнин решает нынче же сходить на почту, куда на дни рождественских праздников принимают безработных. Почта отсюда далеко. Снова забивается под землей в переполненный вагон и молчит. Все вокруг представляется ему смешным. Огромный Лондон с его уличным движением — у него над головой, нескончаемые толпы людей куда-то идут и идут. И все огромное, мощное, сильное, занятое своими делами. Все работают, все что-то делают, и делают планомерно, размеренно, толково, умно, не замечая усталости. Зачем? Чтобы потом без оглядки бежать из этого огромного Лондона, сбежать из него как можно раньше, сбежать куда угодно — в маленькие городки, в села, в пригороды, в какой-нибудь крохотный домик, в комнату, где в очаге горит огонь. И это без конца повторяется, и сейчас никто не намерен оставаться в Лондоне на праздники.

Жизнь остановится, наглухо запрутся двери, улицы опустеют, и если бы было возможно, эти мужчины и женщины больше сюда никогда бы не вернулись. Огромный город похож на фантасмагорию, где на первый взгляд все кажется разумным, логичным, величественным, но если приглядеться получше — все стремится отсюда сбежать — в какую-то мелочную, маленькую жизнь, в маленький домишко, в трактир. Выпить кружку пива. Здесь, на Британских островах, некогда обожали солнце, в честь его возводили храмы из огромных каменных глыб, и теперь никто не умеет объяснить, как они это делали. Целые горы в честь Солнца? На протяжении веков здесь жили короли, палачи, вспыхивали бунты, корабли отправлялись отсюда в дальние края, в неведомое, а сейчас повсюду двойственность: работа в подвале и бегство от работы куда-то в крохотный закуток, где только и увидишь, что горшок с цветком на окне да пустую молочную бутылку на пороге. Огромный город, масса связанных между собой людей, и никто никого не знает, и каждый стремится к одиночеству. Великое событие здесь — переменить женщину и единственный страх — потерять работу, оказаться в сточной канаве.

Бесчисленные мужчины и женщины снуют возле него в метро, проходят мимо, плывут вверх-вниз по лестницам, под землей. И все кажутся ему такими же иностранцами, как он, чужими, одинокими в Лондоне.

Это ощущение не покидает Репнина и в здании Почтамта, пока несет его вверх железный лифт, пока он минует огромные помещения, заполненные машинами, посылками, письмами, почтовыми работниками, грузчиками. Когда в коридоре, в последнюю минуту, его объезжает идущая сама по себе мототележка, которая вначале мчалась прямо на него, словно намереваясь раздавить, а потом как будто передумала — у Репнина возникает сумасбродная мысль: жить или умереть — это одно и то же. Но его вдруг остановили и спрашивают, что ему здесь нужно. Он с минуту не может найти слов, чтобы объяснить им, что хочет и кого ищет. Будто в каком-то сне, не сразу припоминает даже свое имя. Передает бумаги, невнятно бормочет, откуда его сюда послали и зачем.

Просят заполнить в двух экземплярах бланки заявления, сообщив необходимые сведения о себе и указав имена двух людей, которые его хорошо знают и могли бы за него поручиться. Они с удивлением разглядывают, как Репнин записывает ответы, они удивлены, что он затрудняется указать поручителей. Когда он закончил, сообщили — если потребуется, его вызовут, и провожают взглядом как лунатика, который никак не может угодить в дверь.

Интересно, что негры были и здесь, безработные, — один из них даже остановил его на лестнице. Шел за ним по пятам, как черная тень. Шаг в шаг. Он улыбается. Рад, что разыскал Почтамт. Thank you.

Было, вероятно, около пяти, когда Репнин вышел из Почтамта.

На улице уже смеркалось. Среди развалин и зияющих ям на месте разрушенных домов он увидел огромный храм святого Павла — будто темный силуэт на небе. Спуск в подземку здесь тоже похож на огромную, вырытую в земле яму. Вокруг — развалины. Хотя у него уже явно сосет под ложечкой, Репнин решил не спеша отправиться отсюда пешком до площади Нельсона, где возле французского книжного магазина останавливаются автобусы, которые возят иностранных (да и местных) туристов по достопримечательностям Лондона. Во всяком случае, ему кажется, что именно здесь он как-то видел конечную остановку этих автобусов. Хочет еще раз проверить. Авось удастся как-нибудь незаметно выведать, каким образом можно устроиться гидом в экскурсионный автобус? Он помнит, что его друг, поляк Ордынский, советовал заняться именно такой работой.

Подумал: только не домой, только подольше не попадать на глаза Наде. Что он ей скажет? Жена сейчас получает помощь от Марии Петровны, но ему не нужны эти женины деньги. Они жгут его руки, уязвляют честолюбие. Сейчас у него в кармане письмо об увольнении и почти тридцать фунтов, и он знает, что с этими деньгами может целый месяц делать вид, будто по-прежнему служит у Лахура. А через месяц в любом случае всему этому придет конец. И хотя на нем было вполне пристойное, совсем еще не поношенное пальто, в котором он походил на проезжего моряка — а моряки в Лондоне самые любимые и уважаемые люди, — Репнин решил не заходить в ресторан. Съест то, что взял с собой на обед в лавку, что лежит у него в кармане в большой металлической коробке. Он направляется в маленький сквер за Почтамтом, где, помнится, было несколько скамеек. Ноябрь миновал, и там, вероятно, сейчас никого нет, все пусто.

Целая стайка странных, слишком больших лондонских воробьев слетелась к его скамейке, и он в сумерках смотрит на них с грустью. Не прыгают друг на друга. Клюют. Он им бросает крошки. Раньше ему и в голову не приходило задаться вопросом: сколько же на свете воробьев — от его Набережного до Лондона — машут крылышками и подбирают крошки? Крадут крохи один у другого, крадут.

Только начал есть, как пошел мокрый снег с дождем, и он решил все же зайти в какое-нибудь кафе, выпить чаю. Некоторое время сидел в чайной возле старого вокзала, где почти никого не было и где ему подали чай. На чашке виднелись следы губной помады — до него из этой чашки пила чай, вероятно, какая-то женщина. На неубранном столе стояла еще одна чашка с блюдечком, которую выпил и оставил предшествующий посетитель. Тогда он перелил чай из своей чашки в пустую, как будто свой уже выпил Этого никто не заметил. Только ребенок, сидевший с матерью за одним из столов возле двери, перестал жевать и удивленно уставился на него. Долго на него смотрел. С любопытством. Репнин, вообще любивший детей, отвернулся.

Меж тем в чайную вошел какой-то бородатый мужчина и сел.

Репнин раздумывал, куда ему отсюда направиться. Если б были лишние деньги, можно было бы провести несколько часов за чашкой чая и чтением газет в каком-нибудь приличном кафе, в тепле, или пойти в кино.

Женщина, чей ребенок рассматривал его с любопытством, весьма любезно обратилась к вошедшему мужчине. Он ей в ответ пробормотал, что уже третий час.

В чайной было несколько человек, но она выглядела пустой.

Почти совсем стемнело, что в Лондоне в зимнее время происходит очень рано. В Лондоне много одиноких женщин, которые часами сидят в чайных, делая вид, будто чего-то ожидают. Поезда. Знакомого. Много здесь и грязных чашек. А встречаются и люди, которые приходят в бар, чайную, в зал ожидания или в погребок и ничего не заказывают, — просто проводят здесь целый день, будто уже уехали из Лондона куда-то далеко, в Китай, в Азию? — и охотно знакомятся и заговаривают с соседями по столу. И дело, не в каких-либо дурных намерениях и вовсе не в деньгах — просто людям хочется с кем-то поговорить, хотя бы с самим собой, и они бормочут в одиночестве и даже улыбаются. Им хочется сообщить случайному собеседнику что-то необычное.

Как он думает, сколько людей можно было бы накормить на деньги, потраченные общиной на эти рождественские украшения улиц? А заметил ли он, как теперь собирают опавшие листья в Гайд-парке? Человек улыбнулся. Мотор засасывает их вместе с воздухом. Мусор сбрасывается прямо в грузовики. Да, но с листьями не так-то просто. Ха, ха, ха. Часть их все равно остается. Высыпается на дорогу. Листья не хотят в грузовик.

Репнин улыбался и в разговор не вступал, но чтобы не обидеть мужчину, который ничего плохого ему не сделал, кивал головой, как бы поддакивая. Бросив жестяную ложку в чашку, из которой перелил чай, он встал, решил уйти. Спокойной ночи.

Засмотревшись на незнакомого посетителя, жаждущего найти собеседника, он заметил, что тот с бородой, и тут же вспомнил о своем обещании жене. Сбрить бороду.

Он заплатил за чай, вышел на улицу и медленно направился к дому, где теперь жил. Словно желая, чтобы дом оказался подальше, он шел медленно и шагал, шагал не спеша.

Рождественские украшения, развешенные над улицами вблизи Пикадилли, сверкали в свете фонарей, который падал на них будто с неба. Пластик, превращенный в цепи и цветы, казался драгоценным каменьем — топазом, смарагдом, сапфиром, аметистом, рубином и бриллиантом. Гигантские венцы над улицей сияли в полумраке. Красный внизу обруч завершался сверху зеленью, словно елка, украшенная венком звезд, в центре которого сверкал бриллиант. Из этого звездного обруча подымался вверх мерцающий синий, словно бы обелиск из сапфира, у которого высоко на шпиле располагалась еще одна звезда, но уже более крупная и голубая. А так как с этих корон направо и налево свисали, будто королевский плащ, гирлянды красных звезд, касающиеся крыш домов, какому-нибудь ребенку и впрямь могло почудиться, что над улицей шествует король или королева великанов, бестелесные, но с коронами на головах и в развевающихся по небу плащах.

Под развешенными над улицей украшениями нескончаемым потоком ползли машины, монотонный грохот которых прерывался гудками автомобилей, словно бы исходящими из пары огромных пылающих глаз, в бесконечной веренице медленно скользящих, похожих на носорогов чудовищ. В этой круговерти света, блеска фонарей, мигания фар, движущихся в двух направлениях, матово светился посреди улицы, словно стеклянный, зажженный изнутри столб с написанными на нем черными словами: «Держись левой стороны. Keep left».

Цирюльных заведений в центре Лондона на улицах нет, они встречаются только в предместьях. В центре — лишь огромные парикмахерские, размещенные под землей, под гостиницами, под станциями подземки, в подвалах больших универмагов. Проблуждав в сумерках почти час, Репнин добрался до большого универмага, куда иногда ходил с Надей и под которым, он знал, есть огромная парикмахерская, где он намеревался сбрить свою бороду, быстро. У него совсем вылетело из головы, что здесь это обойдется недешево, да и народу всегда битком набито. Обычно посетители заранее, за час-два, а то и за несколько дней записываются по телефону на стрижку или бритье. Называя свое полное имя. В подвальном помещении, куда спустился Репнин, еще на лестнице пахло мылом, лаком для ногтей, лосьонами и все сверкало белизной. Парикмахеры были в белом, и женщина тоже в белом, почти прозрачном халате подметала с пола обрезанные волосы. В кассе спросили его имя, и когда выяснилось, что он не записан, сообщили — ему придется подождать, и может быть, довольно долго.

В Милл-Хилле у Репнина был свой парикмахер, к которому он обращался раз в месяц, потому что чаще для него было дорого. Ордынский как-то рассказал, что он стрижется у одного и того же парикмахера уже семь лет, а слышал, будто некоторые англичане не меняют мастеров и по сорок лет. Клиенты встречаются с парикмахером и болтают, как старые знакомые. И только те, кого называют «лучшие люди» (The Betters), молчат, процедят два-три слова и все. Большего от таких клиентов парикмахер и не требует. Не смеет требовать.

Каждый в Лондоне знает, что одного из самых знаменитых и благородных лордов — известного государственного деятеля и исключительно красивого мужчину — всю жизнь стригла его жена.

Наконец дошла очередь до Репнина, точнее, он воспользовался образовавшейся паузой между записанными клиентами. Он вклинился между теми, кто успел записаться на тот день, в последнюю минуту. Усевшись в кресло и взглянув на себя в зеркало, он встретился с удивленным взором парикмахера, который сразу же засыпал его вопросами просто потому, что никогда до сих пор не встречал у себя этого клиента. Он был учтив, но крайне изумился, услышав, что Репнин просит сбрить и бороду и усы. Человек в зеркале при этом улыбнулся.

Поскольку он попросил лишь сбрить бороду и помыть голову, между ним и мастером сразу же установились четкие отношения, какие складываются на сцене между артистами. Репнин почувствовал себя словно на исповеди. Сбрить бороду, и ничего более, ничего более, — такого у этого мастера здесь еще никогда не случалось. Парикмахер мысленно спрашивал себя — что бы это могло значить? Почему человек решил сбрить себе бороду? И почему до сих пор жил с бородой? Что это за человек? Очевидно, иностранец? Кто он? А когда, спустя добрых полчаса, работа была окончена, он увидел в своем кресле совсем нового мужчину. Без усов и бороды Репнин не только помолодел по крайней мере на десять лет, но просто выглядел другим человеком. Поскольку за время этой метаморфозы Репнин молчал, узнать о нем ничего не удалось. Кто он, что, откуда явился? По нескольким словам, которыми они обменялись в самом конце, парикмахер, сбривший ему бороду и вымывший голову, заключил, что клиент его небогат, ибо удовлетворился только этим, не попросил даже освежить волосы одеколоном, что обычно делают иностранцы. Наверно, это какой-нибудь демобилизованный офицер, возвратившийся из Египта или Индии? — в те дни в Лондоне таких было немало. А когда Репнин, протянув ему скромные чаевые, непроизвольно произнес — мерси, парикмахер подумал: француз! Они расстались очень любезно. И парикмахер, провожая его до кассы, точно так же произнес: Merci! Adieu! И даже — кто знает отчего — захихикал.

Между тем лицо, которое он после бритья увидел в зеркале, казалось, запомнится ему навсегда. Лоб, огромные черные глаза, нос и особенно губы, застывшие в такой милой улыбке. Гибкий и широкоплечий, в костюме, какие начали снова носить в Лондоне молодые люди, будто воскрес из мертвых Эдуард Седьмой. Среди так называемого низшего сословия в Лондоне все еще встречаются люди, добродушно называющие французов — «лягушатниками» — frogeaters. Это — воспоминание, сохранившееся из наполеоновских времен. И парикмахер, обривший Репнину бороду, приняв его за француза, пробормотал про себя это слово. Клиент ему явно понравился. Такой красивый. С такими черными глазами. С такими печальными глазами.

Самому Репнину его собственное, увиденное в зеркале лицо, без бороды, тоже показалось новым, и, выйдя из парикмахерской, шагая в сгустившихся сумерках по освещенным рождественскими фонарями улицам, он спрашивал себя: кто же это?

Он и сам заметил, что выглядит лет на десять моложе, чем на самом деле, и в этом для него было что-то странное и смешное. Не стало больше бородатого Репнина, которого он видел в зеркале двадцать шесть лет. Появился другой человек. В уличной суматохе, в толчее, среди людей, словно муравьи спешащих куда-то, уступая друг другу дорогу, чтобы не столкнуться, перерождение старого Репнина в молодого показалось ему безумием. Лица прохожих, на которые он то и дело взглядывал, были ему незнакомы, но безумием было то, что незнакомым он ощущал сейчас и свое собственное лицо. Эта мысль преследовала его до той улицы, где они теперь поселились, невдалеке от дома, в котором жили во время войны.

Возле универмага на углу он даже намеренно остановился и стал рассматривать себя в огромной зеркальной витрине. Да, это лицо ему незнакомо, чуждо для него. Разве так мало нужно человеку, чтобы полностью перемениться?

Понурившись, он зашагал к дому, который носил имя цветочницы, родившей королю сына, и никак не мог понять: почему Надя потребовала это от него? Зачем он сбрил свою бороду, словно сбросил маску? Чтобы выглядеть моложе? Чтобы она могла поставить крест на каком-то их прошлом?

Да она и сама переменилась с тех пор, как побывала в больнице.

Возле дома, где ждала его Надя, конечно же, ждала, он на минутку остановился, потому что снова вспомнил, что вышвырнут на улицу, без денег, без работы, что он сейчас действительно на краю гибели и может очутиться в Лондоне среди тех, которые, по сути дела, просто нищенствуют. Здесь, уже перед домом, он наконец ясно осознал, что человек может все — изменить свое лицо, переменить жену, перечеркнуть любовь, совершить самоубийство. Что это вовсе не трудно и зависит от него самого. Человек может забыть, кем он некогда был, что он некогда имел и где жил, он только не может найти работу, не может заработать себе на жизнь в городе, огромном, как Вавилон, — и этим, именно этим он отличается от других людей, а вовсе не своим лицом и не своим прошлым. Они с женой окончат дни в сточной канаве. Вот из этой нищеты, из этого оскудения он не в силах, не способен выкарабкаться. Именно это отличает людей друг от друга, в этом заключена разница между людьми. (Он ясно слышал хохот покойного Барлова, его ехидные слова: «Для вас это ново, князь? Это новость для вас, князь?»)

Войдя в подъезд, Репнин хотел незаметно проскользнуть мимо кабинки портье, будто был в чем-то виноват. Безработица, как проказа, заставляет в Лондоне людей пугливо шарахаться друг от друга. Даже потомок Аникиты Репнина не мог заглушить в себе стыд, оттого что падает все ниже и ниже. Проходил год за годом, все меньше становилось жалованье, все меньше оставалось памяти о былом богатстве и беззаботной жизни семьи Репниных, и это так его подкосило, что но временам он чувствовал полную растерянность здесь, на чужбине. Постепенно меркли мечты, утрачивались надежды, привычки, изменилось даже поведение этого русского аристократа, и он уже все чаще засиживался на скамейках в лондонских скверах и плелся домой разбитый, опустошенный, как плетутся нищие куда-нибудь в корчму, поближе к печке или плите, в подвал, где они варят свои баланды и заболтушки.

Портье, по привычке приветствующий возвращающихся домой жильцов, поднял голову от газеты и, увидев незнакомого — ему показалось незнакомого — мужчину, спросил, что тому нужно? Только получше вглядевшись, узнал Репнина и начал извиняться. А проводив его до лифта, который медленно пополз вверх, словно в небо, и, закрыв за ним дверь, хихикнул, потому что с первого дня знакомства привык видеть Репнина с бородой.

Ох уж этот странный поляк! — пробормотал он.

Еще более странной оказалась встреча Репнина с женой.

Увидев, что он сбрил бороду, она вскрикнула, и в этом крике почувствовалась огромная, какая-то животная радость. Она обняла его страстно, весело, как обнимала в первые годы их брака. Принялась целовать и целовала так долго, что Репнин был поражен. Он с трудом ее успокоил. Смущенно поцеловал жену в лоб, но так, что она взглянула на него с какой-то странной усмешкой. И не переставала повторять: Коля, милый Коля.

Уверенная, что он вернулся с работы, из своего подвала, стала хвалиться, как много успела сшить эскимосиков для продажи на завтра. Репнин понимал, — она даже не догадывается о том, что произошло с ним, в подвале. Сказал, что очень устал и что завтра вечером задержится в лавке дольше. Составляет годовой отчет. Она выслушала, весело на него глядя. То и дело подходила к нему со спины, обнимала и целовала, будто хотела удушить его.

Он решил об увольнении молчать.

В тот вечер она безумно жаждала любви, а когда они улеглись, страстно отдавалась ему, обнимала, как женщина, истосковавшаяся по близости после долгой разлуки. В тот вечер Надя потеряла всякий стыд. Бросалась на него и лежала на его груди до зари. Она впала в такое бешенство, что даже не заметила, как муж охладел, отдалился от нее, хотя и пытался все это скрыть. Когда, наконец, утомившись, она заснула, Репнин отошел к окну и долго стоял там. Ему казалось, что он уже никогда не сможет лечь и уснуть.

ГОД ЧУДЕС

Праздник рождения младенца в Иерусалиме и встреча Нового года оказались весьма кстати русскому эмигранту в Лондоне, решившему скрыть от жены свое увольнение со службы. Увольнение из подвала, в котором он провел почти два года и который, словами Мольера, называл — «мой мрачный угол». — «Mon coin sombre».

Он умолчал, что снова выброшен на улицу, снова остался в Лондоне без работы, без средств. Каждое утро он по-прежнему якобы на службу уходил из дому.

Он не сказал ей о том, что с ним произошло, не потому, что считал это позором, который надо скрывать, чем-то таким, чего надо стыдиться или о чем следует сожалеть, а просто потому, что ему уже надоело признаваться в своих неудачах здесь, в Лондоне. Все, что он пережил в течение последних трех лет, казалось ему нелепым, глупым, смешным. Несправедливым и бессмысленным.

Да и сам этот огромный город, в котором он обитал уже семь лет среди четырех, восьми, четырнадцати миллионов мужчин и женщин, которых он не знал и которые не знали его, казался ему лишенным всякого здравого смысла. Если б вокруг него мельтешили не люди, а, положим, муравьи, — все было бы естественно, он просто решил бы, что видит некий сон о насекомых. И разве то единственное, что он может сделать, чтобы помочь любимой жене, — это расстаться с ней, отправить ее к тетке, в Америку — разве это не безумие? Наполеоновское решение — тщетное и бессмысленное. Логически его существование должно было бы завершиться самоубийством — а чем же еще? Французская мелодрама, разыгранная русским эмигрантом. Подобно стольким эмигрантам, рассказы о которых он слышал.

Надя, бедняжка, теперь ежедневно ездила со своими куклами-эскимосами к старой графине Пановой, в Box Hill.

С помощью старухи эскимосы расходились хорошо. Надя, бедняжка, хотела жить.

Неожиданностью для них явилось желание старой дамы увидеть князя Репнина в своем доме, на чае. Он ее удивляет. Это его уединение. Его окончательный разрыв с русским Комитетом. Со своими соотечественниками в Лондоне. Его упрямство. Заносчивость. Этот человек уклоняется от новых знакомств! Что он намерен делать, когда жена уедет в Америку? После отъезда Нади Репнину, пожалуй, было бы лучше всего переселиться к ней. Окрестности Лондона сказочны. А за ее столом всегда найдется место еще для одного человека.

Репнин предложение отверг.

Надя загрустила. В муже, во всяком случае так ей казалось, снова произошла какая-то перемена. Он охладел к ней.

Часто подолгу смотрел на нее, молча.

Когда вечером, после ванны, она обнимала его, он был явно смущен и улыбался печально. Ласкал ее, но так, как ласкают ребенка, не женщину.

А в ней, теперь уже окончательно решившей уехать к заокеанской тетке, с небывалой силой пробудилась жажда близости. Прошлым летом, после возвращения мужа из Корнуолла она, извиняясь, не подпускала его к себе. Краснея, объясняла — так, ерунда, женские мелочи. Он должен ее простить. Но однажды ночью в конце октября отдалась с небывалым бесстыдством. А в ноябре уже была ненасытна, словно они только что, а не двадцать шесть лет назад повенчались в Афинах.

В декабре с ней происходило нечто несусветное. Почти каждую ночь она льнула к нему и отдавалась бурно, страстно, забывая о всяком приличии.

Репнин был поражен.

В ней словно бушевал какой-то пожар, пламя полыхало во всем ее теле. Глаза лихорадочно горели.

А он меж тем ощущал, что стареет.

Она без устали внушала ему, что уверена — он тотчас же вслед за ней приедет в Америку.

Каждое утро Репнин старался сделать так, чтобы из дому они выходили порознь. Шел в булочную, на углу, потом в зеленную лавку. Но только проводив ее. А потом уходил якобы в свой подвал.

Он был ласков, нежно обнимал жену и ночью и днем, но обращался с ней, как с ребенком. Она же в конце этого года уже не скрывала свою ненасытную жажду любви и проявила такую опытность, будто прошла курс обучения бесстыдной страсти, описанной французскими авторами XVIII века.

Сама, правда, утверждала, что подобных книг никогда не читала, а как-то раз даже сказала, что молодой женщине читать их вообще ни к чему. Для этого книги не нужны, — сквозь смех заявила мужу как-то ночью. Это от природы дано каждой молодой женщине и каждой девчушке. И умолкла смущенно. Заметила, как он украдкой бросил на нее удивленный взгляд.

На рождественские праздники и на Новый год их засыпали приглашениями. Старая графиня Панова звала их к себе встречать Новый год. Жена доктора Крылова приглашала на Рождество в Польский клуб. Леди Парк опять же на встречу Нового года в отель «Савой», прибавив, что с ними будет граф Андрей и генеральша Барсутова.

Репнин от всех приглашений учтиво отказался.

Надя наблюдала все это с грустью.

Явно бросалось в глаза, что Репнин намеренно хочет воздвигнуть некий барьер между ними и теми людьми, с которыми он познакомился в Корнуолле.

Ему, сказал, хочется в праздничные дни посетить расположенный поблизости русский ресторан. Послушать русскую речь и русские песни. А дома спокойно послушать московское радио.

Он купил маленький японский транзистор, который ловил Москву лучше, чем лондонский настенный приемник. Таким образом, Надя, когда оставалась дома одна, была вынуждена любезно извиняться по телефону перед знакомыми мужа и отклонять их предложения, объясняя это тем, что они с Репниным, памятуя детство и чтя свои семейные традиции, отмечают эти праздники даже теперь, после стольких лет, проведенных на чужбине, в Лондоне, по старому русскому календарю, то есть на две недели позже, чем здесь принято.

Вот так. Она благодарила за приглашение и просила их извинить. Но что до нее самой, то ночь рождения младенца в яслях, в Вифлееме и правда как-то непонятно связывалась с воспоминаниями о братьях, погибших во время первой мировой войны. Испытывая одновременно волнение и радость, она ждала этот праздник своего детства и ощущала рядом с собой отца. Казалось — все ее усопшие близкие где-то продолжают жить и в любую минуту могут постучать в дверь.

А с ними и отец, генерал, и мать, которой она очень рано лишилась.

Репнин был для них чужим, он не бывал в их доме, не знал и ее отца, о котором она так часто говорила, но очень любил слушать воспоминания жены. Воспоминаниями было проникнуто все, о чем она говорила с тех пор, как они отправились из Керчи и начали совместную жизнь. Ее тетка, красавица Мария Петровна, жившая одно время возле них, рядом, как-то заметила, что Репнин заменил этой молодой женщине отца. Ее отец погиб на войне, и Репнин, ставший в Афинах ее мужем, занял его место.

Странно, но в жизни мужчины нередко одновременно существует несколько объектов влюбленности, так же возникают параллельные чувства и у полюбивших девушек и женщин. Мария Петровна — Надя это знала — любила Репнина, а случайно сошлась с Барловым. Ее любовь к Репнину была необъяснима и протекала как-то незаметно, что не лишало это чувство глубины и трагизма. Надя обрела спокойствие лишь тогда, когда они расстались с теткой в Праге.

Таким образом, в ту зиму, в Лондоне, супруги тихо, уединенно, будто двое влюбленных, встретили русский Новый год.

Но вскоре после праздников мир и покой обитателей квартиры на восьмом этаже нарушила жена доктора Крылова. Ей стало известно, что Репнина уволили из лавки поблизости от дворца Сент-Джеймса. Как-то она тщетно пыталась разыскать Репнина и, не найдя его, отправилась в лавку Лахуров, где ей и сообщили, что Репнина в лавке нет и больше не будет. Разве Наде об этом не известно? — спросила миссис Крил по телефону. Но это же ужасно! — воскликнула корнуоллка. Капитан Беляев сказал ей, что князь Николя, мол, теперь узнает, что значит оказаться безработным иностранцем в Лондоне. Мистер Фои к тому же добавил, что сейчас, мол, у князя будет достаточно времени, чтобы слушать Москву. Разве это не страшно? Вот каковы мужчины!

Им с Надей надо встретиться, поговорить. Что делать, что же делать? Надо как-то помочь Репнину. Help. Help.

В первую минуту Надя в оцепенении не опускает трубку, она словно грезит во сне. Кто это говорит? Кого уволили? Почему? Муж ей ничего не сказал. Что надо этой англичанке? С кем встретиться? Зачем им встречаться?

Затем опускает трубку, холодную, белую, будто кость скелета. Чувствует, как дрожат руки. Как колотится сердце. Кто говорил с ней сейчас по телефону?

На улице уже вспыхивали фонари. Было сумрачно. Начало седьмого. Где же он сейчас?

За спиной, на столе маленькая рождественская елочка, увешанная сладостями и пестрыми фонариками, как принято украшать елку для детей.

Он ей ничего не сказал. И она решила ни о чем его не спрашивать. Казалось, его отняла у нее другая женщина. Нет, она не будет ни о чем спрашивать. Она годами ни о чем его не спрашивала. Ни куда они едут, ни зачем едут, ни что их там ждет. Не спрашивала ни в Праге, ни в Милане, ни в Париже. Все это было так непонятно. Он работал чертежником в министерстве, в Праге. Затем продавал картины и медали в Милане. Занимался и продажей русских икон. Затем в казацком костюме стоял у входа в ночном заведении в Париже.

О чем она могла его спрашивать?

Почему они все время живут среди чужих? Почему не живут как другие, почему они так несчастны? Почему ему всегда не везло? Ни чертежником в Праге, ни продавцом медалей в Милане, ни казаком в Париже? Вначале у них кое-что было, то, что захватили с собой в Керчи. Украшения, золото, которые понемногу распродавали. Иногда им даже было весело, словно он и Барлов все еще служат в Преображенском полку; случалось, выигрывали в карты. И Барлов и Репнин любили повторять, что даже Пушкин проигрывал и бывал в выигрыше. Подобная жизнь начала ее страшить лишь в Португалии, когда она разболелась.

Она никогда не расспрашивала его и о женщинах — о польках, о русских, которых время от времени видела рядом с ним в Красном Кресте, в Париже. Она ни разу не вскрыла адресованные ему письма. Они утратили многие привычки хорошего тона, воспитанные в них с детства родителями, но сохранили достоинство в браке, в поведении друг с другом.

Почему же он не рассказал ей об этом? Об увольнении.

Почему в последнее время скрывает от нее все тяжелое, горькое?

С того дня, когда он сказал, что относится к ней, как к любимому ребенку, она почувствовала тревогу. Даже решилась на переезд к тетке, в Америку.

Она — не ребенок, но быть ему женой, предаваться страсти, с наслаждением даже большим, чем прежде, теперь теряло всякий смысл. Она — не дитя, и тем не менее ни о чем не хотела его спрашивать. Подождет. В новом году он заметно переменился. Она вспоминает: как раз в день своего увольнения — теперь она это знает — он рассказывал ей о том, что вдруг среди зимы пошел теплый дождь и настала странная непогода, будто наступил потоп в Лондоне. Гром. Сверкали молнии. Затем хлынул ливень и все потемнело. Это так странно, в декабре. А что потерял заработок, что уволен — об этом он тогда умолчал.

Вода, сказал, проникла и в подвал.

Они, говорит, все поднялись наверх, в канцелярию. Итальянец играл на мандолине. Пока дождь не кончился. Пока в Лондоне не зажглись фонари.

Ничего не сказал ей об увольнении. Сейчас, вечером, ожидая его возвращения, она вспомнила, что в тот вечер ей показалось, будто домой пришел какой-то совсем другой человек. Ей показалось, что он весь мокрый от пота и пряди волос прилипли ко лбу. Она заметила на его лице какую-то глубокую морщину, идущую от левого уха, а правая щека ввалилась. Он как-то печально и слишком часто улыбался во время разговора. Вспомнила и то, что впервые в тот вечер ей показались незнакомыми и чужими его огромные, черные глаза. Они так страшно, глубоко запали. А глаза казались необычными оттого, что расширенные, темные зрачки их были все время странно устремлены вверх, под самые ресницы, так что белки выглядели огромными.

Это были глаза утопленника, беспомощно взирающие со дна омута.

Разве можно себе представить, что это тот самый человек, который ее, еще совсем юную, носил на руках в море на острове Принсипи? И в первые дни после их свадьбы, в Афинах.

Разве это возможно, чтобы теперь, после стольких лет вместо него пришел к ней какой-то совсем другой, незнакомый человек?

И все потому, что он потерял ежедневный фунт стерлингов. Сумму, которую, по рассказам Барлова, тот каждый день давал за границей своему Ваньке, когда с любовницей путешествовал летом по Европе. Надя знала его любовницу балерину, хотя никогда в этом ему не призналась. Барлов рассказывал им с теткой о своей молодости и жизни с этой женщиной.

Расставшись с черной бородой, напоминавшей бороды французских королей и итальянских бандитов, Репнин сделался совсем юным, он уже был не тот — высокий, резкий, упрямый, какого она привыкла видеть все эти долгие годы. И не такой, какого помнила по Керчи, Милану, Парижу, где они опустились до того, что князь вынужден был в казачьем платье служить швейцаром в одном из ночных заведений.

Когда в тот вечер муж наконец возвратился, она бросилась ему на шею, стараясь узнать, где он так долго задержался. Муж выглядел усталым.

Много было дела в лавке.

У него не хватило духа признаться — просидел, мол, мадам, на лондонских скамейках, на скамейках для нищих и носильщиков, мадам. Прибавил, что она нынче прекрасно выглядит и что, он надеется, в ближайшие дни сможет, наконец, передохнуть от своего шитья. Ему бы хотелось хоть несколько дней пожить спокойно и беззаботно без ее эскимосов. Посидеть вместе в маленьком русском ресторанчике, что поблизости от дома. А потом послушать Москву.

Ему хочется хоть на несколько дней забыть, где они и что.

В тот вечер, и в русском ресторане и позже, когда они, возвратившись к полуночи, дома слушали Москву, Надя смотрела на него с грустью. Он заметно сдал, похудел. С тех пор, как муж расстался со своей странной черной бородой, их отношения становились все более холодными, несмотря на его нежность. К тому же его смущало, что жена, даже не пытаясь скрывать, как никогда прежде искала близости, отдавалась ему в последние недели с особенной страстью. Ненасытная, бесстыдная.

В тот вечер, хотя было уже далеко за полночь, Надя, голая, выйдя из ванной, остановилась перед зеркалом. Убирала свои распущенные волосы и смотрела на него сладострастно. Рассматривала себя в зеркале с явным удовольствием. Ее зеленые глаза отливали синевой и горели будто в лихорадке. Она была весела, а ее тело не выдавало никаких следов их нищего лондонского существования. Затем, пока он был в ванной, ожидала его в постели, улыбающаяся и нагая. Так бесстыдно, обнаженная, она никогда прежде перед ним не появлялась.

Ей оставалось прожить вместе с ним в Лондоне три месяца, и дальнейшее было неопределенным. Ясно было лишь то, что, по его собственным словам, — будь у них дети, они не расстались бы даже на время. Посему, в оставшееся время следовало ухватиться и за это, как за спасение. А там будь что будет. А он не мог понять ее ненасытности и безумия после стольких лет, проведенных в браке. Сейчас, размышлял он в тот вечер, это уже совсем не та девчушка, которую он повел за собой, которая вверилась ему, согласилась в Керчи отправиться с ним, без колебаний, в далекий мир.

Но это уже была и не та молодая женщина в Афинах, которая быстро усвоила уроки любви, как будто во всем мире, во всей человеческой жизни нет для женщины ничего более прекрасного. Ее глаза сейчас были полны едва сдерживаемых слез.

По его возвращении из Корнуолла, после месяца вынужденного воздержания из-за какой-то женской ерунды, она снова отдавалась ему, но уже по-другому, безумно, и он был поражен разительной переменой, которая произошла в жене. Она совсем иначе обнимала его. Она просто безумствовала.

Он не знал, что об этом и думать.

Стараясь скрыть, что снова остался без заработка, что он снова на улице, Репнин по вечерам как-то машинально погружался в воспоминания о том, как некогда охотился в Сибири. Рассказал, что и здесь, в одной из лондонских библиотек обнаружил немало книг об охоте, которые просматривал в читальне, так как купить бы их не смог. Таким образом, каждый вечер в их разговорах фигурировали медведи, охотники шли в раскрытые медвежьи объятия с ножами в руках. Схватившись, ударяли их со спины, прямо в сердце.

Ну хватит, хватит, Коля, хватит, милый Коля, улыбаясь, прерывала его жена. Ей уже его сибирские медведи снятся по ночам. Просыпается с криком. Ничего не может понять. Не знает, где она, откуда взялись эти медведи, почему она очутилась в Сибири. И с чего они вдруг пришли ему на ум?

Она пробуждается в слезах и видит, что он спокойно спит. Ничего не понимает. Почему они так невесело живут? Откуда взялись эти медведи?

Если уж ему хочется рассказать ей что-либо перед сном, пусть лучше говорит о петергофских фонтанах, которые, по его словам, состояли из одной пены, пена — и ничего больше, но, как шутил Барлов, могли превращаться в балерин. Балерины прыгают, взлетают вверх и бегут по воде каналов до самого моря. Пора спать, заметила она, смеясь. Уже давно миновала полночь.

Она скользила по нему, потеряв стыд, уставшая от ласки, и он замирал, оставляя ее спать у себя на груди.

Elle vous aime bien — по обыкновению, говорила она, теряя последние силы. Она очень любит вас. Эта женщина. Ваша жена. Cette femme. Votre femme. Потом что-то еще бормотала по-русски, но разобрать уже было нельзя.

Она лежала как мертвая.

И хотя эти фразы она, утомленная от страстных объятий, повторяла по нескольку раз, и хотя он все это уже неоднократно слышал — в ее словах чудилось ему что-то бесконечно печальное. Сейчас она уснет. Эти смешные фразы заключали в себе какой-то страшный, скорбный призвук. Как слова, произносимые перед смертью.

Они всякий раз потрясали его, хотя он молчал, пропуская их якобы мимо ушей. В тот вечер он взял почитать перед сном старое издание «Записок охотника», но она положила сверху какой-то модный журнал, который принесла от старухи Пановой. Пусть лучше посмотрит журнал. Может, найдет что-нибудь интересное для нее. Что-нибудь новенькое. Хватит этих эскимосов. После Нового года надо придумать что-нибудь другое и для ее кукол, и для нее самой перед отъездом в Америку.

Она быстро высвободилась из его объятий. Assez. Хватит — сказала. Хочется спать.

Хорошо бы, говорит, заснуть и никогда не проснуться. Да, да, она не хотела бы просыпаться. Не хочет больше мешать ему в жизни.

И затихла, словно уснула.

Как бы по некоему заключенному между ними немому договору, он осторожно, ласково снял ее голову со своей груди и положил на подушку, рядом.

Однако погасить лампу сразу побоялся — это ее всегда будило. Хотелось к тому же еще спокойно почитать. У него вошло в привычку каждый вечер читать перед сном. А потом он гасил свет. Это все, говорила жена, что она требует от него в жизни.

Только это.

Таким образом, в тот вечер он начал рассматривать модный журнал, который она ему подложила. И хотя ему в этот вечер, как, впрочем, и всегда, не было никакого дела до уже устаревших лондонских модных журналов, которые им неустанно присылала старая графиня, он решил полистать его, чтобы дождаться тихого, равномерного дыхания жены. Это будет означать, что она окончательно заснула.

Оказавшийся в его руках журнал был двухлетней давности. Новогодний номер. Репнин с удивлением перелистывал это нарядное, праздничное издание. Номер открывался статьей под названием «Год чудес», где автор расхваливал Лондон 1945 года.

Первый мирный год. Annus Mirabilis.

Автор воспользовался первым днем мирного нового года, чтобы в модном журнале прославить Лондон.

Он разыскал какой-то панегирик Лондону, написанный в XVII веке неким английским поэтом после опустошительного пожара, и перепечатал его на новый, 1945 год, желая подчеркнуть удивительное сходство того, что было сказано о Лондоне двести лет назад, с тем, что можно было бы сказать о нем сейчас, в 1945 году.

В первый новый год мира.

Панегирист двести лет назад в старомодных выражениях воспевал лояльность, непреклонность и отвагу горожан. А во вступительной статье, с привлечением обширных иллюстраций, повторялось то же самое о Лондоне в новом, 1945 году.

Действительно, существовала удивительная связь прошлого с настоящим. Поэт двести лет назад восхвалял лояльность, непреклонность и отвагу горевшего Лондона, перенесшего чуму и войны, а нынешний журналист все это повторил в 1945 году. Действительно, существовала удивительная связь прошлых и нынешних времен.

Русскому эмигранту не понравилось то, что в этих дифирамбах лишь вскользь упоминалось, что и другие города пережили нечто подобное, но, мол, отделались дешевле, «не так дорого заплатили за войну». Лондон был вознесен до небес, его ставили в пример всем другим городам.

И в 1945 году он ставился всем в пример.

Объяснялось, и почему такие почести отдаются именно Лондону. Потому, говорилось в панегирике, что это был год чудес и таким же является 1945 год. Именно Лондон сделал этот год — годом чудес, и сам Лондон останется в памяти как чудо для всех грядущих поколений и на все грядущие века. Лондон, воздвигнувший сам себе бессмертный памятник. На своих руинах.

Репнина поразило это славословие в честь Лондона двухсотлетней давности, словно бы написанное сегодня. Поразила и связь прошлого и настоящего, подтверждение которой он на каждом шагу встречал и в собственной жизни. И тем не менее он недовольно ворчал, лежа рядом с женой. Тихо. По-русски.

В этой хвалебной, восторженной статье упоминались и Варшава, и Роттердам, и Париж. О Санкт-Петербурге, то есть о Ленинграде, и о Москве не было ни слова.

Репнин, как всегда столкнувшись с несправедливостью, иронически хмыкнул.

А Ленинград?

Город, выдержавший девятьсот дней блокады, неописуемые, чудовищные страдания мужчин, женщин, детей? Город, который жители защищали от артиллерии и танков с винтовками, ножами, лопатами в руках. Орудовали гранатами, даже те, кто никогда прежде не имел с ними дела.

О Ленинграде, потерявшем шестьсот тысяч мертвыми, не было ни слова.

Удивительно, что этот русский эмигрант, с молодых лет избалованный, готовившийся к легкой и беззаботной жизни русских князей, случайно попавший со штабом Брусилова на войну, сейчас чувствовал себя не кем иным, как просто солдатом, офицером. Музеи, книги, люди, которых он встречал на чужбине, воспринимались им лишь как развлечение и забава, но поражение русских царских частей в первой мировой войне, судьбы русской эмиграции, — как трагедия, которая терзала и днем и ночью, хотя он тщательно скрывал свои мучения от жены. Отупев от многочисленных жертв, этот русский человек долгие годы переезжал из одной страны в другую, менял города, знакомых и видел все будто не в своем, а в чужом сне, случайно наблюдая этот сон со стороны. Однако стоило кому-нибудь завести речь о русской армии, о русском солдате, Репнин бледнел и уже взвешивал каждое слово, как капли собственной крови. Только такие сюжеты его задевали за живое, только из-за этого он мог вдруг сорваться с места и ударить обидчика. Победы Красной Армии во второй, только что окончившейся войне, неожиданные, явившиеся для них будто чудо, действовали на Репнина, да и не только на него, но и на многих русских эмигрантов, как бальзам на рану. Всякий раз, собираясь вместе послушать сводки боевых действий, эти люди радостно улыбались. По временам даже можно было услышать глухие, из самого сердца идущие слова о том, что оккупанты в России заплатят за все той же монетой.

Репнин пережил войну в Лондоне, видел, как горел Лондон, восхищался жителями города, стоически выносящими все лишения, но его оскорбляли славословия подобных панегириков. В такие минуты он вспоминал о книжке, изданной в Лондоне Комитетом русских монархистов сразу после первой мировой войны. Книжку написал Волконский. Для англичан, в целях информации. Ее продавали за шесть пенсов. Six pence. И в этом многомиллионном городе не удалось продать и тысячи экземпляров.

Как это свойственно артиллеристам, Репнин легко запоминал цифры, запомнил он точно и численность русских потерь, указанных в той книжке, которая должна была открыть глаза англичанам.

Во время первой мировой войны Россия мобилизовала восемнадцать с половиной миллионов. Почти два миллиона погибло и умерло, а три с половиной миллиона было раненых.

Полтора миллиона — инвалидов.

Два с половиной миллиона томились в лагерях, в плену, а русские, в своих лагерях, имели три с половиной миллиона пленных.

Лондон все это обошел молчанием.

Россию — тогда возникла эта ходячая фраза — спас генерал по имени Зима. Генерал Мороз.

Число же погибших и раненых в России в этой, последней войне было значительно выше, выше, чем у всех союзников вместе взятых. Год чудес? Да, да. Как для кого.

Вероятно, чтобы скрыть произошедшую в нем сентиментальную метаморфозу, захлестнувшую его в Лондоне волну любви к Красной Армии, чтобы сдержать слезы, Репнин стал быстро и с раздражением перелистывать страницы журнала, пока не задержался на большой, во весь разворот фотографии в конце статьи. Это была фотография не Лондона, а какой-то дороги и скал во Франции или Фландрии, и там, у подножия скалы, за железной решеткой горела лампадка перед ликом Божьей матери. А возле нее стоящие на коленях две согбенные старухи, в трауре. Рядом, на земле, в каких-то бутылках и банках они расставили цветы. В память по усопшим.

У одной из-под черной юбки торчала нога. Это была огромная ступня, грубая подметка убогой уродливой обувки, какую он никогда доселе не видел. Огромный башмачище. Необычный. Репнин в изумлении рассматривал грубую подошву и каблук. Дорога на фотографии была засыпана опавшей листвой. По дороге ехали, то есть на фотографии, конечно, стояли неподвижно, две груженые крестьянские телеги. Вокруг был густой, вероятно, арденнский лес, темный, будто ведущий в бельгийское подземелье. Вся эта природа, старушки, лампада, телеги, скалы, ветви деревьев, лошади, — все было неподвижно, все словно застыло на фотографии. Не шевелилась и листва, засыпавшая землю возле упавших на колени старух в трауре.

И эти увядшие листья на фотографии казались неестественными, белыми, как клочья изодранной бумаги.

Репнин удивленно смотрел на телеги, на лес, на телеграфный столб, на котором фаянсовые изоляторы проводов напоминали замерзших белых птичек. И все было неподвижно.

Руки старушек, принесших цветы для усопших, их башмаки — нескладные, некрасивые — поразили русского эмигранта, который привык к элегантным заготовкам, висевшим, словно гроздья винограда, на стенах подвала, куда еще недавно он ежедневно приходил на работу.

Выпустив из рук модный журнал, тут же скользнувший на пол, Репнин долго лежал с открытыми глазами в своей комнате на восьмом этаже.

Год чудес? И для него тоже, и для России? Раньше чем погасить свет, он посмотрел на уснувшую жену: вспомнил, как она сидела на чемодане, в Керчи, перед отправкой, когда он впервые ее увидел.

Что ожидает их в жизни?

Крестьянские телеги посреди дороги на той военной фотографии стояли неподвижно.

Он подумал: куда они направляются?

Больше всего поразило русского эмигранта, прочитавшего панегирик и перелиставшего модный журнал, не то, что был обойден молчанием триумф России, а то, что умолчали о понесенных ею жертвах — о ее погибших, мертвых. Уже в тот год каждый человек в Лондоне, даже ребенок знал о крупнейшей победе англичан в Африке: El Elamein.

А о миллионах русских молчали.

В том панегирике упоминалась не только Варшава и Роттердам, но и Париж и античные Афины.

О Ленинграде и о Москве не было ни слова.

Тогда потомок Никиты Репнина, царского фельдмаршала, поднял с полу модный журнал. Его руки дрожали, он целиком был на стороне Красной Армии.

И одновременно будто бы слышал, как говорит и смеется его покойный товарищ Барлов: «Какая необыкновенная метаморфоза, князь! Какая необыкновенная метаморфоза! Вы сталинист, князь? Вы сталинист?»

ВО ФРАНЦУЗСКОМ ПОДВАЛЕ

В тот год февраль в Лондоне выдался таким же странным, как прошедший январь. Вроде бы была еще зима, но уже и весна. И то и другое вместе. И каждый день менялось над Лондоном небо. Утром оно было туманным, дождливым — в полдень, а затем наступала мягкая весенняя погода. Вечером небо становилось бледно-голубым, серебристым. В те февральские дни Репнин чувствовал полную растерянность. Надя действительно готовилась к отъезду в Америку. Была спокойна. Не плакала. Говорила об отъезде рассудительно.

Старая графиня Панова когда-то продала ей золотое пасхальное яичко — Фаберже, которое оставалось неприкосновенным и которое Надя тайком хранила в своих вещах. От тетки она теперь ежемесячно получала чек. В доме завелись деньги.

Когда о них заходила речь, Репнин ухмылялся. Все это, говорил он, ни к чему. Он после ее отъезда возвратится к своим друзьям, перед которыми не надо стесняться нищеты. К лошадям. После долгих лет он снова стал играть на бегах. Ставил на первого, на фаворита. Был убежден, что выиграет. Конь, избранный им в друзья, ни разу его не подвел.

Жена смотрела на него с грустью. Она не может понять, что он все еще не расстался с Керчью. На пути в Лондон, в свое настоящее, он продолжает слышать над головой шум крыльев диких гусей, который слышал там, в Крыму, когда покидал Россию. Одна это птица или их целая стая? Все равно. Хоть одна, но летит, бьет крыльями.

В те дни Надя перестала шить эскимосов. Она все чаще брала под руку мужа, и они в зеленых автобусах отправлялись за город, на природу. Ужинали в маленьком русском ресторане, там, где и жили. В Челзи. Слушали русские песни.

Он был почти рядом с домом.

В тот год в феврале все обитатели Челзи повеселели. Сбросили зимние пальто. Ходили без шапок. Легкий ветерок ласково трепал волосы. Однажды Репнин получил письмо, потом ему позвонили по телефону из известного в Лондоне книжного магазина. Просят приехать, хотят побеседовать по поводу письма, которое от имени польского Красного Креста направил им граф Ордынский. Репнина приглашают прийти в магазин, обратиться к мистеру Стоуну.

Репнин с удивлением рассматривает письмо, где среди директоров фигурируют три лорда. Звонит Ордынскому, спрашивает, в чем дело?

Поляк смеется и говорит: все в порядке!

Он туда рекомендован.

Получит место продавца во французском отделе книжного магазина. Будет советовать англичанкам, что им следует почитать. Из парижских новинок. Полученных в Лондоне.

Господин Стоун, с которым Ордынский познакомился в немецком плену, его уже ждет. А как Надя?

Тогда Репнин говорит, что все это чепуха, но что завтра же туда съездит.

И действительно, на следующее утро Репнин стоит перед витриной магазина, расположенного вблизи памятника расстрелянной немцами медсестры, в Брюсселе. В витрине видит бесценные книги, изданные несколько веков назад. Среди них роскошный, обложенный золотом фолиант с большой буквой N на корочке. Наполеонов кодекс.

Неприятно кольнуло его только то, что слева от входа в магазин, в подвале он заметил окно, напомнившее ему то, под землей, возле которого он просидел на треногом табурете больше года в своем первом подвале. Он спросил в магазине мистера Стоуна.

Его провели на улицу и указали другую дверь, ведущую на второй этаж, где, сказали, находится мистер Стоун. Ему следует обратиться туда.

Тогда, погруженный в мысли, Репнин медленно подымается по железной спирали лестницы, как бы вертится вокруг себя. Ему показывают дверь мистера Стоуна, заведующего отделом французской литературы. Мистер Стоун молод, у него тот тип лица, на котором вечно сохраняется мальчишеское выражение. Он встречает Репнина сидя за столом в крутящемся кресле, которое при каждой фразе слегка поворачивает то вправо, то влево. А вместе с ним поворачивается и сам. У него маленькие глазки, маленький нос, маленький рот, но огромные очки.

Кресло под толстяком скрипит.

Он в желтом жилете и сером пиджаке с кожаными нашивками на локтях. Смотрит на Репнина сквозь затемненные, словно закопченные, голубые очки, не скрывающие глаз. Ежеминутно, неизвестно почему, подталкивает указательным пальцем очки повыше, на нос. В канцелярии мистера Стоуна среди целых гор книг сновали две его молоденькие помощницы, обе блондинки. Они передавали друг другу какие-то бумаги, потом усаживались за свои пишущие машинки. Печатали, как и все машинистки в «хороших» лондонских конторах, очень быстро, слепым методом. При появлении Репнина одна из них встает, подвигает ему стул и улыбается.

Мистер Стоун принял его любезно. Только, неизвестно почему, все время потирал лоб.

Сказал несколько учтивых слов в адрес Ордынского.

Затем подтвердил: да, это точно. Репнина ему рекомендовали. Спрашивает, есть ли у того какие-нибудь документы об образовании, французские из Парижа? Он слышал, что Репнин жил в Париже. Поляки, как правило, отлично говорят по-французски. Не служил ли он в Париже в каком-нибудь книжном магазине?

Тогда Репнин говорит, что он русский.

В Париже жил много лет, но в магазине не работал. Служил в польском Красном Кресте.

Сообщение, что он русский, мистера Стоуна заметно удивило. Репнин случайно перехватил также удивленный взгляд одной из англичанок. Но все это быстро прошло. Мистер Стоун лишь как-то странно потирал лоб.

О мистере Стоуне Ордынский смог сообщить Репнину только то, что этот человек первую половину дня бывает обычно весел, но по вечерам впадает в меланхолию. Сидит один в баре. Любит музыку. Его нервы окончательно подорвал неудачный брак. Недавно Стоун провел несколько месяцев в монастыре молчальников. В последнее время в Лондоне это считают лучшим отдыхом и средством от нервного переутомления.

Как и Репнин, Ордынский по воспитанию был англофилом, но превратился в англофоба, пока поляки вместе с англичанами воевали в Италии. Репнин не забыл, как, во время захвата англичанами монастыря Монте-Казино, Ордынский его спрашивал: что нового в Италии? Англичане вчера ворвались в подвал монастыря Монте-Казино. А войдут ли в монастырскую трапезную? Чтобы отпраздновать победу!

Мистер Стоун взял документы, принесенные Репниным. Спросил, почему он ушел с прежнего места работы. Хорошо. Документы он оставляет у себя, а завтра, пораньше пусть Репнин придет снова. Мистер Стоун встал и, улыбаясь, прибавил по-французски: adieu. (Он произнес: эдью.)

На следующее утро Репнин пришел опять. Опять прошел в канцелярию мистера Стоуна. Появилось странное предчувствие, что мистер Стоун встретит его холодно. Некоторое время пришлось подождать в коридоре. Когда он вошел, мистер Стоун снял очки и предложил сесть. Без очков лицо его приняло какое-то страдальческое выражение, казалось, он вот-вот расплачется.

Сегодня жилет на нем был еще более яркого желтого цвета, чем накануне. В руках у Стоуна — репнинские документы, и на одной из бумаг Репнин замечает свою фотографию. Видит уменьшенную во много раз собственную голову. Он совсем на себя не похож.

Едва можно узнать.

Две Стоуновы секретарши стоят, погрузившись в какие-то книги. О чем-то тихо переговариваются. Мистер Стоун тем временем приносит Репнину свои извинения. Он очень сожалеет, но в данный момент они не имеют возможности принять его сразу во французский отдел. В отделе уже есть два работника. Придется ему две-три недели поработать в качестве коллектора. Это не трудно. Не мешает познакомиться с магазином и с людьми. Ему надо обратиться к мистеру Блюму. Он — на первом этаже. Мисс Вуд его приводит к мистеру Блюму. К сожалению, он должен сказать, жалованье коллектора меньше, чем жалованье служащего во французском отделе. Четыре фунта в неделю плюс чаевые. Придется потерпеть. По сути дела коллектор занят лишь половину дня.

Репнин сразу же понимает — это совсем не то, что ему было обещано. И про себя прикидывает: четыре фунта в неделю, как мусорщик?

А мистер Стоун умолкает. Только слегка улыбается, иронически.

Репнин решает принять это предложение. Ему стыдно жить на деньги, которые посылает Мария Петровна из Америки. К тому же он будет занят не целый день. До отъезда жены все вечера будут посвящены ей. Не ясно лишь, в чем заключается эта работа? Коллектор — может быть, он будет собирать деньги за проданные книги? Спросить не решился.

Одна из двух блондинок, с подкрашенными синькой волосами, поднялась со своего места. Берет у мистера Стоуна бумаги. Ведет Репнина вниз, по железной спирали, по лестнице, от которой кружится голова. Оба молчат. Спустились не на первый этаж, а ниже, в какой-то подвал, на склад. Помещение большое, посреди него огромный стол.

На столе — горы книг.

Служащие в синих халатах упаковывают книги в пачки. Здесь, в подвале, в маленькой освещенной нише, куда едва вмещается крохотная конторка, будто дирижерский пульт, вмонтированный в стену, барышня Вуд передает Репнина, вернее его бумаги, лысому человеку. Тот рассматривает Репнина — близорукими, красными от утомления глазами.

— Мистер Блюм, это наш новый коллектор, — говорит мисс Вуд, затем улыбается Репнину и уходит.

Мужчина в стенной нише, которого увидел Репнин, был стар, сутул и совсем лыс. На его голове сохранилась всего одна прядь волос над ухом. Он удивленно рассматривал Репнина поверх торчащих на носу очков. Очки у него, словно маленькие стеклянные полумесяцы под глазами, срезаны наполовину. Он смотрит на Репнина поверх них.

— Good morning, — хмуро отвечает на приветствие. В черном длинном халате, мистер Блюм даже не думает выйти из своей узкой щели (его помещение не больше лондонских телефонных будок). Смотрит оттуда, оттуда дает указания, наблюдает за всеми оттуда. Говорит: все в порядке. All right.

Затем высовывается из ниши и кричит, обращаясь к одному из тех, кто пакует книги возле огромного стола:

— Мистер Стро! — У вас новый коллега, введите его в курс дела, возьмите под свою опеку. Следуйте за ним, — обращается он к Репнину, кивая головой на подошедшего высокого мужчину в синем халате. Затем говорит Репнину доброжелательно: — Ваше имя на паспорте я бы не смог выговорить даже за пять фунтов. Но это не важно. Выпейте чаю. Мистер Стро вам все объяснит. А завтра, когда придете на работу, зайдите ко мне.

Репнин идет за мистером Стро, а мистер Блюм смотрит ему вслед и щурится. Покачивает головой. Снимает очки, протирает их.

Он удивлен появлением этого статного, отлично одетого мужчины, словно сошедшего с портретов эпохи Эдуарда VII. Особенно его поразили огромные черные глаза нового работника. Он что-то бормочет себе под нос.

Человек, которого подозвал мистер Блюм, выше Репнина, он — в огромных туфлях и совсем рыжий. На шее — огромный желтый шарф, закрывающий половину лица. Смотрит на Репнина смущенно.

Идемте, говорит, пить чай! Нам его дают три раза в день! Бесплатно! В нашей комнате! В коллекторской! Вы — итальянец? Поляк? — и когда Репнин отвечает, что он русский, таращится на него с изумлением.

Над помещением для книг находилась комната, в которую надо было подниматься по лестнице. Из-под лестницы несло вонью. Там уборная, — показал мистер Стро на дверь.

В комнате двое в синих халатах пили чай. На стене Репнин заметил доску с кружком посредине. Для игры в darts.

Сидящие за столом люди в синих халатах пили чай с булочками и даже не повернули головы на пришедших. Мистер Стро сказал, что он был в Италии во время войны, а в России побывать не довелось. Сегодня он возьмет Репнина с собой и покажет ему издательства, откуда забирают книги для магазина. На обед возвращаться не будут. Они пьют чай в полчетвертого. До пяти — упаковывают книги. Удивительно, как хорошо Репнин говорит по-английски. Он, Стро, инвалид, волочит одну ногу, но работу не бросает, кое-что еще зарабатывает. Это не трудно.

Кто такой Репнин, откуда — не спрашивал.

В комнате, где пили чай, Репнин заметил чемоданы, которые в безукоризненном порядке стояли вдоль стены в железных ячейках, как велосипеды, которые в Лондоне рабочие оставляют перед воротами завода. Мистер Стро взял большой чемодан и сказал: идем.

Они снова спускаются в подвал и подходят к выходу, который с улицы Репнин принял за подвальное окно, на самом асфальте. Это окно было превращено в узкую лазейку. Через нее грузили пачки книг в стоящий поблизости «комби». Мистер Стро предупредил Репнина, что им следует входить и выходить из подвала не в дверь, а через этот проход. Затем они направились на остановку автобуса, идущего до храма святого Павла. В том районе Лондона расположены типографии, где они ежедневно получают новейшие издания.

Только теперь Репнин понял, что значит слово «коллектор».

Пока поджидали на остановке автобус, который приближался медленно и покачивался будто железный красный слон, мистер Стро давал Репнину наставления. Надо уметь выбрать автобус и кондуктора. Это очень важно.

Проезд им оплачивает магазин. Когда погода хорошая, как сегодня, все идет легко. Но если дождь — а когда в Лондоне не идет дождь? — тогда все сложнее. Сейчас он за спиной Репнина сунул чемодан в особую нишу для багажа, которая имеется в автобусах при входе. Да, но вообще они это делать не имеют права, хотя множество людей разъезжают по Лондону с вещами и даже с детскими колясками. Во-первых, пустить или не пустить в автобус человека с багажом, и с каким именно багажом, зависит от этих проклятых кондукторш (их называют «клиппи»), которые в Лондоне встречаются куда чаще кондукторов-мужчин. Они придирчивей и строже, чем мужчины, особенно упорствуют в дождливые дни (а когда они не дождливые?). Среди этих женщин, компостирующих билеты, попадаются такие зануды! Часто уже с утра они не в духе, потому что ночью, перед работой, не получили, что хотели от слабака-мужа. И тогда отыгрываются на лондонских пассажирах, особенно придираются к тем, что с багажом. Не пускают в автобус. Мужики лучше. Это надо иметь в виду.

Он сам старается завязать с ними знакомство, тогда все проще.

В тот день мистер Стро, согласно указанию мистера Блюма, должен был посетить издателя в самом начале улицы, ведущей к храму святого Павла. Это был какой-то мелкий издатель, и его подбор новинок состоял из нескольких брошюр.

Надо хорошо знать все улицы, ворота, входы и выходы из зданий. С чего начать, пока чемодан еще пустой, чем кончить — когда он полный. Часто приходится ползти на четвертый этаж, без лифта. По деревянным ступенькам. Скрипучим. Дома — старые.

Потом они огибают церковь святого Павла, сворачивают направо и обходят несколько издателей. И всюду одно и то же. Передают записку от мистера Блюма какому-то человеку на третьем и даже на четвертом этаже, перекинутся с ним несколькими словами, затем им вручают книги и говорят: cheerio.

Чемодан в руках мистера Стро постепенно наполнялся. Репнин приподнял его и ощутил, что он заметно потяжелел. А сбор книг продолжался.

Все эти книги они должны были отнести вниз, к угловому дому, пройдя по туннелю под сохранившимся участком старого метро, которое в этом месте было наземным. Отсюда позже «комби» увозил собранные книги в магазин.

Все время, пока они обходили издателей, поднимались и спускались по деревянным лестницам и собирали книги, Репнин старался помочь своему спутнику да одновременно и понять смысл их работы.

Мистер Стро был неразговорчив, но все же задал несколько вопросов о России мистеру Репнину, которого называл: мистер Реп. Ждал ответа. Когда начинал говорить сам, то обычно вспоминал о войне. Сказал, что инвалид, получает пенсию, но пытается, пока в силах, кое-что приработать. У него больная жена.

В чем состоит их работа? Каждый день они отправляются, куда их пошлет мистер Блюм. Он дает адреса. Они для мистера Блюма должны собирать новейшие издания разных книг. Первые экземпляры. Только что поступившие из типографии. Зачем? Затем, что в Лондоне полно маньяков (он сказал: мениакс), которые жаждут получить книгу в тот самый день, когда появляется сообщение о ее выходе в свет. Чаще всего это старые девы, у которых денег куры не клюют. Богатые лондонские мымры. Приходя в магазин, оставляют у входа своих собачонок. Хорошо дают на лапу. Sixpence. Иногда целый шиллинг. Неплохие бабки.

Полдень уже давно миновал, когда мистер Стро в магазинчике на углу — филиале их заведения — оставил чемодан. Сказал Репнину, что теперь они расстаются, тот может идти, куда хочет, а лично он, Стро, зайдет выпить пива. В полтретьего, можно и в полчетвертого, надо снова быть на работе. Cheerio.

Сказав это, мистер Стро исчез. Репнин пошел на станцию метро возле церкви святого Павла. На перроне сел на скамью, решил поесть. Вынул то, что дала ему с собой Надя. В левом кармане у него была жестяная коробочка с едой, но он откусил лишь два-три раза и все положил обратно. Хотя в последнее время он ел все меньше и меньше, как это ни странно, голода не ощущал. Новая работа, которую он так старался получить, очень его опечалила. И еще больше усугубила тоску. Вот, значит, до чего он докатился? Стал лондонским носильщиком.

Он неподвижно сидел, глядя на рельсы метро, сверкавшие при выходе из туннеля и терявшиеся в темноте на другом конце перрона. Заслышав грохот подходящего поезда, достаточно сделать один шаг, вниз, на рельсы — и наступит конец всему.

Как это было бы прекрасно.

Около половины третьего он через лазейку вернулся в подвал. Поднялся в комнату, где коллекторы пили чай. Никто не спросил его, где он был и куда собирается. В подвале, словно в гробнице, царил покой. Репнина поразило состояние сортира. Грязища, ужасно.

Мистер Стро еще не возвращался.

В комнате один из коллег налил ему чашку чая, но булочки не предложил. Спросил, запомнил ли он дома, по которым на этой неделе им со Стро придется ходить. Остальные сейчас работают в другом месте. Через неделю и его туда переведут. Со временем привыкнет.

Около половины четвертого все принялись за упаковку.

Это делалось внизу за длинным столом, в подвале. Люди работали стоя, перебрасывались шуточками. Один из них ухитрялся одновременно с работой читать разложенную на столе газету. Пачки, иногда и довольно тяжелые, продвигались по столу, а затем их выносили через тот проход на улицу, где уже поджидала машина.

Работа была нетрудной, но когда за нее взялся Репнин, все дружно рассмеялись.

Сложность заключалась в том, как завязывать узлы. По нескольку на каждой пачке. Вся соль была именно в узлах. Ему показали, как это надо делать. Примерно так же, как вяжут морской узел. Это быстро. Не трудно. Нужно только приноровиться. Репнин старался, но у него ничего не получалось.

Он был смешон.

С удивлением все следили за тем, как он завязывал пачки, а потом, не скрывая смеха, забирали пакеты из его рук.

После пяти «комби» отвез упакованные книги на ближайшую почту. Мистер Блюм подозвал Репнина и напомнил, чтобы завтра он явился прямо к нему. Начнет самостоятельную работу.

Немало прошло времени, прежде чем Репнин в тот день добрался до дома. Каким-то туманом заволокло весь Лондон. Сгустились сумерки, ноги подкашивались, будто он тоже инвалидом вернулся с войны. Ему казалось, хотя он всячески старался разуверить себя в этом, что откуда-то до его слуха доносится печальная русская песня. Чепуха. Он еле плелся, опустив голову. Начало накрапывать.

В комнате на восьмом этаже Нади не оказалось. Некоторое время он стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. На улице совсем стемнело, и в Лондоне вспыхнули фонари, замерцавшие повсюду в вечерней тьме. Когда вернулась жена, ужин уже был готов. Он накрыл для них маленький раскладной столик. В какой-то момент подумал, что, пожалуй, было бы куда лучше поискать в Лондоне место повара, и эта мысль вызвала на его лице глупую блаженную ухмылку, так и не сходившую в продолжение всего ужина. Однако жене он решил ни о чем не рассказывать.

Сказал лишь, что начал работать в одном из солиднейших лондонских книжных магазинов, что пока удовлетворен, хотя временно получать будет несколько меньше, чем рассчитывал.

А Надя твердила одно: денег, мол, сейчас у них достаточно, и она бы предпочла, чтобы он вообще нигде до ее отъезда не работал. Ей хочется эти три месяца прожить с ним так, как будто они только что поженились.

Теперь Надя возвращалась домой всегда веселая.

Репнин, однако, побледнел, когда она сказала, что ей хочется как-нибудь зайти в магазин и взглянуть на него со стороны. Как совсем посторонняя. Купила бы какую-нибудь французскую книжку и только улыбнулась. Изобразила бы, что его не знает. Как будто они никогда прежде не встречались.

Репнин возразил — это глупости, так в Лондоне не поступают. Это два совсем разных мира. Семья и работа. Да, это два разных мира, и такими они остаются для людей в течение всей их жизни в Лондоне.

Тогда она признается, что уже проходила возле этого магазина. На витрине видела несколько книг в богатых переплетах. Одна была — огромная и тяжелая. Code Napoléon.

Репнин как-то странно смотрит на жену. Ей кажется — смотрит с ненавистью. Затем испуганно слышит, как он произносит, тихо: да, да, merde Napoléon.

ОТКРЫТКИ СО ВСЕХ КОНЦОВ ЕВРОПЫ

На следующий день Репнин просыпается разбитым и подавленным. Еще раньше он решил отправиться в свой новый подвал в свитере и костюме, которые носил в школе верховой езды в Милл-Хилле. Жена наблюдает за ним изумленно. Говорит — так не годится. По ее мнению, мужчины и женщины в лондонских магазинах одеты весьма элегантно. Он совершает явную ошибку. Что подумают о нем его новые коллеги? Во французском отделе?

Для него главное было выждать, пока она не уедет к графине, и затем уж самому ехать в книжный магазин. Точно так же незаметно хотел он проскользнуть в своем костюме мимо привратника. В доме, где они сейчас жили, в доме с хорошим адресом, никто не появлялся одетым как конюх.

Однако привратник mister White взглянул на него в то утро мельком. К тому же Репнин назвал его на этот раз его настоящим именем, а не произнес, по своему обыкновению: доброе утро, mister Blake. Мистер Блек был владельцем соседней лавчонки. Никому не нравится, когда вместо «черный», что обозначает его истинное имя, человека называют «белым», и наоборот, вместо «белого» — «черным». Тем не менее Репнин постоянно путал эти две фамилии. Поэтому привратник избегал с ним встречаться. Просто считал его каким-то чокнутым поляком.

В магазине Репнин в тот день впервые получил инструкцию непосредственно от мистера Блюма. Мистер Блюм сегодня кашлял сильнее и, скользнув взглядом по кепке на голове Репнина, не промолвил ни слова. Он обрадовался, услышав, что для Репнина не составит труда разыскать указанные в наряде адреса. Он хорошо знает, где все это находится.

Стройный и красивый русский понравился мистеру Блюму. Знает французский, правда? Иные тоже говорят, что знают, а сами не знают. Хорошо. А на работе надо быть всегда начеку. Он хотел бы все эти книги получить до половины четвертого. Издатели любят заверять, что книг еще нет, их, мол, еще не поступало, чтобы на следующий день подольше не пускать в продажу. Дома Репнин уже выпил чаю, но решил все же выпить и здесь чашку-другую. В коллекторской, вместе с остальными. Хотя чашки явно были только сполоснуты, а не вымыты. Ежедневные совместные чаепития, Репнин это сразу понял, являлись для этих бедных людей неким видом коллективного причастия, они представляли собой некий знак вступления человека в их своеобразный клуб, как бы обозначали его включение в их сообщество, в их братство.

Затем мистер Стро вручил ему чемодан, словно и это составляло необходимый атрибут его метаморфозы.

Чемодан был легким, крепким, достаточно вместительным, но не слишком большим. Чемодан был сильно потрепан, а внутри — поцарапан грубыми узлами, железными скрепками. Замок запирался с трудом. Он мучился с ним и позже, когда чемодан цвета убитой косули был уже наполнен. В него могло вместиться книг весом до ста фунтов, но столько набиралось редко.

Напившись чаю, коллекторы поднялись по сходням к окну, служившему выходом из подвала и, словно заговорщики, разбрелись в разные стороны. Репнин прошел возле памятника английской сестре милосердия, расстрелянной немцами во время первой мировой войны, спустился к площади Нельсона и отправился на автобусе в сторону собора святого Павла.

Сквозь прозрачную серебристую утреннюю дымку он, стоя на автобусной остановке, окидывал взором представший перед ним Лондон, начиная от памятника королю, которому в Лондоне отрубили на плахе голову, вплоть до конного монумента маршалу английской армии времени первой мировой войны и виднеющегося за ним Катафалка, воздвигнутого в память о погибших в двух войнах.

Значит, вот где мы очутились, князь? — слышал он, как бормочет ему Джим. — Стоим с пустым чемоданом посреди Лондона? Вы еще не забыли, как в Керчи сидела на своем чемодане заплаканная Надя? Что же такое должно было произойти в мире, сколько смертей, страдания и ужасов, чтобы вы, князь, оказались здесь с пустым чемоданом в руках? Какого черта вам еще ждать на этом свете?

Стоя на остановке, он слышит, как смеется внутри его тот, другой — Джон. Надежда, говорит, дорогой Джим, по мнению князя, — высшая в человеческой жизни степень мудрости.

А сможете вы ответить на такой вопрос? — снова вмешивается Джим. Почему он, именно он, оказался здесь, да еще с этим чемоданом? Разве это не странно, князь? Никита Иванович Репнин, российский фельдмаршал, переворачивается, вероятно, в своем гробу.

Джон утешал его.

Все произошло из-за царя, из-за Ники, фотографа, который проигрывал войны. Так бывает всегда после поражения в войне, во всем этом есть свой резон. Это урок. В нем глубокий смысл. А посему и в этом чемодане. Конечно, сейчас ваши предки, князь, перевертываются в своих гробах, но жизнь все же под конец одарила вас прекрасным переживанием. Князь, несмотря на все, что было, любит Россию, как любит и свою жену. Он не бросил их в несчастье. У него сильная воля. Среди русских немало людей, обладающих очень сильной волей. Все, что казалось бессмысленным, может быть, превратится в конце концов, когда его уже не будет в живых, в нечто светлое и прекрасное. Не придется Наде нищенствовать в Лондоне. У него сильная воля, хотя он и не Наполеон. Который перед сражением, посылая людей на смерть, опрыскивает себя духами. Да, его солдаты легли в землю, а он мечтает о любовном свидании, даже на Святой Елене. Разве все это пе смешно, князь? Вокруг — безбрежный океан. До Франции — далеко. Восемьсот тысяч убитых французов. Vive l’Empereur. А император, тайком, предается любви с женой своего маршала. Чудеса да и только. Год чудес? Однако подходит автобус, который идет к собору святого Павла.

Он проворно вскочил. Кондукторша безмолвно впустила его и даже не возражала, когда он поставил чемодан в нишу для багажа. Смех с этими чемоданами. Некоторые пассажиры тащат с собой детские коляски да и детей. По отношению к нему кондукторша — клиппи — оказалась весьма любезной. Глядя, как он устанавливает свой чемодан, сказала:

— Только потом не забудьте его взять. И такое случается. Don’t forget it.

Да, она оказалась права. Это было всего трудней: не оставить свой чемодан, выходя.

Первый адрес сегодня был тот же, что и вчера. Один из первых домов на улице. С него они и вчера начали свою работу. Второй тоже был вчерашним. Там, на четвертом этаже, он передал бумагу и получил одну-единственную уже завернутую в бумагу книгу. Следующее здание находилось справа, совсем близко. Это была улица, где известная лондонская газета имела свою типографию. Длинный ряд грузовиков тянулся к ее воротам. Ему пришлось долго ждать. После он отправился в издательства, расположенные возле собора святого Павла. Поднимаясь на третий и четвертый этажи, он быстро наполнял чемодан — и нести его вниз по лестнице стало тяжело. Чемодан весил уже не меньше, чем если бы он тайно тащил в нем разъятый человеческий труп. Однако само ожидание книг не раздражало его. Вообще приняли его на работе хорошо. И для упаковщиков в подвале и для тех женщин, которым, поднимаясь с этажа на этаж, он передавал свои наряды, Репнин явился желанным новым знакомцем, с которым можно было постоять минутку-две и поболтать. Разве мистер Стро больше не работает? Его уволили? Мистер на его месте? А как себя чувствует миссис Стро? Ей лучше? Какая сегодня погода? Холодно? А сам он откуда? Похоже, иностранец.

Потом заполняют и подписывают его наряд. Он, случайно, не итальянец? Русский? Cheerio.

Спускаясь с четвертого этажа, Репнин споткнулся. Чуть не упал с чемоданом. Почувствовал боль в суставе, в левой ноге. Пришлось некоторое время постоять, но потом пошел спокойно.

Чемодан был полон, и нести было не легко.

Он проходил среди развалин по узкой боковой улочке, справа. Спустился к тому дому на углу, где сдают чемоданы. И оставил свой там. Решил снова возвратиться к собору святого Павла и где-нибудь перекусить. Полдень уже миновал.

На кривой улочке, по которой он сейчас поднимался и откуда был виден собор святого Павла вблизи памятника королеве Виктории — олицетворению английской морали, — располагались лавчонки, в витринах которых, обычно где-нибудь сбоку, были выставлены спринцовки и контрацептивы для мужчин и женщин.

А пройдя эту улицу, он вышел к собору, вокруг которого копошилось множество крупных испанских воробьев и лондонских голубей. Летом возле храма цветут цветы и на расставленных скамейках всухомятку обедают те, у кого на иной обед нет денег, а таких в Лондоне немало. Сейчас скамеек не было, не было и цветов, и ворота в окружающей церковь железной ограде были не заперты. Никто не помешал ему устроиться на одной из огромных каменных глыб, лежащих здесь после бомбардировок.

Он сидел и, доставая из кармана кусочки, обедал.

Церковный двор напоминал запущенный зимний сад. Разглядывая простирающийся перед ним Лондон, он прочитал на здании через дорогу: Tawsons-Leafs LTD. Получи он место в этом доме, он мог бы обедать пристойно, и каждый день. Он оказался бы в самом сердце Лондона, которое всегда пылало и возле которого всегда тепло.

Он бросал крошки для воробьев и голубей. Потом оставил им все, что не доел. А съел он очень мало. Странно, он чувствовал, будто совсем одинок в Лондоне. Сколько же людей, подобно ему, так точно обедали в Лондоне, и в Париже, и в Милане? Он видел их прежде? Сейчас сам принадлежал к той огромной армии человечества, которая кормится всухомятку на улице. «Интернациональный князь», — кричит ему в ухо покойный Барлов.

Через час Репнин уже вернулся на работу.

В следующие дни повторялось одно и то же. Люди спускаются в подвал. Идут пить чай, играют в darts, затем в той же комнате начинают паковать книги на столе. Задают ему вопросы. Привыкает понемногу? Опять весело смеются, видя, как он завязывает узлы. Еще не научился?

В полшестого расходятся.

Через несколько дней он полностью освоился.

Мистер Блюм был доволен новым коллектором и давал ему все больше нарядов. Если Репнин возвращался пораньше, он посылал его к некоторым клиентам с маленькими пакетами книг. В домах со швейцарами его обычно встречали молоденькие горничные или пожилые дамы. Они сами открывали ему дверь и давали чаевые, от которых в первое время он отказывался. Блюм уже по окончании рабочего дня посылал его и на почту с груженной пачками книг тележкой, которую с трудом тащил рабочий. Часть книг отправлялась и в мешках.

В пятницу на следующей неделе произошло небольшое событие. В минуту, когда они с рабочим вносили мешок с книгами на ближнюю почту, какая-то машина остановилась на противоположной стороне улицы. Он заметил в ней синюю форму королевского воздушного флота. В сидящих в машине мужчинах он узнал, во всяком случае так ему показалось, ухмыляющихся Сорокина и Беляева. Когда он остановился, машина тронулась с места.

В следующий понедельник произошло еще одно странное событие. Ему поручили снести французские книги, два альбома с портретами красавиц эпохи Людовика XIV, в дом по соседству, который он знал и где когда-то жил один его знакомый. Дом находился прямо напротив храма святого Иакова. The Albany. Его населяли холостяки. Когда нужная ему дверь открылась и пакет был принят, он за спиной лакея увидел седеющего мужчину в роскошном шелковом халате. Этот человек показался ему знакомым, несомненно знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он с ним встречался. Мужчина тоже видел Репнина в дверях одну-две секунды. Он взглянул на него удивленно. Было ясно, что он его узнал.

Лакей взял книги. Дверь закрылась.

Человек его знал, это очевидно, но отвернулся от него.

На следующей неделе лондонская идиллия превратилась в трагикомедию. В коллекторской между мистером Стро и Репниным вспыхнула ссора, которая, правда, завершилась не дракой, но весьма неприятной сценой. До этого инцидента все встречали Репнина весело и сердечно. Но в тот день, войдя в коллекторскую, он сразу почувствовал что-то неладное.

Мистер Стро смотрел на него косо. Раздраженно сделал ему замечание, что он первым возвращается на работу с обеда. Это предательство. Они все — товарищи. По сути дела, мистер Блюм платит им за работу, которую они выполняют до половины четвертого, а упаковку книг им навязали несправедливо. Это, в сущности, не их дело, и за это следует платить особо. Не платят им и за то, что они таскают пакеты и мешки на почту.

Для этого книжный магазин обязан иметь особых людей и особо за это платить. Репнин же с обеденного перерыва приходит и в час, и в два, и в полтретьего, а это непорядочно по отношению к другим. Мистер Блюм уже заявил, что со сбором книг они могли бы управляться до двух. А Репнин еще посмотрит, каково будет работать, когда зачастят дожди, зимой. Они надеются — он по-хорошему подумает над тем, что делает. Им хотелось бы верить, что он так поступил неумышленно, случайно, потому что иностранец. Не следует угождать мистеру Блюму. Будь его воля, он нагружал бы на них книг побольше, чем на ослов. Они слышали, Репнин знавал и лучшие времена, в России он был чем-то вроде лорда, но предавать товарищей не годится нигде, в том числе и в Лондоне, хоть это, как известно, нередко сулит выгоду.

У Репнина отнялся язык. Он стоял бледный как полотно. Потом стал извиняться, он, мол, понятия ни о чем таком не имел. Уверять, что они сами скоро во всем этом убедятся.

Меж тем будто дьявол вселился в его жизнь. Уже на третий день после этого разговора, когда он по сходням вышел на улицу с пакетами книг, чтобы снести их на почту, среди прохожих ему почудилась Надя.

На какое-то мгновение мелькнула перед ним ее горжетка и лицо. И тут же она исчезла в толпе. Он замер как вкопанный на тротуаре, у входа в подвал, и долго не двигался с места.

Он был уверен, что видел свою жену и что она видела его, выходящего из подвала. Она попыталась скрыться так быстро, что даже столкнулась с какой-то дамой, и Репнин уловил лишь цвет знакомого меха на шее жены и ее стремительную походку, которую он также хорошо знал.

Когда позже он возвращался домой, пошел мелкий снег. Он был совсем не похож на тот снег, что выпадает в России, все вокруг завевающий, успокаивающий и умиротворяющий. Скорее это был дождь — холодный, колючий, словно с неба сыпались иголки. Где бы ни жил Репнин, после того как покинул Россию, снег для него всегда олицетворялся с некоей белой тишиной, окутывающей мир, с неким покоем — чистым, исполненным множества невесомых звездочек, падающих на лицо, будто крошечные жемчужинки. В Лондоне, в конце февраля, снег представлял собой слякоть и мутную грязь, на земле, на одежде, под ногами. И трудно было дышать на таком снегу.

Итак, она, повинуясь своему ребяческому желанию посмотреть на мужа за работой, была в магазине. Может быть, и расспрашивала о нем, не застав его во французском отделе. А потом поджидала на улице.

Она вела себя как капризное дитя.

Сегодня Репнин домой не спешил. Он долго шагал до огромного здания в Челзи.

Да, да, она видела, как он выполз из подземелья, она знает, что он снова в подвале, что он соврал ей, будто работает во французском отделе, в своем якобы книжном царстве. Рядом с кодексом Наполеона.

Он снова загрустил. Почему ему так не везет? В чем его вина?

Поднявшись в лифте к себе на восьмой этаж, он застал Надю дома. Она выглядела растерянной и более бледной, чем обычно, но обняла его ласково, как провинившийся ребенок. Она была очень красива.

Он стоял перед ней, опустив голову. Его большие, черные глаза горели странно, лихорадочно. Потом еле слышно проговорил, что видел ее. Он просит никогда больше не делать того, что она сегодня сделала, если не хочет, чтобы в одно прекрасное утро он ушел из дому раз и навсегда, если не хочет, вернувшись однажды вечером домой, застать его мертвым.

Да, да, он не торгует книгами во французском отделе известного лондонского магазина, а снова работает в подвале. Он так называемый коллектор. Это то же самое, что носильщик. Они собирают по городу книги. Его снова надули. Ордынский не виноват. Его тоже обманули.

Она просила ее извинить. Просто замучило любопытство. Она рассчитывала поговорить с ним, купить какую-нибудь книгу, там никто бы не догадался, что они муж и жена.

Проговорила все это с какой-то испуганной, виноватой улыбкой.

Тогда тихо он ей еще раз напомнил, чтобы это было в последний раз, чтобы она не мешала ему пройти до конца тот жизненный путь, который он сам для себя избрал, здесь, на чужбине. Ей надо поехать к Марии Петровне. Он бы скорее согласился видеть ее мертвой, чем нищей старухой в Лондоне. Он — русский. Репнин. Пусть она это хорошо запомнит. Часто можно встретить русских с добрым сердцем, но со слабой волей. Репнины не таковы. И он тоже. Особенно когда речь идет о женщине. В мужчине он более ценит сильную волю, чем способность любить. Он просил ее не появляться в магазине. Она непростительно ребячлива. То, что она сделала, — чистое ребячество, он хочет, чтобы более они к этому не возвращались.

Ужинать он не будет. Не голоден. А чаю бы выпил, с удовольствием. И пусть она расскажет что-нибудь о своем отце, о детстве. Это его всегда успокаивает. О Санкт-Петербурге. Хочется пить. Там, где он работает, чашки почти не моют. Сполоснут — и все.

Снова почувствовав себя не женой, а чем-то вроде дочери или горничной, Надя поспешно скрылась в ванной. Немного позже, сидя у столика, на котором уже стояли чашки и самовар, принесенный женой из каморки наподобие стенного шкафа, служившей им кухней, Репнин размышлял, почему она так стремительно убежала в ванную? Наверно, вытирала слезы?

Когда она вернулась, он, стыдясь своей грубости, признался, что вообще намерен бросить эту работу. И в новом подвале он долго не задержится. Если б мог, охотнее бы разгружал суда на Темзе.

Надо обо всем этом забыть. Лучше послушать Москву.

Потом Репнин окончательно успокоился. Они пили чай.

Пробираясь на свое место, Надя ласково погладила его по лицу.

У нее было множество воспоминаний, она помнила множество разных событий из жизни отца, генерала, братьев, погибших в первую мировую войну, и когда начинала рассказывать мужу о них и о своем детстве, наступала удивительная тишина. А в нем просыпалось по отношению к жене удивительно доброе чувство.

Сейчас, после его резкого выпада, Надя попыталась извлечь из своей памяти то, что для Репнина было вершиной его мысленного возвращения в прошлое, вместе с ней, которую он как бы держал у себя на коленях. Так бывает с ребенком, когда, порезавшись, он заплачет, а потом рассказывает об этом, поглядывая с жалостью на свой пальчик.

Она говорила и снова воскрешала в его памяти то, о чем уже столько раз рассказывала. Как ее еще маленькую повели на свидание с отцом, генералом, в тюрьму, в Казани. Ей было тогда пять лет. Генерала обвиняли в связи с какой-то демонстрацией. Вместе с ним в тюрьме сидел член царской Думы и какой-то сенатор. Девочка была тогда слишком мала, чтобы запомнить тюрьму, куда повела ее мать на свидание с отцом, но Репнин всякий раз с волнением и трепетом наблюдал, как жена мучительно силится вспомнить здание тюрьмы, перед которой остановился их экипаж. Она не переставала упорно твердить, что слышала собачий лай, от которого леденела кровь в жилах маленькой девочки. Помнила, как они с матерью спускались в подвал, в какой-то огромный подвал, по широкой каменной лестнице. Было не темно, наоборот, повсюду горели фонари. Совсем ясно помнила, как вошла с матерью-генеральшей в какую-то комнату, где скрипели и словно бы прогибались половицы, даже когда на них ступала она — крохотная девчушка. Она помнила: в комнате с окном, забранном железной решеткой, находилось трое мужчин. Двое сидели на кроватях, а третий у стола, сколоченного из простых еловых досок — грязного, покрытого жирными пятнами. Надя не могла сказать, кто именно сидел на кровати — член Думы и сенатор, или ее отец и сенатор, или ее отец и член Думы. Помнила лишь, что сразу подбежала к отцу. И что потом с ней играли все трое.

Она забыла имена и сенатора, и члена Думы, память лишь сохранила, что все они были с бородами и что все ее ласкали. Уже позже мать рассказывала, что член Думы, выйдя вскоре после их посещения из тюрьмы — он сидел по ложному доносу, — долгие годы посылал ей открытки из разных городов и стран, по которым путешествовал, они приходили к ней со всех концов Европы.

В течение многих лет жена рассказывала ему эпизоды своего детства, и всякий раз, слушая их, Репнин погружался в какую-то странную тишину, глаза его увлажнялись, хотя слез не было. Он просто терзал ее расспросами. Снова и снова, уже бог знает в который раз, просил вспомнить: какие на ней были туфельки и платьице, когда они ехали в тюрьму, как были причесаны волосики. Плакала ли она, играя с отцом, во время свидания и тому подобное.

Он ласково внимал ей, но докучал бесконечными деталями об одежде всех троих заключенных, об их кроватях, о решетке на окне, о свете в камере и в подвале и просил припомнить, что тогда она говорила отцу.

А она все это давно позабыла.

И в тот вечер, за чаем, спокойная и улыбающаяся Надя предстала перед Репниным прежней девочкой, и он разглядывал жену с удивлением. Она же, глядя на него, смеялась.

Надя повторяла, что уже все позабыла, но только помнит, как ей тогда было весело, весело играть с отцом и теми двумя мужчинами, и что вообще она в тюрьме ничего не боялась, не грустила и не плакала. Она простилась с отцом счастливая и всю обратную дорогу приставала к матери, поедут ли они к отцу на следующий день. И не помнила, когда он вышел из тюрьмы.

После чая Надя спокойно сообщила мужу, что она согласна и уже окончательно решила покинуть Лондон.

Она только хочет попросить его бросить этот подвал и до ее отъезда из Лондона не поступать ни на какую работу. В этом нет нужды. Пусть до ее отъезда они поживут так, словно они и не в Лондоне, а, как здесь принято говорить, в отложенном свадебном путешествии. Это единственное, о чем она его просит. Иначе ей трудно будет спокойно дождаться дня своего отъезда. Она, он не может этого отрицать, всегда во всем с ним соглашалась. Теперь его очередь. Им остался только март и апрель. В мае она уедет.

Вероятно, чтобы не расплакаться, она снова юркнула в ванную и вышла оттуда в какой-то черной пижаме, едва прикрывающей тело.

Облокотившись на правую руку, она полулежала в постели и не призналась, что и у нее есть от него секрет. Она снова была у врача, но о том, что ей там сказали, умолчала. Рассказала лишь, что ходила в американское консульство. У старой графини Пановой и там нашлись друзья. Ей сообщили, что ее родственница в Нью-Йорке все уладила. Нужные бумаги уже получены. Для нее забронировано место на корабле, выходящем из Голландии и делающем остановку в Саутгемптоне. По истечении трех месяцев пребывания в Нью-Йорке родственники могут ходатайствовать о продлении ее пребывания в стране. А потом, хотя это будет уже сложнее, хлопотать и о вызове к ней мужа. В дальнейшем и его пребывание, хотя это опять же нелегко, можно будет продлить. Говоря все это, она не сводила с него глаз, словно хотела взглядом просверлить его насквозь. А на лице застыла какая-то холодная улыбка, какой прежде он у нее никогда не замечал. Потом сказала:

— Итак, это уже дело решенное.

Репнин выслушал все, растерянный и взволнованный. До сих пор, как только заходил разговор об отъезде, она начинала плакать. А сейчас даже не прослезилась. Лежа в постели, она говорила и о своем отъезде и об их расставании спокойно, и, как ему показалось, даже с каким-то вызовом. Она была очень красива, и глаза ее блестели, а их зеленый цвет, цвет смарагда, приобрел аметистовый оттенок. Уже поздно, сказала она, и ему тоже пора ложиться. Еще раз ушла в ванную, но сразу же возвратилась. Звала его к себе взглядом, потом протянула руку.

Тогда Репнин сказал, что и у него есть ответная просьба. Он просит ее до отъезда не садиться за швейную машинку. Он не может больше смотреть на это. Стук машинки доводит его до безумия. После ее отъезда, он, конечно, устроится на какую-нибудь работу, а до осени, полагает, ему хватит того, что есть. Ему тоже хочется, чтобы они прожили эти два оставшиеся им в Лондоне месяца так, будто снова оказались в Париже.

А потом? Будь что будет. Che sera sera.

Тогда она смеется, весело, и говорит, что уверена — тетка, Мария Петровна, их спасительница. Он вслед за ней приедет в Америку. Там они начнут новую, лучшую жизнь. В своих письмах, которые он не удостаивает даже взгляда, тетка Мария Петровна пишет, что добьется, обязательно добьется разрешения и для него, и что в Америке Репнину конечно же не придется торчать целые дни в подвале. Для них начнется новая жизнь. Ее знакомые, князья Мдивани, женившиеся на американках, помнят Репнина.

Когда она нынче увидела, призналась ему Надя, как он поднимается из подвала, у нее перехватило дыхание. Стоя на противоположной стороне улицы, она видела его осунувшееся лицо, и ей показалось, будто голова его отделилась от туловища и плывет к ней по воздуху. Может быть, во всем виновата она. Не будь ее, ему было бы легче. А сейчас она чувствует, их спасение только в тетке.

Она прекрасно знает, прибавила улыбаясь, что в Керчи тетка была влюблена не в Барлова, а в него.

Потом Надя умолкла полуобнаженная, в черном шелке, которого он прежде на ней не видел. Было ясно, что жена его ждет. Репнин смущенно стоял, глядя, как, собираясь лечь, она встала на колени и сбросила свои греческие сандалии, в которых ее ноги выглядели такими красивыми. Она улыбалась и краснела.

Закрыв глаза, она говорила, что отныне и навсегда во всем с ним согласна. Он прав. Даже если речь идет о самоубийстве. Следует поставить точку, когда больше нет смысла жить. Когда мы сами это решим, а не болезни и старость решат за нас. Ждать — глупо и отвратительно. Мы не кошки. Не больные кошки.

Пока он укладывался, Надя еще раз, раскрасневшись, сбегала в ванную.

Репнин никогда не обсуждал с женой интимные стороны брака. Но сейчас этому петербургскому юнкеру, человеку искушенному и вроде бы весьма опытному любовнику, было неведомо, даже после стольких лет супружеской жизни, в чем причина этих ее частых отлучек в ванную комнату. Неведомо было то, что от него она скрывала.

А романтическая и стыдливая русская женщина хотела скрыть от мужа, хотела утаить до своего отъезда, до их расставания, что уже месяц, как она — в так называемом «положении».

На следующий день, в последний день февраля, Репнин действительно решил бросить лондонский книжный магазин. Там не только не думали переводить его во французский отдел, но еще из носильщика, работающего в первую половину дня, превратили в носильщика на весь день. И все это за половинную плату.

Он убедился и в справедливости слов мистера Стро, который предупреждал его, что легче попасть в рай, чем войти с чемоданом в автобус во время дождя — а когда в Лондоне его нет?

В тот самый день Репнин сказал мистеру Стоуну, что работу пяти коллекторов, сбор книг и передачу их в приемный пункт на углу улицы легче и быстрее мог бы выполнять один человек, если его посадить рядом с водителем «комби», на котором все эти книги перевозят в магазин. Этот человек, разъезжая по адресам, поднимался бы на третьи и четвертые этажи и сносил бы с этих третьих и четвертых этажей книги прямо в машину. А затем, покончив с одним делом, снова садился бы рядом с шофером и ехал дальше.

Однако после этого разговора с мистером Стоуном у него опять произошла стычка в коллекторской.

Неизвестно, каким образом мистер Стро и другие коллекторы узнали о предложении Репнина, но когда он вошел в комнату, намереваясь выпить чаю, все на него набросились. Разве что не вытолкали его вон, за дверь.

Мистер Стро кричал, чтобы Репнин убирался ко всем чертям (он сказал: to hell), к тому же назвал его предателем (blackguard). По-видимому, кричали они, он мечтает остаться здесь единственным коллектором и просто-напросто заграбастать себе их куски хлеба?

Весь дрожа от ярости, Репнин пытался урезонить товарищей и успокоить, а потом повернулся и вышел из коллекторской. Мистеру Блюму в тот вечер он заявил, что больше сюда не придет. С него хватит.

Однако Наде вечером ничего об этом не рассказал.

Через три дня Репнин получил письмо от мистера Стоуна с жалованьем за последнюю неделю и с извещением об увольнении, поскольку, говорилось в письме, он сам хлопнул дверью.

Затем с биржи труда из Мелибоуна ему сообщили, что снимают его с учета как неплательщика страховых взносов и как человека, своевольно покинувшего рабочее место. Теперь он может обращаться к ним за помощью лишь в том случае, если будет официально причислен к разряду нищих, которые находятся на содержании всего общества.

Когда в тот вечер Надя возвратилась от графини, оставив ей сотню своих последних эскимосов, Репнин просто извинился, что не успел к ее приходу приготовить ужин.

Сказал, что окончательно расстался со своей работой. В книжный магазин он больше не вернется.

Молча, совсем спокойно он стал готовить чай. Молчала и Надя. Она сидела на кровати и не сводила с него глаз. Вероятно, желая его утешить, сказала, что рада и что теперь, до самого ее отъезда из Лондона они смогут все время быть вместе.

Репнин по-прежнему молчал. Он двигался, словно некий механизм, состоящий из колесиков и приводных ремней. Черные глаза его горели, и огромные белки были воспалены. Заметил лишь, что ей было бы лучше, если бы он вообще не существовал.

Вероятно, пытаясь скрыть от жены свое отчаянье, которое на этот раз охватило его с большей, чем когда-либо прежде, силой, он, иронически улыбаясь, начал тихо, по-русски читать любимые стихи Гумилева:

Я вежлив с жизнью современною,

Но между нами есть преграда…

РАССТАВАНИЕ

Март и апрель (Avril la grâce) пролетели в тот год для русской эмигрантской пары в Лондоне очень быстро — с расцветающими аллеями и каштанами в парках, с белыми лебедями на прудах, со всеми прелестями ранней весны. Но словно призрак маячил перед этими двумя людьми май. Они страшились грядущей разлуки, после двадцати шести лет совместной жизни. И хотя, во всяком случае им так казалось, их разлука должна была продлиться всего несколько месяцев, сердце холодело при мысли о ней. Последние четыре дня перед отъездом жены Репнин жил словно в тумане. Совсем лишился сна. Ночью лежал, притворяясь, что спит.

А Надя, как это ни странно, в те дни даже не всплакнула. Она была бледна, но внешне спокойна и очень красива, хотя ее лицо утратило живость и стало похоже на маску. У русских женщин перед расставанием часто бывают такие лица.

Утром, в день отъезда мужа или брата, когда те еще только просыпаются, женщины, давно позабывшие на чужбине о роскошных туалетах, оказываются уже полностью убранными и одетыми. Накануне отъезда Надя выглядела помолодевшей, красивы были ее ноги, грудь, все тело, впрочем, лишенное излишней чувственности. Ее шаги были еле слышны. Голос звучал как-то удивительно спокойно.

Когда они целовались, губы ее становились пунцовыми, словно рассеченное сердце.

Сейчас, в их комнате на восьмом этаже она двигалась уверенно и бесшумно, будто решила остаться здесь навечно. Она напоминала танцовщицу, которая долго кружилась-кружилась и, наконец, замерла, запыхавшись. В эти последние лондонские дни Надя стала очень молчалива.

Повинуясь мужскому инстинкту, перед отъездом жены Репнин хотел четыре последних ночи посвятить страсти.

Но ничего не вышло.

Она вела себя так, что он почувствовал — она этого не хочет. Он не знал, как это понять. Он не забыл одну из недавних ночей, когда они до зари были вместе в ее постели и когда она с небывалой прежде страстью отдавалась любви. В какой-то момент она даже показалась ему более сильной, горячей, бесстыдной, чем когда-либо. Была ненасытной, податливой. Как-то вульгарно раздалась в талии. И ноги стали такие сильные.

Однако в последние перед ее отъездом четыре ночи она не подпускала его к себе.

Все эти дни она проходила в одном и том же платье, очень красивом, но не дорожном. С улыбкой уклонялась от его объятий. На ней было то самое платье, в котором в Париже она показалась великому князю, и тот сразу же спросил: кто эта женщина?

В последние дни, все время после обеда вплоть до того часа, когда они, по обыкновению, отправлялись гулять по берегу Темзы, где стоит на причале полярное судно капитана Скотта, жена проводила в постели. Ставила какие-то пластинки, слушала и повторяла английские слова на американский лад. Репнин над ней даже подсмеивался. Когда она, задумавшись, умолкала, развалившись на шотландском пледе, муж рассматривал ее, в ее старом платье, едва прикрывавшем колени. Надя была очень привлекательна.

И она не сводила с него глаз. Смотрела как на незнакомого человека.

Между прочим, как-то походя сообщила, что в эти дни многое из их вещей распродала. Продала и свою швейную машинку.

Багаж уже был отправлен на судно. Рядом с кроватью стоял, лишь один легонький чемодан. Показала на полочке в ванной новую электробритву — ее подарок ему перед отъездом. Так, мелочь. Репнин сначала расстроился, незачем было тратиться. Потом заметил, что их комната очень изменилась, она уже не напоминала как прежде помещение старьевщика, набитое всяким барахлом. Жена сказала, что эта комната — собственность старой графини Пановой.

В день отъезда в семь часов утра Репнина разбудил звонок будильника. Он изумился, увидев, что жена, уже совсем готовая, сидит возле его кровати, глядя в окно. На столике был накрыт чай. Надя напомнила ему — они отправляются ровно в восемь, попросила не медлить и поскорей одеваться. Еще не пришедший в себя от ее поведения в последние дни, Репнин снова был поражен тем спокойствием, неожиданным спокойствием, с которым она оставляла комнату, в которой они поселились прошлым летом и где рассчитывали прожить долгие годы. От него не укрылось странное расположение духа жены, но было очевидно, что она владеет собой, поэтому он попытался тоже быть внешне спокойным и, чтобы облегчить разлуку, вел себя так, словно речь шла о загородной прогулке, всего на несколько дней. Он одевался в ванной, быстро.

В какой-то момент Репнин взглянул на нее оттуда и увидел ее, стоящую в ожидании его у окна. Она смотрела вниз, на Лондон. В то утро она была не только поразительно красива, но как-то особенно одета. На спинку стула был брошен синий плащ, а сама она была в роскошном платье, совсем не похожем на те, что надевают в дорогу. Выйдя из ванной, он заметил на столике, возле приемника ее фотографию, на которой она снята в том же самом платье. Приемник стоял рядом с его кроватью, раньше его там не было, она его оставляла ему.

Потом они молча пили чай.

Не успели кончить, как вошел портье и взял ее чемодан и плащ. Передал ей и букет цветов. Прощаясь с ней внизу у лифта, привратник казался очень смущенным. Репнина поразило, до какой степени растрогался этот пожилой человек. Он пожелал ей счастливого пути.

Надя вручила ему какую-то коробочку — подарок для жены. Он проводил ее до такси и был явно расстроен. Когда Репнин сел в машину, он закрыл за ним дверь и продолжал стоять у входа, пока машина разворачивалась вокруг фонтана перед домом.

Его седая голова еле заметно повертывалась, провожая автомобиль.

По дороге на вокзал Репнин и его жена обменялись лишь двумя-тремя фразами. Они ехали по улицам Лондона и словно бы наблюдали его из центра кружащейся перед ними панорамы. В какое-то мгновение, среди обоюдного молчания, Репнину показалось, что жена иронически ухмыльнулась. Ее густые волосы странно блестели в свете, отраженном автомобильным зеркальцем, а лоб приобрел какую-то особую бледность. Она была без шляпы. Брови с резким изломом, а глаза — густой смарагд. Несколько припухшие губы были крепко стиснуты. Кто знает отчего, на лице, в уголках рта застыла едва заметная улыбка. Она положила руку на руку, чтобы пальцы не дрожали. А грудь высоко вздымалась. Почему она улыбается? — спрашивал про себя Репнин. Она никогда не была так молчалива.

Будто бы разгадав его мысли, Надя спокойно сказала, что у нее все в порядке. Она договорилась, чтобы горничные из домового клуба ежедневно приходили к нему на восьмой этаж с пылесосом и убирали в комнате. И чай ему будут приносить. Сегодня вечером он получит приглашение от генеральши Барсутовой и их молоденькой соотечественницы леди Парк. Она обещала им, что он придет. Она просит его пойти к ним. Они хотели приехать и на вокзал, но она попросила их этого не делать.

Какое-то новое выражение ее лица и совсем изменившийся голос заставили Репнина слушать жену молча, ибо он опасался, что этого спокойствия надолго не хватит. Он произносил лишь отрывочные, ничего не значащие слова. Ласково взял ее за руку.

Машина миновала Гайд-парк.

Кругом все зеленело, цвели деревья. Перед входом в вокзал Виктории была толчея. Это были дни открытия воздушного сообщения с Берлином. Переброска продовольствия самолетами в блокированный Берлин. Газеты в своих экстренных выпусках сообщали множество подробностей.

Как на такой шаг прореагирует Кремль?

Они добрались до поезда, следующего в порт. С трудом пробились сквозь толпу пассажиров.

В вагоне на заранее забронированных ими местах сидели какие-то молодые люди, но они тут же учтиво их освободили. Поезд был битком набит.

Надя и здесь продолжала молчать.

Смотрела в окно.

Потом тихо, почти шепотом начала пересказывать ему содержание полученных в последние дни писем от Марии Петровны, которые он даже не удосужился прочесть. У нее сложилось впечатление, что тетка искренне радуется ее приезду и так же искренне уверена, что добьется разрешения и для него. На это потребуется, конечно, месяца три. Ему не следует поступать в это время на работу в Лондоне, пусть просто отдохнет от всего, что пришлось им обоим пережить за последние годы. Немало они намучились. Сейчас это уже не имеет значения. Надо все забыть.

Пусть еще раз попытается продать свои книги об охоте в Сибири. Кто знает, может быть, на этот раз повезет? И пусть не смущаясь играет на бегах — и за нее тоже. Я вас прошу, Коля — и за меня тоже. Проигрыш поделят пополам. Поровну.

Она уверена, что уже через месяц во всем разберется и будет точно знать — где лучше для эмигрантов: в Лондоне или в Америке? Она думает, там лучше. Придумала для себя три новые куклы.

Уже после, трясясь в поезде, Репнин ясно осознал, что он наделал, уговорив жену переехать к тетке. До него как-то вдруг дошло, что она и впрямь уезжает. Что целых три месяца, а может быть, и дольше он не сможет ее увидеть. Он спрашивал себя, увидятся ли они вообще когда-нибудь еще.

Его снова охватили мысли о самоубийстве.

Хотя было очевидно, что жена спокойнее, чем он, переносит все происходящее, Репнин старался казаться рассудительным и держать себя в руках — так, как того требовало полученное им с детства воспитание. Не обнаружить при прощании ни отчаянья, ни страха, скрыть, что и он тоже может расплакаться. Сидел он скованно и говорил об Америке отстраненно. Много русских жило в Нью-Йорке, больше, чем в Лондоне.

Репнин понимал — разлука после стольких лет брака и горька, и тяжка. Муж остается без жены на долгие месяцы. Жена из месяца в месяц вынуждена жить без мужа, без мужчины. И это в критическом возрасте. В последние годы, отпущенные ей для любви. Но они никогда об этом не говорили. Молча обходили эту тему.

По теткиным письмам Надя составила себе полное представление и о самой Марии Петровне, и о том, какой она за эти годы стала, какую жизнь ведет и в каком обществе вращается. Она говорила о ней с восхищением, но чувствовалось, что относится к тетке холодно.

И однако не уставала твердить, сейчас тихо, что абсолютно уверена в себе. Что сумеет устроиться. Только просит его, сказала напоследок, когда уже поезд подходил к порту, где они должны были окончательно расстаться, чтобы до октября он ничего не предпринимал и, набравшись терпения, спокойно ожидал ее письма. Она ничего от него не скроет. Даже если окажется, что ее переезд в Америку был ошибкой. Глупостью. Это единственное, о чем она его просит. Ничего не предпринимать, ничего не решать раньше времени. Хотя бы до октября. Такой срок необходим, чтобы окончательно понять, что им делать дальше. Где их судьба. Это все, что она от него требует. Он должен ей это обещать. Дать слово. Слово Репнина, прибавила она с какой-то странной улыбкой, снова несколько ироничной.

Поскольку Надя держала мужа за руку и говорили они по-русски, какая-то юная парочка, почти дети, сидящие напротив со своим багажом, не сводили с них изумленных взглядов.

Репнин пытался вести себя солидно, но вдруг не сдержался и непроизвольно погладил жену по лицу, что имела обычай делать она в трудные минуты их жизни в Лондоне.

Он почувствовал, что юноша и девушка не сводят с них глаз, вероятно, полагая, что имеют перед собой образец любви, и не могут скрыть своего удивления при виде двух людей, которые относятся друг к другу с нескрываемой нежностью в таком возрасте.

Ему это было неприятно.

А Надя улыбнулась юной паре, словно они — старые знакомые.

Когда поезд подошел к порту, где их уже ожидал трансатлантический корабль, Надя поднялась и, подобрав волосы, надела берет, который вынула из кармана плаща. Повернувшись спиной к их спутникам, она поцеловала мужа ласково, как старшего брата.

— Я постоянно буду думать о вас, Коля. Я не сделаю ничего, что бы вы не смогли одобрить. А сейчас помогите мне лишь не расплакаться перед людьми. Я уезжаю в надежде увидеться с вами уже в октябре. Надеясь на наше спасение. Если бы у нас были дети, я никуда бы никогда не поехала, — прибавила уже потише.

Репнин быстро обнял жену и поцеловал ее, как целуют ребенка. Он был бледен и, пока подавал ей плащ, ощущал, до какой степени ему тяжело.

Они прошли регистрацию в помещении порта. Их попросили поспешить. Оказывается, поезд запоздал. С Надей все обращались очень любезно. Его же дважды останавливали и требовали показать документы и перронный билет для входа на корабль.

Поднимаясь на судно, Репнин поразился, как быстро и легко она взбежала вверх по лестнице.

Снова подумал, что жена моложе его на десять лет. Только на минуту, уже на палубе, когда их вели в каюту, у нее закружилась голова. Ерунда, сказала она. В принципе море и качку она переносит хорошо, он это знает. Он, вероятно, помнит, что об этом сказали ей во время бури возле Бретани.

Ее тетка оплатила ей прекрасную и дорогую каюту на корабле, совершающем рейсы между Америкой и Голландией, с остановкой в Англии. Устроилась она хорошо. Крупные вещи уже стояли в каюте, под кроватью, а чемоданчик они взяли у носильщика и поставили на полку рядом. На маленьком столике стоял букет цветов. Маленькая дверь вела в отдельную ванную.

Их предупредили, что после удара колокола он должен сойти на берег и что вечером ей покажут, как следует надевать спасательный пояс и где находится предусмотренное для нее место в спасательной лодке.

Сняв плащ и берет, Надя сказала — лучше, если он сойдет на берег, не дожидаясь колокола. Ей легче проститься сейчас. Минуту-две Репнин держал жену в объятиях и целовал, чувствуя на ее мягких губах слезы. Коля, милый, Коля — шептала она. Но потом, высвободившись из его рук, она сдержала рыдания, улыбнулась, перекрестила его и еще раз поцеловала, нежно. Подняв упавшую с чемодана шляпу, Репнин вышел из каюты и, сутулясь, медленно направился к трапу. Служащий, стоящий при входе, спросил его фамилию и вернул перронный билет. Он спустился на берег и остановился на набережной у окна какого-то маленького домика, где было включено радио, громко.

Обернувшись, он увидел: жена вышла на палубу и стоит, облокотившись на перила. И сразу же услышал звук колокола.

Надя с высоты нескольких этажей разыскала его глазами и неподвижно замерла у перил.

Начал моросить мелкий весенний дождь.

Они несколько минут глядели друг на друга.

Убирали трапы, и было слышно, как их бросали с грохотом, похожим на гром. Судно дало последние гудки перед отплытием. Было интересно смотреть на какого-то запоздавшего пассажира. Его забрали прямо с набережной в какую-то узкую дверцу. При этом он чуть не свалился в воду.

Репнин стоял под окном, откуда ясно слышал, как беседовали по радио несколько голосов, а наверху видел женщину, в синем плаще, возле спасательной лодки. Лицо ее было хорошо видно. Она, как это делают защищаясь от солнца или яркого света, заслонила глаза рукой, правой, которой облокотилась на перила. Вскоре судно медленно, почти незаметно, стало отделяться от каменного причала. Минуты через две-три оно удалилось настолько, что между ним и каменным причалом уже плескалась грязная вода. Пассажиры замахали руками. Репнину тоже захотелось махнуть на прощанье рукой. Еще несколько минут было видно ее лицо и она вся, в дождевом плаще и странном кожаном берете на голове. Мимо нее прошли два матроса и остановились невдалеке возле какого-то подъемника. Она вынуждена была несколько отодвинуться в сторону. На палубе толпилось много пассажиров, махавших своим провожающим, но она стояла отдельно. Рядом с ней никого не было.

Он видел, как, не сводя с него глаз, она заплакала, а заметив внизу воду и то, что судно уже значительно удалилось от берега, вдруг как будто бы вскрикнула и закрыла лицо обеими руками.

Репнина до глубины души потряс этот приглушенный крик. Он увидел, как она быстро повернулась и побежала.

На том месте, где только что стояла Надя, уже никого не было.

Она исчезла.

Репнин неподвижно стоял, а корабль все дальше и дальше уходил от берега, разворачивался и, подрагивая, медленно приближался к тому месту, откуда его должны были вывести на рейд. На палубе, где только что стояла Надя, по-прежнему было пусто.

Репнин не двигался, может быть, еще с четверть часа.

Он чувствовал, что все тело его сковал холод и ноги стали тяжелые, будто колоды. Он не покидал набережную добрых полчаса. Ушел, когда ему сказали, что он мешает работе крановщиков. Оставалось всего два поезда для возвращения в Лондон.

В ожидании поезда он зашел в вокзальный буфет, чтоб в тепле скоротать время. Там было полно народу и очень душно. Все пили стоя. С трудом в одном из уголков ему удалось найти место и сесть. Никогда в жизни, ни на войне ни после нее, Репнин не терял присутствия духа. Даже под огнем. Даже когда в Одессе он должен был бежать по улице, перескакивая через трупы. Во время войны он был молод, и мозг его работал четко, как часы. Чтобы ни происходило вокруг него, он мог вынести, мог все повторить сам, будто рассказ, выполнить как задание или приказ, полученный на батарее или в штабе. Четко и точно. Не происходило ничего, чего бы он не понимал, что не мог бы себе объяснить, описать, отделить правильное от ошибочного, хорошее от плохого. Однако сидя в этом буфете у крошечного окошка, из которого была видна часть порта, он почувствовал, что в голове все перемешалось и он не в силах понять, зачем существует этот буфет, зачем какие-то люди входят сюда и выходят, почему одни молчат, а другие болтают и почему все пьют. Наблюдая за тем, как они смешно и торопливо глотают, закинув вверх голову и устремив в потолок глаза, он только заключил, что пьют они не воду, но объяснить себе, зачем это делают, не мог. Было неясно и то, о чем они спрашивают друг друга и что отвечают. Когда среди этих докеров, матросов и мелких служащих какой-то мужчина начал яростно кричать, Репнин был поражен. Он не мог понять, что хочет этот человек.

Вдруг ему показалось, что он возвратился в Париж, что, как прежде, сидит в каком-то бистро, в предместье, но он тут же очнулся — вокруг был совсем другой мир. А в общем в этом буфете было тихо, и смех раздавался возле того или иного столика неожиданно, будто взрыв, и тотчас стихал. Потом те, что хохотали, поднимались и выходили, молча. И тут он заметил группу людей на телевизионном экране возле дверей, и ему мерещилось, будто только что вышедшие люди исчезли где-то в самом телевизоре. Вероятно, оттого, что он был хорошо одет и отличался от собравшихся в буфете людей, какая-то женщина, когда он встал, пристально посмотрела на него. И он заметил ее, правда, уже тогда, когда мужчины вокруг были пьяны. Однако подвыпившие выходили тихо, спокойно и вполне прилично. Кроме одного, большеголового, который с трудом пробирался между столами, будто заблудился в некоем лабиринте, и тихонько шептал ругательства. Когда тот уже был в дверях, Репнин взглянул на часы и, хотя до поезда оставалось еще полчаса, поднялся.

Он вышел в сгущающиеся сумерки.

Направился к своему поезду и беспрепятственно прошел на перрон. Сел на скамью. Словно перед ним был тот телеэкран из буфета, Репнин видел корабль, на который посадил Надю, видел, как он удаляется от причала в море, в полумраке. Удивительно, в памяти со всеми деталями запечатлелась ее каюта, даже обои, как будто это были артиллерийские таблицы, которые он запомнил на всю жизнь, а память у него всегда была отличная.

Надина каюта с круглым окошком-иллюминатором на высоте четвертого этажа над водой располагалась прямо под палубой. До самой Америки она могла смотреть из своей каюты в это окошечко, не подымаясь с постели, и видеть только воду, глубокую воду. Океан. Словно корабль плывет не ПО океану, а В океане. Он помнил и цветы на столике. Он воображал себе, как она ходит по этой каюте, будто по их комнате на восьмом этаже. У него возникло совсем бредовое ощущение, что она тут, близко. Только лицо, которое он сейчас перед собой видел так ясно, точно она сидит рядом, в поезде, показалось ему мертвым, и ее открытые глаза, такие знакомые, были сейчас мертвыми, невидящими. Ему стало жутко.

Репнин не мог дождаться, когда поезд, который должен был увезти его в Лондон, наконец тронется. Он был так взволнован, как если бы только что в этом порту совершил убийство.

Словно неверно выбранные логарифмы, его прежние мысли о том, что переезд к тетке спасет жену, предстали сейчас в каком-то сумбурном и страшном виде и показались ему смешными и мерзкими. Что он наделал? Чего они достигли этой разлукой? Почему станет легче для него жизнь, если он получит разрешение на въезд в Америку? Чего он, собственно, добивался, на что рассчитывал, отсылая жену и обрекая себя на одиночество? Как он предполагает жить, если вслед за ней пересечет океан? На содержании у жены и ее тетки? Опять учителем верховой езды, неизвестно где? Ему уже перевалило за пятьдесят, скоро будет пятьдесят четыре. Еще шесть лет в седле. Разве это — нищету и бедность — суждено было ей получить в замужестве? Швейную машинку? Он вспомнил, как врач предупреждал их, что прекрасные Надины ноги выдержат года три, не больше, несмотря на то, что машинка электрическая. А затем от постоянного напряжения вздуются вены.

Когда возвращающиеся в Лондон пассажиры начали заполнять вагон, Репнин уже в изнеможении сидел, откинув на спинку голову. На лице его застыла какая-то безумная улыбка, обратившая на себя внимание его новых спутников, хотя лампочку над своим местом он предусмотрительно погасил. Нужно было родиться простым русским мужиком, подумал он, и пить не воду, а водку. От выпитого в вокзальном буфете рома по всему телу разлилось приятное тепло, но лучше всего было то, что он до сих пор ощущал запах рома, потому что выпил его залпом, глубоко вдохнув аромат. Вспомнил, как чудак Ордынский рассказывал, будто в первые годы этого столетия в Лондоне было вынесено двести восемнадцать тысяч судебных приговоров за пьянство. Спиться, следовательно, можно и в Лондоне. Размышляя об этом, он вдруг почувствовал, что кто-то, какая-то женская рука гладит его по лицу. Он вздрогнул. Он мог поклясться, что его погладила по лицу женщина. Машинально поднял руку. Соседи по купе сидели, словно восковые фигуры или куклы, спокойно. Разумеется, никто его не гладил.

И все-таки эта горькая двадцатишестилетняя связь между ним и Надей не прервалась. Он ощущал ее все время, пока поезд вез его к вокзалу Виктории.

Будто в каком-то помешательстве Репнин видел перед собой жену, видел, как она ходит из угла в угол по каюте. Туда-сюда. Он видел ее совсем явственно. Он мог поклясться, что она ходит там, среди океана, по своей каюте, на корабле точно так же, как это явилось ему в воображении, как она движется сейчас перед его внутренним взором, пока он, закрыв глаза, сидит в вагоне. Каким образом это происходит, он, естественно, не смог бы и сам объяснить, но то же самое было и с ее голосом. «Коля, милый Коля» — звучало у него в ушах, и он мог бы поклясться, что действительно слышал ее слова всю обратную дорогу, до самого Лондона.

Оказавшись на перроне, Репнин двигался как во сне. Все казалось удивительным. Он едва дождался, пока выйдет на улицу. При выходе следовало отдать контролеру билет, и он остановился, потому что долго не мог нащупать его в кармане. Люди делали это молча и быстро.

Каждый протягивал свой билет контролеру, а тот бросал его в деревянный ящичек, рядом.

Репнин нашел билет не сразу, а когда наконец его обнаружил в кармане, их оказалось два, и он передал контролеру оба. Свой и Надин. Надя на пристани оставила свой билет у него случайно. Просто случайно оставила.

Контролер, усмехаясь, спросил, почему он дает два билета? Где же второй человек?

Тогда Репнин ответил неожиданно громко:

— Она уехала. Возвратился только я. Я — один.

Толпящиеся перед ним и за ним люди остановились.

Контролер еще больше заулыбался. Сказал: все в порядке.

Что это за исповедь? — подумал Репнин сердито. Зачем надо с таким подозрением его рассматривать? Билеты в полном порядке. Ее билет остался у него случайно. Обратный билет — один, он один и вернулся. Репнин остановился. Пассажиры продвигались мимо сплошным потоком. Он увидел, что контролер выбросил оба билета в ящик, как мусор.

Желая скоротать время, чтобы подольше не возвращаться в свою комнату на восьмом этаже, он зашел в один из кинотеатров, расположенных почти на вокзале. Демонстрировались киножурналы и короткометражные фильмы. Журналы его не интересовали, но на афише бросилось в глаза название одного из них: «Парад на Красной площади в Москве». Он вошел не для того, чтобы посмотреть этот парад, ему хотелось увидеть Москву.

Ждать пришлось долго. Чего только не показывали в этой программе. Миновало добрых полчаса, пока очередь дошла до Москвы. И то, что этот русский эмигрант увидел, потрясло его до глубины души, словно кто-то в темном, подвальном кинозале, неожиданно швырнул его вниз головой в бездну.

На экране он увидел Кремль и Красную площадь.

Трибуну, где стоял в окружении своих людей Сталин, и, главное, парад войск. В Москве парад продолжался очень долго. Однако в Лондоне, сразу после войны, этот фильм шел только в маленьких кинотеатрах и давался с сокращениями. Он длился совсем, совсем мало. Репнин сидел в полузабытьи, склонив голову, и смотрел, широко раскрыв глаза. В горле у него пересохло. Когда командующий войсками, верхом на коне, отдавал рапорт командующему парадом, Репнин ощутил мурашки по всему телу. Все было точно как в старой русской армии. Во всяком случае, ему так казалось. И было безразлично, какие фамилии носили эти командиры. Но совсем поразил Репнина парадный церемониал и выправка этих двух военных на конях. Все совершалось так же, как в бывшей старой армии. Так же сверкнула сабля, как в те дни, когда он, сияющий и веселый, ехал в свите Брусилова, в пятом или шестом ряду.

Далее камера стала скользить, показывая крупным планом выведенные на парад части, замершие по команде «смирно» отборные части. Камера специально задержалась на нескольких прославленных полководцах, в мундирах с иголочки, расшитых золотом, и Репнина особенно тронули их смуглые шеи, видневшиеся над воротничками мундиров, словно эти маршальские мундиры они надели прямо на голое тело, шагнув в вечность. Они стояли в строю чисто выбритые, неподвижно.

Перед мысленным взором Репнина воскресли фотографии русско-японской войны, памятные с детства, которые отец, почтенный член Думы, часто показывал ему. Бесконечные шеренги солдат, заросших, бородатых, и офицеров, среди которых элегантностью выделялся лишь один — казацкий генерал Дыбенко.

Ура, ура! Так же кричали ура те, которых Брусилов вел на бойню и которых сам он, бледный, непроспавшийся, видел, когда, вернувшись из Парижа, оказался на поле боя. Это была та же самая армия — просто воскресла старая русская армия, казалось Репнину. Ему хотелось закричать об этом в темноте зала. Он принадлежал к старому, посрамленному русскому воинству, а на полотне перед ним маршировали победители. Однако того, что затем последовало, он не мог себе даже вообразить.

На площадь вступили части, и шли они таким чеканным шагом, что, казалось, сотрясался экран, а должно быть, тряслась и сама Красная площадь. Развернутым строем шли воины, неся в руках отнятые у врага знамена, и, словно в некоем балете, швыряли их к подножию Кремля.

Это было невероятно.

В каком-то порыве он подался вперед и смотрел в темноте широко раскрытыми глазами. Замершие было на площади части вдруг с шумом двинулись.

Та же самая, знакомая ему поступь. В первое мгновение, глядя на железные шеренги сапог, ног и людей в первых рядах, он даже не заметил знамен в их руках. Увидел позже, когда они их повергали к подножию Кремля.

Количество повергнутых знамен все увеличивалось. Куча росла. Словно вырастал огромный костер. Будто скорпионы, корчились в этой куче начертанные на знаменах свастики. Репнин стиснул зубы и смотрел, молча.

В маленьком и душном подвальном кинозале было полным-полно зрителей и царил полумрак. В этом призрачном, напоминающем лунный, свете Репнин ясно различал лица своих соседей и тех, что сидели перед ним.

Сосед слева от него, англичанин, взирал на экран с явной иронией. Он кривил губы, а заметив лихорадочное выражение на лице Репнина, увидев его горящие, широко раскрытые глаза, которые тот не отрывал от экрана, легонько подтолкнул локтем.

В белесом, прорезанном световым лучом полумраке Репнин рассмотрел его лицо. Это был мужчина лет пятидесяти, с какой-то странной прической: его волосы были разделены пробором и напоминали парик. Мужчина сказал тихо, со злой ухмылкой:

— В один прекрасный день русские за это дорого заплатят. — И, заметив, что Репнин молчит, добавил: — Кто бы мог себе такое представить? (Он сказал: Who would have thought it.) Репнин ничего не ответил.

Когда фильм закончился, он пробрался по своему ряду к выходу. Поднялся по лестнице и вышел. Уже совсем стемнело, и по освещенной улице плотными рядами шли машины. Он остановился на переходе. Было такое ощущение, словно он пьян.

Добравшись до дома и проходя мимо портье, которого не терпел и знал, что тот ему платит тем же, на обычное пожелание «спокойной ночи» пробормотал что-то невнятное.

Еще более странное чувство испытал он, когда, поднявшись на лифте, вошел в свою, вернее, Надину комнату.

Комната казалась пустой, и хуже всего то, что пустой она должна была остаться и в дальнейшем. Без Нади это была совсем другая комната. Даже какая-то смешная комната. Он будет отныне спать на Надиной кровати, а Нади рядом уже не будет. А его постель не надо будет каждое утро превращать в кресло. Не будет и стука швейной машинки. И он невольно улыбнулся и подумал, что без этого звука уже не сможет уснуть. Этот ритмичный стук здесь никогда больше не повторится.

Репнин не спрашивал себя, почему ему хочется, чтобы этот звук раздался снова. Чтобы он еще раз его услышал, когда-нибудь.

Без стука машинки он больше не сможет уснуть. Звук этот уже не повторится.

Еще большим безумием казалось то, что Надя продолжала присутствовать рядом, существовать подле него в воспоминаниях, связанных с тем, что было, с этой ее постелью, но даже не с их любовью, не с их страстными объятиями, не с ее роскошной наготой, а прежде всего с этими звуками ее швейной машинки.

В нем, следовательно, вечно будет жить, терзать его и мучить не жажда ее тела, а просто тоска по ней, по ее голосу, речи, по ее лицу, озаренному крошечной лампочкой на швейной машинке. Лучше было им остаться здесь вместе и жить, пусть даже в величайшей бедности.

Бормоча все это себе под нос, он выпустил из рук чашку. И не выпив чая, не поужинав, не почитав, по своему обыкновению, перед сном, даже не включив радио, он лег в постель и попытался уснуть. Его поразила мысль о том, что в будущем без Нади, здесь, в Лондоне, он никогда не сможет ничего придумать, ничего захотеть, не сможет даже заснуть.

Без нее ему не удастся что-либо изменить в своей жизни и он, словно завороженный, навсегда и весь останется лишь в прошлом.

Надя уехала. Этого хотел он. Между тем без нее у него не осталось никаких надежд. Он неспособен будет предпринять какой-либо шаг в будущем. Да и что это за будущее? Разве он не принадлежит посрамленной царской, белой армии, которая потерпела поражение в конце первой мировой войны и запятнала себя позором, стакнувшись с немцами во второй?

А Надин корабль меж тем плыл по проливу, увозя ее, среди ночи, разведрившей небо и осыпавшей его звездами, плыл все дальше, на встречу с Атлантическим океаном, в сторону Корнуолла, где в то лето он жил без нее.

Корнуолл, таким образом, незримо снова их разлучил, хотя уже двадцать шесть лет они были связаны друг с другом всеми своими помыслами, своей памятью да и всей жизнью.

ПОСЛЕ ПАРАДА НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

После отъезда жены Репнин два дня не спускался вниз и не выходил из своей комнаты. Напрасно верещал у него телефон. В конце концов он его просто выключил. На третий день, однако, в дверь постучал портье.

Он просит прощения, но господина разыскивают. Уж не заболел ли он? Все тревожатся. Не следовало бы все же выключать телефон. Что с ним происходит?

Репнин телефон включил. Извинялся. Неважно себя чувствует. Простужен.

Итак, на следующий день началась настоящая телефонная атака. Кто только ему не звонил! Кто только не расспрашивал о них с Надей! Правда ли, что жена оставила его и уехала в Америку?

Справлялись люди, с которыми он летом познакомился в Корнуолле. Все словно сговорились.

Первой позвонила жена доктора Крылова. Затем генеральша Барсутова. Потом его молоденькая соотечественница, вышедшая замуж за старого шотландца. Звонил и капитан Беляев, и другие из Комитета. Интересуется им и старуха, графиня Панова.

Госпожа Крылова плачущим голосом умоляет о встрече. Произошло нечто ужасное. Она разводится с мужем. Ей необходимо его увидеть. Он тоже замешан в этом деле. Она заедет за ним.

Генеральша Барсутова спрашивает, верно ли, что Надя уехала? Собирается ли и он к ней? Они с графом Андреем едут в Париж. Покровский у портье оставил для него книгу. Они разыщут его сразу же, как только вернутся в Лондон. Им обоим очень жаль его жену. Эмигрантам тяжело повсюду.

Спрашивает о Наде и юная соотечественница, леди Парк. Это, говорит, такое дивное созданье и такое гордое. Теперь, оставшись один, он, она надеется, не откажется от приглашения пожаловать к ней в гости на ближайший уик-энд.

И старуха-графиня расспрашивает о Наде. Бедняжка, конечно, горько плакала при расставании? Графине необходимо его увидеть. Надо решить, что делать и с ним, и с этой ее квартирой на восьмом этаже. Самое лучшее ему переехать к ней, в ее дом, на холме. В воскресенье, поскольку он теперь один, она ждет его к обеду. Она надеется, теперь, оставшись один, он приедет. Ее секретарша отправит ему письменное приглашение и вышлет за ним машину. Она приготовила адреса влиятельных людей, своих знакомых в Нью-Йорке, для Нади. Наде это пригодится.

Она слышала, он бросил службу в книжном магазине. Ничего страшного. Она сможет предложить ему нечто новенькое.

Репнин перед каждым извиняется, придумывает сотни причин, почему сразу не может всем ответить. Пытается отложить визиты. Оправдывается — мол, не совсем здоров. Но ничего не помогает.

Телефон надрывается. Ему звонят и звонят. Он слышит их голоса, их болтовню и ночью, когда телефон безмолвствует, — похоже, он сходит с ума.

И хотя Репнин уволен якобы по собственному желанию, словно бы никто в книжном магазине не вынуждал его на этот шаг, и хотя он получил извещение с биржи труда, что, в связи с самовольным уходом, потерял право требовать трудоустройства, он все же решает на следующий день отправиться на биржу в Мелибоун и еще раз попытать счастье.

У него бы хватило денег, чтобы выдержать до октября, прожить кое-как, в нищете, с которой он уже свыкся, которая казалась чем-то неизбежным, совсем естественным на чужбине. И тем не менее ему хотелось найти какой-нибудь заработок. Все, что у него было, в свое время заработала его жена на своих куклах, и он этого стыдился. Он собирался играть на скачках и внимательно изучил, где это всего лучше делать в Лондоне. Какой-то внутренний голос шептал, что скачки — это единственное, что ему осталось.

Всего больше рассмешила его жена доктора Крылова. Репнину и в голову не приходило, будто он может стать «помощником» в их браке. Капитана Беляева он презирал. Решил принять лишь предложение своей юной соотечественницы. Было любопытно еще раз встретиться с ее супругом после того, что они друг другу наговорили. Меньше всего ему хотелось увидеться со старухой, но он понимал, что должен быть ей благодарен за то, что она сделала для Нади. К тому же он жил, так сказать, в ее квартире, хотя за эту квартиру на восьмом этаже регулярно, и немало, платил.

Итак, лишь на третий день после Надиного отъезда он, словно восстав из мертвых, снова вышел на улицу. Чтобы поехать на биржу труда. В Лондоне уже установилась теплая, мягкая весна, был прекрасный майский день, после дождя. Походя он бросил: «Доброе утро, мистер Блек!» — портье, мистеру Уайту, Он твердо решил проявить энергию и во что бы то ни стало устроиться на какую-нибудь работу. Он решил доказать, что и русский эмигрант обладает железной волей. Что он в силах сам изменить свою жизнь и даже свою судьбу. Год чудес? Черта лысого.

Была годовщина всего того русского, царского, могущественного, что, почти тридцать лет назад, похоронено на дне Черного моря. Прошлого, которое не возвратится. Но будущее можно было бы изменить. Вероятно, может измениться и он сам, и его судьба? Надо проявить волю. Сурин убил себя, а жену не тронул. Барлов, который так часто является ему из какого-то иного мира, бросился в Америку вслед за Марией Петровной, оставившей его в Париже. А что сделал он в Америке? Назло ей женился на богатой американке. А затем, через несколько дней, выгнал жену и пробил себе башку пулей. Все эмигранты очень переменились за границей. И сами старались измениться. Новиков портняжничает в Перу. Алексеев продает газеты возле памятника актеру Ирвингу в Лондоне. Попов — бармен в Ницце, а он вот едет на биржу труда в Мелибоун.

Найдется ли там что-либо для него?

И снова будут его допрашивать, будто доселе с ним не встречались, будто не сообщали, что он потерял право на трудоустройство.

Его имя? Русский? Кто он? Чем занимался? Почему не работает? Регулярно ли платил подоходный налог? Каким ремеслом владеет? Какую работу мог бы выполнять в Лондоне?

Опять пересматривают его бумаги, а потом просят справиться через неделю. Тогда Репнин идет на ближайшую почту, чтобы получить временную подачку, так называемое «пособие для безработных», полтора фунта в неделю.

Постепенно, однако, на бирже труда он узнает неизвестный ему ранее мир безработных. Среди них много негров, которые переехали на жительство в Лондон. Но есть и безработные англичане. Даже два офицера, вернувшиеся из Египта, где, как говорят, они все потеряли.

Он узнает, что сейчас на их родине, за которую они проливали кровь, сотни тысяч безработных.

Раньше Репнин об этом как-то не думал.

Чиновник, который его в тот день допрашивал и просматривал его документы, дал ему целую стопку карточек с предложениями работы. Пусть все разузнает. Надо попробовать.

На первой бумажке (все бумаги, бумаги) требовался человек, который мог бы «урегулировать возникшие на стройке разногласия между строителями и покупателями новых домов». При этом, как указывалось далее, необходимо «отказаться от всякого высокомерия в переговорах и, главное, уметь быстро писать письма». Вот что в этой работе прежде всего требовалось. Репнин отправляется по указанному адресу, но по пути просматривает и другие предложения со своей обычной горькой, иронической улыбкой. Молча. Ему дали адреса и, следовательно, он должен везде побывать. Преимущество, как указывается в бумаге, имеют те, кто живет по ту сторону Темзы. И пусть поспешит. Так ему было сказано.

Указанная во второй заявке работа состояла в подыскании в Лондоне квартир для матерей-одиночек. Приложен адрес нанимателя: «Национальный комитет защиты матерей-одиночек и их детей». Тоже надо спешить.

Требуется также секретарь гольф-клуба в Мур-парке. В обязанности секретаря входит организация клубного ресторана. Дают адрес и номер телефона. Говорят, он прямо-таки рожден для этой работы. Судя по его бумагам. Он должен тотчас же туда звонить. Ехать туда как можно быстрей.

Он тотчас же звонил.

Сразу же являлся по адресам лично.

Он не пропустил ни одной карточки.

И везде ему ответили, что произошло какое-то недоразумение. Заявки давно устарели. Повсюду уже нашли то, что им требовалось.

Тогда Репнин долго сидит на скамейке на другом берегу Темзы, невдалеке от дворца Кентерберийского архиепископа и смотрит оттуда на Лондон и на Темзу. Темза течет спокойно. Только около полудня он возвращается на биржу.

Измученный, Репнин пытается утешить себя тем, что он не бездомный, что все-таки есть у него маленькая квартирка на восьмом этаже, да к тому же вдруг понимает, что есть и жена, плывущая где-то посреди океана. На бирже оправдываются, говорят, все заявки получены ими только сегодня. Просят приехать на следующий день. Не терять надежды.

А затем сообщают то, на что он уже никак не рассчитывал. Ему объясняют, что сейчас, как безработный, он имеет право получить часть денег из подоходного налога, который выплачивал, когда состоял на службе. Возвращают ему двадцать фунтов и несколько шиллингов. И такое случается. Случается такое и с лондонскими автоматами. Бросит человек шиллинг в автомат, а автомат проглотит и ничего не выдаст. Тогда, а в Лондоне это уже вошло в обычай, надо отвесить механическому вору хорошую оплеуху, и если потом нажать на кнопку, автомат начинает изрыгать монеты, сыплет целый поток шиллингов. Надо сказать, это удается не всегда, но тем не менее и так бывает. Немало надо пожить, набраться терпения, ожидая такой удачи. Сто раз мимо, зато в один прекрасный день — на тебе. В тот день Репнин приплелся к себе домой невеселый и усталый, ему страшно хотелось спать. Между тем лифтер сообщил, что его разыскивает приятель. Звонил уже несколько раз. Какой-то поляк. Граф Тадеуш Ордынский. Тогда Репнин звонит Ордынскому. Тот спрашивает, верно ли, что Надя уехала?

Репнин сквозь сон отвечает: да, она действительно уехала, и дает Ордынскому Надин адрес, вернее, адрес ее тетки Марии Петровны. Поляк смеется и спрашивает, как себя ощущает Репнин в роли соломенного вдовца? Теперь ему следует перевоплотиться в Наполеона. Ордынский преклонялся только перед Наполеоном. Всегда твердил, что надо брать пример с Наполеона.

Репнин Наполеона не признавал. Под Ватерлоо, говорил он, этот идол французов, спасаясь от смерти, убежал без шляпы, а что еще хуже, бросил свою саблю. Император! Оставил саблю врагу, а это позор.

Ордынский же доказывал, что это выдумки, легенды. У Наполеона были дела поважнее. Он спешил в Париж, чтобы спасти Францию и себя. Империю. Главное — это воля. Наполеон обладал железной волей.

Желая окончить бессмысленный разговор, Репнин говорит — он прежде всего русский. Заявляет, что ему отвратителен эгоизм Наполеона. Что лично до него, то он типично русский, и воля у него русская, слабая. В русском человеке велико страдание. Воля не может преобразовать мир. Страдание может. Из французов под Ватерлоо ему симпатичен единственно маршал Ней. Под Ватерлоо только маршал Ней был таким, каким следовало быть под Ватерлоо. Ему нравился Ней.

Ордынский смеется и предлагает встретиться, завтра.

Однако на следующий день при всем своем желании Репнин не может встретиться и пообедать со своим старым другом, Ордынским. Он извиняется. Вынужден впервые быть на ободе у одной пожилой дамы, графини Пановой, известной благодетельницы всех русских в Лондоне, которая очень помогала Наде.

Ордынский отвечает, что он это знает. Следовательно, встречу переносят на послезавтра?

После этого разговора Репнин едва успел выпить чашку чая и перелистать воскресные газеты, как позвонил привратник Уайт и сообщил: внизу его спрашивает какой-то врач. Репнин отвечает, что это ошибка. Он никого не ждет. Тогда привратник связывает его по телефону с домовым клубом, и Репнин слышит знакомый голос. Это доктор Крылов. Он приехал за ним. Сам отвезет в больницу. Но прежде им надо поговорить. Есть дело. Нечто произошло, он просит Репнина спуститься вниз. Он ждет в машине, перед входом.

Репнин пытается уклониться от встречи — очень занят, не может выйти, но Крылов настаивает. Встретиться необходимо, к тому же срочно, и он ждет. Тогда Репнин сдается, но про себя решает раз и навсегда порвать все связи с людьми, которых узнал в Корнуолле. Когда через четверть часа он вышел из дому, перед входом стояла знакомая маленькая машина, цвета мороженого.

Крылов встретил его с улыбкой. Намерен, говорит, отвезти его в больницу. Он слышал в Комитете, будто Репнина из-за ноги уволили с очень хорошей работы, которую ему подыскал Комитет. Во французском отделении известного книжного магазина.

Надо еще раз посмотреть ногу. Тщетно Репнин отказывался, тщетно повторял, что доктор неверно информирован. Крылов все же отвез его в больницу. Там он долго рассматривал рентгеновские снимки ноги, поднимая их вверх, словно закопченные стекла, через которые наблюдают солнечное затмение. Затем воскликнул. Просто чудеса! Все заросло! Прекрасно! Нога в полном порядке! Больше сюда приходить незачем.

Вымыл руки, сел в кресло, задал еще несколько вопросов относительно ноги, о том, как она ведет себя во время ходьбы. Потом предложил Репнину следовать за ним и, пройдя коридор, они вошли в светлую больничную палату, похожую на операционную, где стояла одна кровать. Он, сообщил Крылов, теперь живет здесь.

В дом жены больше не вернется. Его там нет. И нет у него больше дома. Они разводятся. Скоро будет суд.

Репнин молчал. Не знал, что на это ответить. Молча смотрел на Крылова. Сидевший напротив него человек был тот же самый Крылов, что и в Корнуолле — спокойный, крупный, хотя немного осунувшийся. И несколько подурневший. Левой рукой он держал сунутую в рот трубку, однако не курил, а только грыз ее. Лоб был чистый и высокий, но подбородок как-то отвис. Разделенная пробором на две части бородка касалась съехавшего в сторону черного галстука-бабочки. Глаза по-прежнему имели детское выражение, но излом тонких бровей придавал лицу злое выражение. Какими-то веселыми и несерьезными выглядели лишь тоненькие, изумительно тоненькие, будто вереница черных муравьев, усики под огромным носом.

Он не в силах дальше выносить совместную жизнь с этой англичанкой. Хотя в свое время считал, что они доживут вместе до конца дней. Об этом он мечтал, когда женился. Изменяла ему с Беляевым, с Сорокиным, а этот Сорокин утверждает, что и с вами, князь. Ежеминутно ему твердила: «Почему вы не похожи на князя Николая? Почему вы не как князь Николай?»

Крылов трясся от смеха.

Репнин встал.

— Петр Сергеевич, этого я не ожидал от вас услышать. Это какая-то глупая клевета. Вам не следовало со мной так говорить. Это наглая ложь, и я бы просил вас прекратить подобный разговор. Вы же сами этому не верите. — Репнин побелел от ярости и чувствовал, что смешон.

— Конечно, ложь, князь. Что касается вас. А что касается Беляева и Сорокина — чистейшая правда. Я только хотел предупредить, что кто-то хочет, чтобы и вы предстали перед судьей. А мне самому все это абсолютно безразлично. Я в любом случае разведусь, что бы там в суде ни произошло.

— Петр Сергеевич, прошу вас, оставим этот разговор. Я надеюсь, он между нами последний.

И все же Крылову следует подумать о детях, добавил он, уже уходя, в коридоре. Доктор его провожал.

— Из-за детишек я и развожусь, князь!

Задержавшись в дверях, Репнин еще раз добавил, что Крылову нужно все как следует взвесить, и снова взглянул на доктора. Он поразился жалкому выражению его лица, отекшего, по-видимому, от бессонных ночей.

— Мне необходимо спокойствие в руке, князь, — сказал ему Крылов хмуро. — Каждый день от моей руки зависит по меньшей мере две-три человеческих жизни. Скальпель в руке хирурга прекрасно сечет, но рука не должна дрожать. Врач должен быть спокоен, нужно, чтобы у него в жизни было нечто такое, что бы его успокаивало. Семья, жена, дети, музыка, наконец. Мне это необходимо. А ей нет. Она — секретарь общества дантистов, борется за права женщин. Там ее семья. Принимая Беляева, она даже не соизволит закрывать двери в детскую комнату. Санитарки смеются, даже им стыдно. Теперь дошла очередь до вас. Задалась безумной мыслью переспать с настоящим князем.

Пора было прощаться. Репнин, сам того от себя не ожидая, доктору руки не протянул. Только еще раз повторил, что Петр Сергеевич должен обо всем как следует подумать. И самое лучшее — все же вернуться домой.

Однако доктор вошел с ним в лифт.

— Ни в коем случае! — воскликнул он своим басом. — Нет, нет! Никогда в жизни! Пока поживу здесь, в больнице. Комнатка чистая. Белая. Светлая. Здесь очень хорошо. Домой — ни в коем случае! Тут для меня настоящий рай. Тишина! Если б можно, остался бы здесь навсегда. Но это невозможно.

Окончательно прощаясь с ним внизу у лифта, Репнин повторил, что он все-таки надеется на примирение супругов.

Нет, нет! Только не это! Он дал жене пощечину в Польском клубе. За эту пощечину в суде он дорого заплатит. Таких вещей английский суд не прощает. Его обяжут платить алименты, и детей оставят у нее. Если б не дети, он бы бросил ее сразу после возвращения из Корнуолла. Его лишат детей. Сейчас он всеми силами старается лишь подольше задержаться в этой больнице, чтобы быть поближе к ребятам, хоть изредка их видеть. Она не позволит им встречаться и не допустит, чтобы они выучили хоть несколько русских слов. Не будь этих детишек, крепко привязавших его к Лондону, он бы уже завтра вернулся в Тверь. Но и это невозможно. Он — белый эмигрант.

Однако то, что Репнин сказал о российском царстве во время спора с Сорокиным, не выходит у него из головы. Очень это ему понравилось. Ники действительно был лишь фотограф. Для меня, князь, Тверь — единственная утеха в жизни. К сожалению, нам возврата в Россию нет и не может быть.

Крылов взял Репнина под руку, словно боялся остаться один. А Репнин немного замешкался, но затем поспешно распрощался с этим человеком, словно сбегая от какого-то наваждения.

Крылов еще сообщил: завтра на день-два уедет в Ливерпуль, в больницу, где работал до того, как связался с этой англичанкой. Для него та больница — самое милое место на свете. А у нее главное — секс. Репнину не стоит разыскивать его, даже по телефону. Он, Крылов, по возвращении из Ливерпуля позвонит сам. Надо будет сделать еще один снимок сустава, для больницы. А эту женщину, хоть она и родила ему двоих детей, он больше не желает видеть, никогда.

Когда Репнин направился к выходу, Крылов резко повернул обратно, но не вошел в лифт, а стал подниматься по лестнице. Поднимался он тяжело, с трудом.

Швейцар провожал его удивленным взглядом. Но с тем же удивлением он смотрел и на второго русского, который, прихрамывая, уходил из больницы.

Расставшись с Крыловым, Репнин поспешил к станции подземки со странным названием «Слон и Ладья».

В тот день, впервые, он шел на обед к старой графине, в ее дом, расположенный на холме Бокс-Хилл. Надо было еще успеть переодеться и купить цветы. А уже минуло одиннадцать часов.

Эту известную благодетельницу всех русских в Лондоне он видел всего однажды, в русской церкви — высокую, тощую пожилую даму в какой-то странной, сдвинутой набок шляпе. Слышал он и странный рассказ о ее перстне с розовым жемчугом, который ей подарил муж и который она никогда не снимала с пальца. Перстень был баснословно дорог. Она говорила, что не хочет с ним расставаться и после смерти. В память о великой любви.

Все русские в Лондоне твердили, что графиня владеет плантациями на острове, имя которого пишется Ceylon, а произносится по-английски Силон. Рассказывали, что в молодости она была похожа на известную балерину Карсавину, которая теперь жила в Лондоне со своим мужем — английским финансистом. Следовательно, в молодости она была очень красива, чего сейчас, глядя на нее, никто бы не сказал.

Когда она познакомилась с Надей, Надя ей очень понравилась. Однако Репнин упорно отказывался от визитов к графине. Сегодня он отказаться не смог, ибо жил в принадлежащей ей квартире. Теперь, после отъезда Нади, он вынужден был принять ее приглашение, но твердо решил, что делает это первый и последний раз.

Он разузнал о графине кое-что, не известное остальным эмигрантам, а именно: она была англичанкой, не русской. Хотя замужем за русским. Графиня это скрывала. Говорила по-русски, словно родилась в России, не хуже генеральши Барсутовой. С каким-то старым, аристократическим, великосветским акцентом, принятым при дворе. Репнин не счел нужным сообщать жене то, что он узнал о старой графине.

Графиня жила в огромной вилле на склоне холма Бокс-Хилл, а в Доркинге находились ее конюшни. Она слыла некоронованной королевой скачек и владела знаменитыми рысаками. Она сама ухаживала за ними, топая по грязи в сапогах. Когда Репнин возвратился из больницы после встречи с Крыловым, посланная за ним машина уже поджидала у входа.

Попросив портье купить ему букет тюльпанов, Репнин поднялся к себе на восьмой этаж переодеться. Спустя полчаса он уже медленно ехал в направлении Кингстона и Доркинга. Машина выглядела очень странно и была очень стара — из серии первых «роллсов». Закрытая. Черная. В Лондоне ездить в таких машинах считалось признаком изысканности.

Достигнув небольшого местечка Mickleham, расположенного на пути в Доркинг, и, миновав кладбище с церковью посреди него, они свернули налево и поехали по аллее цветущих каштанов. Часы на колокольне кладбищенской церквушки стояли, и, по-видимому, давно.

Поднявшись по серпантинам этой аллеи, машина оказалась среди зеленого парка и остановилась у входа в красный кирпичный дом, который скорее можно было назвать старинным дворцом, летней резиденцией. Над дверью, будто наблюдательная вышка, торчала высокая башня. Обросшая плющом.

В дверях Репнина встретил дворецкий в церемониальном костюме, который англичане называют «утренний» (morning coat). Он повел Репнина на второй этаж.

На стенах вдоль французской лестницы из кованого металла была размещена целая галерея старинных картин-портретов. И среди них какой-то испанский король верхом на коне. Все это были копии. Наверху их встретила молодая хорошенькая секретарша графини и проводила Репнина в большую, старинную библиотеку. Сообщила, что его разыскивают уже второй день. Оставила одного. Просила подождать. Сесть не предложила.

Репнин сел.

Все стены комнаты представляли собой роскошные шкафы, где за стеклом располагалось множество очень дорогих книг. Посредине виднелась зеркальная дверь. На полу лежал толстый ковер. На столиках в канделябрах горели лампочки, хотя на дворе светило солнце.

Он ждал довольно долго.

Наконец справа, в огромном зеркале, то есть в проеме зеркальной двери, показалась графиня. Высокая и сухопарая, она была одета в бледно-голубое, старинного фасона платье. Устремила на него взгляд бледно-голубых глаз, прозрачных как у рыбы. В ее волосах переливалась бледно-голубая диадема. — Обычно в Бокс-Хилле ее привыкли видеть в сапогах и с мотыгой в руке. Она вечно окапывала и полола свои рододендроны.

Сейчас с обнаженными жилами на шее, она вся, как мукой, была осыпана пудрой. Очевидно, графиня не сразу точно попала в дверь и слегка ударилась носом о зеркало, отчего Репнин чуть не прыснул. Это напоминало ему их тупого Ваньку, произведенного отцом в лакеи, который, впервые увидев зеркало, сразу же ткнулся в него носом. Диадема в волосах старухи продолжала сверкать.

В этом огромном доме она являла собой очень забавную фигуру. Старуха была не просто тощей и сухой, как палка, — у нее полностью отсутствовали бедра. Седые волосы слегка подсинены. Графиня не сводила с него глаз. Стояла. Не садилась.

Смешавшись, Репнин стоял перед ней и извинялся, что не позвонил раньше. Телефон не работал. Надя уехала. Приглашение ему вручили лишь на третий день. Она не садилась и не предлагала сесть ему.

Сказала, что обо всем уже информирована своим родственником, сэром Малькольмом. Его идея завезти из России скакунов кажется ей, говоря по правде, безумной, но она не имеет ничего против. Дала согласие участвовать в этой затее.

Ей известно, что он был учителем верховой езды в Милл-Хилле, и она бы хотела, чтобы он взял на себя заботу об этих жеребцах, когда они прибудут, если, конечно, прибудут. А пока ему следует обратиться к ее тренеру, мистеру Джонсу, в Доркинге. Он будет получать ежемесячно неплохое жалованье. Она думает (I think) — пятьдесят фунтов. Получит и квартиру, поблизости от Бокс-Хилла, в идиллической деревеньке Mickleham. Возле автобусной остановки на Доркинг.

Придется туда переехать. Ее старший конюх в Доркинге его уже поджидает. Он необходим там. Жалованье ему идет с позавчерашнего дня. Джонс, конечно, человек пропащий. Добавила, он, мол, ни на что не годен (good for nothing), но зато преданный. (Она сказала: loyal.)

Она ждет первой весточки из Америки, от его жены. Надя ему еще не писала? Это дивное созданье!

И уставилась на него молча, словно рыба.

Репнин подумал, что это конец. Понял — с сего момента он, по сути дела, просто ее конюх. В замешательстве дважды сказал ей по-английски спасибо. Особенно его смутило, что в разговоре с ним она ни слова не произнесла по-русски. А графиня вдруг, как-то вытянув шею в его сторону, спросила уже тише: верно ли, что в России он был как бы лордом, чем-то вроде принца. Ей так сказали. Это правда?

Тогда, иронически усмехнувшись, Репнин ответил, что она права. Indeed.

На что графиня, зардевшись, воскликнула: она надеется, большевиков (the Bolshies) скоро метлой выметут из России. А пока надо подумать, что бы еще можно было для него сделать. То, чем он до сих пор занимался в Лондоне, — это все временно. Он создан для лучшего. Последние слова она произнесла с кокетством. И прибавила, пока, мол, он вынужден нести свой крест (так и сказала: take up your cross). Хотя прежде он видел эту старую даму лишь однажды, в русской церкви, у него тогда сложилось о ней совсем иное представление, нежели сейчас. В тот раз она показалась ему истинной аристократкой, олицетворением добродетели и милосердия, к тому же веселой и щедрой. И говорила тогда она только по-русски, как прирожденная русская.

Сейчас графиня смотрела на него ледяным взглядом. А затем исчезла в зеркале посреди стены, между двумя книжными шкафами. Ее сменила хорошенькая секретарша, попросившая Репнина немного подождать. Обед будет подан минуты через три. Дворецкий его проводит вниз. Репнин понятия не имел ни о каких русских скакунах, которых величественный шотландец собирался завозить, не знал и где расположены конюшни графини в Доркинге. Все это явилось для него абсолютно новым и неожиданным. Секретарша вручила ему также конверт. В нем оказались билеты на выставку лошадей в королевской резиденции Windsor и на скачки, которые должны были состояться в следующем месяце.

Он покинул библиотеку в крайней растерянности.

Начиная с 1947 года, дороговизна в Лондоне стремительно возрастала. И все же, располагая пятьюдесятью фунтами, он надеялся кое-как прожить и избежать нищеты. Надеялся даже, что сможет помогать жене, в Америке. Вопрос заключался в том, что от него, в сущности, потребуется? Только готовить каких-то русских коней к скачкам? Русских коней? Которых Парк будет завозить из СССР? Чепуха. Чепуха.

Столовая находилась внизу, и дворецкий его туда проводил. Войдя, Репнин увидел жену доктора Крылова и двух молодых людей, которые посмотрели на него, как на человека, им совершенно неизвестного. Жена врача сразу же подошла к нему. Она выглядела веселой и вела себя так, словно хотела подчеркнуть, что они с Репниным старые и добрые знакомые. Юноши походили друг на друга как близнецы. Однако старший был интересней, и Репнин узнал в нем того наглого красавца, который непристойно ухаживал за Надей в доме сэра Малькольма. Это были его земляки, сыновья генерала Антонова, приехавшие из Парижа. Вошла графиня. При ее появлении все встали.

Согласно списку, лежащему на маленьком столике возле двери, госпожа Крылова весело указала ему его место, рядом с хозяйкой. Репнин улыбался.

За обедом мало разговаривали, но много смеялись. Обращаясь к графине, младший брат рассказал, что приехал в Лондон с надеждой перебраться отсюда в Америку. Старший же заявил, что мечтает жениться на какой-нибудь немолодой англичанке, очень богатой. Он достаточно натерпелся в эмиграции, с отцом. Сейчас крайний срок изменить свою жизнь.

Репнин прикинул — молодому человеку не больше двадцати лет. Сам он в их беседе участия не принимал. Госпожа Крылова задала ему несколько вопросов: как Надя отправилась, и что и как у нее в Америке — графиня внимательно слушала его ответы.

Однако, когда начинал говорить старший красавец, старуха слушала только его и громко смеялась. С Репниным за весь обед перекинулась двумя-тремя словами.

Репнин был одет так, словно только что вернулся после игры в гольф.

Его поразило, каким тоном старая графиня разговаривала с этим юношей, старшим братом. Весело, не переставая смеяться. Сыновья генерала Антонова по-английски говорили, будто настоящие англичане. Они веди себя прилично и пристойно, однако совсем непристойной была тема их разговора и предмет их смеха. Госпожа Крылова взирала на юношей как на избалованных, но хороших мальчишек, сама же за столом больше молчала. В тот момент, когда старший красавец, не переставая жевать и не сводя глаз с графини, завел речь о том, что с удовольствием бы женился на пожилой богатой англичанке, которая и на семидесятом году еще хороша собой, Репнин не мог вымолвить ни слова, словно кость застряла у него в горле.

Старуха громко смеялась.

И пока пораженный Репнин испуганно смотрел на красавца, графиня сказала:

— А что бы вы, черт возьми, стали делать с ней после свадьбы?

От Репнина не укрылось, что она покраснела и прямо впилась взглядом в улыбающееся лицо красивого молодого человека. В первое мгновение ему показалось, что взгляд ее исполнен любви, материнской любви, глупой и безотчетной материнской любви к этому сопляку, будто он был ее беспутным сынком. Но почти сразу же Репнин заметил в глазах старой женщины какой-то странный блеск, явный знак женской похоти. Какого-то сумасбродного плотского влечения, любви невозможной и не укладывающейся в сознании. И безумней всего было то, что ее пылающие глаза не отрывались от широко раскрытых, смеющихся зеленых глаз этого юноши, словно гипнотизирующих ее, подобно цирковому фокуснику.

Репнин непроизвольно обернулся к жене доктора Крылова, которая за все время обеда не произнесла ни слова. Она сидела потупившись.

Красавец меж тем продолжал смеяться, и голос его был мягким, бархатистым. Он бы свою богатую старушку-красавицу после венчания на руках вынес из машины, как это принято в Англии среди новобрачных, когда они входят в свой дом, и понес бы на второй этаж, а по пути, будто случайно, уронил бы на лестнице.

Услышав такое, Репнин окончательно онемел.

А младший брат только улыбнулся, улыбнулась краем губ и госпожа Крылова, сидевшая напротив Репнина. Красавец тоже смеялся и пристально на него глядел.

К крайнему удивлению Репнина, громко и весело смеялась и старуха. И по-прежнему не сводила глаз с молодого человека. В ее взгляде, в этом ее смехе Репнин, как и прежде, чувствовал не просто материнскую привязанность, но и страсть женщины, истосковавшейся по близости с мужчиной. Она смотрела на юношу с нежностью, которая все еще была материнской, но одновременно и с нескрываемым чувственным влечением, взывающим о любви невозможной, безумной, не поддающейся рассудку, о любви явно бесстыдной и плотской.

Не произнеся ни слова, Репнин опустил глаза, и за столом воцарилось молчание. Но вскоре жена доктора принялась оживленно рассказывать о каком-то катке в Ричмонде, на котором десять лет назад она завоевала звание чемпионки.

Затем графиня встала, и общество последовало за ней в зал, дверь которого выходила в сад, спускавшийся вниз по холму и где вдалеке виднелась беседка, окруженная рододендронами.

Подали кофе.

Не отрывая глаз от поросшего деревьями холма, со своей, по-видимому, больной кошкой на коленях, графиня сообщила Репнину, что уже на следующей неделе ей понадобится занимаемая им квартира на восьмом этаже.

Она сняла для него маленькую квартирку в деревушке, рядом с автобусной остановкой, которая видна отсюда, из парка. Квартира предоставляется ему бесплатно, но он должен поскорее встретиться с тренером ее лошадей, Джонсом, в Доркинге, который введет его в курс дела. Завтра в Доркинг приедет и она сама. Они готовят к выступлению молоденькую ирландскую кобылу (старуха сказала: Filly). В заезде на две тысячи гиней. Хотелось бы услышать и его мнение об этой кобылке. Ей известно, что он обучал наездников в Милл-Хилле.

После этого разговора графиня поднялась.

Жена доктора Крылова предложила отвезти Репнина в Лондон на своей машине. И хоть он всячески отказывался, пришлось предложение принять.

В дверях появился дворецкий.

Репнин хотел уйти, не прощаясь со своими молодыми соплеменниками. Однако младший из братьев подошел к нему и, протянув руку, сказал, что наслышан о нем, как о большом знатоке лошадей. И очень рад был с ним познакомиться. Когда же приблизился старший красавец, у Репнина возникло желание шепнуть ему какую-либо грубость, намекая на его неблаговидную роль альфонса, но, к сожалению, он не успел это сделать.

Старуха, уходя, задержалась в дверях, ведущих в сад, и стояла на фоне холмов, обрамленная зеленью кустарников и сосен. Она явно поджидала старшего из братьев, который, учтиво заверив ее, что сейчас идет, протянул руку Репнину.

И в то же самое мгновение изумленный Репнин услышал, как тот, обращаясь к нему, тихонько произнес:

— Низко мы упали, князь, не так ли? Мы, русские?

В его взгляде, брошенном на старуху, не было ни любви, ни иронии, а лишь нескрываемая, страшная, какая-то дикая ненависть.

Репнину почудилось, что он снова слышит покойного Барлова. В нем вдруг пробудилось чувство жалости. Сочувствия к этой старой, вырядившейся в светло-голубое платье, роскошной женщине, которая медленно погружается в зелень парка и ждет.

И как бы ни была отвратительна ее похоть, ее страстная тоска по мужчине, он ощущал, что в этом ее безумном, не укладывающемся в мозгу томлении все же присутствовало искреннее чувство, искренняя любовь, в том числе и материнская.

БАЛЕТ НА ЛЬДУ

Садясь в машину, он думал лишь о том, как бы поскорей и навсегда отделаться от жены доктора. Его раздражала ее огромная, как яйцо, голова, огромный, толстенный нос. Вызывали скуку и большие, темные, как у коровы, грустные глаза, но в то же время он не мог про себя не отметить удивительную стройность ее фигуры и влекущее тело древнегреческой гетеры.

Она ехала медленно, не спешила, и он никак не мог понять — куда они направляются. Наконец спросил ее об этом. Она ответила: в Ричмонд. Неужели она ему так неприятна? У нее просьба — теперь, когда он остался один, без жены, уделить ей час-другой. Им надо кое о чем поговорить. Впрочем, это желание и графини Пановой.

Она должна у него кое-что спросить. Должна. Ей это необходимо. Она знает, и графине это тоже известно, что он был вчера у ее мужа, в больнице. Он единственный во всей русской компании, в которую она вошла после своего замужества и из которой теперь хочет как можно скорее выпутаться, чье мнение она хочет услышать.

Она прибавила скорость. Ехала все быстрее, словно, выкрав Репнина у графини, спасалась от погони. Он, однако, не посмел ее остановить или отобрать баранку, понял: она скорей перевернется, чем замедлит движение. Вспомнил, что и в Корнуолле миссис отличалась упрямством. Впрочем, тут же смирился с той ролью, которую ему на этот день определила старая графиня. Зачем только? Сердито повторил свой вопрос — куда они едут?

Она, так же весело и спокойно, ответила: в Ричмонд. Так посоветовала сделать графиня. В его интересах, прибавила, ее выслушать.

Она разводится с мужем.

Беляев и Сорокин вовлекли в это дело и Репнина. Они будут свидетельствовать на суде, что муж ее бил. А от Репнина требуется подтверждение, что в Корнуолле она отвергла его притязания.

Что ему не известно о каких-либо ее любовных связях. Что их просто не было. В том числе и между ними. А эти двое намерены показать, что вы уговаривали меня бежать с вами в Россию. У них есть какие-то компрометирующие нас пляжные фотографии, из Корнуолла. Откуда они взялись, — не известно. И графиня поражена, но что есть, то есть. Невероятно, но это факт.

Репнин снова лишился дара речи.

Мысленно спрашивал себя, что это за чертовщина, что такое с ним происходит? Конечно, он вовсе не испугался, но его явно превращают в какого-то брачного комедианта. Он мог лишь беспомощно повторять: почему? Разве это все не ложь? Не глупость! Разве это не смешно? Он абсолютно не придавал значения всей этой истории, однако чувствовал, что должен всерьез подумать о роли, которая ему уготована. И даже улыбнулся.

Тем временем они приблизились к ричмондскому мосту, и госпожа Крылова остановила машину на берегу, у моста. Она была совершенно спокойна. Будто по дороге просто болтала, будто рассказывала ему что-то совсем незначительное. Но тут же заметила — дело, мол, нешуточное. И графиня считает, что дело очень серьезное и что все будет зависеть от него. От того, как он выступит на суде.

Когда машина остановилась и Репнин взглянул на свою спутницу, она ему показалась какой-то слишком смуглой и печальной — вылитая португалка. Ее большие, темные глаза теперь рождали ассоциации не с загрустившей коровой, а с черноокой жительницей Португалии. Будто в этой любовной трагикомедии она превратилась в португалку. Она сидела и смотрела на воду под мостом.

Темза здесь текла спокойно.

Не надо спрашивать, зачем она привезла его сюда, в Ричмонд. Так ей посоветовала сделать графиня. Пусть он наберется терпения. Может быть, больше до суда они уже не сумеют увидеться. Она только скажет ему все, что нужно, и сразу же отвезет обратно в Лондон, сразу же. А пока пусть потерпит. Она знает, что он встречался с мужем. Медсестра в больнице все слышала. Поэтому она и решила поговорить с ним лично.

Репнину показалось, что рядом сидит совсем незнакомая женщина, которую он впервые увидел нынче утром, и было невероятно, что он оказался с ней здесь, у моста, в Ричмонде. Она объяснила, что привезла его в Ричмонд потому, что именно в этом городе несколько лет назад завоевала звание чемпионки. Ей необходимо объяснить, что у них произошло с мужем, почему она разводится, и почему Репнин вынужден, вопреки своему желанию, присутствовать в суде. Вот и все.

Она знала — с глазу на глаз они могут поговорить только здесь. Знает, что его жена уехала в Америку. Знает, что он по-прежнему влюблен в свою жену. Должна признаться, Надя очень хороша собой, но кажется холодноватой. В том, что его вызовут в суд, она не виновата. Это дело рук Беляева и Сорокина, да еще ее супруга, Крылова, старого эгоиста, который хочет отнять у нее детей. В этот момент она небрежно стянула со своих черных волос нечто, напоминающее тюрбан с длинным лошадиным хвостом, и Репнина поразило, как спокойно она это сделала и как спокойно обо всем этом болтала.

Только сейчас он, так сказать, хорошенько рассмотрел ее лицо и уже порывался ответить, но она не дала ему даже открыть рот. Он по-прежнему не понимал, зачем она притащила его в Ричмонд, но сейчас это уже не имело значения. Свой нынешний визит к старой даме он рассматривал как некую обязанность. Что там о нем болтают, ему, мол, безразлично. С точки зрения мужчины, все, что между ними произошло, — просто смешно, и она должна это признать. А про себя он спрашивал, чего она от него на самом деле хочет? Почему они с Крыловым так лезут в его жизнь? В недоумении он еще пристальней вглядывался в ее лицо.

Репнин хорошо помнил это лицо по Корнуоллу, но сейчас, когда она снова подобрала волосы под свой странный черный тюрбан, ему показалось, будто он видит ее впервые. На ней был шерстяной жилет до талии и легкая, выше колен юбка. Опустив глаза, он увидел, что на ногах у нее какие-то зимние, словно эскимосские, сапожки. Все на этой женщине выглядело как-то странно и печально.

Из-под тюрбана на висках выбились черные густые пряди волос. Густые ресницы прикрывали глаза. Вероятно, потому, что они с женой целый год прожили в Португалии, ему вспомнились португалки. Несмотря на красивый, тщательно продуманный костюм, глаза, так ему казалось, выдавали в ней какую-то лиссабонскую рыбачку, или танцовщицу из ночного бара. Под шерстяным жилетом явно просматривались ее роскошные груди, чудесные груди. На этом странном лице с толстым носом и большими ноздрями блестели устремленные на него красивые и печальные, словно у коровы, огромные глаза. Над ними подымался слишком высокий лоб. Ее пристальный, грустный взгляд было трудно выдержать. Он отвернулся.

Она сказала, что все произошло неожиданно. Крылов вернулся домой, когда у нее в гостях был Беляев. Санитарка, убирающая ту часть дома, где Крылов принимает больных, заперла за собой дверь в коридоре. А этот мужлан Крылов после кричал, что у нее с Беляевым было условленное свидание и что она отперла только после того, как он начал настойчиво стучать. Не сразу. Но ужаснее всего, Крылов утверждал, из той комнаты, где они якобы лежали с капитаном в объятиях, была открыта дверь в детскую. Разве это не бред? Беляев? Слишком щуплый этот Беляев для нее. Если б хотела, нашла бы сотню мужчин получше.

Крылову с ней скучно. Музыку он не любит. Портит детей, играя с ними на полу в какие-то глупые игры. Они скачут на нем верхом. Каждый вечер читает им стишки по-русски.

Как-то уже после возвращения из Корнуолла он застал у нее мистера Фои. Мистер Фои — муж ее лучшей подруги детства. И его жене даже в голову бы не пришло такое. Она собиралась в тот вечер куда-то поехать и была в ванной. А мистер Фои ждал в гостиной. Когда Крылов, забыв дома какие-то бумажки, прибежал за ними из больницы — сразу же начались подозрения. Оттого, что она оказалась в ванной, а еще больше потому, что этот дурной Сорокин вечно пытается шутить. Объяснил ему, между прочим, почему он не хочет выступать в роли брачного «помощника» у своего хорошего друга, которому, надо признаться, уже перевалило за шестьдесят.

Крылов человек неотесанный. Самое интересное, что он подозревает и Репнина. То есть якобы и вас, князь, я пыталась сделать своим любовником. Он с ума сошел. И все оттого, что любовь женщины оценивает количеством детей.

Они были вместе на коктейле у генеральши Барсутовой, а потом поехали в Польский клуб. Там речь зашла о положении замужней женщины в семье. Говорили и о детях. Крылов вышел из себя. Она сказала, что женщина не вьючное животное. А он на лестнице, когда уже все прощались, дал ей пощечину.

С нее достаточно. Она выгнала этого сумасшедшего из своего дома. Дом принадлежит ей. Крылов стареет. Храпит по ночам. Когда они познакомились, он был совсем другим. При всех кричал, чтобы она убиралась к черту. Что может, мол, путаться и с Беляевым, и с мистером Фои, и еще хоть в десятком мужиков, если хочет. Но дети его. Детей он у нее заберет.

Репнин растерялся, когда она снова сбросила с головы тюрбан и рассыпала по плечам волосы. Детей она ему не отдаст! Она детей любит! Хочет вообще вырваться из этой русской компании. Парк пообещал ускорить судебное разбирательство. Все будет в порядке. Дети останутся с ней. Беляев и мистер Фои будут свидетельствовать в ее пользу, но графиня считает, ей надо на свою сторону заполучить и Репнина, потому что на суде многое может зависеть от того, что он скажет.

Репнин все больше понимал, что впутывается в какую-то кашу. А она добавила, если б, мол, он в свое время согласился поехать с ней в Труро, сейчас был бы явно на ее стороне. Она вышла замуж очень рано. В их маленьком Труро у девушек вообще не так-то много шансов выйти замуж, а она знала, что некрасива. То есть на лицо некрасива. На свете немало девушек некрасивых с лица, и всем им трудно выйти замуж. Это странно. Ведь очень часто как раз эти девушки очень привлекательны во всем остальном, даже привлекательнее, чем смазливенькие. Мужчины этого не замечают. В городке Труро многие остаются старыми девами. Разве не смешно?

По правде говоря, от него требуется лишь на суде сказать о ней хорошо и плохо о ней не думать. Впрочем, теперь, когда он остался один в Лондоне, они могли бы стать искренними друзьями. Что он думает сказать на суде?

Из-за этой пощечины муж наверняка проиграет суд, но тем не менее ей больше всех мог бы помочь Репнин. Он. You, darling.

Потом они снова куда-то поехали и оказались на набережной возле огромного ричмондского стадиона и катка. Она повела его в здание, вдруг повеселевшая, словно разом позабыла все, что ему до того говорила, и все, что с ней произошло.

Не разговаривая, они, будто в каком-то сне, прошли по коридору. Молчали. Из машины она взяла с собой лишь маленький чемоданчик и сверкавшие, словно новые лезвия, коньки с ботинками. У Репнина сложилось впечатление, что в этом здании с ней все знакомы. Она усадила его на самое лучшее, оказавшееся, правда, влажным, место на трибуне, откуда кружащиеся по льду на коньках пары были очень хорошо видны. Сказала, что идет переодеться. — Для него? Интересно, что у нее за костюм? — подумал Репнин. Он чувствовал, что смешон. В этот послеобеденный час катающихся было мало. Главным образом, юные мальчики и девочки. С чего он оказался здесь и почему должен смотреть на них? Сам себя спрашивал, что такое с ним происходит.

Однако не прошло и десяти минут, как она появилась на льду, и хоть была прекрасно видна, он не сразу ее узнал. Она замерла, словно балерина перед выходом на сцену. На ярком свету ее коньки сверкали как маленькие молнии.

На мгновение эта женщина предстала перед ним такой, какой он ее никогда прежде не видел. Она стояла, скрестив ноги в белых ботиночках, доходящих до колена, а дальше почти до бедер ноги были обнажены, точнее, на них была натянута какая-то тоненькая, черная сетка. Верхнюю часть тела прикрывал костюм, кончавшийся сразу под животом, откуда начинались ноги, но обе руки оставались голыми.

Она повязала волосы на манер древних греков. Даже издали, с той стороны арены были отчетливо видны ее темные, большие глаза.

Вдруг она стремительно помчалась по кругу, переступая словно бы в воздухе, не касаясь льда. Потом и действительно она поменяла ноги в прыжке, полетела дальше и, казалось, вот-вот упадет на голову. Раскинув ноги, порхая из пируэта в пируэт, она ровно пробежала круг, будто кто-то держал ее на привязи из центра, и только оказавшись возле него, выпрямилась и замерла на кончиках коньков, неподвижно. Руки уперла в бедра, а голову повернула налево. Этот смиренный поворот головы, этот ее профиль с полусомкнутыми губами подчеркивали красоту и изящество, не лица, а всей фигуры этой женщины. Ее покой на кончиках сверкающих стальных коньков длился недолго.

Вдруг она вспорхнула и полетела прочь, будто не скользя, а паря надо льдом. И хотя все это казалось ему смешным, Репнин чувствовал, что по мере того, как он следит за кружащей по льду женщиной, она приобретает над ним странную власть. Комедия, до которой ему не было никакого дела, превращалась в некое волшебство, и он любовался им молча. Она срывалась с места в каком-то порыве, напоминавшем полет черного лебедя, который, утратив силы, на минутку опустился на лед, а затем сразу же взмыл в воздух и снова упал на лед в невиданном крылатом скачке. Ее прыжок, когда она меняла ноги, казался страшным, смертельным, но она снова летела по кругу, и создавалось впечатление, будто лед сам отталкивает тело, подбрасывая ее вверх, словно танцующую вакханку. А когда она замирала на одной ноге и, подняв вторую, опускала голову так низко, что почти касалась ледяного зеркала, она становилась похожей на балерину, застывшую в неподвижном па и в то же время удаляющуюся от нас куда-то. Все, кто был на стадионе, все эти юные конькобежцы перестали кататься и следили за ней. И даже аплодировали.

Репнин был очарован — особенно поразил его прыжок вверх, перед которым это существо, низко пригнувшись, в бешеном темпе бежало по льду и одним движением достигало огромной скорости. Когда она остановилась у того места, где он сидел, Репнин невольно подумал — это тело, должно быть, неотразимо в любовном объятии.

Она запыхалась, сквозь полусомкнутые губы зубы сверкали белизной, и широко раскрытые глаза казались значительно больше, чем прежде. Она стояла перед ним, облокотившись на перила. В глубоком вырезе ее костюма он видел красивые груди, трепетавшие при дыхании. Это его окончательно пробудило.

На ее лице вспыхнула дерзкая, веселая улыбка. Сказала тихо:

— Вот что мне необходимо хотя бы два-три раза в неделю. Крылов даже это мне запретил. Запретил и привозить сюда детей. Сказал, это вредно для женщины. И для детей опасно. Глупости. Мне жаль, что скоро он останется совсем один. Уже спивается, как все русские. Быстро стареет. Когда мы познакомились, он был такой добрый, умный, обходительный мужчина. Теперь я жду не дождусь, когда он наконец уедет из Лондона. Намерен вернуться в Ливерпуль, в свою старую больницу. Хотела привезти вас сюда, чтобы вы узнали меня с другой стороны. Что в жизни я не только зубной врач. И вот уже устала, я и на льду теперь не то, что прежде. Там, у океана вы не очень-то на меня смотрели. А мне хотелось показать вам дом моих родителей в Труро. Я слышала, что ваша жена уезжает, и вы остаетесь один, в Лондоне. Теперь скоро и я буду одна. Мне надо лишь получить своих детей. А мой развод не затянется. Старая графиня мне это обещала. Сейчас я должна переодеться и потом отвезу вас домой.

Тут Репнин ей сказал, что на льду она очень красива и что давно прошло то время, когда они с его другом Барловым, вырядившись эскимосами, катались на коньках в Санкт-Петербурге.

Да, на льду она очаровательна.

У него не укладывается в голове, как Крылов мог ей это запретить.

И еще он не может поверить, что Крылов на суде будет так непреклонен. Крылов любит своих детей, и конечно, ее тоже любит. Он думает, все окончится миром.

Она стояла перед ним, поставив ногу на скамеечку, которая бог знает почему оказалась на льду. Стояла в такой весьма нескромной позе и не сводила с него глаз.

Нужно, чтобы князь твердо заявил, кому из них, по его мнению, следует оставить детей. Ей или Крылову? Матери или отцу?

— Матери, — сказал Репнин и сам поразился своему ответу.

— Какое благоволение, князь, какое благоволение! — воскликнула она вдруг по-русски, весело, с иронией произнося русские слова, по по лицу ее было видно, как сильно обрадовало ее то, что он сказал.

Она идет одеваться. Надо его отвезти домой. Он — один.

Репнин был сам не свой оттого, что оказался в Ричмонде, что с таким восхищением, словно зачарованный, смотрел, как она катается. Еще две минуты назад он был уверен, что не пойдет на суд, если даже его за это оштрафуют.

Беляев, Сорокин — средний класс, раздраженно бормотал он. И вместе с ними ему надо быть на суде, слушать, что Беляев был первым, Сорокин — вторым, а он, Репнин, третьим в ее программе. Самое безумное — он вообще не верил в то, что говорилось о Беляеве и Сорокине, но был убежден, что она положила глаз на него.

Репнин досадовал, что это катание на коньках было затеяно неспроста, оно демонстрировало ее силу, ее непреодолимое обаяние. Сейчас, сидя один на трибуне, он ощущал какое-то фантастическое плотское очарование этой женщины, летящей в прыжке. Что это? Звезды? Месяц? Игра со смертью? Пируэт за пируэтом, потом эта головокружительная парабола — лебедь, парящий на льду? Хотя один из двух живущих в нем демонов, Джим или Джон, уже шептал ему на ухо, что нет на свете ничего более отвратительного, смешного, глупого и жалкого, чем лебедь на льду.

Убегая переодеваться, она показала ему, словно напоследок, полуобнаженной ту часть своего красивого тела, которая особенно восхищает англичан на сцене у очаровательных артисток.

Теперь, когда окончились ее спирали, ее прыжки, Репнин, наконец, поднял голову. Кружение по льду было завершено. Она скрылась, ледяное поле опустело, и Репнин вдруг ощутил в себе какую-то странную перемену; внутри его стало тихо и пусто.

Мгновенно исчезла вся магия, все очарование и притягательность ее тела. Он словно пробудился из какого-то прекрасного сна.

Может быть, среди однообразных, комических перипетий его жизни снова явилась та прежняя балерина, которая некогда виделась в пене петергофских фонтанов? Которая сейчас перевоплотилась в лебедя на льду, увиденного им года три назад в театре, в Лондоне или много лет назад в Париже? Англичанка, бывшая мировая чемпионка фигурного катания, с которой он обменялся всего несколькими словами?

Женщина, которая сейчас разводится с мужем, предлагала ему себя в любовницы еще в Корнуолле. Предлагала — совсем недвусмысленно. Теперь, когда его жена уехала, она будет добиваться этого еще сильнее.

Словно желая избежать чего-то, он интуитивно поднялся со своего места. Сделал шаг-другой вдоль ряда. Подумал: зачем ему все это? Эта женщина, голая, в собственном доме? В доме, где есть дети? Затем ускорил шаги, оставив свое место, как будто бросает пустое кресло в ложе какого-нибудь провинциального театра.

Быстро достиг выхода и через минуту был уже на улице, на набережной Темзы. А после почти бегом, так что прохожие с недоумением на него оглядывались, перешел мост и оказался на другом берегу. Под мостом спокойно текла Темза. Рядом с ним остановился какой-то автобус. Люди входили и выходили. Наловчившийся на ходу вскакивать в-автобус с чемоданом, он легко впрыгнул в него сейчас без чемодана. Зеленый автобус тронулся с места. Он не знал, куда тот идет, и никого об этом не спросил.

Только около полуночи, насидевшись в кинотеатрах, Репнин вернулся в свою маленькую квартирку на восьмом этаже. Портье принес и передал ему бумажку, где столбиком были записаны номера телефонов тех, кто ему сегодня звонил. Репнин поблагодарил его.

Прежде чем лечь, он выключил телефон.

Включил его только на следующее утро, после завтрака. Тот сразу же заверещал.

Вопреки ожиданию, это была не жена доктора. Звонила лично старая графиня. Она была сердита, рвала и метала, явно задетая за живое и встревоженная. Где он пропадал? Знает ли он, что произошло?

Крылов выкрал своих детей.

Ну, что он на это скажет?

Ей известно, что вчера он был с госпожой Крыловой на катке, в Ричмонде. Известно также, что он встречался с Крыловым в больнице. Может, это он подбил Крылова на такой поступок? Ему надо незамедлительно явиться к ней. Ее квартиру на восьмом этаже следует немедленно освободить. Он должен тотчас же переселиться на новую квартиру, которую для него сняли в Миклехеме. И обязательно позвонить в Доркинг. Тренеру, Джонсу.

Ужасно, что вытворяют эти русские в Лондоне!

Совсем сбитый с толку, Репнин пробует успокоить старую даму и спрашивает, о чем идет речь, — он понятия не имеет, что такое сделал Крылов. Однако графиня уже бросила трубку. Алло, алло!

Вынужден был и он положить трубку.

Только на следующий день, вечером, портье сообщает, что его снова спрашивают. Снова в телефоне глухо слышится голос старой дамы, голос ведьмы. Рассказывает ему о Крылове.

Он очень вежливо, покаянными словами вымолил у жены разрешения повидаться с детьми. Сказал, хочет сходить с ними в зоопарк. Обещал, что к ужину их привезет домой его медсестра. Чего только не посулил. Передал всякие заверения даже через посланную за детьми сестру. Только, мол, побудет с детьми.

Госпожа Крылова даже видеть его не хотела, но встретиться им разрешила. Оставила детей на посланную Крыловым медсестру. Сама же поехала на работу, в свою зубную лечебницу, а оттуда в Польский клуб. Когда поздно вечером она вернулась домой, детей не оказалось. Эта глупая сестра сообщила лишь, что Крылов попросил оставить его с детьми одного и сам повез их в зоопарк. Медсестра, которая раньше ежедневно от пяти до семи помогала Крылову во время его домашнего приема больных, несколько раз звонила доктору в больницу, полагая, что дети там.

Однако из больницы ей отвечали, что доктор уехал в Ливерпуль. Ни о каких детях они не имели понятия. Они вообще не знали, что у Крылова есть дети. Им известно лишь то, что Крылов уже много лет по совместительству работает врачом в Ливерпуле.

Отправляясь с детьми на своей маленькой машине, он прихватил один-единственный чемодан.

Тогда госпожа Крылова известила ливерпульскую полицию. Только на следующее утро оттуда сообщили, что Крылова нет ни в одной больнице города и не обнаружено по его старому адресу. И детей, естественно, тоже.

Наступила всеобщая паника. И тут госпожа Крылова услышала от шефа полиции, что накануне на аэродроме видели улетающего в Париж мужчину с двумя детьми. Может быть, это тот самый доктор? С ним были мальчик и маленькая девочка. А вскоре и ей, графине, донесли, что Крылов с детьми был в Праге и сразу же куда-то уехал. Вероятно, в Россию?

Это известие потрясло русских эмигрантов.

И сам Репнин дня два ходил ошарашенный: как же это случилось? Он недоумевал: как Крылову удалось все это устроить? Поражался и тому, что в то самое время ездил с женой доктора в Ричмонд.

И еще поражало его, что он не перестает вспоминать, как хороша она была на льду. Он вспоминал, как эта миссис зазывала его в Корнуолле к себе, в Труро, и как здорово он удрал от нее в Ричмонде.

Все выглядело крайне странным, и все его поражало. Однако в последующие дни в связи с супругами Крыловыми возникли некоторые неприятности. К нему заглянула госпожа Петерс, и они долго беседовали с ней в клубе того дома, где он жил. Она рассказала, что госпожа Крылова, услышав, что супруга с детьми видели в Праге, разрыдалась. Ходит с распущенными волосами, будто помешанная, и не хочет выходить из дому. Ведет себя как сумасшедшая. Ищет детей.

Плачет.

Без конца обращается в Красное посольство и требует вернуть ей детей. Он бы, встретив ее теперь, не узнал — так она осунулась и подурнела. Совсем не спит.

На следующий день Репнина пригласил к себе адвокат госпожи Крыловой, любезно попросив его ответить на ряд вопросов в связи с супругами. Предупредил, что Репнин должен будет давать показания и на суде. Было ли ему что-либо известно о намерениях доктора забрать у матери детей? Госпожа Крылова убеждена, что он знал об этом! То же заявил и Сорокин. Репнин посетил доктора в больнице за день до похищения детей. Знал ли он о связях доктора с Красным посольством? Что произошло у Репнина с Комитетом? Убеждал ли он доктора возвращаться в Россию? Такой вопрос ему зададут и на суде. Госпожа Крылова утверждает, что он уговаривал ее мужа вернуться в Россию.

Репнин едва сдерживал бешенство и отвечал адвокату, не скрывая иронии. Сущим безумием представлялось ему, что в те дни, когда он остался один в Лондоне, у него не выходило из головы воспоминание о роскошном теле женщины, которая теперь плачет о своих детях, которая упорно навязывалась ему в любовницы в Корнуолле и выглядела такой привлекательной несколько дней назад, на катке.

Ее фотографию напечатали в газетах, как и фотографию ее русского супруга, который выкрал из дома детей и дал ей, англичанке, публичную пощечину в Польском клубе. На газетных фотографиях Крылов напоминал известного русского актера в роли Фальстафа, а она — шотландскую трактирщицу, которую Репнин встречал в пивном баре, в Шотландии, во время войны. В этот бар он часто заходил в обществе поляков, конвоированных вместе с ним из Португалии. А сейчас, стоило ему, уставшему от блужданий по Лондону, где-нибудь присесть, как эта чародейка на льду тут же возникала перед глазами. Напрасно он пытался скрыть это от самого себя. Напрасно себя стыдил. Он сбежал от этой женщины в Ричмонде, потому что почувствовал к ней неудержимое влечение. И понял, что все время она с нетерпением ожидала отъезда Нади в Америку. Разве это не безумие?

Неожиданно ему пришла на память чемпионка в танцах на льду, которую много лет назад он видел в Париже и которую потом встретил в Лондоне, в театре, когда скитался в поисках заработка…

И сразу же, в каком-то помешательстве, начал припоминать, что очень давно, совсем молодым человеком в Санкт-Петербурге страстно провожал глазами ту, что являла собой настоящего прекрасного умирающего лебедя в России, которой уже нет, но которую он еще застал в юности. Он вспомнил умирающего лебедя Анны Павловой. Может быть, это воспоминание было для него лишь поводом затосковать о другом огромном лебеде, распластавшемся на воде? О Санкт-Петербурге, где прошло его детство и юность?

И для этого надо было прожить столько лет?

«Да, князь, именно для этого, — услышал он смех Барлова. — Только для того, чтобы бессмертной, в далеком прошлом жила та, одна-единственная, в снегах России. Слава Богу».

Он слышал, явственно слышал, как смеется и шепчет, ему в ухо покойный Барлов. Стареете, князь. Не разбираетесь уже во всем этом, и в лебедях тоже. Эх, князь, князь. Не осталось больше для вас лебедей ни на сцене, ни на льду, нет и Анны Павловой, и никогда уже не будет. Нет и той, которая каталась на ледяной арене в лондонском театре. Осталась лишь эта, что сама предложила вам себя в Ричмонде, когда Надя уехала так далеко.

Анна Павлова. Санкт-Петербург. Воспоминание — это единственное, что нам остается. От всего, что было прекрасно и что миновало.

ДЕД С ШЕСТЬЮ СЫНОВЬЯМИ

Поступок доктора Крылова явился не только полной неожиданностью для круга, в котором вращался Репнин, но буквально ошеломил и мужчин и женщин, с которыми он познакомился в Корнуолле.

Бросить Лондон, лондонскую больницу, дом, жену, так сказать, состояние, комфорт и сбежать в Тверь, в Россию? Никто не мог себе объяснить — почему?

Этот русский сошел с ума.

А как же так ловко и так долго удавалось ему скрывать свое намерение? Он слыл истинным монархистом и своим человеком в Комитете, кажется, готов был, заодно со своим молодым другом Сорокиным, если потребуется, сжечь Москву.

И каким образом сумел он так легко, будто невидимый воробушек, упорхнуть в Париж, в Прагу и затем в Москву, да еще с двумя детьми? Говорили, будто на этот шаг подтолкнул его генерал Скоблин. Белый генерал и сталинский шпион, с которым Крылов познакомился десять лет назад в Париже. Оживление среди окружавших Репнина людей усиливалось в связи с тем, что число эмигрантов, желавших возвратиться в Чехию, в Польшу, в Россию, в тот год в Лондоне заметно возросло. За короткое время к себе на родину выехало несколько известных поляков, а нескольких чехов, намеревавшихся возвратиться восвояси, задержали на побережье.

Очень волновались и люди, близкие к Комитету. Пало подозрение и на Репнина, а спасло его то, что Крылов был много, много ближе с Сорокиным и капитаном Беляевым, усомниться в которых никому бы не пришло в голову.

Репнин после отъезда жены и переезда в маленькую идиллическую деревеньку на шоссе, ведущем в Доркинг, словно бы скрылся и совсем затих. Он прерывал всякие разговоры и о Крылове, и о Лондоне. Поверить в то, что он терзается и грустит из-за отъезда жены, эмигранты не могли. А он и не собирался их в этом убеждать.

А сам себе должен был признаться, что стареет. Его большие, темные глаза потускнели. Держался он прямо, и походка была еще твердой, но руки стали жилистыми, и он словно ссохся.

Обыватели, жившие по соседству с маленькой деревенской гостиницей, спрашивали друг у друга: что это за человек? Но уже с первого взгляда на него догадывались — иностранец. И только поседевшие виски выдавали его тайну: он чувствовал, что стареет.

Русские в Лондоне считали Репнина романтиком и человеком надменным, хотя знали, что он живет на грани нищеты. Впрочем, в этом рухнувшем мире высокомерно вели себя и другие русские эмигранты, даже те из них, что на перекрестках европейских столиц продавали газеты. Все эти русские мужчины и их жены жили двойной жизнью. Одна, внешняя, — нищенская, жалкая, страдальческая, а другая, внутренняя, — в тайных воспоминаниях о прошлом, о России, о былом богатстве. Они жили, словно переодетые в нищих принцы. Словно переодетые в трактирщиц принцессы. Для Репнина такая жизнь уже превратилась в тихое помешательство. Сазонов и отец сделали из него русского офицера. Он, можно сказать, даже несколько отупел. В каждом человеке он видел только солдата.

Состоя без особого дела при конюшнях графини Пановой, в Доркинге, он часто и подолгу сидел, погрузившись в думы, и ему казалось, жизнь и впрямь лишилась для него всякого смысла. Время от времени ему мерещилось, будто он перевернулся вверх тормашками и летит вниз головой, все глубже погружаясь в окружающую его идиллию, состоящую из облаков, неба и зелени. И, думалось, приземлится он где-то далеко-далеко, там, где Россия. То, что он сбежал от жены доктора, которая предлагала себя ему уже в Корнуолле, произошло не только потому, что роль «помощника» в супружеской жизни приятеля казалась ему недостойной русского офицера и что эта женщина была матерью маленьких детей, но прежде всего потому, что после Надиного отъезда он ясно ощутил, как быстро и неуклонно стареет.

Впрочем, было странно, что сейчас, когда он остался один, когда уехала Надя, вокруг без конца вертелись женщины, будто их кто-то подсылал к нему, будто заставлял перед ним отплясывать.

Каждый день, отправляясь в Доркинг, в конюшни, он, как бы случайно, встречал в автобусе хорошенькую секретаршу графини, которая, весело улыбаясь, приглашала купаться в какой-то бассейн, где можно было нырять и где она по утрам плавала почти голая. Она зазывала его и на чай к себе домой, навязывала какие-то английские книги почитать и предлагала познакомить его со своими приятельницами, которые вечером играли в кегли в женском хоккейном клубе. В смеющихся, веселых глазах этой молоденькой блондинки явно проглядывал дьяволенок.

Немало удивительного было и в его новой квартире. И вокруг гостиницы, рядом с остановкой доркингского автобуса. В той деревушке, где поселила его старая графиня.

Его хозяева, уже пожилые владельцы трактира, были людьми простыми. Но у них была дочь Мэри, которая каждое утро приносила Репнину чай в комнату. Она входила, неся поднос с чаем, словно букет цветов на продажу, и походила на красивую актрису в роли Робина Гуда. Во всяком случае ему так казалось. Смотрела на него как-то странно. Вечно улыбалась, весело.

Сидя в одиночестве возле конюшен графини Пановой, в Доркинге, он часами предавался размышлениям. Спрашивал себя, куда заведет его эта жизнь. Не в Россию, это совершенно ясно. То, что он не захотел связаться с госпожой Крыловой, которая домогалась его еще в Корнуолле, объяснялось не только неловкостью, испытываемой женатым человеком перед женщиной, имеющей детей. Значительно важнее было то, что он считал подобную связь недостойной князя, офицера, да еще русского. Из Преображенского полка он выбыл совсем случайно, хотя Барлов сразу в него вступил. И снова он с удивлением констатировал, что он уже не в том возрасте, когда люди вступают в подобные связи. К тому же не покидало страшное ощущение быстрого старения. Он вспомнил, как в тот день, когда он вернулся из Корнуолла, на вокзале «Виктория» его хотели усадить в инвалидную коляску и таким образом препроводить до такси. Это расстроило его, но не только потому, что у него лопнуло сухожилие, что он с трудом мог передвигаться.

Он отказался тогда, потому что все это происходило на перроне, по которому быстро сновали мужчины и женщины, что рядом стояли новенькие экспрессы.

Они рядом с Надей хотели катить его на инвалидной коляске, как беспомощного старика? Теперь он все чаще вспоминал, что является русским офицером, и подтрунивал над Наполеоном, будто встретил и его в Корнуолле.

Оставшись один, без Нади, Репнин в первое мгновение облегченно вздохнул: он спас собственную жену от нищенского посоха в старости.

Однако через несколько дней, заметив, как домогается близости с ним жена доктора Крылова, а при этом имеет на него виды и изуродованная, но все еще привлекательная и порочная госпожа Петряева, да и та, совсем молоденькая соотечественница, вышедшая замуж за старика-шотландца, почувствовал сильное беспокойство. То, что после отъезда Нади он должен будет завести себе любовницу, Репнину и в голову не приходило. Сейчас сама мысль об этом его поразила.

Он вспомнил, как Надя, такая красивая, говорила перед своим отъездом, что их разлука кажется ей какой-то бессмыслицей. Что хорошего может из нее получиться? Разве в Нью-Йорке будет им лучше, чем в Лондоне? Марии Петровне удалось завести там небольшой бутик модных шляпок и бижутерии в холле роскошного отеля — но что это значит? Обеспечит хороший заработок? Беззаботную жизнь? Безбедную старость? Ерунда. Чепуха — произнесла она по-русски.

Допустим, она кое-что сможет заработать на куклах. На этих эскимосах и русских балеринах. На Петрушке Нижинского. Разве на это проживешь, разве не лучше было бы остаться в Лондоне? У них еще впереди несколько лет любви. До старости далеко. Он не старый. Она любит его. А когда придет старость, все изменится. Разве не лучше было бы остаться здесь, возле графини, которая так добра к ним? Со знаменитой балериной Карсавиной? С другими русскими в Лондоне. И с Комитетом, если нужно. Почему он так боится старости? Надо смириться с судьбой. Репнин на это молчал. Выслушивал ее слова молча, и тогда она тоже замолкала.

Перед отъездом из Лондона, установив связь с теткой и почувствовав в лице Марии Петровны, у которой она выросла, опору, Надя стала спокойной. Она все меньше понимала странное желание Репнина, упрямство в намерении отделаться от нее и остаться одному.

Один как перст.

Надя окончательно сдалась лишь тогда, когда почувствовала в его настойчивости что-то оскорбительное для себя. Благодаря своей необыкновенной воле, она, сорокатрехлетняя женщина, выглядела в Лондоне точно так же, как семь лет назад в Париже. Разве что в последнее время у нее случались короткие обмороки, на которые она просила не обращать внимания. Надя казалась лет на десять моложе, чем была. Он привык, что она подчинялась ему как старшему и более умному брату. В отъезде жены он видел ее спасение, а она накануне разлуки как-то вызывающе смеялась и вдруг вспомнила, что его дед, женившись вторично после шестидесяти лет, народил со своей молодой женой шестерых сыновей.

Когда впервые, в том домике у двух дубов, который они занимали в Милл-Хилле, он предложил ей покончить с собой, она оцепенела от изумления. Она была достаточно самоуверенна, чтобы не связать эту его идею с желанием избавиться от нее, порвать их брак, освободиться. Но про себя сразу же решила — ей действительно следует уехать. Ни отец, ни братья, даже в минуту самой ужасной нищеты, никогда бы ей такое не предложили. Тогда она впервые ощутила по отношению к мужу нечто похожее на презрение.

В один из последних дней Репнину позвонил Беляев и на правах старого знакомого причитал и изливал перед ним душу. Говорил, что Крылов явно действовал под влиянием сумасбродных рассуждений Репнина о Москве. Среди прочего, рассказал, что влип в историю и новый секретарь Комитета, его приятель Сорокин. Разве ему не известно, что вытворил Сорокин? Узнав, что Репнин прогнал свою жену в Америку, Сорокин и свою выгнал, а сам сбежал с дочкой госпожи Петерс в Ирландию. Собирается жениться на Пегги.

В Берлин его не отправили, но с английской летной формой пришлось распрощаться. Уехал в Ирландию, продолжает летать, но уже в гражданской авиации. Это все, что захотел сделать для него сэр Малькольм. И это тоже репнинские штучки, потому что Репнин — большевик.

Выругавшись, Беляев бросил трубку.

Теперь по вечерам, когда Репнин возвращался в свою новую маленькую квартирку, часто звонила графиня, чего прежде она никогда не делала, и всякий раз осведомлялась, был ли он в ее конюшнях в Доркинге? Видел ли лошадей? Звонила и госпожа Крылова из Корнуолла. А госпожа Фои как-то от имени Комитета предложила ему бесплатно отдохнуть этим летом на побережье. Он, говорит, остался один. Без жены.

Звонят Репнину и из Комитета неоднократно. Спрашивают, чему верить — уезжает ли он навсегда в Америку или, наоборот, остается в Лондоне? Предлагают помощь. Деньги или рекомендательное письмо в аналогичный Комитет в Нью-Йорке. Несправедливо, что дочь княжны Мирской вынуждена заниматься шитьем кукол. Только потому, что вышла за него замуж.

Как-то рано утром заявился к нему тренер графини Пановой и передал, что графинин «джип» ждет у дверей. Выйдя, Репнин увидел этого рыжего мужчину в галифе и черном полуцилиндре. Он, говорит, должен отвезти Репнина в Ньюмаркет, показать тамошние конюшни графини, хозяйских лошадей. Репнин молча садится рядом с ним в машину, до самого Ньюмаркета они не произносят ни слова.

У конюшен леди Лавинии Джонса встретила толпа конюхов и жокеев. С Репниным все были любезны. Однако начали улыбаться, когда он завел речь о скачках, и смущенно признались, что не могли бы выговорить его фамилию даже за пять фунтов.

В то утро Ньюмаркет был окутан туманом. Вдали скакали верхом несколько грумов, мальчиков, почти детей. Мистер Джонс показал Репнину кобыл, которых он готовил для скачек. Время до полудня прошло без каких-либо происшествий. Потом все обедали. По нескольким брошенным Джонсом словам, касающимся конюшен, лошадей и самой старой графини, Репнин догадался, что тренер в курсе всех ее дел. Вскользь Джонс упомянул и о русских рысаках, которых, мол, родственник графини, сэр Малькольм, вроде бы намеревается купить. После обеда Джонс отвез Репнина в Миклехем. Отсюда было рукой подать до виллы графини Пановой на склоне Бокс-Хилла. Окрестный пейзаж выглядел идиллически.

Дорога шла возле маленьких домиков, окруженных цветущими ладами, так что встречные автобусы словно выскакивали из зелени и снова ныряли в нее, так же как и местный поезд в Доркинг. Перед гостиницей, по соседству с которой он жил, стояло несколько столиков, где подавали пиво, а сама гостиница была похожа на дом сельского священника. Напротив, через дорогу возвышался большой каменный крест, дальше — кладбище и церковь. А мимо нее, в сторону холма, к вилле графини, тянулась дивная каштановая аллея.

Из домов и по дворам не слышно ни звука, разве что перекликнутся петухи да поквохчут куры. Мертвая тишина. Часы на церковной колокольне стоят.

Эта маленькая гостиница по сути дела ничем не напоминала гостиницу и окружена была цветущим фруктовым садом, как и соседние дома, в одном из которых поселился Репнин. Его комната на втором этаже была чистой и уютной, ее маленькие окошки выходили на дорогу, ведущую в Доркинг. По стенам висели картины, изображающие скаковых лошадей и конные состязания.

На столе, в вазе, — огромный букет цветов.

На тумбочке у постели кто-то, вероятно, Мэри, забыл клубок шерстяных ниток с воткнутыми в него длинными спицами. Репнин сказал Джонсу, что местечко очаровательно и дом очень опрятен.

Он думает (I think), что спать сможет спокойно. У самых дверей дома — остановка автобуса в Кингстон и Лондон.

Проведя в своем новом жилище, в этой деревеньке под Лондоном неделю-две, Репнин пришел к выводу, что, наконец, спасен, что хорошо устроился и обрел покой. Окрестные перелески, цветущие каштаны, деревенская тишина по ночам, весна, звезды на чистом небе действовали на него усыпляюще. Он превратился в конюха, но при этом остался князем. Каждое утро он на автобусе, останавливающемся у самого входа, отправлялся в Доркинг, к мистеру Джонсу, а вечером возвращался обратно и ужинал на воздухе перед гостиницей, куда стекались жители ближайших домов посидеть за кружкой пива. Люди рассаживались на деревянных скамьях или прямо на траве. Постепенно у мужчин начинали блестеть глаза. Потом один за другим они уходили. Предварительно, под общий смех, завернув в сортир. А после и окончательно расходились, громко желая оставшимся «спокойной ночи», good night. Затем по радио исполнялся английский гимн, и все замолкало. Вокруг, уже роняя цвет, белели цветущие яблони. Репнин получил свое первое жалованье в Доркинге и каждое утро ездил с Джонсоном в конюшни. Но по сути дела он еще и не работал. Как неприкаянный по целым дням ходил за тренером, которому вообще нечего было ему поручить. Князь превратился в конюха, а сам себе казался человеком полностью пропащим — живым трупом. И в то же время униженным себя не чувствовал. Такая жизнь ему нравилась, он словно бы отдыхал летом в деревне, в своем Набережном.

Дело, которое ему определили, заключалось в том, чтобы следить за копытами кобыл, изучать повадки и характер лошадей. Джонс говорил ему о жокее, которому предназначается молодая, ирландская кобылка. И, рассказывая, каждый раз в конце повторял одно и то же, что, мол, старуха жадна на деньги и просто спятила: хочет выиграть заезд на такой молоденькой кобыле, причем с жокеем, получившим право на скачки лишь в минувшем апреле. Ежедневно все завершалось общим обедом в компании остальных конюхов и игрой, которая была Репнину хорошо известна.

Darts.

Около пяти вечера он мог уже быть дома. Для Джонса, казалось, важней всего было научить Репнина жаргону заправских лошадников. Он старался, чтобы Репнин говорил так, будто среди них вырос, и поэтому неустанно поправлял его. Отпускал он замечания и по поводу одежды и обуви Репнина, следил, чтобы и в одежде и поведении Репнин ничем не отличался от настоящего конюха. Зачем, неизвестно.

Об ирландской кобыле, которую готовили для скачек, он рассказал целую историю. Графиня упрямо решила попытать на ней счастья. Нравилась ей эта кобыла невероятно. У нее даже вошло в привычку целовать ее в лоб. Предсказывала ей блестящее будущее. В случае неудачи на скачках намеревалась ездить на ней верхом сама. Пока тренировали эту молодую лошадь, графиня приезжала посмотреть, как она галопирует. Ежедневно. Если шел дождь, шлепала в сапогах по грязи. А если дождя не было?

Джонс каждое утро хватался за голову. Она, говорит, просто тронулась. У ирландской кобылы, конечно, красивые ноги, и она хорошо берет старт. В начале заезда несется как угорелая, но выдержать до конца не сможет. В конце она сдаст. У нее слабоват круп, к тому же норовиста и, случается, сбрасывает наездника. У нее дурная привычка, когда почувствует кнут, повалится на спину и катается по траве.

Репнин слушал все это молча.

В первые дни в своем новом жилище он просыпался с чувством упоения от природы и пения птиц, которого не слышал уже давно. Он был очень предупредителен с Мэри и со всеми домочадцами, а прелестная молодая женщина, приносившая по утрам чай, и впрямь казалась ему очаровательной актрисой. Он безукоризненно вел себя с ее отцом и матерью. Служащие гостиницы и соседи в самых лестных словах отзывались о поселившемся у них иностранце.

Но недели через две все переменилось.

Теперь по утрам Репнин вставал непроспавшимся и хмурым и едва обменивался двумя-тремя фразами с приносившей ему чай Мэри. Как-то даже случилось, что он не поздоровался с ее отцом и прошел мимо, словно во сне, глядя неизвестно куда широко раскрытыми глазами. После ужина он уже не сидел, как прежде, за столиком, где подавали пиво. Словно разыскивая кого-то, он блуждал по кладбищу, что было через дорогу от дома, и каждый вечер подолгу ходил по каштановой аллее или молча сидел там. Среди соседей пошли разговоры.

Репнин был вроде бы при работе и в то же время без работы.

Графиня Панова тщетно зазывала его несколько раз к себе на чай.

Он дотошно и ревностно исполнял свои обязанности только в отношении ирландской кобылы, но на вопросы отвечал резко, а больше молчал, так что Джонс не мог понять, что с ним происходит?

Он впал в отчаянье после первого письма жены.

А второе письмо из Америки его совсем убило. Хотя Надя явно старалась не ныть и не сгущать краски, тем не менее несколько раз повторила, что, мол, не все то золото, что блестит, даже и в Нью-Йорке.

У Марии Петровны неожиданно возникли затруднения. В гостинице с ней все любезны. Однако ждут от нее чего-нибудь новенького. Русские украшения по-прежнему в цене, но покупают их редко. Женские шляпки идут лучше, но их недостаточно, и выручки едва хватает на выплату налога. Мария Петровна подозревает, что ее компаньонка, американка, хочет прибрать дело к рукам и от нее отделаться. Тетка много курит. Невероятно много. А отходит душой, лишь когда они вспоминают прошлое.

Что касается самой Нади, ее эскимосы сначала нравились, но мода на них быстро прошла. С ними пришлось покончить. Русские балеринки, которых она шила, привлекли внимание одного киномагната, который за ней ухаживает.

Как бы то ни было, писала ему Надя, она чувствовала себя куда счастливее там, в их комнатке на восьмом этаже. Хоть, надеется, шить ей придется не так уж часто, она тем не менее снова купила швейную машинку. Звук ее действует усыпляюще. Ее крохотная лампочка так приятно светит во мраке. Она с наслаждением смотрит на нее, пробудившись среди ночи.

Под влиянием этого письма и еще более усилившегося отчаянья Репнин помрачнел. Запах конюшен преследует его теперь даже во сне, даже на берегу моря, которое совсем рядом и куда он ходит все чаще.

Чтобы как-то успокоиться, он взял за правило что-нибудь читать по вечерам. Однажды взгляд его упал на кучу книг, которые он привез с собой, но еще не расставил, потому что для них не оказалось места. Они лежали на столике возле умывальника, а на них, будто на холме, стоял старинный подсвечник. Как-то вечером, разбирая книги, Репнин заметил томик, оставленный для него у портье графом Андреем.

Какая-то книжка о Санкт-Петербурге.

То есть о Ленинграде.

Усевшись в кресло и набросив на ноги шотландский плед, которым днем покрывали постель, Репнин начал листать книгу, о которой совсем забыл и которую привез, так и не прочитав, вместе с другими. На ее первой странице Покровский оставил дружескую надпись. Несколько слов. Сунув босые ноги в тапочки, сонный, тепло укутанный пледом, Репнин перелистывал страницы. Ему стало грустно, он был растроган.

«Девятьсот дней блокады», — слышал он шепот покойного Барлова. И они выдержали. Сущий ад. Может быть, там еще жива его старушка-мать? Он опустил голову, она словно сама падала на книгу. Петроград. «Из тьмы лесов, из топи блат родился…» — бормотал он строку Пушкина об этом городе.

Перелистывая книгу, подаренную ему Покровским, Репнин задержался на одной из первых страниц с фотографией Петропавловского собора. При первом взгляде высокая колокольня напомнила ему храмы, которые он видел и в других северных странах, куда в детстве ездил с отцом. Однако уже в следующее мгновение изумительная стройность колокольни, подобно стреле, пронзающей небо, породила в его сознании какую-то щемяще русскую картину, похожую на сон. Рядом с этой картиной из книги, где храм был цвета старого русского золота, а небо синело над ним, словно в Италии, возник образ той же самой церкви над рекой, но уже в освещении полуночного солнца, в прозрачной белой ночи его детства, его молодости, в Петербурге.

Петропавловская крепость на картинке превратилась в темный силуэт на фоне голубого неба, и это небо с той же самой стройной, темнеющей на нем колокольней, он видел перевернутым вверх дном в совсем голубой воде. Да, там были те же ночи, что и в его время. Светлые, розовые, с призрачными сумерками, которые сменялись новым днем. «Блеск безлунный», — говорит Пушкин. На следующих страницах Репнин увидел страшные фотографии блокадного времени, ужасы войны. Невский проспект. Город под снегом, погруженный во мрак. Черные группы мужчин и женщин, в поисках пищи, хоть какой-нибудь пищи. Трупы, лежащие на мостовой под артиллерийским обстрелом.

Потрясенный, Репнин все быстрее перелистывал страницы и вдруг вздрогнул, словно получив удар в грудь. Перехватило дух. Он снова услышал смех покойного Барлова, увидев на фотографии Аничков мост, по которому когда-то, почти каждый день проезжал в экипаже или проходил пешком. Роскошная, старая, железная ограда была на своем месте. Были реставрированы и известные всему миру скульптуры Клодта, эти вечные укротители вздыбившихся коней, а невдалеке он увидел и Аничков дворец.

Дыхание сперло.

Тут, напротив, за деревьями находился дом его деда, который, когда ему уже перевалило за шестьдесят, родил со своей молодой женой шестерых сыновей.

Он услышал внутри себя какой-то смех. Над ним смеялся его покойный товарищ Барлов. «Ваш дом, князь, — шептал он на ухо. — Ваш дом».

О книге, которую граф Андрей оставил ему перед своим отъездом в Париж, Репнин при переселении совсем забыл. Сейчас, случайно обнаружив ее, он еще не предполагал, что эта книга станет его судьбой в Лондоне. Когда на фотографии он увидел Аничков дворец и дом своего деда, он схватил лупу, которой пользовался в своем первом подвале, разбирая подписи англичанок на квитанциях и чеках, в лавке Лахура.

Эти дамы расписывались так неразборчиво.

Да, тут, на картинке, был виден и их дом. Были те же самые окна, высокие окна, целая дюжина окон в бельэтаже. В круглую лупу он отлично их рассмотрел. Дом его деда был нечто вроде дома-близнеца. Собственно, это были два дома с двумя совсем одинаковыми подъездами. Роскошный дом, как будто бы сросшийся из двух.

Репнин подумал — который же вход вел в их половину? Они похожи как две капли воды, и он не был уверен, который же из двух вел к ним. Хотя тысячу раз подъезжал сюда в экипаже. Забыть это казалось невероятным. На лбу проступил пот. Ряд высоких зеленых деревьев вдоль реки заслонял вид. Он бесчисленное множество раз входил в детстве в этот дом, а сейчас смотрел на него с лупой в руке и не мог с уверенностью сказать, куда именно он входил. Одна дверь вела в их половину, но на этой фотографии, растерявшись, он не мог понять, которая именно? С помощью лупы Репнин как бы вернулся в Петроград и вот стоит перед домом и теряется в догадках, в который подъезд некогда входил и откуда выходил. В первое мгновение, взглянув на свой дом через сорок лет, он был уверен, что к ним вела правая дверь и что он ее узнал. Однако в следующее мгновение ему показалось, что, наоборот, левая. Даже окажись он сейчас действительно в Петрограде, он бы и на месте не определил, которая из двух дверей его. Было такое ощущение, словно он сам себя разглядывает в лупу.

Двери были похожи одна на другую, как два близнеца, и он их забыл — во всяком случае так ему казалось. Изумленный, Репнин беспомощно оглядывался по сторонам, надеясь найти кого-то, кто бы в гостинице, напротив кладбища, у остановки автобуса мог ему это объяснить.

Совсем обессилев, точно получив удар в грудь, Репнин стоял у окна с книгой в руках, а затем, боясь упасть, потому что у него помутилось в голове, опустился в кресло. Невозможно, невозможно, бормотал он про себя, невозможно, чтобы я это мог забыть. Он старательно вспоминал так отчетливо изображенный на картинке дом. Здесь, у подъезда стоял экипаж отца. Столько раз, столько раз экипаж поджидал здесь отца! Днем и ночью. Репнин вспоминал, как приводил к себе ночевать подвыпившего друга, Барлова. Сейчас он снова стоял под знакомыми окнами и стремился войти в дом сквозь лупу, сквозь увеличительное стекло, что, естественно, невзирая на огромный, прогресс человечества, сделать было невозможно.

Он долго разглядывал в лупу дедушкин дом. Машинально, отыскивая в своей памяти какой-то другой кусочек города, в котором вырос, он принялся все быстрей и быстрей перелистывать страницы оставленной ему графом Андреем книги. Перевернул еще две-три и вдруг увидел крейсер балтийского флота «Аврору», орудия которого возвестили конец российского царства.

На эту фотографию он смотрел очень долго.

В глазах стояли слезы.

Но раздался стук в дверь. Мэри, кокетливая и улыбающаяся, несла ему вечерний чай и, открыв настежь дверь, в нерешительности остановилась. Репнин, так сказать, полуодетый, в распахнутом халате, развалившись сидел на кресле с лупой в руках. И хотя Мэри в тот день вошла к нему тоже в халатике, обнажавшем добрую часть тела, он смотрел на нее каким-то странным, остановившимся взглядом. Она чуть было не вскрикнула. Репнин сидел не шелохнувшись, бледный, растрепанный, и Мэри показалось, что он мертв.

Она замерла.

Только услышав, как он спокойно попросил ее оставить чай на столе, Мэри повернулась и постаралась поскорей ускользнуть из комнаты. Она явилась ему чудесным видением, так необычно одетая, вернее, почти неодетая, и исчезла мгновенно. Ее смутил вид его голых ног. Халат у Репнина был распахнут почти до пояса.

Но особенно поразили эту молодую кокетливую женщину слезы на глазах у Репнина. В Англии мужчины не плачут. Она так смешалась, что впопыхах не сразу нашла ручку двери.

Только на следующее утро, приняв душ, Репнин кое-как пришел в себя и отправился в Доркинг на работу. Шел неуверенно, во всем теле чувствовал тяжесть, будто неожиданно разболелся и просил прощения у Джонса. Джонс предложил ему вернуться домой, однако Репнин отказался. Он как тень следовал за Джонсом по пятам, пока тот готовил ирландскую кобылу. Потом они долго, до самого обеда в Ньюмаркете, смотрели, как жокей, почти мальчик, которому поручили кобылку, галопирует на ней. Джонс с удивлением поглядывал на погруженного в какие-то грезы Репнина, который время от времени, словно пробуждаясь, чему-то улыбался. А затем безучастно слушал пояснения Джонса о предстоящих скачках. Тренер рассказывал и о протяженности заезда, и о тактике галопировки, о родословной кобылы. Репнин молчал. Изредка, взглянув на лошадь, произносил два-три слова и опять замолкал и продолжал грезить наяву. Он тоже полагал, что кобыла слишком молода.

В тот день лошадь оставили в Ньюмаркете.

Когда они вернулись, Репнину сообщили, что графиня велела тотчас же позвонить и приехать к ней на виллу. Пусть его подвезет Джонс.

Тренер отвез его на холм. Он не знал, зачем Репнина вызывают.

Там Репнина снова провели на второй этаж, но не в библиотеку, а в какой-то зимний сад, где повсюду цвели экзотические цветы. Он сел на тростниковую скамью и ждал. Когда сидеть надоело, подошел к двери, ведущей на террасу. Он увидел старую графиню, одетую в платье из легкой индийской ткани, которая, опершись на балюстраду, из-за куста наблюдала за чем-то, что происходило под террасой. Между мраморными столбиками балюстрады Репнин разглядел двух молодых мужчин, загорающих среди газона. Один, совсем голый, полулежал в плетеном шезлонге, другой, стоящий спиной к Репнину, курил. Их освещало солнце.

К своему удивлению, в голом юноше Репнин узнал красавца, который так нагло пытался ухаживать за Надей в Ричмонде на уик-энде у Парков. Укрывшись за кустом, старуха незаметно наблюдала за ними с террасы, Репнин видел ее со спины. Он вздрогнул, словно обжегшись, и вернулся на скамейку в зимнем саду.

На его лице застыла странная усмешка.

Он знал — старухе уже перевалило за семьдесят. В зимнем саду она появилась спустя четверть часа. Она не предполагала, что Репнин ее видел, и ка́к он ее видел и что он видел объект ее наблюдения.

А Репнин не знал, что и думать. Освещенная солнцем, в легком индийском платье, она показалась ему моложе, чем на самом деле. Ступала уверенно, быстро, в роскошных, тоже индийских, сандалиях, надетых на босу ногу. Эта старая англичанка, должно быть, сохранила в своей памяти множество чудных воспоминаний, связанных с собственными или принадлежащими Парку плантациями на острове Цейлон.

Когда Репнин поцеловал старой даме руку, она покровительственно улыбнулась. Высокая, сухая, с длинными, жилистыми руками и увядшим лицом, она явно была в добром расположении духа. И выглядела смешной. Ее светло-голубые, холодные глаза сейчас отливали каким-то странным голубоватым блеском. Она села. Пригласила сесть и его. Ей накануне скачек хотелось бы выслушать его мнение о той молодой, ирландской кобыле, за которую она очень дорого заплатила и на которую много уже потратила.

Джонс полагает, что эти «две тысячи гиней» не для скачек. А она считает, что все зависит от ее удачи. (Она сказала: as luck would have it.) Еще вопрос, говорит Джонс, выдержит ли лошадь до конца? Он предлагает, чтобы на ней ехал Армстронг, его друг, который, правда, уже не молод, но очень опытен. Он, мол, прибережет ее до финиша.

— Я слышала, вы всегда вместе с Джонсом. О вас все прекрасно отзываются. Я вас пригласила, чтобы узнать, что вы об этом думаете. Слышала, вы склоняетесь к другому жокею, который, по правде говоря, еще мальчик. Для вас у меня есть дело поважней, но сейчас я хотела бы узнать ваше мнение.

Репнин ей отвечает, что хотя в Милл-Хилле ему пришлось работать учителем верховой езды, в лошадях он не особенно разбирается. Знает не больше, чем знал о них в России любой офицер-артиллерист. А это очень мало. Однако, если его спрашивают, он привык отвечать то, что думает. И вот он думает (I think), что надо уже на старте дать ей полную волю, пусть скачет без удержу. Эта ирландская барышня очень резва. Он бы разрешил ей скакать так, как она хочет, прямо со старта. Если сразу ее не пустить в лидирующую группу, она проиграет.

Старая графиня усмехнулась. И она не согласна с Джонсом. Она того же мнения, что и Репнин. Спасибо. Она слышала, что он переехал. Ему надо немного потерпеть, они для него придумали нечто иное. Связано с морем. Балтийским. Сообщат, когда возвратится сэр Малькольм. Пусть наберется терпения. Она слышала, он не сошелся со своими соотечественниками в Лондоне. С Комитетом. Это нехорошо. В чем дело?

Объяснить это, говорит Репнин, нетрудно. В течение многих лет он служил в Красном Кресте. Насмотрелся человеческого горя, наслушался стенаний офицеров и солдат русских, которые, как и он, бежали из Крыма. Посрамленные, жалкие, нищие во всех европейских странах. Он считал, теперь главный вопрос состоит в том, как спасти, утешить всех этих людей? Найти для них работу, дать заработок, как-то их обогреть. Они вымирают. Годы летят. А Комитет считает, самое важное — это бороться, воевать против Москвы. Он с ними не согласен.

А почему?

Потому что прежде всего нужен мир. Не следует усугублять трагедию покинувших Россию солдат и офицеров. Трагедию почти двух миллионов русских людей.

За последние тридцать лет миллион русских умерли в нищете на чужбине из-за подобных комитетов и их недомыслия. Умерли, заливаясь слезами, полные отчаяния. Так и не увидев Россию, своих близких, даже детей своих. Не увидели их и больше не увидят. Однако только что окончившаяся война все изменила. Все меняется в мире.

Побагровев, графиня Панова говорит уже по-русски. Она надеется, Репнин не хочет этим сказать, что следует разрешить большевикам (она произнесла: the Bolshies) держать в своих руках Россию и править в ней? Не будь русской эмиграции, имел обыкновение повторять ее покойный супруг, не будь армии, красные вырвались бы за границы и заполонили всю Европу. Вступили бы в Париж. Вечная слава русской эмиграции за то, что этого не случилось. Старуха говорила злобно. По-русски.

Репнин иронически ухмылялся.

Вполне вероятно, сказал он тише, но возможно так было бы лучше для русских, оставшихся в России. А он — русский.

Старуха изумленно глядела на него.

Страшно то, что он сейчас сказал. Awfully. Он с ума сошел. Репнин улыбнулся. Это неудивительно, промолвил, после всего, что довелось ему слышать и видеть. Он — русский.

Во-первых, во время первой мировой войны Европа надеялась, что союзники с помощью России одержат победу над Германией. Что сохранят царя и русское царство. А когда это им не удалось, они возмечтали, чтобы миллионы русских, белые, с помощью союзников уничтожили новую Россию. Но самое удивительное произошло во время последней войны. Была надежда, что миллионы немцев сотрут в порошок эту новую Россию. А когда и этого не произошло, бывшие союзники снова возлагают надежды на самих русских. Все повторяется.

Это неверно. Делается все для того, чтобы спасти тех, что были на нашей стороне. На вас, русских, расходуются миллионы!

Репнин побледнел.

Возможно. Только трудно, леди Данкен (Репнин неожиданно произносит ее английскую фамилию), поверить в вашу любовь к здешним эмигрантам, когда польские полковники вынуждены мыть посуду в отеле «Дорчестер», в Лондоне. Он это видел собственными глазами. Да, может быть, ей неизвестно, один его соотечественник, англофил, известнейший в царской России финансист, сейчас служит сторожем в общественном сортире в городе Эксетер. Если хотите, я принесу вам газету о судебном процессе над этим человеком. Да, леди Данкен: он — сторож общественного сортира в Эксетере. Старуха подскочила на стуле.

Это неправда. Неправда. Для них делается все, все, что можно. Для русских. Для эмигрантов. Она и сама чувствует себя русской в Лондоне.

Репнин поднялся. Что касается его, стоя перед ней, добавляет тише, он ей очень благодарен. Он спасал свою жену, которая теперь уехала к тетке, в Америку. А что до него, ему хорошо, совсем хорошо в этой маленькой, идиллической деревеньке.

Графиня, красная до самых ушей, сказала: сейчас ему крайнее время подумать о своей жене и следить за тем, что́ говорит. Как только ее родственник возвратится в Лондон, ему будет предложена другая, более подходящая работа, на корабле.

Прощаясь, она не подала руки.

ЗАСТЕГНУТЫЙ НА ВСЕ ПУГОВИЦЫ

После посещения леди Данкен (настоящее имя графини) Репнин был уверен, что недолго задержится у нее на службе даже в качестве конюха. При прощании она повернулась к нему спиной, вся красная. До ушей.

Самое глупое в их размолвке заключалось в том, что Репнин, и он мог в этом поклясться, вовсе не собирался говорить старухе всего того, что сказал. Да и сказал-то все это вовсе не он, а покойный Барлов. И сам Репнин прекрасно слышал, что именно Барлов проговорил откуда-то у него изнутри. И похоже, Барлову это доставляло особое удовольствие.

Странно, но в Лондоне Репнину часто казалось, будто он живет в некоей необычной стране, в некоей стране Гулливера, где иностранцы говорят не то, что сами думают, а что думают их дорогие покойники. Откуда такое в Англии? Откуда взялось в Англии столько покойников, миллионы покойников, которые здесь говорят и шепчут за живых людей? После его разговора с графиней, точнее, с Лавинией Данкен, секретарша молча проводила Репнина вниз, и он вышел, опустив голову. Дворецкий указал ему, куда идти, и выпустил через черный ход.

Оказавшись в парке, раскинувшемся меж лесистых склонов Бокс-Хилла, Репнин направился к остановке пригородных зеленых автобусов, что была неподалеку от железнодорожной станции. Он шел на автобус, следующий через Кингстон в Лондон. Решил скоротать вечер в каком-нибудь маленьком лондонском кинотеатре. Чтобы поскорей забыть старуху. Он понимал, что разболтался перед графиней и наговорил чего не следует.

Репнин спускался по тенистой лесной тропинке, вниз по холму, словно убегая от злой старой ведьмы из детской сказки, которая затащила к себе милого маленького мальчика, заблудившегося в чаще.

Странно, шагая по лесу и уже точно зная, что скоро снова лишится работы, он испытывал такое чувство, будто все это происходит не с ним, только что посетившим старуху, а с каким-то дряхлым старикашкой-нищим.

Старик, бредущий сейчас по лесу, был вроде бы уроженцем здешних мест, но позабыл все стежки и тропинки, не узнавал прежде знакомые дубы и кустарники. Он, задумавшись, брел к ближайшей остановке автобуса. Когда Репнин вышел на шоссе, внизу, автобус в Кингстон как раз отправляли. Он сел в него. И было непривычно, что этот автобус и он в нем минуют сейчас кладбище и остановку в деревеньке Миклехем, где его дом и где сейчас он даже не думает сходить. Он проезжает мимо, словно здесь не живет, никогда не жил и не будет жить. А в том, что высказал старухе, он нисколечко не раскаивается.

И хотя все происходящее выглядело, будто в детской сказке, невероятным, слова графини его оскорбили. Сам же он был уверен, что не сказал старухе и десятой доли того, что бы следовало ей сказать.

К своему удивлению, Репнин ощущал радость оттого, что едет в Лондон. Теперь он чувствовал себя чужаком не в Лондоне, а в этой маленькой, идиллической деревушке, и у него возникло желание снова переехать в Лондон.

Между тем зеленый автобус уже петлял по улицам Кингстона, а вскоре оказался в знакомом Репнину лондонском предместье. Затем он прибыл в Челзи, который Репнин прекрасно знал еще по военному времени и где ощущал себя как дома. Он жил тут в годы войны.

Неожиданно он вспомнил, что должен сообщить Джонсу — его немедленно требует к себе графиня — и отправить письмо Наде.

Надя была сейчас так далеко от него. За океаном. И все же связана с ним, если не любовью, то судьбой. С удовлетворением он понимал: теперь, когда ее уже здесь нет, над ним не властен никто в Лондоне. Ни старая графиня, ни сам этот город, ни те, с кем он познакомился в Корнуолле, все те люди, которые вертятся вокруг него, словно договорившись не выпускать его из своего круга, будто он мышь, угодившая в мышеловку.

Графиня теперь его уволит, это ясно. Он снова окажется на улице, но ни она, ни все другие ничего не смогут с ним поделать. Надю он спас. Она не кончит свои дни согбенной старухой в сточной канаве.

При этой мысли он испытал какое-то радостное удовлетворение, как будто, словно малое дитя, держал в объятиях свою жену, хотя она и была так далеко от него.

Рядом с ним в автобусе сидела молоденькая англичанка с ребенком. Девочкой лет пяти. Они собирались выходить. После захода солнца стало накрапывать. Мать надевала на дочку прозрачный голубой плащик. Девочка спокойно стояла и не сводила глаз с Репнина. А он, как все люди на пороге старости, с умилением рассматривал ребенка. Он видел, как ловко и заботливо материнские пальцы застегивают плащ на все пуговицы.

Когда они направились к выходу, Репнин подумал, что он уже видел, как кто-то точно так старательно застегивал плащ. Эта мысль привела его в волнение. Почему-то это было ему хорошо знакомо и очень близко. Что-то было у него с этим связано. Напрягая память, он вспомнил Надю.

Но, вдруг затосковав, он вспомнил сейчас совсем не то, что вспомнил бы любой муж, имеющий красавицу жену. Репнин увидел перед собой совсем не ту Надю, какой она была в последние дни перед своим отъездом — полуодетая, притихшая в его объятиях. В памяти воскрес не сладостный момент их любви перед разлукой, а нечто совсем иное, что долгие годы не имело никакого отношения к ее обнаженному телу, к их бурным ночам. Он вспомнил смешное, исполненное нежности движение жениных рук, когда он по утрам уходил на работу. Каждое утро она подходила и сама застегивала на все-все пуговицы ему пальто, летнее или зимнее, все равно.

Сам себя устыдившись, он видел перед собой уехавшую за океан жену и чувствовал на своей шее прикосновение ее пальцев. Ни одна женщина, из тех, что встречались на жизненном пути этого русского эмигранта, даже во времена его ранней молодости, в Санкт-Петербурге не делала по утрам ничего подобного, при расставании после безумных, бесстыдных ночей любви. Во всяком случае, он такого припомнить не мог.

Первое время это внимание жены казалось ему смешным, а после нескольких лет брака стало даже раздражать. В последние годы эмиграции, когда они бедствовали в Париже и Лондоне, ее привычка, сохранившаяся, несмотря на все тяготы жизни, трогала его до глубины души. Теперь, уходя из дому, он уже интуитивно останавливался в дверях и ожидал этого, словно некоего оберега, веря, что тот охранит его от всякого зла, когда он окажется на улице, среди чужих людей.

Надя делала это молча, а он даже пытался иронизировать. С усмешкой говорил — вероятно, это своеобразное приветствие молодой женщины стареющему мужчине, который в любви уже не тот, что был прежде. Не таков, как его дед, который на седьмом десятке родил шестерых сыновей.

Иногда ему удавалось ускользнуть раньше, чем она успеет это сделать, он торопился выйти из дому, перегоняя собственную тень. Не застегивал верхнюю пуговицу даже зимой. Однако нередко сразу же возвращался, побоявшись уйти без этого ее напутствия.

В таком случае делал вид, будто что-то забыл.

Брал какую-нибудь газету, бумаги или книгу со своего стола, якобы им забытую и очень нужную. Ее привычка приобретала для него некий смысл в их совместной жизни, определяла все, что в тот день его ожидало и что станется с ними и с их любовью.

И вот сейчас он увидел, как незнакомая женщина точно так же застегивает плащик на ребенке, прежде чем они выйдут из автобуса на дождь. То же самое движение рук, как у его жены. Что бы это могло означать? Он же не дитя! Надя не мать ему! Она его жена! И Репнин подумал, вероятно, она делала это, потому что у них не было детей?

В тот день, в Лондоне, он очутился в своем любимом районе, возле метро у храма святого Павла. И не мог понять, почему здесь, именно здесь он чувствует себя как дома. Потом вспомнил о почтамте. Надо сообщить Джонсу, что его срочно ждет графиня. Решил прямо на почте написать письмо Наде.

Репнин сам удивлялся той радости, которую испытал, очутившись в Лондоне после нескольких дней отсутствия. С чего бы это? Хотелось подольше оттянуть возвращение в маленькую деревеньку на дороге в Доркинг. Хотелось на несколько часов остаться с Лондоном один на один.

Это желание преследовало его весь день.

Бродя вечером по улицам, он впал в какое-то сентиментальное настроение, с тоской думал о том, что вынужден жить за городом. Лондон и Надя связаны сейчас в его сознании воедино. Он тосковал по жене, которую вынудил уехать, и чувствовал, что Лондон вдруг стал ближе его сердцу. С почтамта он позвонил Джонсу, потом, стоя у конторки, на каких-то бумажках написал письмо Наде.

Куда дальше направиться, он не знал и долго, не поднимая головы, будто во сне, слонялся по улицам. Как бездомный. Как будто он принадлежал к тем людям — а их множество, — которые утром приезжают в Лондон на работу, а вечером, на ночлег, уезжают в его предместья, в отдаленные лондонские пригороды. Где они спят, где они живут всю свою жизнь. Приезд утром и отъезд вечером — вот единственное, что связывает этих людей с огромным городом. Они видят его походя, спеша с вокзала на службу и потом снова на вокзал. Случайно очутившись на набережной Темзы, где в прежние годы имел обыкновение гулять, — он взглянул на противоположный берег. Одинокий, он увидел перед собой сейчас лишь серую, невыразительную картину, мертвенный застой, и ничего больше. А каких-нибудь сто лет назад на реке кипела жизнь, существовал другой мир и было вечное движение, как в Венеции. Барки, лодки, суденышки тысячами сновали тогда по реке, словно по широкому водному пути, который вел в этот город и уводил из него. Темза в течение столетий и была главной магистралью Лондона, главной улицей для жителей города и для приезжих.

А теперь все замерло.

Огромные, в основном пяти- или шестиэтажные кирпичные домины и склады — главным образом пивоварни — безмолвствовали и казались пустыми. Железные краны, баржи с поднятыми на палубу якорями, цепями и канатами неподвижно стояли на воде. Бесконечные ряды окон были заколочены досками. То там, то здесь виднелись вытянутые из воды лодки. На мертвом приколе стояли не только барки, лодки и баржи, но и пришвартованные к берегу огромные суда. Так же неподвижно замерли торчащие в небо здания, склады, подъемные краны, покоились на реке грузовые суда, из высоких труб которых не подымался дым. И все это напоминало Репнину о Наде.

Какая связь могла существовать между мертвой рекой и Надей? Никакой. Начни он сейчас громко окликать ее по имени, никто не обратил бы на это никакого внимания. Люди поняли бы, что кто-то кого-то зовет, и про себя подумали бы: что с ним, чего он орет? И все.

Меж тем ни для кого ничего не значило не только имя какой-то женщины, но и сама женщина, которая после двадцати шести лет жизни с ним незаметно уехала из Лондона. Исчезла так быстро, словно ее никогда здесь и не было. Ничего не значила не только она, но и безмолвные монументы, которые якобы хранили память о выдающихся, незабываемых мировых событиях — они тоже были никому не известны. Никто не останавливался возле них, никто, даже походя, на них не взглядывал. Подобно ему самому, люди просто шли по набережной Темзы. Мимо египетского сфинкса, над рекой, мимо орла на стеле памятника погибшим во время войны английским летчикам. Все это безмолвно мелькало перед Репниным; все это было прошлое. Разница состояла лишь в том, что эти памятники можно было при желании увидеть тут, рядом, а его жены здесь не было совсем.

Когда какой-то буксир с раскрашенной трубой, из которой также не подымался дымок, прошлепал по реке, волоча две огромные порожние баржи и взбудоражив волнами и пеной Темзу, Репнину стало смешно. Смешным показался и мост Тауэра, знакомый с детства по открыткам, которые отец привозил из Лондона. Две огромные башни, две огромные высокие башни возвышались над рекой, а на них, кроме самого моста, были подвешены на цепях и два подъезда к замку. Средняя часть разведенного сейчас моста была высоко поднята, так что под ней свободно мог пройти довольно большой пароход. А над всем этим вершины башен были соединены пешеходным мостиком, похожим на гирлянду, на бессмысленные украшения, развешанные ради кого-то, кто там, на высоте пойдет. Куда? А никуда. Разве мог не вызвать удивления этот мостик, перекинутый над тяжеловесным сооружением, над грудами железа, кирпичными складами, буксирами, подъемными кранами, судами, эта, связывающая два берега ниточка, предназначенная для какого-то одинокого прохожего, которому в кои-то веки раз она может понадобиться?

Именно это в замысле строителей показалось Репнину самым странным, самым безумным и самым прекрасным. Сделанным именно для того, чтобы было на что взглянуть и, взглянув, спросить: а это еще зачем? Но чтобы видел и спрашивал об этом только Лондон и не видел тот, кто из Лондона уехал.

Будто все еще собирая книги для магазина, который он бросил, Репнин снова, как во сне, брел по городу, шел той же дорогой к собору святого Павла, уже видневшемуся слева сквозь беспорядочное нагромождение зданий, больших и маленьких крыш, нависших над изломами улиц. Он сам и все, что его окружало, — живое, естественное, необходимое, даже уличное движение, казалось ему безжизненным и немым, как то, что он видел на реке и за рекой. Все словно замерло. Он присел на скамейку, на набережной передохнуть и решить, куда пойти ужинать. Рядом мусорщик подметал дорожку. Его тачка на одном маленьком колесе стояла, прислоненная к скамейке. Человек собирал мусор возле скамейки и накалывал на палку валявшиеся в траве бумажки.

Он вежливо попросил Репнина приподнять ногу или, еще лучше, на минутку встать. Извинился. Репнин ему мешает. Только на одну-две минутки. А какой отличный денек. Солнце еще светит вовсю.

Репнин сказал: ничего страшного. Он присел ненадолго, ему уже пора, поднялся и пошел прочь. Через несколько шагов, на углу улицы, в которую собирался свернуть, увидел чистильщика обуви. Тот сидел на низенькой скамеечке, и казалось, у него были отняты обе ноги. Но заметив оторопевшего Репнина, он встал на колени и услужливо приготовил щетки.

Произошло явное недоразумение.

Задумавшись, Репнин остановился на углу вовсе не для того, чтобы почистить туфли — просто не мог решить, куда дальше направиться — направо или налево. Он помнил, что и на той и на другой улице имелось несколько маленьких дешевых ресторанов, где обедает мелкий люд — разносчики и продавщицы из окрестных магазинов. Вопреки своему намерению, он подошел к чистильщику, поставил ногу на его ящичек и замер в этой монументальной позе. Чистильщик был маленьким, толстеньким человечком в черном пиджаке с чужого плеча. Руки у него оказались неожиданно белыми, но кожа на пальцах растрескалась, и ногти были совсем черные. Некоторое время он рассматривал расставленные в ящике под ногой Репнина круглые коробочки с черной ваксой так внимательно, словно выбирал среди них наилучшую. На мгновение его рука застыла в воздухе, а затем извлекла одну из коробочек. Потом, через некоторое время он поставил эту коробочку на место и взял другую. Он делал свое дело, точно артист в театре.

Молча.

Репнин прикинул — они, пожалуй, ровесники. Но расспрашивать ни о чем не стал. Он заметил, что у стоящего перед ним на коленях чистильщика под пиджаком надет толстый шерстяной свитер, хотя день был теплый и солнечный и дождь уже перестал. Закончив работу и получив деньги, тот похвалил погожий денек и сказал: спасибо. Thank you.

А Репнину подумалось, что так мог бы завершить свои дни в Лондоне и он, русский князь.

Впрочем, существует ли некая общность собравшихся в Лондоне людей? Вот, например, они двое никогда друг друга раньше не видели. Этот чистильщик даже не догадывается, откуда Репнин приехал, как здесь оказался и никогда больше его не увидит. Нет, никакой общности людей не существует. Все это байки. Существует только человеческое одиночество. Так как чистильщик работал согнувшись, опустив голову и в шапке, надвинутой на самый лоб, Репнин не мог бы описать его лицо, даже сразу, отойдя на каких-нибудь пятьдесят шагов. Не узнал бы и в последующие дни, если бы тот и попался ему на глаза сто раз. Разве что по свитеру, рукава которого торчали из-под пиджака. По черной грязи под ногтями.

Маловероятно, что они еще раз встретятся. В Лондоне — тысячи уличных чистильщиков. И восемь миллионов прохожих, которые минуют их, не останавливаясь. Что это за общность людей?

Вдруг Репнину пришло в голову: а что, если этот человек играет на скачках, на футбольных матчах, участвует в лотереях? В таком случае, теоретически, он мог бы уже завтра выиграть три миллиона. В городе — восемь миллионов жителей. Один из них всегда может выиграть три миллиона. Должно быть, у чистильщика есть жена и дети. Он, Репнин, детей не имеет. Что бы он сам сделал, если бы завтра выиграл на скачках крупную сумму? Поехал бы за женой в Америку? Или же по телефону попросил бы ее вернуться?

Да.

Восемь миллионов человек живет в Лондоне. Пятьдесят миллионов на — Британских островах. Двести миллионов — в России. Четыреста — в Китае. Миллиарды щеток, шапок, грязных ногтей на всем свете. Сколько чистильщиков обуви? Нет никакой связи между человечеством и чистильщиками обуви. Он был голоден. Сегодня ему хотелось съесть что-нибудь получше того, чем питаются чистильщики, хотелось пообедать там, где подают горячую пищу.

Помнится, где-то здесь, поблизости от его любимой станции подземки, откуда он часто возвращался домой, был маленький ресторанчик, в котором можно было поужинать по-настоящему, а не в сухомятку, как дома. Ресторан находился рядом, за Домом лондонских сапожников, сгоревшим во время бомбардировки. Сапожники, чистильщики обуви здесь не ужинали, но он сейчас ощущал с ними какую-то близость. Однако, взглянув на цены в вывешенном на двери меню, он все же решил поехать домой и сам приготовить себе что-нибудь на ужин.

В тот вечер, поздно вернувшись в свою маленькую деревушку, в крохотную квартирку с окошками, выходящими на остановку автобуса и на кладбище по ту сторону дороги, Репнин с удивлением вспомнил о тех краях, куда забрасывала их с Надей судьба после отъезда из России, бегства в Европу. После долгих скитаний по свету он оказался в этом маленьком местечке, в Англии, где и не думал очутиться. А вскорости и отсюда ему придется уехать.

Миклехем — странное название. Джонс объяснил, что оно обозначает «маленький городок», «деревушка», но, мол, его можно понять и в смысле «большая задница», как бы сказали шотландцы.

Mickleham.

Прежде чем лечь, Репнин твердо решил не ждать, пока его уволит старая графиня, и на этот раз отказаться от места самому. Уже в постели вспомнил о книге, подарке графа Андрея. О Северной Венеции. А взяв ее в руки, снова, и совсем случайно, открыл на той странице, где накануне увидел фотографию крейсера «Аврора», стоящего на Неве.

Исполненный невыразимой любви, царский эмигрант сейчас, после блуждания по лондонским улицам, наслаждался фотографиями в книге и с какой-то нежностью рассматривал военный корабль. Крейсер был безукоризненно чист и отливал в синеву. Его орудия молчали. Стараясь уснуть, Репнин начал в полудреме пересчитывать их, как ребенок считает перед сном воображаемых ягнят.

Заглядевшись на фотографию старого боевого корабля, Репнин успокоился, быстро уснул и проспал до рассвета. Проснулся поздно. На столе ждал его завтрак.

Когда, позавтракав, он уже был готов ехать в Доркинг, позвонил тренер графини, Джонс, и сообщил, что приезжать не надо. Там нечего делать. Пусть подождет дальнейших распоряжений графини. Ему хотят предложить что-то новое. Но об этом он узнает только по возвращении сэра Малькольма с тем, другим русским — Каунтом Ровским или как его там зовут? Cheerio!

Репнин, растерявшись, не нашелся что ответить. Снова взялся за книгу графа Андрея, с которой вчера заснул. А потом, словно уже получил отказ, начал собирать свои пожитки, готовиться к переезду. Куда — сам не знал.

Просмотрел счета в банке, где хранились все имеющиеся у него деньги. Ему хотелось мирно покинуть эту идиллическую деревеньку. У него еще было достаточно средств, чтобы прожить несколько месяцев в Лондоне без работы. Не терпелось узнать, когда, под каким предлогом и в какой форме его уволят. Но он твердо решил не пререкаться и сразу же переехать в Лондон. Снять жилье на какой-нибудь окраинной улочке, куда ранее никогда не заходил, в одном из тех доходных домов, которых в Лондоне тысячи и хозяева которых ежедневно дают объявления в газетах, предлагая койки с завтраком. Их так и называют: Bed + breakfast.

Он вспомнил, что Барлов в Париже некоторое время ради хлеба насущного подрядился прогуливать больную дочку богатого вдовца. Они гуляли по Булонскому лесу. Туда ее на машине привозил шофер, и она, дергаясь всем телом и заикаясь, весело рассказывала ему о своей любви. Потом умолкала, и они гуляли молча.

За подобную службу хорошо платили, но работа была не легкой. Надо было неустанно следить, чтобы девушка не подходила к воде. Вода неимоверно тянула ее к себе. Два раза несчастная пыталась утопиться. А впрочем, была очень милой и инфантильной. Только иногда, без видимых причин, бог знает отчего, она вдруг останавливалась, впивалась взором в глаза Барлову и кричала ему прямо в лицо: put (шлюха).

Это означало, что девушка теряет душевное равновесие, нервы ее сдают и вместо Барлова ей мерещится женщина — бывшая гувернантка, жившая у них многие годы, о которой Барлов наслышался всякой всячины.

Хотя Джонс ему приезжать не советовал, Репнин все же уехал в Доркинг и целый день до самого обеда слонялся возле конюшен. Джонса в Доркинге не было, и к Репнину никто ни с чем не обращался и ни о чем не спрашивал. Потом он вернулся в Миклехем и решил поужинать в маленькой гостинице, рядом с которой жил.

Хотелось собраться с мыслями и подготовить себя к переезду.

Он заметил, что обращались с ним во время ужина как-то странно, обслуживали словно из милости. На его вопросы не отвечали, делая вид, что не слышат. Несмотря на то, что он несколько раз сказал, что не пьет пива, ему пиво подали. Он к пиву не притронулся, но тем не менее после хотел за него заплатить. Денег не взяли. После ужина, когда он уже собирался лечь, в комнату вошла Мэри и, как-то странно улыбаясь, смущенно спросила, не заболел ли он и не надо ли ему что-нибудь еще. Ему показалось, она смотрит на него сочувственно. Перед сном он читал псиьма, пришедшие из Америки и оставленные для него на столе.

Ни в третьем, ни в четвертом Надином письме из Америки не содержалось ничего веселого. А блуждали они немало. Их, как и предыдущие письма, явно вскрывали на почте, в Доркинге. Потом заклеивали и запечатывали по форме. И ставили соответствующий штамп.

Из писем жены он заключил — ее слова о том, что в Америке, мол, не все то золото, что блестит, — были неслучайны. В гостинице не разрешили Марии Петровне иметь бутик женских шляпок. К тому же ей было сказано, что по истечении срока договора следует закрыть и киоск, в котором она продавала бижутерию. При этом, конечно, вежливо за все извинились.

Согласно договору Мария Петровна сняла для себя однокомнатную квартиру на десять лет, а для Нади — на пять.

Отказ в отношении бутика она приняла спокойно. Что до киоска бижутерии, то договор о нем истекал лишь через год. Удивительно, писала Надя, какая леденяще холодная натура скрывается под все еще прелестной внешностью Марии Петровны. Все неприятности и невзгоды она воспринимает совершенно спокойно. Его, продолжала далее Надя по-французски, тетка ожидает с огромной, едва скрываемой радостью. Разрешение на въезд в Америку она ему обязательно выхлопочет, но не раньше октября. Мария Петровна все еще влюблена в него, это очевидно. Что же касается ее самой, прибавила Надя сентиментально, она уверена, что через какой-нибудь месяц начнет прилично зарабатывать, только бы живой-здоровой дождаться мужа.

Хотя после отъезда жены Репнин тосковал о ней и по-прежнему ее любил, он чувствовал смущение, когда, расставшись с ним, она снова начала писать о своей тетке, и это наводило его на грустные размышления. Он был растерян. Он помнил красавицу Марию Петровну и по Керчи, и по Парижу, но между ними всегда была пропасть, они были очень несхожи, а потом и охладели друг к другу. Сейчас эта женщина опять, появилась на его пути и ждет его по ту сторону океана, будто Нади вовсе не существует. Женщина, которой уже перевалило за пятьдесят? Тетка его жены? Глупости!

Сквозящая в Надиных письмах ревность сеяла все возрастающую смуту в душе Репнина.

Он понимал, в этой маленькой деревушке он не обретет желанного покоя и не освободится от ощущения, словно кто-то его постоянно гонит и преследует. Впрочем, доходившие до него в те дни сведения о людях, знакомых ему по Корнуоллу, были одно другого невероятнее. Госпожа Петерс, всего через месяц после свадьбы, вызвала свою дочь Пегги из Ирландии в Лондон. Сорокина отправили в Берлин. Он снова вступил в армию. Господин Петряев прибыл из Вены. Фурункул на шее Беляева оказался злокачественным, и Беляев лежал в больнице. Не мог двигать головой, его трижды оперировали. Госпожа Крылова каждый день его навещала. Однако расспрашивала и о Репнине. Даже звонила ему по телефону. Когда Репнину сообщали о ее звонке, он выходил в коридор, где висел телефон, и опускал на рычаг трубку.

Самым невероятным оказалось известие, сообщенное графиней Джонсу о том, что граф Андрей в России. Ни больше ни меньше. Вот так! В России. А Парки в Париже. Секретарша графини передала Репнину, что старуха получила из Америки первые сведения о Наде. Надя там всех очаровала. Русская колония в восторге от нее и ее кукол. Ужасен был звонок Беляева, который сразу же предупредил, что телефонная станция в курсе дела и Репнину прервать связь не удастся. Затем, злорадно хихикая, спросил, слышал ли Репнин последние новости? Крылов в России угодил не в Тверь, а в тюрьму. Это ему устроил Сорокин! И так будет с каждым изменником царской России, с каждым, кто попытается перебежать к красным!

После этого Репнин сторонился телефона, как нечистой силы. Было такое ощущение, будто весь мир разыскивает его как преступника. По вечерам он старался подольше задержаться в Лондоне, точнее, в лондонских кинотеатрах, а вернувшись, каждый раз обнаруживал наколотые на булавку бумажки с номерами телефонов и с разными, записанными Мэри поручениями. Она сама заходила к нему и напоминала, чтобы он их просмотрел.

Иногда, приехав из Лондона, он часами одиноко бродил по каштановым аллеям на склонах Бокс-Хилла, только чтобы оттянуть возвращение домой. Когда за полночь он наконец шел к дому, вслед ему лаяли соседские собаки.

Меж тем в последние дни и в его жизни произошли неожиданные, какие-то еще более несуразные события. Джонсу все-таки удалось сделать так, что на скачках на ирландской кобыле выступал его товарищ, опытный, уже немолодой жокей, а не тот юнец, которого рекомендовал Репнин. Такое решение приняла наконец и сама леди Лавиния. Ирландская барышня, однако, проиграла скачку за две тысячи гиней, и все произошло именно так, как предсказывал Репнин, убеждавший графиню, что лошадь проиграет, если ее будут приберегать для финишного рывка. Она шла впереди почти до конца, а потом сдала. Хотя старуха была богата, после скачек вообще не хотела видеть ни Джонса, ни Репнина.

Тогда Репнин попросил его принять.

Графиня передала, что у нее нет для него времени, так как на днях состоятся королевские скачки, Эскот (Royal Ascot).

И тут Репнин повел себя так, словно живет среди сумасшедших. Стал посещать скачки, будто он не состоит конюхом у леди Лавинии, в Доркинге, а сам владеет конюшнями в Ньюмаркете. И ставил на рысаков.

И что всего невероятнее — выигрывал.

Выигрыши выпадали ему вовсе не вследствие того, что он изучал родословную коней, учитывал их прежние результаты или делал прикидку на репутацию их владельцев и участвующих в скачках жокеев.

Просто перед заездом он долго ходил вдоль барьера, рассматривал стоящих за ним кобыл и жеребцов и в какую-то минуту вдруг отмечал про себя будущего фаворита, словно лошадь ему подмигивала. После нескольких выигрышей он дома отложил в книгу о Санкт-Петербурге сотню фунтов, на черный день, а все остальные на следующий день решил употребить на бегах. Денег в банке оставалось совсем мало.

Азарт многолюдных дерби сообщил ему какое-то странное, праздничное настроение. Не так уж плохо быть игроком. Он не отходил от кассы и доигрался до того, что накануне Эскота собрал почти тысячу фунтов.

В день знаменитых королевских скачек в Эскоте Репнин твердо решил делать ставку на все, что у него есть. К великому удивлению, он вдруг почувствовал себя сильным и помолодевшим лет на десять. Нет, не придется ему кончать свою лондонскую жизнь в сточной канаве, бормотал он по-русски. Забудутся все неудачи последних трех лет. Он выиграет на скачках кучу денег, он в этом уверен.

Выиграет столько, что можно будет хоть на время обо всем позабыть и пожить беззаботно.

В день королевских скачек в Эскоте он проснулся рано с твердой уверенностью играть на все, что было припасено и что он в последнее время выиграл. А там будь что будет. Дома на всякий случай оставил две-три сотни фунтов. Он, как некий Наполеон, был абсолютно уверен, что одержит победу над преследовавшими его неудачами и нищетой.

Выйдя из дому, и вплоть до самого Эскота, он был весел. Необычно, невероятно весел. Нужно иметь волю к победе! У русских есть воля!

Прибыв в Эскот, Репнин долго ходил вдоль барьера, хотя коня, на которого решил поставить все свои деньги, выбрал почти сразу. Жеребец явно не был признанным фаворитом. Это был высокий, резвый вороной конь, которого знатоки рассчитывали увидеть третьим или четвертым. Однако Репнин с первого же взгляда понял, что будет ставить именно на этого жеребца. Пока он стоял в очереди у кассы, что-то внутри будто удерживало его от этого шага, будто шептало, что не следует делать глупости, нельзя бросать на карту все, что имеешь. Разве не безумие просадить на скачках все свои деньги? Казалось, даже Барлов сейчас смеется над ним: «Храбро, вперед! Все или ничего, князь!» Но он уже решил поставить все, что имел.

Однако пока приближалась его очередь, какой-то внутренний голос шептал ему, что нельзя поступать так опрометчиво. Даже выигрыша со ста фунтов было бы вполне достаточно. Продвигаясь вперед сквозь густую толпу людей, он, насупившись, искал глазами телеграф. Ему хотелось сразу после выигрыша отправить веселую телеграмму Наде, прямо в Америку.

А в ушах, словно назойливый шмель, что-то жужжало и твердило ему, что он не в России, не в Петербурге, что он уже немолод, не состоит офицером в штабе Сазонова, а на трибуне здесь, подле него, нет отца, беседующего с Бенкендорфом, что он обычная голь перекатная, никто и ничто в Лондоне, человек, у которого один единственный приличный костюм в стиле Эдуарда VII. Что скоро его уволят. Это абсолютно ясно. Джонс старухе нужней, и она прекрасно помнит, что он ей тогда наплел. А меж тем вороной жеребец гарцевал перед ним. В газетах его не упоминали в числе фаворитов. Репнин чувствовал, что этот жеребец победит и надо поставить на него. Все что есть.

Его новый костюм был уже несколько помят, и вдруг он почему-то вспомнил, в каком костюме отправился в Лондон более тридцати лет назад, еще при Сазонове.

Сейчас на голове у него была шапчонка, какие англичане надевают, лишь отправляясь за город, а в Лондоне носят только рабочие. Да и то поновей. Вокруг, у барьера толпились люди. И тут его, наконец, осенило: в этом море роскошно одетых дам, среди цилиндров цвета голубиного крыла, он выглядит жалким подавальщиком клэбов на площадке для гольфа в каком-нибудь лондонском предместье.

Проследовала королевская семья, которую он даже не приметил: королева, принцесса и две герцогини. Народ устремился следом, чтобы их поближе рассмотреть.

Репнин не обратил внимания, что в толчее за ним по пятам следуют двое мужчин. Он подошел к кассе.

Чем ближе он подходил к ней, тем сильней и настойчивей тот же внутренний голос убеждал его — он не смеет рисковать, не смеет, будто авантюрист, ставить на карту такие деньги. Если после стольких лет он снова решил играть, он должен ставить только на фаворитов, которые названы в газетах. Это надежней. В Эскоте фаворитов знают хорошо. Неожиданности почти исключены.

Чем ближе подходил Репнин к кассе, тем меньше думал о вороном жеребце, который запал ему в душу с первого же взгляда, и вот он наконец решил, что должен играть наверняка. Надо поставить на двух фаворитов, и для большей уверенности — не на победу, а на призовые места. Он вздрогнул.

Бенкендорф уже давно не был послом в Лондоне, и сам он оказался сейчас в Лондоне без отца и без Сазонова. Все это прекрасно, но деньга и в прежние времена шла к нему нечасто. Он остановился у кассы и поставил все деньги на призовые места двух фаворитов.

Через полчаса, когда он снова стоял на трибуне, наступил конец. Первым пришел вороной жеребец.

Репнин потерял все, что принес с собой. Из трусости. Вдруг обессилев, он долго не двигался с места, пережидая, чтобы рассеялась толпа и можно было поехать домой. Дошел до автобусной остановки. Стоял, прислонясь к уличному фонарю, который еще не горел. Он чувствовал чудовищную несправедливость, и с его лица не сходила обычная ироническая ухмылка. Он так много потерял! Долго не мог решиться поехать в деревушку, носившую такое странное название.

После королевских скачек в Эскоте автобусы были переполнены. Толпы рассеивались, и люди возвращались в Лондон в течение нескольких часов. В зелени лесов ползли вереницы машин, словно гусеницы. Огромные и нескончаемые. Репнин возвращался окольным путем в море автомобилей, везущих расфуфыренных женщин и господ в высоких, жестких цилиндрах цвета голубиного крыла.

Он очень устал.

День кончался, заходило солнце. Он понимал, что на скачках проиграл много денег, но еще страшней было сознание, что его постоянно преследуют несчастья и что он кончит свою жизнь в сточной канаве.

Нет больше в Лондоне Бенкендорфа. Нет Сазонова. Нет больше и Репнина в России.

Пока он в полудреме окольными путями, минуя одно предместье за другим, кружил в автобусе, ему мерещилось, что колеса насмешливо твердят все одно и то же: How do you do?[32]

Почему он смалодушничал, испугался, почему не поставил все деньги на выбранного им вороного жеребца? Разве он уже не русский князь? Чепуха! Где? В Лондоне? Чепуха! В Лондоне он никто и ничто. Слава богу! Никто и ничто.

«АВРОРА»

В те последние дни своего пребывания в маленькой деревушке, на дороге в Доркинг, Репнин совсем успокоился, ибо ни на что хорошее уже не рассчитывал. Понять и уяснить для себя такое — уже немало. Не надеешься ни на что хорошее, но и на плохое тоже. Просто ждешь свой конец — и все.

Он появлялся в конюшнях графини в Доркинге словно гость, а не конюх. А к ней на чай, в ее дом на холме, не ездил и не хотел ездить. Он посещал конюшни леди Данкен с таким чувством, словно все это происходит в какой-то иной стране, в ином мире, в чьей-то другой, а не в его собственной жизни. Он ждал прибытия исполина шотландца, от которого здесь все зависело и который владел плантациями на острове Цейлон. Репнину все осточертело, в том числе и остров Цейлон.

Встречаясь с Джонсом, они что-то невнятно бормотали друг другу и сразу же расходились. Молоденькие грумы, еще совсем мальчишки, только что принятые на работу, увидев Репнина в конюшне, недоуменно спрашивали: кто это?

И все же почему эта конюшня, эти лошади так влекли к себе русского эмигранта?

Потому что постройка напоминала ему жилище французских маркиз восемнадцатого века или небольшой дворец, какой во времена Петра I мог соорудить для себя в России сумасбродный русский дворянин.

Репнин разглядывал конюшни и сравнивал их с комнатой, где жил сам.

Центральное здание конюшен имело два длинных крыла, большую двойную дверь посредине и по пять круглых окон слева и справа. Над главным кирпичным входом, на крыше располагалось по ту и другую сторону шесть дымовых труб и две имеющие французские окна мансарды, словно перенесенные из Версаля, где они предназначались для лакеев.

В вытянутых по бокам главного здания крыльях на первом этаже находились комнаты. За домом зеленел густой лес. А перед домом — газон, украшенный подстриженными в форме шара кустами, превращенными в огромные мячи, лежащие на траве. У входа в конюшни посреди бассейна, похожего на пруд, возвышался фонтан, из него струилась вода, и казалось, она будет журчать вечно. Вокруг бассейна располагался такой же подстриженный газон и круглые кусты, как перед конюшней, похожей на маленький дворец. Репнин часто, все снова и снова пересчитывал окна в левом и нравом крыле здания и на мансардах под крышей. Их было шестнадцать. Если б хоть одно из окошек принадлежало ему, он согласился бы жить здесь до конца своей жизни, никому не известный, одинокий, на покое.

Ему нужно было одно-единственное окошечко на всем свете.

И крыша над головой.

Одно-единственное окошко, в мансарде, на несколько лет. А тем временем Мария Петровна или само это время, которое все лечит, эти быстро бегущие годы, может быть, заставили бы жену, несмотря на любовь к нему, снова выйти замуж, в Америке. Она моложе его на десять лет. И тут не было бы ничего предосудительного. Он бы воспринял ее замужество как нечто вполне естественное. Только бы спасти жену от нищенской сумы, в старости, посреди Лондона.

Однако в письмах к Наде он умалчивал о подобных безумных мыслях. И без конца пересчитывал окна. Их было шестнадцать.

Вечером, возвращаясь в свою тихую обитель возле автобусной остановки, он подолгу сидел в каштановой аллее, которая подымалась вверх по холму и проходила мимо кладбища по ту сторону дороги.

Он гадал, каким образом отберут у него и это жилье. Дни летят быстро. Июльское жалованье он в Доркинге не взял. Этого никто не заметил. Никто не спросил его, почему он так поступает.

Теперь Репнин по целым дням сидел или лежал в траве у подножия холма или бродил вдоль шоссе, на котором рядом с гостиницей находилось его жилище, и вел немой диалог с альбомом, который оставил ему граф Андрей и который он все чаще рассматривал, словно завороженный. Это был очень важный для него диалог, если не считать тех, о Наполеоне, что он мысленно вел с поляком Ордынским. И хоть это выглядит совсем невероятным, он беседовал с книгой, посвященной Ленинграду, и беседовал до глубокой ночи, уже лежа в постели, тихо бормоча вслух или шепча что-то про себя, неслышно.

На церкви, напротив, стали часы и не отбивали время.

Сам по себе диалог с книгой не представлял ничего странного. Он велся между фотографиями в посвященной Петербургу, точнее Ленинграду, книге и русским, царским эмигрантом, а странным казалось то, что в словах этого человека не было никакой ненависти и что слышалась в них лишь необъяснимая любовь и тоска. И прощение победившего врага. Сам по себе альбом о его родном городе, о городе, где он провел молодость, был не хуже и не лучше подобных книг о Париже, Лондоне или Риме. На первых страницах были помещены созданные в 1700 году карты и планы будущего Петербурга.

Разглядывая карты, Репнин еще раз убедился в том, что место для так называемого окна в Европу, для форпоста монархии выбрано было удачно, и вспоминал, как об этом говорил прежде его покойный отец. На следующей странице одетый во французское платье Петр I указывал перстом на карте один из шестисот островов при впадении Невы в море, где должна родиться новая столица России. Родиться среди топи и болот. Непобедимая.

Уже засыпая далеко на чужбине, Репнин вдруг почувствовал воодушевление и гордость при виде своего родного города.

«Да здравствует Петербург! — непокоримый, вечный, прекрасный, возникший из тьмы и топи» — слышались ему голоса Барлова и заодно Пушкина.

Ни Париж, ни Рим, ни Лондон не были так магически, словно по какому-то волшебству, созданы волей одного человека, по замыслу одного человека, по приказу одного человека, указавшего пальцем на карте Европы место будущего города. Этот город — осуществление мечты одного человека.

Прекрасно, прекрасно. «Хорошо вам говорить, князь», — слышал Репнин в полудреме голос покойного Барлова. Преследовавший Репнина многие годы шепот покойного друга звучал в ушах. Однако надо было перелистнуть страницу.

На следующей странице были изображены строители города — мужики в белых рубахах, воздвигающие его словно египетскую пирамиду. Некоторые в изнеможении падали. И было видно, как их ударами заставляли работать стражники. За время постройки города, говорят, в этих топях и болотах умерли сотни тысяч людей.

Репнин и сам поражался цинизму своего внутреннего голоса: так, мол, и должно было быть. Долог путь от идеи, завладевшей одним человеком, до огромного города. Впрочем, эти строители через какой-нибудь год-два все равно превратились бы в трупы — от болезней, пьянства, от старости или ран, полученных в сражениях за Россию. А постройка города и сама превратилась в выдающуюся победу, одержанную во славу России.

«Хорошо вам говорить, князь! — снова слышал он смех Барлова, — но все эти люди хотели жить, у них, как и у тех, что гибли за Наполеона, были жены и дети».

После самоубийства его товарища, с которым он в течение многих лет спорил о Боге, о добре и зле, о России и Европе, Ленинграде и Москве, а больше всего о Брусилове и Деникине, о царе и революции, да еще о женщинах и о мужской любви, разговоры с покойным превратились для этого русского эмигранта в Лондоне в некую форму тихого помешательства.

Вот уже пять лет они с Барловым что-то нашептывали друг другу, их голоса то и дело звучали у него в ушах, в голове и каждый день пробуждали воспоминания, и что всего страшнее — сначала так происходило в какие-то мгновения и возникало случайно, а с тех пор, как Репнин поселился в Лондоне, становилось все чаще, хотя он скрывал это от Нади, пока она была с ним. В первый год своей жизни в Лондоне Репнин даже обращался по этому поводу к ушнику.

Врач осмотрел его, измерил давление, запретил употребление алкоголя, а на прощанье, рассмеявшись, спросил: не пищит ли этот голос у него в ушах по ночам наподобие сверчка? И предложил вообразить, будто он слышит не один, а два голоса. И пусть один как бы принадлежит некоему Джону, а другой — Джиму, и когда он убедится, что голоса слышит извне, пусть заткнет уши маленькими восковыми пробками.

Как Одиссей.

Врач произнес по-английски: Ulisses.

Но восковые пробки только ухудшили дело. Не помогало и то, что, узнавая голоса, Репнин восклицал: «Ага, да это же Джим» — или в другой раз: «Это Джон».

И Репнин продолжал все чаще слышать их шепот, слышать слова Барлова, его смех, узнавать его мысли. А в последнее время Барлов даже плакал.

Теперь Репнин реже с ним спорил. Наоборот, он часто сам хотел его услышать и внимал ему с беспомощной, грустной усмешкой, которую, еще будучи в Лондоне, заметила Надя, хотя и не знала, что она значит и отчего возникает. В тот вечер, в полудреме перелистывая альбом, он впервые громко, сердито прикрикнул на Барлова: «Молчи! Держи язык за зубами, Владимир Николаевич!»

От страницы к странице, воскрешая все в памяти, он прошел возле Таврического дворца, возле Мраморного дворца без остановки. Это были просто здания, мимо которых более тридцати лет назад он ежедневно ходил. Картинки, и только.

Прошлое. Красные ничего не разрушили.

Однако надолго задержался на том месте, откуда фотограф снимал Марсово поле. В этом огромном парке все было размещено строго геометрически — и деревья, и дуги куртин, и аллеи, и кусты, треугольником окаймлявшие дорожки. И во всем чувствовалось воплощение огромной человеческой воли. Он был поражен безукоризненной чистотой дорожек, газона, расположением фонарей.

Красные ничего не испортили. Наоборот, сделали еще красивей.

Особенно тяжко было ему смотреть на фотографию огромных скульптур у Ростральных колонн в светлой, прозрачной белой ночи на Васильевском острове, где ребенком он часто играл. Он долго стоял в тени под аркой Генерального штаба. Кто-то, видимо специально для фотографа, бросил крошки голубям, и голуби попали на фотографию. Значит, сохранился и этот обычай после гибели на войне миллионов и миллионов русских солдат. Вероятно, оттого, что такое трогательное участие к голубям показалось ему здесь странным, Репнин начал быстро перелистывать страницы и задержался лишь на фотографии Адмиралтейства, не испытав никакого умиления перед красотой причудливого фасада Зимнего дворца, построенного архитектором Растрелли. Площадь перед дворцом была огромной. Сейчас стальными кружками на мостовой была обозначена прямая линия пешеходной дорожки. Это представляло собой нечто новое на площади, бывшей свидетельницей множества страшных событий.

Улица зодчего Росси казалась перенесенной из Лондона. Исаакиевский собор тоже. А Казанский — из резиденции папы в Риме. Монархический вкус.

Но невероятней всего выглядел на своем памятнике Кутузов — победитель Наполеона. Пузатый, в какой-то римской тоге, он протягивал вперед руку с маршальским жезлом.

А эмигрант Репнин не испытывал никакой ненависти к своей родине и городу, который навсегда отняла у него война. Не чувствовал он ненависти и к толпам мужчин, женщин и детей на Невском проспекте. Нисколечко. Все они были его соотечественниками, выросшими вместе с ним согражданами. Может быть, на фотографии изображены были те самые люди, которых он встречал в детстве.

«Хорошо вам говорить, князь», — снова слышался шепот Барлова. А разве он прежде ходил к ним в гости? Разве он мог бы с ними общаться? Породниться? Он не посмел жениться даже на барышне Коноваловой, дочери полковника Коновалова.

«Средний класс, князь?» Да, да, лучше перелистнуть страницу книги, лучше смотреть на фотографии оград, чудесных, словно железное кружево, оград. Они повсюду — над речками, над каналами, они прекраснее, чем в Венеции, они окаймляют парки, в которых гуляют пары, молодость, любовь, да еще эти белые ночи, превращающие весь город и всю человеческую жизнь в сон. И множество дивных мостов, и их отражения в воде, и все каналы и реки — это тоже, конечно, — сон. Да и чем иным могли бы они сейчас быть для него? И чем иным было все, что он имел там в детстве, что некогда видел и навсегда потерял? Только сном.

На фотографии Первого мая перед Зимним дворцом шли нескончаемые колонны демонстрантов, с красными знаменами, с целым лесом красных знамен впереди. Они шли в безукоризненном порядке между рядами белых матросских бескозырок, образующих прямые линии и указывающих путь демонстрантам. Где им следует проходить. И даже глядя на эту фотографию, бывший юнкер не ощутил никакой ненависти к праздничным толпам людей. Он восхищался колоннами демонстрантов, дефилирующих перед Зимним дворцом, на котором также было водружено красное знамя.

Это знамя не посрамило себя в последней войне за Россию.

Они поменялись ролями. Даже ожидая собственного расстрела в Крыму, он не смог бы их уже оскорбить.

Вдруг Репнин вздрогнул, сон как рукой сняло, и он опять взял книгу. Она сама собой раскрылась. На фотографии снова был крейсер «Аврора», орудия которого провозгласили конец монархии и победу революции.

Репнин окаменел. Почему книга открывается именно на этой странице? Военный корабль стоял на якоре у берега Невы.

«Навечно, князь!» — послышался голос Барлова. Металлический корпус отливал сизым цветом, мачты взмывали в голубое небо. Орудия, как и тридцать лет назад, были направлены на Санкт-Петербург, то есть на Ленинград, но застыли в безмолвии. Репнин наслаждался голубизной этой прекрасной картины, которая была так далеко от него. Бывший артиллерист, он любил орудия. Верил в орудия. Старое русское орудие снова гремело в его воображении.

«Да здравствует «Аврора»!» — смеясь, воскликнул где-то рядом покойный Барлов, и он с удивлением отметил, что не только не имеет ничего против этого восклицания, а, наоборот, оно доставляет ему удовольствие.

Я — «Аврора» — твердила ему фотография.

Ну хорошо, да здравствует «Аврора», мысленно услышал Репнин свой собственный глухой голос.

Судьба распорядилась так, что это судно избежало гибели во время последней войны русского царя. В Цусиме. И оно осталось тут, на Балтике, навсегда. Крейсер бросил якорь в Санкт-Петербурге, чтобы, по словам Барлова, стоять тут вечно. Я не имею ничего против тебя, «Аврора», бормотал про себя русский эмигрант, находясь от нее за тысячи километров. Наше поражение, наш траур по русскому флоту, погибшему в Азии, наше горе благодаря тебе обернулось завоеванием более значительным, чем победа в Цусимском сражении.

«Хорошо вам говорить, князь!» — Слышал он снова крик Барлова. — Вы хотите сказать, князь, что революция — мировая победа, великое завоевание и для России, не так ли?

Да, да, это огромное событие, бормотал Репнин. О ней, об «Авроре» сейчас знают не только там, где помнят Цусиму, — в Японии и в Азии, о ней знает весь мир. На всех пяти континентах. Значит, «Аврора» отомстила за старую русскую пушку, слышал Репнин издевательства Джона. Ее победа прогремела по всей земле — смеялся Джим. Какой величественно-спокойный, прекрасный голубой крейсер — ликовало в душе Репнина. Ты ударил по Петрограду, но твой залп разнес славу этого города дальше, чем все, что свершалось в нем дотоле.

«Да здравствует «Аврора»! — весело кричал Барлов. — Слава! Слава!»

Как сквозь сон, на далекой чужбине любовался бывший царский юнкер военным кораблем, будто всегда держал его сторону, будто не был среди монархистов, чудом избежавшим в Одессе смертной казни.

Крейсер уцелел в Цусимском проливе, чтобы принять участие в более важной битве. Репнин был не на его стороне. Он бежал из Керчи, унося с собой отчаянье и позор разгромленной белой армии. Белые боролись против России и не знали, что их снарядили на это Англия и Америка, французы и японцы, итальянцы, румыны и греки. Они рассыпались, словно мусор, по целому свету. Скоро все в бесславье перемрут, хотя то, в чем они согрешили, они сделали из любви к бывшему Петрограду, к бывшей России.

«Да здравствует «Аврора». Их дети будут ее приветствовать.

В конце этого лихорадочного разглядывания альбома перед ним открылась фотография, залитая светом множества гигантских люстр. Казалось, он вместе с покойным Барловым очутился в огромном зале на балу Преображенского полка. А по сути дела это была некая исполинская, холодная усыпальница. Фотография изображала Георгиевский зал Московского Кремля.

Создавая этот зал, архитектор явно видел перед собой римский Пантеон и тому подобные сооружения. Поддерживающие потолок мраморные колонны повторяли пережившие тысячелетия античные колоннады. Справа и слева в военном строе располагались огромные плиты, между которыми, словно зеркала, светлели проемы. На мемориальных плитах, достигающих верхних сводов потолка, были выбиты имена воинов, удостоенных великой чести носить орден Святого Георгия за беспримерную храбрость, проявленную во имя ратной славы России. Огромные люстры горели в этом зале так ярко и излучали столько света, что даже при взгляде на фотографию Репнин был ослеплен.

Он не мог прочитать ни одного имени.

Имена героев были записаны столбиком, один под другим, как в поминальных списках, навечно. Величественное, торжественное настроение, которое пробуждала в человеке эта гробница, было связано не с ее роскошью, не с мрамором и украшениями, а с ослепительным светом и нескончаемой вереницей имен, врезанных в камень. Имен тех, которые среди миллионов павших за Россию воинов были записаны на вечную память.

И хотя это был памятник старой царской России, революция его не осквернила, его не уничтожили, не скрыли. Мертвых оставили в покое. Разглядывая фотографию, эмигрант был потрясен до глубины души. Армии поменялись ролями. Миллионы людей пали и в последней войне. Миллионы безымянных русских людей пали, защищая ту же самую страну. Репнин не отрывал взгляда от фотографии. Капельки пота выступили у него на лбу.

«Хорошо, хорошо, князь, — слышал, как из какого-то другого мира шепчет ему на ухо Барлов — кавалер ордена Святого Георгия всех четырех степеней. — Я уже уехал, но оставьте для меня открытые двери. Это единственный смысл моей жизни», — шептал он по-русски.

НАПОЛЕОНЫ НА СТЕНЕ

В следующую субботу, рано утром в маленькую тихую деревушку Репнину принесли большое письмо из Америки. Он расписался в его получении, и почтальон ушел.

Ожидая утренний чай, Репнин читал письмо, но Мэри не появилась, и к нему никого не прислали вместо нее из соседней гостиницы.

Письмо было очень грустным. Более грустным, чем предыдущие. Надя сообщала, что перестала шить кукол. Не шьет ни петрушек, ни русских балерин, ни Нижинского, ни Анну Павлову. У Марии Петровны дела плохи. На днях они собираются поехать отдохнуть на свежий воздух, в курортный городок, подальше от Нью-Йорка. У Марии Петровны много неприятностей с бутиками, а полиция, неизвестно почему, наводит сведения, и о ней, Наде. Им сообщено, что продлить пребывание Нади в Нью-Йорке невозможно. Что-то разнюхивают и о нем. Ерунда какая-то. Мария Петровна говорит, что все это происки здешнего Комитета, связанного с комитетом в Лондоне. Им уже известно о случае с Крыловым. Тем не менее Надя постарается регулярно писать ему и в августе, и в сентябре и не теряет надежду, что им удастся выхлопотать разрешение на его приезд в октябре.

Они обе мысленно осеняют его крестным знамением.

Так как ни Мэри, ни кто другой не появились с чаем, Репнин принял душ и спустился в гостиницу. Он заказал чай, копченую рыбу и колбасу. Чувствовал себя непроспавшимся и без конца зевал.

К столику подошла сама хозяйка и сказала, что нет ни рыбы, ни колбасы. Могут предложить ему лишь чай. Потом сообщила: ее дочь Мэри увезли в больницу, и в ближайшие дни Репнин должен от них съехать, потребуется немало времени, чтобы дочь окончательно выздоровела, и комната нужна для нее.

Они просят их извинить. Такого никто не мог предвидеть. Она очень сожалеет. Джонса она уже поставила в известность. Как ни странно, Репнин выслушал ее спокойно, и ей даже показалось, что сообщение о необходимости освободить комнату воспринято им с радостью. Ответил, он не знал, что занимает комнату их дочери. Ему об этом ничего не было сказано, но он постарается переехать как можно скорее. Может быть, уже через два-три дня — просто он не думал, что комната понадобится так срочно. И хоть Репнин понятия не имел, куда ему податься, он сделал вид, что охотно сделает все, что от него требуют.

В течение дня он безуспешно пытался связаться по телефону с Джонсом, но Джонса в Доркинге не было. Только на следующее утро позвонил сам Джонс и сказал — ему все известно. Да, с квартиры надо съезжать. Так решила леди Лавиния. Мэри, бедняжка, разболелась. Если хочет, он может пока переселиться в Бокс-Хилл. Графиня найдет у себя для него комнату. Кроме того, Джонс сообщил, что Репнина уже два дня разыскивает какой-то странный поляк, утверждающий, будто они с Репниным старые друзья. Он, Джонс, вынужден был в конце концов дать поляку его адрес. Поляк сказал, что должен встретиться с Репниным лично.

После полудня Репнин услышал назойливый гудок автомобиля прямо под своим окном. Потом машина затормозила у гостиницы и утихла. Сквозь подернутое каплями дождя стекло Репнин рассмотрел черный кабриолет.

Он решил спуститься вниз, причесался и надел пальто. Пока неловкими пальцами застегивал его, в коридоре, на лестнице послышался глухой стук шагов. Не ритмичный. Человек явно волочил одну ногу. Потом он услышал скрип протеза. Это было страшно. По деревянной лестнице подымался человек без ноги, человек, потерявший ногу. Скрип протеза напомнил ему скрежет подъемных кранов на строительной площадке возле храма святого Павла в Лондоне. Значит, это Ордынский?

Поляк тяжело поднимался по лестнице.

Дверь открылась, и Репнин увидел своего старого друга, пана Тадеуша. Он поспешил ему навстречу.

Поляк сказал, что разыскивает его уже несколько дней. Слышал об отъезде Нади. Куда это Репнин запропастился? С трудом его удалось найти. Графиня Панова лично распорядилась дать адрес. Он знаком с этой старой, отменной дамой. Она много помогала полякам, помогает и сейчас. От графини он узнал также, что Репнин бывает в ее доме. Ордынский с интересом рассматривал жилище Репнина. Ему сказали, что Репнин выехал сюда летом отдохнуть. Значит, он здесь отдыхает? — спросил, ухмыльнувшись.

Репнин не стал перед ним раскрываться. Объяснил, что консультирует жокеев в конюшнях графини Пановой. В прошлом месяце ему очень везло на скачках. Однако отсюда он должен съезжать, к тому же срочно. Если бы была хоть какая-нибудь возможность, он бы с радостью вернулся в Лондон, но, к сожалению, после отъезда Нади к тетке в Америку от лондонской квартиры пришлось отказаться. А ему так хочется вернуться в Лондон.

Вынул из шкафа бутылку русской водки, которая как раз в те дни появилась в Лондоне. Впрочем, заметил Репнин, тут ему было неплохо, спокойно, обстановка самая идиллическая. Впервые после долгих лет он снова наслаждался весной и летом, цветущими деревьями и сельской тишиной. Жаль, но переезжать куда-то надо. Вопрос — куда? Он прекрасно знает, что найти в Лондоне маленькую квартирку очень трудно.

Тогда поляк ему с улыбкой отвечает; в принципе это не так уж и трудно, однако сейчас, вероятно, Репнин просто не в курсе дела, в Лондоне сущее помешательство. Лондонские эмигранты, особенно русские и поляки, охвачены прямо-таки наполеоновским воодушевлением, они жаждут вернуть Россию и Польшу тоже. Документ, который подписали двенадцать западных государств: Америка, Канада, Великобритания, Франция, Бельгия, Голландия, Люксембург, Норвегия, Дания, Исландия, Португалия и Италия, — вызвал в эмигрантских кругах настоящую лихорадку. Это те двенадцать наполеонов, которые еще раз двинутся на Москву. Разве Репнину об этом ничего не известно? Он слышал, Константин Константинович Сорокин болтает, будто бы Репнина следует отдать под суд. Он, мол, отправил некоего бедолагу, доктора Крылова, в Россию.

Для шпионажа. Разве Репнин об этом ничего не знает?

Ордынский смеялся.

Следовательно, и здесь ему отказали в гостеприимстве?

Он должен переезжать?

Польский летчик без ноги сидел Перед ним как-то странно. Боком, как сидят люди с отрезанной по колено ногой. Протез словно бы приковывает человека к земле, то есть к полу, а при этом колени широко разведены, и, кажется, подняться и встать он больше уже не сможет. Тогда, выпив рюмку водки, поляк сказал: значит, он явился как раз вовремя.

Боялся, как бы Репнин не усомнился в польском товариществе. Искал его, это правда. Хорошо, что наконец нашел. Он не забыл, как семь лет назад, потеряв ногу, лежал в больнице и как Репнин от имени Красного Креста приходил к нему и возился с его документами об инвалидности. Тогда весь мир рисовался ему в черном свете. Пока не сделали протез, он только по ночам кое-как смирялся. Терзал себя, что остался в живых. А ведь у него были жена и дочка.

— Я не забыл, князь, как однажды вы убеждали меня отказаться от писанины в эмигрантской печати — на это, мол, не проживешь, и советовали заняться переводом книг о Польше и об охоте на бизонов. Сказали, так я смогу заработать хорошие деньги. Я сперва подумал — что за ерунда. А оказалось, англичане действительно за это неплохо платят. Я этого не забыл. В браке мне не повезло. Выдал свою жену за другого. Недавно, как вы знаете, выдал замуж и дочку. Теперь я совсем один. Будь у меня такая жена, как у вас, я бы больше всего боялся потерять ее и не расстался бы с ней ни на день. Я вас долго разыскивал, мне все говорили, что вы переехали, а куда — неизвестно. В конце концов русский Комитет сообщил мне ваш адрес.

Тогда Репнин предложил ему пройтись на свежем воздухе.

В маленькой комнате было душно, в сыром доме после дождей от стен несло затхлостью. Поднимаясь, Ордынский сказал, что, подъезжая, заметил через дорогу кладбище и кладбищенскую церковь. Кто подыскал Репнину это жилище?

И когда он должен съехать?

Э, значит, он таки приехал весьма кстати. Он может предложить Репнину жилище. Он отдаст ему свою квартиру. Если Репнин хочет, они могут посмотреть ее тотчас же. Съездят в Лондон. Он из Лондона уезжает. В Польшу.

Встать со стула Ордынскому было трудно, как всем людям с протезом. Сначала он перенес всю тяжесть тела на здоровую ногу и на какое-то мгновение замер на одной ноге, потом оперся на протез. Затем по-гвардейски выпрямился и стоял уже твердо. Репнин наблюдал за ним, потрясенный.

Когда они спускались по лестнице, Репнин хотел было взять его под руку, но Ордынский руку оттолкнул. Шел он быстро. Только при каждом шаге раздавался тупой удар, словно ударяют киркой о землю.

Открыв, дверцу стоявшей перед домом машины, он обошел вокруг нее легко, словно танцуя, подумалось Репнину. Когда они уселись, Ордынский еще раз спросил, когда точно он должен освободить комнату? В его квартиру Репнин может переселиться уже в субботу.

Затем машина тронулась, и Ордынский повел ее на большой скорости. Репнин недоумевал, как его знакомый, управляясь одной ногой, решается ехать так быстро, но еще больше поражало то, что Ордынский собрался в Польшу.

После войны у польской эмиграции в Лондоне сложились значительно лучшие отношения с новыми польскими властями, чем у русской эмиграции с Москвой, и все же Репнина это известие изумило.

Граф Тадеуш Ордынский и не думал скрывать, что новые хозяева Польши ему не по душе. Однако, когда Репнин спросил его, как он представляет себе свою жизнь там, Ордынский спокойно продолжал вести машину по Кингстону. Потом коротко ответил: все будет в порядке. Он едет в Польшу, чтобы встретиться со стариками — отцом и матерью, с которыми расстался десять лет назад и которые хотят еще раз увидеть сына. Их жизнь подошла к концу. Как нагоревшая свеча, она может угаснуть в любую минуту.

Репнин даже не спросил, где Ордынский живет в Лондоне. Ему было все равно. В доме, куда его поселил Джонс, его отъезд ожидали с нетерпением. Он только спросил, уверен ли Ордынский, что ему разрешат вернуться из Польши в Лондон и не упекут в тюрьму.

— Конечно, живем мы в странное время, и всего можно ожидать, — ответил поляк. — Но вы забываете, князь, что я, защищая в воздухе Лондон, лишился ноги, и это всем известно. А прежде я воевал и за Польшу. Я не люблю политику, но глубоко почитаю Наполеона. Войну. Я честно воевал, и это тоже известно. С чего им меня сажать? Они вполне рассудительные люди, поверьте мне, и мы с ними прекрасно поймем друг друга. Я смогу быть им полезен и в Лондоне. Мне значительно трудней со здешними. Это сумасшедшие. И вам бы следовало побольше остерегаться ваших русских. Особенно того старого господина, генерала Петряева, который нынче продает в Европу английское пиво. Когда я наконец узнал ваш адрес в Комитете, он мне сказал, что вас следовало бы удавить после того случая с Крыловым. Так и рявкнул: случай с Крыловым! Впрочем, я еду в Польшу не только, чтобы увидеться с родителями, я везу проект новой воздушной линии с Лондоном. Можно было бы к чаю получать прекрасный свежий торт, испеченный в Польше. Торт отправляли бы утром из Варшавы, а к полудню он бы уже был в Лондоне. Его бы упаковывали в особую коробочку, с портретом Наполеона — я даже подобрал портрет. Совсем нейтральное украшение. С чего бы они не выпустили меня обратно? А плюс к торту они получили бы регулярную воздушную авиасвязь. Конечно, нас, таких чудаков — польских эмигрантов — только в Америке три миллиона, и те в Варшаве, должны с нами считаться, а будет ли одним эмигрантом больше или меньше, какое это имеет значение? Они хорошо знают, что мы преданы родине.

В Лондоне Ордынский привез Репнина в тот самый район, где во время войны, да еще и совсем недавно, он жил с Надей.

Челзи.

Потом Ордынский остановился на одной из улочек, расположенных вблизи тех домов, в которых в течение нескольких лет жил Репнин. На маленькой, узкой улочке невдалеке от казармы герцога Йоркского. В этом районе некогда располагались конюшни и каретные сараи богатых людей, нынче превращенные в уютные, маленькие, но весьма дорогие квартирки, которые населяли молодые супружеские пары и холостяки-снобы.

— Ну вот мы и на месте, — сказал Ордынский, высвободив ногу из машины и направляясь к небольшому домику, покрытому новой красной черепицей и с белыми занавесками на окнах. Пока Ордынский отпирал три замка, за дверью слышался бешеный лай его терьера, который умолк лишь после того, как унюхал своего хозяина. В домике, внизу, располагался гараж, а над ним всего две комнаты и кухонька, выходящая во двор. Вокруг, за массивными цементными стенами жили соседи.

Ордынский сказал Репнину, что вор — а воров в те годы в Лондоне было много, — чтобы проникнуть в дом, прежде должен был бы перерезать несколько проводов, соединенных с сигнализацией. А при попытке проникнуть в дом через крышу, он угодил бы в цементную цистерну, откуда выбраться невозможно. И сразу бы автоматически взвыла сирена. В этой квартире жить безопасно. До Ордынского здесь жила какая-то миллионерша, ужасная скряга, и даже ее никому не удалось ограбить. Хозяин провел Репнина в первую комнату, над лестницей. Двери были раскрыты настежь. Комната оказалась большой и полупустой. В углу стоял платяной шкаф, Репнин увидел также рыцарские доспехи, на них свинцовый, посеребренный шлем и меховую шапку, какие носили польские шляхтичи.

Был и камин, над ним — лопасть самолетного винта.

На стене, рядом с иконой Богородицы — копией той, что находится в монастыре в Ченстохове, висели три портрета Наполеона. Перед камином стояли два кресла, а в следующей комнате, значительно меньше первой, — диван, превращенный в постель, покрытую дорогим покрывалом. На постель небрежно, будто для смеха, был брошен тюрбан — принадлежность шляхетского костюма на войне. Больше всего Репнина поразили три наполеоновских портрета. По радио, приемник висел над кроватью — транслировалась передача из Парижа.

Рядом с кухней находилась маленькая, довольно тесная ванная.

— Как раз завтра я должен был заключить договор с временным квартирантом, — воскликнул Ордынский. — Вам это будет стоить пустяки. Меня очень беспокоило, кто поселится здесь в мое отсутствие. На эти два месяца. В июле, августе, да и в сентябре Лондон пуст. Кроме того, в шкафу и в столе у меня полно всяких серебряных вещиц — дорогих мне как память о погибших товарищах. Я не могу их никому доверить. Банковские сейфы не выношу, с ними одна морока. Вы явились как по заказу. Вам здесь будет хорошо. Каждое утро сюда будет приходить весьма некрасивая толстушка. Жена управляющего домами — Мэри. Она убирает в квартире. Она же и встретит вас здесь в субботу. Надеюсь, квартира вам понравилась. Поскольку я уезжаю, а вы сейчас без жены, можете себя чувствовать абсолютно свободно, я по возвращении спрашивать вас ни о чем не стану. Надя — чудесная женщина, князь. Я уверен, она ждет вас, и вы уедете к ней, раньше чем в Нью-Йорке наступит зима. Зимы там отвратительные, ужасные. Русские.

Репнин сказал, что поездка к жене в Америку для него маловероятна. Вряд ли удастся. К счастью, она там с теткой.

Ордынский вдруг остановился посреди комнаты и молча, с удивлением уставился на Репнина. Кто знает, о чем он думал, но явно был растерян.

Затем, снова придя в себя, прибавил, что все в абсолютном порядке. Репнин спокойно может сюда переехать в субботу. Мэри будет его ждать и передаст ключи. Ордынский сказал ему адрес и номер телефона. Плату за квартиру пусть вносит на его имя ближайшему агенту, Мэри его знает. Назвал сумму. Квартплата оказалась небольшой.

Словно что-то припомнив, Ордынский заметил: по его возвращении им надо будет встречаться почаще. А вообще, он очень рад, что смог Репнину помочь. Удивительное стечение обстоятельств, но ему приятно. До его возвращения лучшего и искать не надо. Когда он вернется, они попробуют предпринять что-либо поумнее, чем то, что было до сих пор, и, конечно, не с англичанами. Нехорошо, что Репнин не сообщил ему в свое время об отъезде жены в Америку.

Растроганный и смущенный, Репнин пробормотал, что пан Тадеуш сделал для него и так слишком много. А до тех пор, как он вернется, здесь многое может измениться. Главное, у Репнина на эти два месяца в Лондоне будет крыша над головой. Отказ деревенских хозяев явился для него полной неожиданностью. Он очень ему благодарен. А к тому времени, может быть, и в его жизни произойдут перемены, хотя он, конечно, не смог бы вот так, на два месяца съездить в Россию.

После этих слов, словно договорившись, они оба умолкли, больше ни о чем друг друга не спрашивали, а осматривая комнаты, похлопывали один другого по плечу и долго держались за руки при расставании. Как актеры на сцене.

Спускаясь вместе с Репниным по лестнице, Ордынский как-то принужденно улыбался. В Польше, сказал он, с тех пор как она снова имеет дело с Россией, неспокойно. Время от времени мы задаемся вопросом, не лучше ли бы нам было с немцами? А что на это ответить — он и сам не знает.

Услышав такое, Репнин остановился, но потом тоже улыбнулся. Он знал — во время войны Ордынский был на стороне русских. К тому же Ордынский никогда не говорил всерьез.

Он отказался от предложения поляка отвезти его обратно на машине. К чему это? Не надо. Дорогу он знает. До Доркинга идет автобус.

Затем они сердечно распрощались. Поляк провожал Репнина взглядом, пока тот не свернул за угол возле универмага, в маленькую узкую улочку, где некогда располагались господские конюшни. Конюшни были перестроены в дома для молодых супружеских пар.

Возвратившись в свое жилище на шоссе, ведущем в Доркинг, Репнин обнаружил на столе письмо. Думал, оно из Америки, а оказалось — из Ричмонда. Это было приглашение на уик-энд от леди Парк. Репнин сразу же написал ответ и отнес его на почту в Доркинг. Он очень извиняется. В субботу вынужден переезжать в Лондон. Сообщает свой новый адрес. Затем звонит Джонсу. Однако Джонса в конюшнях нет.

В субботу рано утром Репнин отправил багаж в Лондон, на свой новый адрес. А около девяти прибыл туда и сам на такси. С собой привез лишь один чемодан. Вид чемодана вызывал у него смех. Чемоданы неустанно путешествовали за ним по Лондону. В десять часов он позвонил в квартиру. Ордынский уже уехал.

Дверь открыла поджидавшая его горничная Ордынского — Мэри. Это была пожилая англичанка, очень полная. Она сказала, что вещи его прибыли. Сказала также, что ее зовут Мэри. Репнину при этом подумалось, что все горничные в Лондоне почему-то зовутся Мэри. В доме было чисто. Завтрак стоял на столе.

Если он хочет, Мэри может покупать ему все, что потребуется по дому. Она всех вокруг знает. У Ордынского работает второй год. Ей сказано, что за половину рабочего дня она будет получать с него три с полтиной, он также будет платить за нее страховку. Ее это устраивает. Во второй половине дня она подрабатывает в другом месте. У нее больной муж. Детей, слава Богу, нет.

Новая квартира сразу же понравилась Репнину. Доставшаяся ему от пана Тадеуша служанка не походила ни на русскую, ни на англичанку. Толстая, совсем круглая, но очень аккуратная и старательная. Она была бедна, но держала себя так, словно служит у какого-нибудь лорда. О себе сообщила лишь, что живет с больным мужем. Ордынский устроил ее мужа управляющим в муниципальный жилой дом, где находятся квартиры и ателье художников, тут поблизости.

Репнин заметил, что она может приходить по утрам, когда ей удобно, а что до него самого, то он, особенно летом, встает очень рано. Он даст ей ключи. Она может все закончить до завтрака и быть свободной. После завтрака он обычно тоже уходит.

Поймав ее испуганный взгляд, добавил — на ее жалованье это не повлияет. Она будет получать все, что положено, за половинный рабочий день. Наоборот, ему даже будет приятно остаться одному в доме. Ему нужен покой для работы. Тишина. Полная.

Выслушав его, она удовлетворенно улыбается. В первый же день в его новой квартире звонит телефон. Говорит Джонс. Репнина разыскивает леди Лавиния. Спрашивает, как это следует понимать. Ему отправлено жалованье за июль, он его не взял и покинул Доркинг посреди месяца. За самовольное прекращение работы можно угодить в тюрьму. Джонс сообщил старой графине его новый адрес. Пусть сама решает, что дальше делать.

На это Репнин отвечает, что ему неожиданно было предложено освободить комнату. Попросили срочно выехать, вот он и выехал. У него только одна просьба, чтобы последили за письмами на его имя из Америки. Чтобы письма не затерялись. О перемене адреса он уже заявил в Доркинге на почте.

Через некоторое время Репнину в его новую квартиру звонит секретарша графини. Смеется в трубку: леди Лавиния ужасно сердится. Его искали повсюду. Леди Лавиния желает поговорить с ним лично.

Тогда в трубке слышится голос старухи. Почему он уехал? Бросил работу, без предупреждения. Русские, очевидно, неспособны работать как следует, они легкомысленны, сами себе вредят. Она даже слышать не хочет о каком-либо ввозе в Англию русских скакунов. Просит его на следующей неделе позвонить ее родственнику. С нее хватит этих сумасбродных идей.

Затем снова трубку берет секретарша.

Говорит, что на следующей неделе возвращается сэр Малькольм. Он будет решать дальнейшую судьбу Репнина. Леди Лавиния просит его не докучать ей в дальнейшем своими проблемами.

Секретарша передает привет графу Ордынскому. Она не знала, что Репнин живет в его доме. Ордынский — настоящий кавалер. Она от него в восторге. Он защищал Лондон. Истинный джентльмен.

Записал ли он номер телефона канцелярии сэра Малькольма? Теперь уж пусть сам с ним связывается.

Она продолжала что-то болтать, но Репнин опустил трубку.

Начало августа в Лондоне ознаменовано началом летних отпусков. Уход из конюшен графини Пановой именно в это время, бесконечные телефонные звонки и угрозы, в том числе от Беляева, окончательно добили русского эмигранта, почувствовавшего себя словно в тюрьме. Князь превратился в бродягу. В жулика. В безработного, уклоняющегося от любого дела. Как и большинство русских людей, Репнин обладал железной волей, вспыльчивостью и был нетерпелив, а тут вдруг как-то ослаб. Его воля сменилась тоской и печалью, он с отвращением думал о неудачах, которые преследовали его в Лондоне. Телефонные разговоры, особенно разговор со старой графиней, явились каплей, переполнившей чашу желчи, которую Репнин вынужден был выпить. Так принято говорить. А по сути дела, это глупость. Капля может вытеснить из чаши только одну каплю, и не может опустошить ее всю. Чаша как была, так и остается полной.

События августовских дней сделали Репнина слепым и глухим ко всему окружающему. Он бессмысленно, как помешанный, слонялся из угла в угол по квартире Ордынского. Направо-налево, шаг вперед, два назад. Переставлял стаканы, чашки, перекладывал бумаги, книги, искал местечко, где мог бы спокойно сесть, подумать, решить, что делать дальше. Был настолько убит преследующими его неудачами, окружающей ложью, постоянными обидами, какими-то подозрениями, что первые три дня августа вообще не выходил из дому.

Мэри — та Мэри, что приходила убраться в квартире, видела все, это, наблюдала за ним и старалась не попадаться ему на глаза. Передвигалась по квартире бесшумно, словно в доме тяжелобольной.

Репнин был поражен, найдя некоторое утешение там, где меньше всего ожидал. Случайно, в чемодане он обнаружил деньги, оставшиеся со времени игры на скачках. Значительных скачек больше не предвиделось, и он успокоился, что теперь сможет протянуть до октября. Сохранилась у него и некоторая сумма в банке. А найдя еще сто фунтов в альбоме, подаренном ему графом Андреем, он даже рассмеялся.

В последующие дни, во всяком случае так ему казалось, жизнь его изменилась, да и он сам, обретший крышу над головой, без жены, начал меняться. Стал спокойнее, словно остался один на свете. Совсем один. Совсем другой человек. Замечал, что становится холодным, чувствовал прилив сил. Как будто переселился в этот дом из какого-то другого мира и был уже не самим собой. Не таким, как прежде. Стал другим Репниным, на которого время от времени сам поглядывал со стороны, тайно, с удивлением. Это был человек, распрямивший плечи. С другой внешностью. Другого возраста. Человек, пришедший в этот дом Репниным, сменившим другого Репнина, какой существовал раньше.

Он рано вставал. Шел купаться на озеро в Гайд-парке. Потом возвращался завтракать. Мэри, окончив уборку, уже уходила. Он раскладывал свои вещи, одежду, обувь, разбирал чемодан, просматривал старые письма и рвал их. Потом писал письмо Наде.

Писал длинное письмо в Америку. Раз пять рвал его и начинал снова. Как будто Надя оттуда, из-за океана наблюдает за ним, как будто своими огромными круглыми, как солнце и луна, глазами видит все, что здесь происходит, он, сбитый с толку, спрашивал себя, что может он сказать жене о себе, о своей жизни, теперь, когда остался один? Что расскажет ей о старой графине, о произошедшем с ним в Доркинге? И приходил к выводу, что было бы лучше обо всем этом умолчать. Их разделяет сейчас огромный океан.

Смешней и непривычней всего в этой квартире было то, что со стены постоянно глядели на него три Наполеона.

Поселивший его у себя Ордынский обожал Наполеона. То ли в шутку, то ли вследствие внутренней потребности поляк ежеминутно упоминал Наполеона и без конца говорил о нем. Как о величайшем полководце. Величайшем французе. Величайшем человеке. Величайшем европейце. Самом большом друге Польши.

С первых дней знакомства Репнин и Ордынский часто препирались по этому поводу, поскольку Репнин не любил императора. И, вероятно, как раз поэтому Ордынский не упускал случая, чтобы не кольнуть Репнина, вспоминая Наполеона, который победил русских и вступил в Москву. Сейчас в квартире Ордынского Репнина просто преследовал трижды повторенный Наполеон с упавшей на лоб прядью волос.

Он подумал, не снять ли портреты и не убрать ли их в шкаф до приезда хозяина, с глаз долой. Или перевернуть лицом к стене, или закрыть чем-либо. Но решил, что на такое, в чужой квартире, он все-таки не имеет права. К тому же, что бы об этом подумала Мэри?

Vive l’Empereur!

Было абсолютно недопустимо, невозможно, чтобы Надя узнала о том, что произошло у него со старой графиней, но Репнин, размышляя о случившемся, видел все как-то со стороны, будто актер, и мог поклясться, что разыграл некую сцену в некоем театре.

Как?

А так. Будто случилось это с кем-то другим.

Он уже написал пять длинных писем, и выходило, что пишет только о висящем на стене Наполеоне. С каждым разом письма становились все длиннее, и он все яростнее их рвал.

Шестое, которое он таки не порвал и решил отнести на почту, было самым длинным.

Измученный и уставший Репнин, наконец взяв письмо, отправился на почту. Вместо того чтобы написать жене о себе, он все его посвятил Наполеону. Капля переполнила чашу. Так это говорится. Он ничего не рассказал Наде о графине. Лишь в нескольких словах коснулся своей жизни. Впрочем, о чем он мог ей сообщить?

Он намеревался отправить письмо с центрального почтамта, неподалеку от собора святого Павла, который работает круглосуточно, но в последнюю минуту порвал и это письмо. Потом написал еще одно, предназначенное только для Нади. Кроме нескольких слов об Ордынском, оно все состояло из нежнейших излияний. Это было самое нежное письмо, посланное им в Америку. А в ушах у него неумолчно звучал чей-то голос и мешал писать: «Ней воскреснет, воскреснет!»

Прежде чем снова пойти на почту, он долго сидел, глядя на три портрета Наполеона. Он был бы счастлив, если б мог просто выбросить их в окно. На узкой улочке было спокойно и тихо и идти никуда не хотелось. Хоть район Челзи находится в центре города, населяют его не торговцы, а молодые, романтичные художники. Большинство живущих здесь молодых пар — актеры, литераторы — богема, веселые люди, похожие на парижан. В тот час на улице, под его окнами вообще никого не было. Дома, открытые окна, закрытые двери, мостовая — все безмолвствовало… Все казалось погруженным в сон, мертвым. Репнин стоял у окна, выглядывая из-за занавески.

А по ночам этот район Лондона оживал — молодой, шумный, веселый. На крылечке каждого дома были выставлены или высажены цветы. Возле одной из калиток прямо на улице стоял огромный, новый унитаз, наполненный землей, в котором тоже росли цветы.

Как памятник? Что бы это могло обозначать?

Собираясь на почту, Репнин смотрел в окно, на окружающий мир, а на него смотрели со стен три Наполеона.

Он никак не мог заставить себя выйти из дому. Было уже четыре часа, когда наконец он решился пойти на почтамт, чтобы отправить письмо. Взглянул на часы. В ту же секунду зазвенел колокольчик.

Репнин решил, что это, конечно, к Ордынскому. Посмотрел сквозь жалюзи. У двери стояла молодая дама. На голове у нее была широкополая соломенная шляпа. На носу — огромные черные очки. Он едва ее узнал. Это была его юная соотечественница, вышедшая замуж за старого шотландца.

Когда он открыл дверь, она громко рассмеялась. Не терпелось, мол, посмотреть, куда его поместили. Жаль, что он не приехал в Ричмонд на уик-энд. Надеется, в следующий раз приедет. Будут кататься верхом по ричмондскому лесу.

Обходя комнаты и разглядывая книги, для чего даже приседала на корточки, она сообщила, что оставила машину возле станции подземки, в соседнем сквере. Там ее будет ждать Пегги. Они с Пегги сейчас очень подружились. Она очень ее любит. Госпоже Петерс удалось вызволить дочку из Ирландии. Забрала ее, так сказать, от мужа, и Сорокину вернули мундир. Его послали в Берлин. Пегги поедет к мужу. Они любят друг друга. Они — это Пегги и Константин. Генерал Петряев, по наговорам своей жены, хочет их разлучить. Они этого не допустят. Они — это сэр Малькольм и она. Сорокин снова офицер королевского воздушного флота. Никто не смеет коснуться его супруги. Сорокин перешел в католичество. Католичка теперь и Пегги. Это счастливая молодая пара.

Ольга Николаевна болтала, пританцовывая вокруг чемодана. Рядом стояла длинная шеренга поношенных репнинских туфель. Она перепрыгнула через них, а заодно и через самовар.

Репнин был растерян. Тогда она подошла к нему, обняла и прошептала: Kiss me. Потом еще крепче сжала объятия и, закрыв глаза, тихо повторила то же самое несколько раз, не по-русски, а по-английски.

ОГРОМНЫЙ ШОТЛАНДЕЦ

Рано утром в понедельник, на следующий день после визита молоденькой соотечественницы Репнину сообщают из Доркинга, что сэр Малькольм Парк возвратился из Парижа и Репнину следует явиться в его канцелярию, в Лондоне, в одиннадцать часов. Дело важное и не терпит отлагательства.

Называют адрес. Номер телефона канцелярии. (Этих номеров в телефонном справочнике нет.)

Прежде чем отправиться, Репнин звонит туда и уточняет, правильно ли он все понял. С ним говорят какие-то женщины и мужчины. Они подтверждают, что все точно, и указывают станцию подземки, ближайшую. Тогда Репнин заверяет их, что будет в назначенное время.

В то утро, сам не зная отчего, он снял со стены в квартире Ордынского все три портрета Наполеона. Затем оделся в костюм Эдуарда VII, вернее в костюм, какие были в моде во времена этого короля. Аккуратно выбритый и отутюженный, он отправился взглянуть в глаза старому шотландцу, владеющему плантациями на острове Цейлон.

Чтобы признаться, если старик уже все знает, но только в том случае, если он уже знает, что жена ему неверна. Изменяет с ним, бездомным русским князем, который годится ей в отцы. Что она неверна этому огромному, прекрасно сложенному сэру Малькольму, который по возрасту мог бы быть ей дедушкой.

Разве такое возможно?

Возможно, и по ряду причин, а Репнину кажется, прежде всего потому, что он живет теперь в доме, где на стене висят три портрета Наполеона, а еще вероятней потому, что в мире многое переменилось.

Правда, сейчас, в Лондоне, он только русский эмигрант, никто и ничто, живой труп, о чем его шотландскому благородию хорошо известно. Да, он белый русский эмигрант, хотя стал им только потому, что оказался в Лондоне, ибо Красная Армия взяла верх. La grande armée[33] — в настоящее время Красная Армия. И скрывать тут нечего. Ольга Николаевна сама пришла и отдалась ему. Призналась, что решилась на это еще в Корнуолле. Ну и что теперь делать?

Понурый, разбитый, как после утомительного рабочего дня в школе верховой езды в Милл-Хилле, Репнин плетется к ближайшей станции метро, рядом с театром на площади Slone.

Он теперь не чувствует себя безработным в Лондоне. Не вынужден выпрашивать работу. У всяких шотландцев. Он теперь играет на ипподроме. Проиграл на скачках — решил ставить на рысистых. Живет безмятежно, а что будет в сентябре — подумаешь, какое дело. Будь что будет. Во всяком случае, его самого на этом свете уже не будет. А до того времени можно неплохо пожить. Имеющиеся у него деньги он заработал честным трудом, не попрошайничал. По милости скакунов, которые, вероятно, сжалились над бедным эмигрантом. Этого стыдиться не следует. Они не станут измываться над ним, как старая графиня.

Что понадобилось от него Парку?

Поди-ка не начнет расспрашивать его о своей супруге?

Может, и начнет, но тем не менее: La grande armée — сейчас русская армия.

Это точно: он эмигрант, он принадлежит белой армии, разбитой, он не имеет права гордиться победами Красной Армии. Он служил в армии, которая была игрушкой в чужих руках, которую снаряжали англичане, американцы, французы, итальянцы, греки и даже японцы. А сражалась она против русских же людей и теперь развеяна по всему миру, словно мусор. Во время революций случается всякое. Всякое случалось и в Кронштадте. И все же Парк должен признать: та, белая армия прежде была увенчана орденами Святого Георгия всех четырех степеней, пока собственноручно не совершила самоубийство. Она заплатила за все своими жертвами и слезами. Но это в прошлом. Прошлое.

О чем изволит сейчас разговаривать с ним его шотландское благородие? О женщинах? О браке?

Для русского человека секс вовсе не основа основ. Надо молчать. Его, князя, Лондон превратил в мелкую сошку, в счетовода у каких-то седельников, сапожников, обувщиков, в носильщика, в конюха. Что надо от него этому исполинскому шотландцу? Хочет поговорить о женах? Но об этом не разговаривают. Может, он хочет предложить ему новую работу?

Но что бы он ему ни предложил, как бы ни унижал в дальнейшем и ни надувал его Лондон, существует та, другая, не белая, а красная армия, к которой, как это ни странно, князь все-таки душой принадлежит. Армия — победительница. Жаль только графа Покровского. Что за службу ему там предложили? Да, да, а Репнину не хотелось бы лишь отвечать на вопрос о том, правда ли, что сэру Малькольму изменяет жена. Но что делать? Она учит русский язык. Разве этого не достаточно?

А та битая, несчастная белая армия была частью России и говорила на очаровательном языке. На русском. На языке Пушкина. Лучше бы шотландцу ни о чем его не спрашивать. La grande armée сейчас — российская армия.

(Репнин упустил из виду, что Ольга Николаевна, предлагая ему себя, воспользовалась не русским, а английским языком.)

Размышляя о том, что шотландец будет расспрашивать его как своего брачного «помощника», Репнин испытывал чувство стыда, и оно не покидало его всю дорогу, пока поезд метро мчался к станции Святого Павла. От смущения, что ему придется разговаривать на подобную тему, Репнина бросило в жар и, сидя в вагоне, под землей, он побагровел, сразу став похожим на английского священника, которого душит тесный воротничок; такой воротник английские священники называют в шутку «собачьим ошейником». Dog’s collar.

Сидевшие напротив пассажиры вполне могли заключить, что перед ними — пьяница, у которого к горлу подступает тошнота, и что он таращит глаза, боясь, как бы его не вырвало. О чем станет спрашивать Парк? Этот вопрос не давал Репнину покоя, вызывая не страх, а ощущение стыда. По возрасту он годился молодой женщине в отцы. А шотландец — в дедушки. Разве это не смешно? Ему хотелось поскорей остаться с Парком с глазу на глаз.

Здание, адрес которого ему дали, находилось неподалеку от собора святого Павла. Старинный особняк в окружении высоких современных новостроек производил странное впечатление. Он выглядел будто привидение, явившееся из якобинских времен. Пока Репнин шел к калитке, он никого не встретил. Двери можно было дать лет двести. В доме было четыре этажа. Рамы огромных английских окон подымались и опускались подобно гильотине. Над входной дверью имелся навес, который в Лондоне называют «капюшон». Hood.

В двух шагах отсюда располагалось издательство, где совсем недавно Репнин получал книги.

Ему вспомнился чемодан.

Между тем дворик, в котором он очутился, представлял собою идиллический уголок старого Лондона. Вдоль устланной плиткой дорожки стояли пустые мусорные урны, явно никем не употреблявшиеся. Они были чистыми и сверкали словно серебряные. Деревянные балконы обвивали гирлянды цветов, как два века назад. Посреди двора из каменного фонтана журча струилась вода.

В вестибюле на прикрепленной к стене табличке он прочитал фамилии арендаторов. Несколько издателей, два адвоката и сэр Малькольм. Названный редактором какого-то шотландского журнала, издаваемого обществом охотников.

Репнин не знал, что Парк, кроме этой, имеет еще две конторы, но в другом, более аристократическом районе Лондона, где целая улица состоит из прекрасных особняков, имеющих форму полумесяца. Crescent. Поднявшись на второй этаж, он через двустворчатые двери вошел в приемную канцелярии Парка, где сразу же ему сообщили — его ждут. В первой комнате он увидел двух молодых служащих. Из второй доносился ритмичный стук пишущих машинок. Секретарши сэра Малькольма были тоже молодыми и хорошенькими. Проводив его к Парку, обе мгновенно исчезли. В окно был виден собор святого Павла. А когда Парк предложил ему сесть в огромное кожаное кресло, Репнин, оглядевшись, заметил, что стены увешаны фотографиями беговых коней и рысаков.

Сел и сэр Малькольм.

Взглянув в окно, Репнин понял, что находится где-то неподалеку от того перекрестка, куда еще недавно сносил книги для магазина, который покинул. В Лондоне каждое происходящее с ним событие является неким продолжением предыдущего, и сам он, казалось, существует только для того, чтобы все время что-то продолжать. Сэр Малькольм убрал со стола бумаги, но не закурил и не предложил закурить Репнину. С тех пор, как Репнин его видел последний раз, сэр Малькольм сильно изменился. Прошло слишком мало времени, чтобы так постареть. Он очень сдал после Корнуолла. Стиль его одежды был прежний, но в лице появилось что-то новое. Он выглядел очень усталым. Он был такой же длинноногий, на нем были те же знакомые брюки и клетчатая рубашка, но он сутулился, чего прежде никогда себе не позволял. Щеки отвисли и приобрели цвет мяса убитого оленя. При разговоре рот его оставался полуоткрытым. В этом лице ничто не напоминало сейчас вырезанный из дерева символ Солнца, его скорее можно было бы сравнить со слепком полной Луны, когда ее начинают застилать облака. Парк уставился на Репнина своими огромными, белесыми глазами. Смотрел холодно.

Потянулся рукой за лежащей в пепельнице пустой трубкой, однако не закурил. Его родственница, сказал, отказывается от ввоза скакунов из России. А он сам — нет. Дело в том, что он намерен осуществить свою давнишнюю мечту. Он полагает (I think), что Репнин мог бы в этом помочь. Репнин ему понадобится, когда кони будут доставлены в Англию. Эти кони произведут фурор. Речь идет не только о барыше, цели скорее чисто спортивные. Дело в том, что русские скакуны внесут нечто совсем новое в организацию скачек. И в Англии, и в Шотландии. Ничего подобного не знали ни Ньюмаркет, ни Эскот и ни Эпсом. Что об этом думает Репнин? Он давал уроки верховой езды в Милл-Хилле.

Глядя на Парка, Репнин вдруг увидел перед собой портрет изображенного в красном мундире славного губернатора Гибралтара, который не сдался врагам, защищая крепость. Репнина он удивил. Удивил в полном смысле этого слова. Почему он так увлечен тем, что сейчас сказал? Этим приобретением русских жеребцов?

И все-таки у него отлегло от сердца. Репнин даже повеселел — Парк не расспрашивал ни о своей, ни о его жене и не докучал ему, как это обычно делали другие, назойливыми предложениями выпить или закурить, хотя Репнин постоянно всем твердил, что не курит. Беседовать с величественным шотландцем было скучно, но Репнин отвечал ему очень учтиво. Сказал, что сомневается, насколько удачно избрана его кандидатура для подобной работы. Никогда прежде ни о чем таком он не думал. И не уверен, сможет ли сказать по этому поводу что-либо заслуживающее внимания.

Поскольку сэр Малькольм молчал, Репнин продолжал говорить, только чтобы выказать этому старому колоссу свое доброе расположение. Он некогда разбирался в русских скакунах и в скачках, которые устраивались в Санкт-Петербурге, но все это было так давно. Посещал он и скачки в Париже, и полагает, что сэру Малькольму бо́льшие услуги мог бы оказать специалист-парижанин. По его мнению, Париж нынче главный конкурент Лондона в этом отношении. Впрочем, он думает (I think) — русские кони действительно произведут фурор в Лондоне.

Парк положил трубку обратно в пепельницу.

Он нахмурился. Конечно, нынче Париж главный соперник Лондона в смысле скачек, но это временно. Постоянные победы английских скакунов успокоили Лондон, и кони здесь просто избалованы. Они потеряли форму. Утратили выносливость. Но все должно измениться. Сейчас опасность грозит из Ирландии. Главные соперники — ирландские кони, и, по мнению Сорокина, которого Репнин знает и который только что вернулся из Ирландии, соперники весьма серьезные. А победа ирландцев означала бы позор для Англии.

Надо ли понимать слова Репнина так, что он навсегда отказывается где-либо служить? Парк пригласил его с целью побеседовать и выяснить, что произошло в Доркинге. Леди Данкен говорит, будто он самовольно оставил свое рабочее место и на него следовало бы подать в суд. Джонс утверждает, что Репнин погубил ту молодую ирландскую кобылку. Она проиграла скачки. Он, Парк, очень об этом сожалеет. Он бы хотел ему помочь. Эмигрантская судьба не сахар.

На это Репнин отвечает, что отказался от жалованья за июль, которое ему было послано с запозданием, и, следовательно, считает излишним дальнейшие разговоры о Доркинге. Он не намерен возвращаться на службу к леди Данкен. Охотнее бы согласился вместе с бывшими польскими полковниками чистить серебро и мыть посуду в «Дорчестере».

Огромный шотландец смотрел на него хмуро.

Как ему будет угодно. Что до Парка, то он еще в Корнуолле, узнав его судьбу, обещал свою помощь. Пытается помочь и сейчас, но, оказывается, это не так-то просто. Впрочем, план ввоза русских коней пока что висит на волоске. Одного-единственного слова графа Покровского было достаточно, чтобы те безумцы в Москве все испортили. Однако это не значит, что Парк откажется от своих намерений и не будет предпринимать дальнейшие шаги, чтобы отрезвить этих сумасшедших, потому что он, Парк, знает и любит Россию, на стороне которой участвовал в двух войнах. Русский народ — хороший, испорчены только русские господа. Во всяком случае, ему хотелось бы вернуться к разговору с Репниным и участвовать в продолжении его судьбы. Ибо и судьба имеет продолжение. У него есть еще одно предложение. Он предлагает Репнину место служащего в своей конторе. Будет получать то же жалованье, как если б занимался конями. Первое время. Но в дальнейшем оно будет расти. Кроме того, Парк берет на себя оплату квартиры. Завтра через адвоката Репнин получит соответствующее письмо. На этот раз на предложение ему следует ответить письменно.

Тогда Репнин, как-то странно улыбаясь, отвечает, что он охотнее всего вообще бы исчез из Лондона, но теперь, случайно, обрел крышу над головой и поэтому о предложении Парка подумает. Сначала он еще раз попытается продать свои фотографии медвежьей охоты в Сибири. Ему сказали, что книгу эту намерены купить. Если сэр Малькольм согласен, он бы сообщил ему свое решение в сентябре. В данное время он затрудняется окончательно ответить на это предложение. Его выгнали из квартиры и со службы в Доркинге. То и другое сделали почти без предупреждения, неожиданно, и он вынужден был срочно съехать. Он попытается сделать так, чтобы подобное не повторилось.

С удивлением он заметил, что при этих словах шотландец ухмыльнулся, хотя постарался скрыть свою ухмылку. Хорошо, сказал сэр Малькольм, подождем до сентября. Речь идет об организации нового, прямого сообщения по морю между Англией и этими сумасшедшими в Москве. Гулль — Ленинград. Тут и для Репнина найдется кое-какое дело. Он ему нужен.

Затем Парк спросил о Наде. Потом подошел к шкафу и вынул две книги, явно для кого-то приготовленные. Попросил Репнина их прочесть. Тут описаны морские пути между Англией и Санкт-Петербургом, в прошлом. А еще лучше, если, мол, Репнин пойдет и взглянет на ту контору и кафе при ней, где некогда были заключены первые договоры балтийских судовладельцев и английских торговцев относительно сообщений на Балтийском море. Baltic Exchange. Это имя получит и его новый корабль. Это очень романтическая история. Он велит секретарше подготовить для Репнина рекомендательное письмо. Разрешение на посещение судна. Он, Парк, на днях возвращается в Париж. Они с генеральшей Барсутовой обивают пороги русского посольства в Париже. Прикладывают все силы, чтобы втолковать этим психам, что граф Андрей ни в чем не виноват, что Покровский во время революции еще ходить не умел, что родители увезли его из России грудным ребенком. Помимо всего прочего, он французский подданный. Русские не имеют на него никаких прав. Он думает (I think) даже, что эти московские безумцы должны за многое благодарить его, Парка. Он, Парк, им еще пригодится.

Он снова советует Репнину посетить балтийские канцелярии и морской музей. Парк полагает, что англичане, и шотландцы, конечно, и шведы на Балтийском море должны чувствовать себя как в родном доме. Он, Парк, это море хорошо знает и любит его. Если Репнин пожелает, он предоставит ему возможность взглянуть своими собственными глазами на горячо любимый им Санкт-Петербург. Об этом несколько раз напоминала ему его супруга. Она учит русский язык. Он не имеет ничего против этого, хотя сам не любит Пушкина. Ему, Парку, не нравится Пушкин, этот опиум для русского народа. Если уж им так нужна поэзия, лучше бы любили Лермонтова. Он любит Лермонтова значительно больше, чем Пушкина. Может, потому, что Лермонтов по происхождению шотландец? — прибавил и покраснел от смущения.

Посещение Парка, вероятно, на этом бы и завершилось, если бы огромный шотландец вдруг, как бы ни с того ни с сего, не задал Репнину вопрос, который застиг того врасплох, изумил и вывел из себя. Сэр Малькольм спросил, известно ли Репнину, что граф Андрей в Париже появлялся в форме русского офицера и состоял на разведывательной службе у генерала Мюллера. Он, конечно, очень извиняется, но хочет уточнить у самого Репнина — не служил ли и он в то время в штабе Деникина? Это очень важно. От этого зависит сейчас судьба Покровского. Парку это необходимо знать. Репнин может рассказать ему все начистоту и о себе, и о графе Покровском. Англичане умеют хранить тайну.

Побагровев, не скрывая, что оскорблен старым шотландцем, Репнин быстро заговорил. С улыбкой, желчной.

Зачем это ему понадобилось? — сначала спросил глухо.

Затем, отвечал сэр Малькольм, что власти здесь расспрашивают его о Покровском, да и о Репнине тоже. Подозревают, что оба питают какие-то странные симпатии к тем безумцам в Москве.

Репнин смотрел старику прямо в глаза горящим взглядом, будто готов броситься и схватить его за глотку. Однако вскоре его взор угас. Поблек и словно растворился на внезапно побледневшем лице. С графом Андреем, сказал Репнин, он на подобные темы никогда не разговаривал. Что же до него самого — он не скрывает и никогда не скрывал своих симпатий. Он продолжает любить Россию.

Парк пристально смотрел на Репнина и тоже улыбался. И все же, сказал немного тише, князь, вероятно, не может испытывать симпатии в России к тем, которые натворили там черт знает что, допустили столько мерзости, ужасов, не укладывающихся в голове насилий. И он должен в этом признаться. Как может князь все это одобрять? Например, он, Парк, не мог бы жить в стране, где нет свободы — свободы печати, свободы слова, свободы мысли.

Что касается его, отвечал Репнин, то он никогда не одобрял того, о чем сейчас было сказано. А если речь идет о свободе, то разговор об этой даме, в честь которой по всему свету воздвигнуто столько памятников, слишком бы затянулся. Лучше его не начинать. Репнин бы хотел сказать лишь одно: человек не имеет права на измену и предательство. Не имеет права служить чужеземцу. Никогда. А несправедливости в мире всегда хватало, и конца ей не видно. Революция — это не увеселительная прогулка. Ней любил Францию, столько раз был ранен, защищая ее. И не требовал от жизни бог весть что. Даже верности собственной жены. А когда Франция Людовика приговорила его к расстрелу, он сам скомандовал залп. Другие революционные маршалы поцеловали руку короля. Что же до Репнина, он прежде всего русский и должен сносить свою судьбу. Отец хотел пристроить его секретарем к Сазонову, когда скончался Бенкендорф, русский посол в Лондоне. Дядя мечтал, что он будет опытным инженером на его сибирских рудниках — кто и что только не хотел из него сделать. Попав в штаб Брусилова, Репнин неожиданно стал солдатом. Прапорщиком. Брусилов остался в России, а он не остался и не намерен более что-либо предпринимать и менять в себе. Будет таким, как есть, до конца. Для него все, что произошло в России, представляется каким-то страшным сном. Но сейчас Этот сон явно становится лучше. Вот и все. Сон стал лучше!

Вероятно, чтобы хоть несколько успокоить его, шотландец начал расточать похвалы царской армии и заметил, что вначале, во время первой мировой войны, у русских все шло прекрасно. Артиллерия Иванова гремела, подобно грому. Брусилов разбил неприятельскую армию в пух и прах. России надо было до конца держаться Англии, и все было бы хорошо. Вместе с Англией Россия бы торжествовала победу.

А Репнин уже раскаивался, что пустился в болтовню со стариком, и укорял себя за бессмысленный диалог с этим шотландским верблюдом. К чему он? После того, что произошло с Покровским, он не ожидал подобного разговора, но не хотел спрашивать, чего от него добиваются. Репнин поднялся, давая понять, что намерен прервать беседу. Произнес свою обычную фразу: все в прошлом. Все уже давно прошло. А когда шотландец еще раз повторил, что останься Россия до конца вместе с Англией, ей было бы лучше, Репнин иронически улыбнулся.

Он не верит, не верит, что для России так было бы лучше и что это могло бы ее спасти.

А когда шотландец вдруг заявил, что, по сути дела, Россия изменила в войне союзническим договорам, у Репнина кровь бросилась к голове.

Да, да, но вопрос лишь в том, кто из союзников кого предал? Да, в начале войны Иванов гремел со своей артиллерией как гром. Мы спасали Францию. Брусилов повел на бойню миллионы солдат, чтоб вовлечь в войну еще одного союзника — Италию. Хорошо, хорошо. Ура нашим верным союзникам! Верным союзникам? А у союзников и во время первой мировой и во время второй войны на уме был двойной план. Чтобы Германию направить не на запад, а на восток, на Россию. Чтобы в конце концов за мирным зеленым столом России среди победителей не оказалось.

— Все это — чистый бред! — воскликнул огромный шотландец.

— Нет, это не бред, — спокойно ответил ему Репнин. — Россия на своих плечах вынесла главную тяжесть войны, а когда войну проиграла, мы продолжали стоять по стойке смирно перед царской ложей в Мариинском театре. Нас ничему не научили ни декабристы, ни Пушкин. Мы, царские офицеры, за исключением моего покойного товарища Барлова, продолжали стоять по стойке смирно тогда, когда даже неграмотные казаки на Знаменской площади отказались подчиняться командам. Безумцы и сумасшедшие не те, что сейчас в Москве. А мы.

Парк был явно взбешен. Злобно повторял:

— То, что сейчас говорите вы, бывший царский офицер, очень любопытно. По-вашему, выходит, офицеры должны были стать на колени перед красными знаменами, расстрелять царя и капитулировать?

Парк явно не рассчитывал на такой оборот беседы и смотрел на Репнина с изумлением, особенно после того, как Репнин с усмешкой ответил: да, именно, они должны были сделать нечто подобное. То, например, что сделал Барлов. То, что в подобной ситуации сделали бы декабристы, что сделал бы Пушкин или что сделал Тухачевский.

— А вы не хотите учесть, что сделали красные?

— Они, сэр Малькольм, создали армию. Новую армию, — прибавил Репнин, зардевшись. — Для меня что вы ни говорите, этого уже достаточно. Они спасли Россию. Для меня этого достаточно.

Последние слова Репнина окончательно вывели шотландца из себя. Он закричал театрально, во весь голос: что они спасли? Какую Россию? Проходимцы без рода и племени? Космополиты?

Репнин с удивлением глядел на Парка, но не улыбался. Он вспомнил, что там, в России, у него осталась мать, которая, если верить сообщению Красного Креста, пять лет назад еще была жива. Парк тоже встал и уже примирительно говорил: он понимает — в тот момент царской армии трудно было определить свою позицию, решить, куда податься, направо или налево.

Репнин снова заулыбался: да, да, он и сам давно убедился — отдельный человек, отдельный солдат во время войны, в том числе и гражданской войны, лишен свободы выбора, над ним довлеет некая «географическая» судьба. Лично в его судьбе решающим оказалось то, что в Екатеринодаре в штабе Деникина он случайно встретился с отцом.

У шотландца или переменилось настроение, или ему уже надоели распри — он сказал, что отчасти согласен с Репниным. Ведь еще в Фермопилах произошло нечто подобное. Так постоянно было и в Шотландии. Удивительна судьба солдата. Он сочувствует солдатам. И Шотландия ведь страна солдат.

В Шотландии на протяжении долгих веков народный костюм определял истинную судьбу людей, так было и в его собственной семье, и с ним самим. Лондон это прекрасно понял и использовал в своих целях. Шотландцам запретили носить их одежду, возраст которой исчисляется тысячей лет. С августа 1747 года. А за непослушание их наказывали — выселяли в колонии. Надо признать, это некая магия — быть солдатом. А шотландский народный костюм на мужчине — очень красив. Мы не снимали его по ночам и спали одетые на земле, подложив под себя ветки вереска. Макалистеры вынуждены были переселиться в Канаду. Фергуссоны в знак непокорности украсили свои шлемы подсолнухами и терном. Макниллам не осталось ничего, кроме их низкорослых, лохматых кляч и ратного клича: «Победа или смерть!» Buadh ne Bas! Последний Роуз пал в Африке, в борьбе против немцев. Я его знал лично. Да и вы, русские, имели возможность познакомиться с нами во время Крымской войны, прибавил с гордостью шотландец. Кто знает, доколе бы продолжалась эта беседа о солдатах между огромным шотландцем и Репниным, если бы секретари не напомнили сэру Малькольму, что его ждет новый посетитель.

Несмотря на возражения, Парк распорядился, чтобы Репнина отвезли домой на его машине. Распрощался он с ним, вопреки ожиданию, очень любезно.

Очутившись у своего дома, Репнин вышел из машины и, погруженный в размышления, медленно стал отпирать дверь. Сердце стучало так, будто в нем поселилась певунья птичка. Он решил отказаться от любой службы у шотландца и от приглашений на уик-энды в Ричмонде. Ему все это казалось до крайней степени странным.

Но в тот же самый день он получил письмо, точнее, целую пачку писем от адвоката сэра Малькольма. Кипы бумаг. Описание и фотографии судна, предназначенного для постоянных рейсов на линии Лондон — Ленинград. Технические данные корабля, перечень обязанностей бухгалтерии. Валютная система. Указания по валютным операциям. Список портов следования в том и другом направлении. А в отдельном пакете анкеты, которые он должен был заполнить лично.

Ему предназначалось место помощника (следовательно, он таки помощник) бухгалтера на судне. К анкетам были приложены фотографии предназначавшихся для бухгалтерии кают. А в сопроводительном письме сообщалось, что октябрь он проведет в Шотландии. Следует пройти программу некоего курса и в конце его сдать экзамен. Жить они будут в замке. Предусмотрены и развлечения. Форель. Народные танцы. Одну неделю весь экипаж проведет вместе.

Затем, во второй половине дня к нему пожаловали двое молодых людей, секретари, которых он видел в канцелярии огромного шотландца. Они приехали на машине. Пригласили его посетить судно, которое восстановит регулярную связь с Ленинградом. Которое представляло почти нераздельную собственность сэра Малькольма. Судно уже было приведено в лондонские доки. Стояло на якоре в Гринвиче, недалеко от того дома, где некогда жил Петр Первый и откуда каждый день как простой рабочий шел на судоверфи. Корабль был весь белый и походил на прекрасный фрегат. На палубе и под ней сновали рабочие и что-то доделывали. Репнин проходил мимо них, мимо лебедок и разных приспособлений, словно миллионер, для которого готовят роскошную яхту, очень современную. Чтобы не мешать рабочим, ему посоветовали осмотреть лишь помещение, предназначенное для кассира и бухгалтерии. Оно было небольшим, но устроено со вкусом. На стенах развешаны фотографии Ленинграда, их здесь было так много, что Репнину показалось, будто он шагает по той книге, которую перед отъездом оставил ему граф Андрей. Когда они уже покидали корабль, Репнин услышал, как на судне заработали огромные моторы. Корабль легонько вздрагивал.

На борту корабля металлическими буквами было начертано его имя: Baltic Exchange.

Молодые люди отвезли его домой. Они вели себя крайне учтиво. Но расстались с ним довольно холодно. Сообщили, что в конце октября должен состояться пробный рейс. Они, мол, слышали, что и Репнин получит приглашение.

На следующий день Репнина позвали к сэру Малькольму снова. Просили явиться в одиннадцать, без опоздания. Дело срочное.

Ровно в одиннадцать Репнин снова вошел в канцелярию сэра Малькольма и был тотчас же проведен в библиотеку, где увидел в окно церковь святого Павла, на этот раз залитую лучами солнца. Парк встретил его весело.

Он надеется, что судно Репнину понравилось. Но оно понравится ему еще больше, когда он увидит его на ходу, в пробном рейсе. Скорость и мощь моторов, как у военных кораблей. А Парк рад будет встретиться с Репниным в Шотландии. В Шотландии он проведет целый месяц.

Парк разговаривал еще более любезно, чем накануне. Очень, мол, сожалеет, что им не удастся нынче побеседовать подольше. Репнин, конечно, получил анкеты, которые надо заполнить собственноручно. Хотелось бы получить их от него уже завтра. Этот месяц в Шотландии, который члены экипажа проведут вместе, будет очень веселым.

Репнин заметно порывался что-то сказать.

Наконец, словно чувствуя какую-то свою вину и явно желая избежать ссоры, он заявил, что не хочет, не может принять это предложение — он чувствует себя неспособным исполнять обязанности помощника бухгалтера на судне.

Он твердо решил не поступать на корабль.

Он солдат, и не пригоден для чего бы то ни было другого.

Шотландец смотрел на него холодно и спокойно, но молчал. В конце концов улыбнулся. Встряхнул своей лохматой головой и отвернулся от Репнина.

Тихо проговорил. Ну что ж, ладно. Он тоже солдат и может его понять. И все же просит еще раз спокойно поразмыслить об этом предложении дома. Он хотел помочь ему, поддержать его в тяжкой эмигрантской жизни. Обещал это и своей жене, русской по происхождению.

Репнин залился краской.

Пусть еще раз подумает. Парк завтра снова уезжает в Париж. Должен сказать, что это последний случай, когда он вмешивается в чужие личные дела, которые его не касаются. В дальнейшем он намерен порвать связи и с Комитетом. И с генералом Петерсом. Это последнее, что он пытается сделать для Репнина. Пусть еще раз обо всем поразмыслит дома и, если передумает, сообщит ему.

ПАНЕГИРИК ВО ИМЯ РОССИЙСКОГО ВОИНСТВА

В Англии август — разгар лета. Лондон — пуст, все — на отдыхе. Жизнь оставшихся в городе течет спокойно — на улицах, в парках, в прохладе кинотеатров, в пивных за кружкой пива. Даже автобусы движутся не спеша, спокойно. Спешат лишь поезда метро.

Репнин окончательно решил в октябре покончить со всем и с собой тоже. Самоубийство. Какой смысл дальше жить? Он, как и обещал, хотел лишь увериться в том, что Надя окончательно устроилась у тетки, что она спасена и ей не грозит участь нищенки в Лондоне.

Как только он во всем этом убедится — он уйдет. Иного выхода нет.

Конечно, можно было бы и дальше искать работу, унижаться, поступить, например, ночным сторожем на какой-нибудь склад, уборщиком в зеленную лавчонку или таскать грузы на рынке — и, пожалуй, все. Протянуть год-другой. Но так и не обрести покоя. Ни в каморке на чердаке, ни в лачуге за городом, среди мусорщиков. Даже там. Даже так. Сорокин и Беляев найдут способ его разыскать везде и отнимут у него даже это. Не оставят его в покое. Конечно, все могло бы измениться в его жизни, согни он голову перед Комитетом. Стань он для англичан, как они это называют, полезным (useful).

А иначе какой же смысл жить и каждый день думать об одном и том же? Сейчас, оставшись один, он все чаще терзал себя вопросом: зачем жить? Случалось, целые дни проводил на скамейке в той части Гайд-парка, которую называют кенсингтонской. Сидел в аллее, напротив ипподрома. Сюда ежедневно стекались любители верховой езды. Главным образом девушки, скачущие в мужских седлах, которые преодолевали расставленные на стадионе препятствия, как настоящие жокеи. Бывали здесь и состязания.

Репнин сидел, не сводя глаз с окруженных садами особняков по ту сторону ипподрома. Это были иностранные посольства. Иногда он подходил к ним с другой стороны парка по аллее вековых деревьев, движение транспорта в которой было запрещено и которую с двух сторон охраняли полные собственного достоинства великаны — в огромных шапках и в одежде стражников викторианской эпохи. Вдоль аллеи располагались посольства, начиная от Советского и кончая Израильским. Пешеходам проход не возбранялся.

Репнин в любое время мог войти в Русское посольство. Мог, как русский эмигрант, заявить о своем желании вернуться в Россию. Служащие посольств во время обеденного перерыва обычно выходили в парк, на лужайку и, усевшись в плетеных креслах, наблюдали за ипподромом и всадниками, перелетающими преграды. Репнин теперь часто ловил себя на мысли: надо бы туда пойти!

Да, да, он, может, и пошел бы, если б не Надя, которую только что вырвал из Лондона и отправил к тетке. К тому же после подачи заявления в Советское посольство, ему пришлось бы очень долго ждать разрешения вернуться в Россию. А Беляев и Сорокин, то есть Комитет, в это время нашли бы случай выставить его перед русскими за английского шпиона, точно так же, как уже не раз доносили англичанам на других, выдавая их за русских шпионов. Эта комедия, эта трагикомедия была всем известна и за многие годы уже вошла в обычай, а тем не менее по-прежнему срабатывала.

Репнин был готов и на это, но Надя?

Сибирь?

Ведь случись с ним такое, жена примчалась бы туда, чтобы разделить его судьбу, подобно тем русским женщинам, которые следовали за мужьями в Сибирь в царское время. А ей могли просто не разрешить это сделать.

Нет, на такой шаг он не готов. И его размышления в парке, пока он сидел, глядя на наездников и наездниц, преодолевающих преграды, завершались тем, что он подымался со своей скамьи и медленно, понурясь, плелся к себе домой.

Там его ждала тишина, одиночество и вечерние передачи из Москвы.

Бредя по Гайд-парку, где ему была знакома уже каждая тропинка, каждый куст, каждая из плавающих в пруду птиц, Репнин все снова и снова слышал терзающий душу смех и шепот своего покойного товарища Барлова, который наложил на себя руки и от которого он никак не мог отделаться. Этот внутренний шепот, это навязчивое видение возникало всегда, когда русский эмигрант начинал думать о возвращении в Россию. Барлов шептал ему, что конец неизбежен, если человек решил вернуться туда, куда он вернуться не может, кроме как в воспоминаниях или после смерти. «Итак, князь, до свидания в Санкт-Петербурге, когда придет время и наши родственники понесут нас хоронить во второй раз. Что вам предлагает этот колосс-шотландец? Чтобы вы, князь, стали агентом? Англичанином? Пошли бы по следам графа Андрея, который арестован в России?»

Бредя по парку, Репнин как будто и впрямь слышит шепот Барлова, на лице его застывает глупая улыбка. Эту улыбку могли бы заметить и встречные, но они проходили и не обращали внимания. В Лондоне вообще люди проходят мимо друг друга и в парках, и в метро, не оборачиваясь.

В какой-то отрешенности Репнин дошел до сквера рядом с той улицей, на которой жил, но, казалось, домой идти не намеревался. Бессознательно он даже спустился в метро, будто хочет снова поехать к собору святого Павла, но потом, очнувшись, повернул назад. Пришла в голову мысль сегодня же зайти в паспортный стол, проверить, в порядке ли у него паспорт, если вдруг надумает махнуть в Париж. Но потом решил перенести это на завтра. У него был польский эмигрантский паспорт. Он хотел выяснить, не вышел ли его срок, можно ли им при случае еще воспользоваться.

Поднимаясь из метро, он все, что происходило с ним в этот день, находил странным. При выходе заметил над головой огромную черную трубу и сначала решил, что это какой-то нефте- или газопровод, а может быть, кабель электросети. И только потом сообразил, что это заключенная в бетон речка, которая тут, под землей, над головами пассажиров несет свои воды из озера в Гайд-парке — в Темзу.

Вероятно, и так бывает, что речки текут у тебя над головой.

Ступеньки эскалатора вынесли его наверх. Уже миновал полдень, когда Репнин добрался до дома. Уставший, не подымая головы, словно грузчик, вернувшийся после тяжелой работы, он отпер дверь и вошел в прихожую. Дом встретил его приятной прохладой. На полу, опущенная в щель для почты, лежала телеграмма. Он с удивлением взглянул на нее. Подумал — от Нади. Однако телеграмма была лондонская и состояла всего из нескольких слов. «Буду завтра, после полудня. Miss Moon».

На телеграмме был штамп почтового отделения, расположенного в одном из восточных районов Лондона, который населен нищими евреями, выходцами из России и Польши. Подумалось, с чего там могла оказаться мисс Мун, его знакомая по сапожной мастерской? Но уже в следующую минуту до него дошло, кто скрывается под именем Miss Moon, о которой совсем недавно в Ричмонде он говорил со своей юной соотечественницей, адресовав этой англичанке несколько комплиментов. Вспомнил о ней, рассказывая о том подвале, о лавке семьи Лахуров, где некогда работал. Следовательно, Ольга Николаевна вструхнула? Боится звонить? Ездила в такую даль, чтобы телеграммой предупредить его о своем приезде. На всякий случай замести следы? Просто смешно. Он решил, что завтра на целый день куда-нибудь исчезнет.

В доме царила полная тишина. В чужом доме. В этом огромном городе, незнакомом и чуждом ему, несмотря на столько прожитых здесь лет. И хоть она сообщила, что приедет только завтра, он с опаской и как-то нерешительно подошел к окну. Улица была пуста.

Значит, вот чего добивается этот носатый шотландец?

Хочет сделать из него агента?

А что надо его супруге?

Она желает завтра посетить своего любовника. Любовника, который по возрасту годится ей в отцы и который сейчас в ее браке с шотландцем должен выступать в роли «помощника».

И снова поразила мысль о том, что на этой улице, в этом большом городе никто ничего не знает о его существовании, о визитах к нему этой женщины. Никому, кроме Мэри, не известно, что он живет в квартире поляка, в чужой квартире. А ведь, может статься, через несколько дней он будет неподвижно лежать здесь, в этом доме, на полу, мертвый, после того, как, следуя примеру Нея, даст сам себе команду, с пулей в сердце.

Soldats droit au cœur![34]

Направляясь в кухню, в этом чужом доме, он мысленно смеялся: в какой пустоте, в каком непонятном мире живет человек. Его никто не знает, хотя в этом районе Лондона он жил и раньше долгие годы. Терьера Ордынский забрал с собой, и Репнина никто не встречал, даже собака. Лишь одиночество. За каждой дверью в этой квартире зияла пустота, все двери были настежь распахнуты, и, казалось, только за ним они захлопнутся, навсегда. Приятно веял сквознячок.

Репнин вскипятил чай.

Как и все русские люди, он был уверен, что летом, в жару, чай охлаждает. Конечно, он ошибался, но так уж это усвоил с детства. Когда пил чай, в глаза бросились темные пустые квадраты на месте снятых со стены портретов Наполеона. Ему показалось глупым то, что он сделал. Что спрятал их в шкаф. Подумал, Мэри, конечно, расскажет об этом Ордынскому, когда тот вернется. И, преодолевая внутреннее сопротивление, он вытащил из шкафа портреты и повесил их на прежнее место. Какое ему, черт возьми, дело до Наполеона!

Перед зеркалом, на мраморной полке камина стояла фотография жены. Да, да, завтра, когда приедет Ольга Николаевна, она его не застанет дома. Не хочет он выступать в роли помощника в чьем бы то ни было браке. Он снова отыскал и взял в руки книгу о Санкт-Петербурге, то есть о Ленинграде, с фотографиями, которые день ото дня становились для него все милей и дороже.

Не сводя глаз с этих фотографий, Репнин подумал, что они помогают ему освободиться от стыда, который он испытывал из-за того, что некогда, во время царя и Распутина, сам принадлежал этому городу. В течение многих лет, стоило зайти разговору о его родном городе — а о нем в Лондоне тогда без конца болтали, — Репнин разражался страстным панегириком в адрес русских аристократов, которые, мол, поднимали бунты даже против царей. Да здравствует декабрь! — кричал внутри его какой-то голос. Звенел в голове. Что это — смех Барлова или шепот сердца, которое надрывно стучало? Да здравствует Московский взбунтовавшийся гвардейский полк! Да здравствует Тульчин! Российскому декабрю слава! Довольно нам Наполеонов на стенах! А перед глазами возникли швейцарские ледники, снега и лед, и российское воинство спешило на помощь союзникам. А союзники? — которые тогда так же помогали, как и в последней войне, по словам огромного шотландца, помогали советской армии — где были союзники? В швейцарских горах российское воинство спускалось с ледников в долины, переправлялось через реку, брело по воде, а затем на другом берегу снова карабкалось в гору, чтобы ударить неприятеля с тыла, оставляя за собой на льду и в снегу тысячи погибших солдат. Русское воинство спешило на помощь союзникам. Словно огромная черная гусеница, сквозь пургу и метель, колонна русских солдат пришла на помощь союзникам в долине Муоты. Марш через Альпы продолжался кряду шестьдесят часов. И кто же были те покорители Альп? Множество простых мужиков, превращенных в солдат. Солдат — это великомученик. Какая необыкновенная метаморфоза мужика!

А что об этом говорят в Лондоне?

Ордынский смеялся, вспоминая, как герцог Йоркский, отправившись на подмогу русским, взобрался на какую-то гору. А потом? Потом взял и спустился. Захлебываясь от смеха, Ордынский повторил стишок, который сочинили о герцоге сами англичане. А в наполеоновские времена в России произошло семь тысяч восстаний и крестьянских бунтов. Накануне же революции количество таких выступлений народа возросло до тридцати тысяч. Об этом повсюду в мире умалчивали.

А о чем больше всего заботился Наполеон? Ему было необходимо жениться! Он уже стал императором. Просил у русского царя руки одной из великих княжон. Ну почему же, черт побери, ему не дали ее? Может быть, тогда он не пошел бы на Москву войной? А сейчас за все это расплачивается Репнин. Сидит в Лондоне, в чужой квартире русский князь. Наполеон отправился на Москву более чем с шестьюстами тысячами солдат, но уже после первого сражения под Смоленском, говорят, призадумался. Потерять столько тысяч убитых из-за одной княжны! И все же великий Наполеон решил продолжать продвижение к Москве. Не знал, что найдет он там вместо принцессы. Пятьсот пятьдесят тысяч его солдат остались в России навечно. Не будь маршала Нея, не вернулся бы ни один из них.

Какого черта было Репнину пускаться в разговоры с этим тюкнутым шотландцем? Москва горела? Да здравствует Ростопчин! В России всегда отыщется какой-нибудь Ростопчин.

Он ничем не связан с шотландцем, предложившим ему заняться ввозом русских рысаков или бухгалтерией на судне, курсирующем на линии Гулль — Ленинград. Но все теснее становится связь между ним, белым русским эмигрантом, и той новой, красной, русской армией. Какая-то странная радость, какая-то гордость овладевает им, эмигрантом, при мысли об этой армии, о России, в которой родился, которую любит, хотя и не может туда возвратиться. Все, о чем разговаривают они с Ордынским, с шотландцем — далекое прошлое. За стенами их домов, на улицах, возле собора святого Павла рождается иной, новый мир. Шумит городской транспорт, бурлит торговля — этот идол англичан, кипит работа, строится новый Лондон. По чему его без конца одолевают вопросами, что он думает о Сталине? Почему сейчас ему навязывают место помощника бухгалтера на корабле, который будет курсировать между Гуллем и Ленинградом? Как здорово было бы плавать по Балтийскому морю Петра I, как прекрасно было бы превратиться из конюха в моряка! Почему же, однако, всех их хотят на веки вечные зачислить лишь в одну человеческую расу — эмигрантов? Расу, которую они считают «полезной» (useful), которую хотят использовать в качестве консультантов при импорте русских рысаков. Или в качестве младших кассиров на судне. Откуда это постоянное стремление убедить их, эмигрантов, в том, что сто лет назад англичане разбили русских в Крыму? Что Севастополь тогда пал? Но Санкт-Петербург тогда не пал. Английский флот под Санкт-Петербургом выглядел просто смешно. Русские орудия из Кронштадта потешались над ним. Да здравствует Кронштадтская крепость!

Парк сказал ему, что в Крыму, мол, русские узнали англичан. А разве англичане в Крыму не узнали, что такое русские? И еще как узнали! Да здравствует Инкерман! Да здравствует Малахов! Сто тысяч французов, пятнадцать тысяч итальянцев, тридцать две тысячи англичан, двадцать восемь тысяч турок было разбито русскими в Крыму, точно в день годовщины сражения при Ватерлоо. Но какая же связь между прошлым и их теперешней жизнью? Бесконечные, набившие оскомину напоминания о войнах, сражениях, в которых якобы одни одерживали победу за победой, а другие накапливали поражения. Разве это не смешно? И более всего поражало настойчивое стремление втолковать ему все это в то время, когда он был занят лишь тем, чтобы найти способ заработать себе в Лондоне на жизнь. В Лондоне ему меньше всего недоставало разговоров о баталиях, войнах и победах. Какое отношение имеют они к его поискам работы и заработка? Почему ежедневно ему напоминают о Крыме?

Парк упрекнул Репнина, тот-де, преувеличивает русский героизм и значение русских побед, забывая беспримерные жертвы, принесенные английскими юношами под Пашенделом, Репнин отвечал, что Парк ошибается. Он ни на минуту не сомневался в героическом подвиге английских молодых людей, отдавших свои жизни под Пашенделом во время первой мировой войны. Это известно всему миру. Впрочем, в истории любого народа можно найти немало примеров и трусости, и геройства. У русских — безумная, чисто русская удаль. У шотландцев — их пятьдесят первая дивизия, которая четыре раза поголовно была уничтожена и которая шла в сражение под музыку. Никто никогда не отрицал отвагу английских моряков, погибавших на морях и океанах. То, что не нравится другим народам в согражданах Парка, это торгашеский дух, который англичане проявляют во время войны. Слава Богу. Англичане всегда боролись до последнего француза, шотландца или ирландца. Всегда боролись до последнего индуса, австралийца или новозеландца. На осаду Нанта они послали вооруженных ножами шотландцев под предводительством лорда Ловата. А когда, ради пробы, совершали нападение на Дьепп, отправили на гибель три тысячи канадцев. Они всегда воюют до последнего союзнического солдата.

Парка трясло от смеха. Заметил: разве и война — торговля?

Ордынский ему рассказывал, что ищущим работу полякам тоже вечно досаждают вопросами: кто, мол, для них лучше — Пилсудский или Тухачевский? И потерпит ли Польша в Варшаве Рокоссовского? Разве не глупо спрашивать об этом уже демобилизованных поляков, пожелавших жить и работать в Англии каменщиками, кровельщиками, извозчиками и земледельцами? Большинство из них вообще понятия не имело, что Рокоссовский в Варшаве. А некоторые даже не знали, кто такой этот Рокоссовский. Таковы всегда те народы, которые спокойно взирают, как дерутся вместо них другие. Их союзники? Полякам, например, не засчитали даже Монте-Казино.

Парк постоянно убеждал Репнина, будто русские вступили в первую мировую войну неподготовленными, должным образом не организованными, ни на что не способными — глупо. Воевали уже с первых дней нехотя. Репнин возражал, что это неверно. Напротив, одним из главных сюрпризов первой мировой войны явилась мгновенная русская мобилизация. Против немцев сразу же был выставлен миллион солдат. Тогда как английский экспедиционный корпус насчитывал всего сто шестьдесят тысяч. Вторая германская армия уже в самом начале войны громила англичан южнее Марны и даже прервала их связь с французами. Спасли их, несомненно, русские в результате огромного сражения под Лембергом. Это факты. И хорошо известные. Русские дошли до Карпат.

Тут Парк словно бы превратился в немца и стал превозносить значение германских побед над русскими армиями, вступившими в Пруссию. Тогда Репнин обратил его внимание на то, что огромные потери русских спасли союзников во Франции. Немцы испугались за Берлин. Русская артиллерия гремела так, что вся Европа слушала ее, затаив дыхание. Франция умоляла русских о наступлении. Брусилов пошел на прорыв во главе двух с половиной миллионов мужиков и совсем неправда, будто русские рабочие уже в 1916 году бастовали, призывая не работать для фронта. Напротив, русские рабочие снабдили крепости фантастическим количеством орудий, а неприятель буквально сгорал под ударами мощных атак русской армии.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПУТИЛОВСКИЙ ЗАВОД!

На следующий год русская армия спасает Италию.

Изумленный, совсем сбитый с толку переменой в мыслях этого эмигранта относительно России, теперь красной России, Парк, не упомянув ни словом о более чем миллионе русских солдат, павших в сражениях, выдвинул тезис о том, что, мол, революционная Россия в последние годы войны предала союзников.

Каких союзников? Чьих союзников?

— У русского мужика, у русского рабочего не хватило духа дождаться победы, — воскликнул Парк. — Победу завоевали англичане, французы и американцы.

Ответ Репнина окончательно завел в тупик спор, который эти два человека начали еще в Корнуолле. Репнин доказывал: войну, победу в войне, поражение в войне потомки изображают иначе, в искаженном свете. Спустя десять — двадцать лет ложь обволакивает поля сражений, как забвение — кладбища. Англичане, французы, говорил Репнин, добивали уже разбитую Германию.

Во время второй мировой войны сами немцы в армии распевали песенку о том, что на востоке воюют германские солдаты, а на западе стоят германские пожарники. Что же касается русского мужика и рабочего, то следует признать, они были терпеливы и выносливы в ожидании победы, боролись до самого последнего года войны. Русские мужики тысячами гибли за свою матушку Россию. Не дрогнул и русский рабочий, поставляя вооружение армии. Он тоже слишком долго ждал победы. Войну вел не он. Войну вел двор во главе с царем, и поэтому так все и кончилось. Да здравствует Путиловский завод!

То, что этот эмигрант, потомок фельдмаршала, князя Репнина, защищает красных, лишивших его России, отнявших все имения, все, чем он владел, никак не укладывалось в голове расчетливого шотландца и поразило его еще в Корнуолле. Он там часто молча наблюдал за Репниным.

Должно быть, уже было шесть или семь часов, а Репнин все еще перебирал в памяти свой спор с Парком и, наконец, ощутил страшную усталость от воспоминаний, раздражения, собственных дум и мысленных препирательств с огромным шотландцем. Все казалось ему бессмысленным. Далеким прошлым. Почувствовал, что крайне утомлен и голоден. Пошел в свою, то есть принадлежащую Ордынскому, кухню и наскоро приготовил еду. Жевал молча. Погруженный в свои размышления, он не плакал, но, казалось, каждый глоток был орошен слезами. Потом долго лежал, в полудреме. Было душно, вечерняя прохлада проникала в дом медленно. Он думал о самоубийстве. Вздрогнул при мысли, что старик, вероятно, ни о чем не догадывается. Не знает, какую свинью подложила ему его молодая супруга, пока он был в Париже. Почему возникло сейчас это предложение насчет корабля, курсирующего в Россию? И что те «сумасшедшие» в Москве, как их называет Парк, узнали о Покровском? Разве возможно, чтобы такой человек, как Покровский, пал так низко, завербовался в шпионы? Репнин этому не верил. Покровский ни за что не согласился бы на такую роль против России. Никогда бы не опустился до того, чтобы пойти по следам — во всяком случае о них так говорили в Париже — некоей Благовещенской, Трухина, Георгия Жиленкова и других бедолаг.

«И что же остается делать эмигранту-монархисту? — слышал он смеющийся голос Барлова. — Упиваться княжеской элегией о России? Черта с два! Эмигранту осталось рыдать под напев русской песни, пока он не наложит на себя руки». А что касается союзников, о которых шотландец без конца болтает, то англичане сделали из немцев своих будущих союзников. Англия сейчас готовит Германию снова выступить против красных. А Парк, вероятно, слышал последнее предложение американского президента о выдаче Москве всех русских эмигрантов? Стрелять! Россия — урок для всего человечества. И мозг американского президента Трумэна.

Империи преходящи, такими они были и останутся. И отдельные судьбы, как сказал шотландец, только продолжение неких судеб. Вечны — одни перемены. А Покровский больше не вернется в Россию, никогда, и из России никогда не вернется обратно.

Репнину стало легче с тех пор, как стена оказалась пустой, с тех пор, как он убрал с нее трех Наполеонов. Кажется, было шесть — семь часов вечера, а он все еще старался отделаться от воспоминаний, от споров с шотландцем и, наконец, решил пройтись. А между тем в глубине шкафа, куда он засунул портреты Наполеона, неожиданно наткнулся на несколько рулонов обоев, вероятно, приготовленных Ордынским для оклейки стен в квартире, которую снимал. Обои были хороши. Рисунок их состоял из каких-то абстрактных сочетаний геометрических фигур и причудливой игры пересекающихся прямых линий. Линий, соединяющих две точки кратчайшим путем.

Под рулонами этой шелковистой бумаги Репнин обнаружил французское руководство по оклейке стен, по правильной подгонке разноцветных линий, кружков и квадратов. В нижнем отделении шкафа оказались также краски, мастики, клей и кисти, необходимые для ремонтных работ. А кроме того, целый набор рабочей одежды — халат, шапка, перчатки. Вероятно, Ордынский все это приобрел, собираясь в Польшу. Вдруг развеселившись, Репнин подумал, что мог бы сделать поляку сюрприз, пока без всякого дела живет в Лондоне, в его квартире.

Взял бы да переклеил все комнаты. И прекрасно бы со всем управился. Чтобы к приезду пана Тадеуша все было готово. Репнин обрадовался своей идее, словно ребенок новой игрушке. А времени вполне достаточно. Он действительно мог бы сделать это, если уж ЭТО составляет нынче единственный смысл его жизни.

Репнин громко рассмеялся. Маляром быть ему еще не приводилось. А неплохо бы пойти в маляры, вступить в новый мир, незнакомый.

Должно быть, минуло шесть. На руке у него были часы, но еще с Португалии, когда он вынужден был продать свои часы, Репнин привык, а потом это уже вошло в привычку, угадывать время. И всего смешней и удивительней, что он угадывал его почти точно.

Внизу, в дверях позвонили. Он подошел к окну посмотреть, кто там.

У дверей стояла его юная соотечественница в огромной соломенной шляпе и сползших на нос черных очках. Значит, великан муж уже уехал? В первое мгновение Репнин пробормотал что-то насчет телеграммы, она ведь сообщила, что приедет только завтра. Завтра. Почему же является сегодня? Решил дверь не открывать.

Подождет и уедет, а он потом скажет, ждал, мол, ее завтра, не сегодня. Но звонок повторился, и еще настойчивее.

Когда он снова посмотрел на нее в окно, она показалась ему такой юной, печальной, такой одинокой на этой безлюдной улице. Затаив дыхание, он из-за занавески продолжал следить за молодой дамой. Она его не видела. Стояла неподвижно.

Еще раз нажала на кнопку звонка.

Он спустился, словно тень, и открыл ей.

THE CHESS

Сэр Малькольм вылетел в Париж на день раньше, чем собирался. Госпожа Барсутова отчаянно его звала. Кричала по телефону. В Париже, в Советском посольстве граф Андрей фигурировал как самый обычный шпион. Следовательно, друзья Парка оказались бессильны.

Войдя, Ольга Николаевна расплакалась, но вовсе не из-за несчастья, постигшего графа Андрея, а потому, что Репнин заставил ее так долго ждать на крыльце. Надувшись как ребенок, сказала, что если такое случится еще раз, ноги ее здесь не будет.

Но потом, бросившись на шею Репнину, она заулыбалась и молча, не сводя с него глаз, начала раздеваться, дрожа от нетерпения. Была ребячливой и после, лежа в постели, обнаженная.

Звенел ее молодой задорный смех. Пробыла у него почти до полуночи.

Когда наконец за ней закрылась дверь, Репнин долго стоял у окна и из-за шторы следил, как она уходит быстрыми шагами, стремительно. Машина была оставлена за углом, на противоположной стороне улицы. Около универмага.

В тот день в каком-то судорожном наслаждении и страсти она, к его великому удивлению, призналась, что, не будь Нади, может быть, вышла бы за него замуж. Старик шотландец ей отвратителен. Между тем то, что последовало за этим признанием, удивило Репнина еще больше. Иронически улыбаясь, он предостерег ее, что если между ними все будет таким образом продолжаться и она не прекратит своих посещений, Парк рано или поздно об этом узнает. Дело дойдет до бракоразводного процесса. Она вынуждена будет расстаться с мужем. Нет, нет — испуганно воскликнула она, торопливо натягивая шелковые чулки. Нет, только не это, прибавила поспешно. Парк действительно очень постарел, но это бы его убило, а он такой хороший. И так тратится на ее отца.

А заметив изумление на лице Репнина, беспечно улыбнулась и словно ни в чем не бывало сообщила, что завтра придет опять. Весь сентябрь она будет одна в Ричмонде.

Ей и в голову не приходило, что такая молодая и красивая, она ему уже надоела. Он предпочитал зрелую любовь своей жены. Ночь с Надей превращалась в какое-то колдовство, она завладевала им целиком, как завораживает лунатика луна. А молоденькая соотечественница в постели казалась просто забавной, болтливой игрушкой. Словно белочка. Он еще не до такой степени состарился, чтобы только это искать в женщине.

Когда она скрылась за углом, гибкая, как девушка-спартанка, с ногами балерины и вся в темном, Репнин принял твердое решение порвать эту связь. Ему было стыдно. Будто он завлекает девчушку. Во всяком случае, дверь решил не отпирать, сколько бы в нее ни звонили. На лице, как всегда в минуты огорчения или возмущения несправедливостью, появилась обычная ироническая усмешка, и он пробормотал себе под нос — ясно лишь одно: его молоденькая соплеменница любит своего старого отца, полковника Кузнецова, превратившегося в Париже в мелкого лавочника. И то слава Богу. Хорошая дочь.

А для нее подобные любовные свидания были неким дополнением к жизни со старым шотландцем. Дополнением к тем ее любовным ухищрениям, которых требовал от нее супруг и к которым она привыкла как безропотная одалиска. Женщина была ребячлива, но и бесстыдна. Скакала вокруг Репнина совсем голая, а целовалась, как отроковица. Потом шепотом, глядя ему в глаза, спрашивала по-французски: вы довольны? Репнин приходил в ярость, понимая, что угодил в сети молоденькой балерины, красивой и жаждущей любовников, и в то же время догадываясь, что исполняет лишь роль «помощника» в браке. Вот как, значит, обстоят дела, и Россия тут вовсе ни при чем.

После ее ухода он подошел к зеркалу. Две глубокие морщины залегли у него возле губ. Страсть, которую всколыхнула в нем ее молодость, как рукой сняло. Она ему уже надоела. По возрасту он ей годился в отцы. Несмотря на усталость, Репнин после свидания долго не мог уснуть, размышлял, что делать дальше, как оборвать эту связь. Так ни до чего не додумавшись, провалялся до рассвета.

Рано утром Мэри обнаружила в его постели дорогую женскую пуговку и положила ее на мраморный подзеркальник. С этого дня по утрам старая англичанка сторонилась Репнина, будто святая дева развратника. Старалась не встречаться с ним во время завтрака. Накрывала на стол и исчезала до того, как он за него сядет. Хотела продемонстрировать ему свое презрение.

А солнце между тем в тот год светило в окна весь август и даже в начале сентября. Как будто отдыхая в Корнуолле, Репнин каждое утро шел в Гайд-парк — плавал в озере, брал лодку и выгребал по нескольку раз до так называемого Итальянского сада. В общественной купальне он встречал немало влюбленных молодых пар, которые из-за недостатка средств проводили лето в городе и загорали рядом с ним. Репнин с удивлением наблюдал за ними и чувствовал к ним зависть. Этим девушкам и юношам было на вид лет по двадцать с небольшим. Он среди них очень выделялся. На его висках уже проступила седина. А молоденькая соотечественница ему просто надоела.

Молодые люди были на двадцать — тридцать лет моложе его. Для каждого из них он мог бы быть отцом. Размышляя обо всем этом, Репнин подолгу лежал на песке или на дощатом помосте у самой воды и смотрел на вышку, с которой сам не прыгал, но где всегда толпились юноши и девушки.

Каштаны в парке, за его спиной, уже покраснели. А лебеди со всего озера собирались к маленькому мостику, откуда жена Шелли бросилась в воду и где было всего глубже.

Потом Репнин возвращался домой завтракать. Рядом с чашкой, на столе Мэри ежедневно оставляла ему небольшой счет. В комнатах была приятная прохлада. Несколько дней он спокойно прожил так в тишине дома. Потом принялся за осуществление своего странного намерения: решил оклеить стены квартиры оставленными Ордынским обоями. Обои были суперсовременны и необычны по цвету и рисунку. Одевшись в спецовку, он, посвистывая, работал целыми днями и только под вечер, после того как его молодая соотечественница сообщала из какого-нибудь автомата, что едет к нему, исчезал из дома. Она пользовалась автоматом, чтобы никого не навести на свой след? «Средний класс, средний класс эта леди», — бормотал кто-то ему в ухо — Барлов, Джон, Джим?

Малярное дело с каждым днем ему все больше нравилось. Наконец-то он делает что-то, имеющее смысл. Репнин ловко клеил обои, хотя никогда раньше такая работа ему даже не снилась. Да и не так-то уж это было просто. Ему казалось даже, что легче сдавать экзамены в артиллерийском училище. Обои были испещрены множеством линий, и подогнать куски надо было так точно, чтобы полоски тютелька в тютельку переходили одна в другую. Надо было расположить и расклеить их в некоем логическом порядке, словно это были таблицы логарифмов. Ордынский для своих стен разыскал какие-то непривычные тона, каких не обнаружишь в природе, какие можно увидеть только во сне или на античных фресках. Это типично ремесленное занятие с каждым днем все больше требовало не столько работы рук и умения, сколько скрупулезного расчета. Время от времени Репнин, сидя высоко на стремянке, оставлял работу, смотрел на стены и размышлял или даже мурлыкал что-то себе под нос. Ни разу в жизни до этого он не испытывал такого удовлетворения — во всяком случае, так ему казалось. Несколько дней в тишине дома он чувствовал себя абсолютно счастливым. Верил, что до конца сентября обязательно закончит работу. Сейчас мысль о самоубийстве выглядела просто безумием. Но ничего другого ему не оставалось. Своей соотечественнице он сказал, что в квартире работает маляр «каждый день, до полудня», а про себя все скрыл. Мэри же сказал, что так, мол, они договорились с Ордынским. Он знал, что в конце концов покончит с собой, абсолютно в этом не сомневался, но сейчас переживал минуты полнейшего человеческого счастья, хотя со стороны это могло бы показаться невероятным. Ему и самому казалось невероятным и невозможным, чтобы человек, испытавший счастье, мог наложить на себя руки. Мэри он объяснил, что малярное дело — его хобби.

Уже спустя два-три дня Репнин настолько увлекся и так углубился в свою работу, в эти геометрические шарады на стенах, как будто речь шла о некоем важном для него жизненном испытании. Как будто от того, что он теперь делает, зависела его судьба. К тому же никто иной, кроме него, с делом этим не смог бы справиться.

Подгонять один к одному куски было нелегко, хоть рисунок обоев состоял просто из точек, линий, каких-то углов и треугольников и не изображал ни цветов, ни веток с листьями, ни морских раковин, какие он видел на античных стенах, и не представлял собой сложные орнаменты. К тому же Ордынский предусмотрительно накупил разных руководств, которые следовало прежде прочитать. Занимаясь делом, за которое он вначале взялся шутя, Репнин почувствовал, что рядом с ним, с его жизнью, с его страшным решением возникает на стенах — точнее, он сам создает на этих стенах — некий новый мир разума, покоя, игры интеллекта, где можно утешиться или просто немного отдохнуть от жизни. Где царствует тишина. Новое занятие Репнина явилось каким-то странным эпизодом в конце его жизни и одновременно введением в новую, лучшую жизнь, в некий лучший мир. Он холодел при мысли, что с концом сентября для него уже не будет места ни в этом доме, ни в Лондоне, ни вообще в жизни. До двадцать шестого сентября у него была крыша над головой, а куда деться потом, куда приткнуться? Этого он не знал и не мог придумать, сколько бы ни силился. Когда, утомившись, он начинал размышлять над жизнью — собственная судьба да и вообще все человеческое существование вызывали только усмешку. Смешным выглядело и то, чем он сейчас занимался. Эти квадраты, треугольники, окружности, геометрически правильные, на стене создавали случайные и бессмысленные комбинации. С чего Ордынскому понадобились именно такие обои?

Стены, покрытые геометрическими фигурами, холодным языком логики говорили ему, будто он оказался с ними один на один в некой гробнице, что нет и не может быть для человека утешения ни в Боге, Отце и Создателе, ни в пиве, ни в бессмысленности мира, ни в его делах, что на его долю остаются лишь случайные и бессмысленные обрывки собственных мыслей и работа. Случайные эпизоды, как следствия человеческой жизни. Игра красок, точек, линий, да и то не всегда.

Просматривая оставленные Ордынским руководства, он увидел фотографию Николая Ивановича Лобачевского и прочитал то, что, еще будучи юнкером, учил о великом русском математике, приводившем в восторг всех юнкеров. Он вспомнил, как на экзамене его спросили, каково главное завоевание ученого, утвердившее его имя в истории России. Он помнит свой ответ. Главное — его непреклонная русская воля. Лобачевский был ужасающе беден и тем не менее в течение долгих лет упрямо отстаивал свое учение и завоевал известность сначала в своем университете, затем в Санкт-Петербурге, а потом и во всем мире. Благодаря открытиям в геометрии и философии. Сейчас, словно снова на экзамене по геометрии, мучась с этими фигурами на стене, он смеялся над своим прежним ответом. Тогда следовало бы сказать иначе: ГЛАВНОЕ достижение Лобачевского — это то, что он усомнился даже в Эвклиде. Надо уметь сомневаться. Русские все принимают на веру. Им надо научиться сомнению. Через несколько дней, в последних числах сентября он, следуя логике своей жизни, должен совершить последний шаг, положить конец и себе и всему, если не намерен в старости влачить жалкое, позорное, нищенское существование, и шаг этот один: смерть. Смерть.

Случай распорядился так, что неожиданно он занялся этой работой и провел несколько недель в радостном возбуждении, которое способен создать лишь человеческий ум, человеческая мысль. Он присел передохнуть, перед тем как вымыть руки и приняться за приготовление ужина. Ссутулившись, но чувствуя собственную силу, он сидел на стремянке в белой спецовке. Услышал, что почтальон опустил в щель на двери почту. Вымыл руки и пошел поднять письма.

Одно письмо было от Ордынского. Из Польши. Письмо веселое. Встретили его в Польше хорошо. Вернется не раньше начала или середины октября. Пусть Репнин не съезжает, пока не получит от него телеграммы. Кроме письма — было еще извещение с почты. На имя Репнина из Польши получена посылка. За ней надо явиться лично и заплатить какую-то малость. На полу лежал также конверт с изображением запряженной четверкой гнедых лошадей почтовой кареты, какие были в Польше два века назад. Это была реклама известной кондитерской. Рядом оказалось и письмо от Нади, из Америки.

К концу августа письма жены становились все печальнее и грустней. Сейчас она сообщала, что болела, но теперь поправляется. Все будет хорошо. Они с тетей возвратились в Нью-Йорк. Тут их ждали невеселые известия. Несмотря на имеющийся договор, тетке все-таки придется закрыть в гостинице бутик русских антикварных украшений. А Надин договор о фильме о русском балете с участием ее кукол все еще не подписан. Ей продлили пребывание в Америке еще на три месяца, но не дольше. Она совершила большую ошибку, уехав из Лондона, от мужа. Хотя любила его сильней, чем прежде. Чем когда-либо прежде.

Вопрос о том, получит ли он визу на въезд в Америку, должен решиться до октября. Если ему визы не дадут, она возвратится. Пусть он помолится Богу за них обоих в начале октября. Они здесь столкнулись с совершенно непредвиденными затруднениями. О ней наводили сведения у здешних властей. Лондонский Комитет сообщил соответствующему Комитету в Нью-Йорке весьма неблагоприятные данные относительно его. И несмотря ни на что, они обе все же надеются в октябре с ним встретиться. Пусть в октябре молится за них обеих Богу.

Мария Петровна сообщала, что Надя — очаровательное создание. Что же касается самой тетки, они оба на нее могут рассчитывать до конца ее жизни. И чем дальше, тем больше.

Надя писала по-русски, а Мария Петровна по-английски.

В Надино письмо была вложена ее маленькая фотография. Она сидела где-то возле воды. Глаза были огромными и взгляд — загадочным. Она улыбалась. На фотографии видно было только лицо, все еще молодое. Улыбка была милой и грустной.

В том же письме Надя послала и фотографию тетки. Видимо, Марию Петровну фотографировали незаметно. Она стояла полуобнаженной, в бассейне, возле вышки. Репнина поразила красота ее тела. Он знал, что ей уже пятьдесят. Надя была дочерью ее сестры и почти на десять лет моложе, но они были очень похожи друг на друга. На обратной стороне фотографии Надя озорно нарисовала огромный знак вопроса.

Из письма выпала маленькая записочка — всего две-три фразы, специально написанные отдельно. О любви. Жена писала, что, выходя за него замуж, она представляла себе брак как некое путешествие, которое завершается рождением ребенка. В Праге пришла к выводу, что истинная любовь начинается, вероятно, лишь после рождения первого ребенка. В Париже, что любовь сохраняется дольше у бездетных женщин, которые влюблены в мужа именно потому, что у них нет детей. Теперь она твердо уверена, что о любви могут судить лишь женщины в ее возрасте, то есть которым уже за сорок. Мария Петровна с этим не согласна. Она полагает, что до конца осознать любовь способны те, которым, как ей, перевалило за пятьдесят, когда уже утрачены все иллюзии и надежды. Я вас прошу — разорвите эту бумажку, — приписала она на обратной стороне записки.

В последующие дни у Репнина вызревает твердое решение покончить с собой до октября. Он начал готовиться к этому. Ездил за город, посещал лондонские предместья, размышляя о том, что намеревался сделать. Возвращался в дом Ордынского только к полуночи. Телефон целыми днями безуспешно трезвонил в этом доме. Он накрыл его так, что звук почти не был слышен. Звонки его даже не будили.

Остановка зеленых автобусов, которые возят лондонцев в зеленую сень пригородов, находилась поблизости. Репнин садился в первый подошедший автобус. И хотя целый день в его мозгу Джим и Джон вели диалог о смерти, ему это вовсе не мешало наслаждаться природой, последними днями уходящего лета и тенистыми рощами вокруг. Оставшиеся ему дни он жил так, словно не провел в Лондоне долгие годы жизни. Разглядывал все с интересом, будто присматривает себе жилище, в котором отныне будет жить вечно. Жалости к себе он не испытывал. Ему было абсолютно ясно, что судьба его не изменится, что бы он ни решил. Поездка в Америку, за океан — зачем, на что там жить? В пятьдесят четыре года сесть на шею жене и ее тетке, разве это не позорно, не унизительно? К чему тянуть еще какой-нибудь год-два?

Куда лучше: Soldats droit au cœur!

Всего одна минута. Нужно лишь выпрямиться и стрелять спокойно, как это делают артисты на сцене. Даже если продолжить борьбу за жизнь, снова искать работу, какую-нибудь службу, жизнь его все равно не изменится, и это совершенно ясно, а старость уже рядом, за углом. Помочь мог бы лишь Комитет. А это зависимость от Сорокина. И от огромного шотландца, владеющего плантациями на острове Цейлон.

Но что было хуже всего, что представляло нечто новое в его жизни, это то безразличие, с которым он подготовлял свой конец. Будто речь шла о некой комедии. А все началось с книги, полученной от графа Андрея, о которой Покровский сказал: Санкт-Петербург, князь? — Северная Венеция! Прекраснейший город в мире!

Фотографии, которые он рассматривал в той книге каждый вечер, в постели, перед сном, возникали потом в сновидениях. Он ходил по Невскому проспекту в каком-то помешательстве. И тщетно старался отделаться днем от книги, фотографий и своих видений. — Каждый вечер он снова брал ее в руки.

Наступил конец лета, даже уже бабьего лета, которое в Лондоне называют «индийским». В тот год сентябрь был озарен чистым небесным светом. Солнце не припекало, но светило целый день. Повсюду виднелась желтая трава, хотя обычно весь год она оставалась зеленой. Каштаны роняли плоды. Отправляясь куда попало на автобусе, Репнин, случалось, оказывался там, где уже побывал. Это ему даже нравилось.

Встречи с леди Парк, на отца которой шотландец «так тратился», Репнин прекратил.

В автобусах он всегда норовил сесть позади водителя. Он наблюдал за движением рук на баранке и ног на тормозах. Водители зеленых автобусов были неразговорчивы. Открывали дверь выходящим любезно. Когда какая-нибудь пожилая или грузная особа с трудом спускалась со ступеньки, дверь оставалась открытой до тех пор, пока она не выгрузится. Когда входили дети, дверь открывалась и закрывалась за ними как бы шутя. Дети стучали водителю в окно. Репнину казалось, что они играют с ним. Он подумал — неплохо было бы работать водителем в Лондоне. Его выезды на природу, лишенные на первый взгляд всякого смысла, приобрели некое глубокое значение. Жизнь вообще представлялась ему бессмысленной, ее единственный смысл составляли такие вот часы отдыха. В Репнине вдруг проснулось какое-то невероятное желание жить. Неожиданные и маленькие открытия во время этих его прогулок очень нравились ему и тоже, казалось, приобрели некий глубокий смысл. Он здесь никого не знал, и сам, естественно, был никому не знаком, но встречные мужчины и женщины становились для него такими близкими, словно были его соотечественниками. А если бы он родился в этих краях, его дни текли бы так же спокойно, не было бы ни нужды, ни одиночества, ни всей этой путаной и безалаберной жизни. Он бы состарился и встретил смерть, как встречают ее птицы, старики и старушки и все те мужчины и женщины, которые ездят с ним вместе в зеленых автобусах. Как должны встречать люди. Человеческие жизни вокруг него, в этом мире, были очень похожи, были почти одинаковые у всех родившихся здесь, но он родился далеко отсюда, и его жизнь оказалась совсем иной.

На конечной остановке Репнин наблюдал, как одни пассажиры покидают автобус, другие — входят в него, как незнакомые здороваются при входе друг с другом, а знакомые обмениваются двумя-тремя фразами, и ему казалось, что так будет вечно. А Репнину не с кем было перекинуться словечком, да и охоты он не имел. И даже если, случалось, кто-нибудь любезно обращался к Репнину с вопросом, человек тут же осекался и умолкал, поняв, что перед ним иностранец. Русский.

Иногда он по целым дням не произносил ни слова.

Однако в полдень Репнин заходил в первый попавшийся на пути трактир — и это тоже получало некий смысл. Один из таких трактиров особенно пришелся ему по душе, и он наведывался сюда раза три, словно в нем что-то забыл. Наверно, трактир привлекал его потому, что, как это было написано, существовал уже триста лет.

В течение трехсот лет жизнь не могла оставаться неизменной, одной и той же, как жизнь, длящаяся один день. Этот трактир назывался «Якорь» (The Anchor).

Когда-то здесь было место сбора первых лондонских велосипедистов. Велосипеды в окрестностях Лондона колесили уже так давно. Он этого прежде не знал. Одной из первых велосипедисток была и хозяйка трактира, о чем извещала надпись на специальной табличке. Это сведение развеселило Репнина. Он пытался представить себе трактирщицу, восседающую на двух колесах. Как было бы замечательно жить здесь триста лет назад или проезжать милю за милей на велосипеде. Читая надпись на стене, он невольно улыбался, воображал себя посреди дороги рядом с трактирщицей. Теперь, слоняясь без всякого дела, он понял, что жизнь — это просто серия картинок. А сидевшие за кружкой пива мужчины, заметив, как улыбался иностранец, читая надпись на табличке, поглядывали на него несколько удивленно, но добродушно. Репнин же думал о том, что все прошлое, как и все еще только зарождающееся — одинаково смешно и бессмысленно. Что представляли собой те первые велосипедисты и та трактирщица, когда велосипед только входил в моду, был новинкой? Существует прогресс человечества. Черта с два. Как бы выглядел он сам подле нее на велосипеде? Каждый раз из трактира он отправлялся в поле и шел вдоль канала, который, и это тоже было написано, выкопан более двухсот лет назад и который теперь был пуст. Несколько дальше, возле кладбища, он набрел на речушку, которая некогда была явно шире и полноводней. Она называлась так же, как и речка в Лондоне, в Мелибоуне, что под землей впадает в Темзу. Он ходил над ней по улице на биржу труда в поисках работы. Здешняя речка спокойно текла в густой зелени, и в ее гладкой, как небесное зеркало, поверхности отражалась вверх тормашками старая водяная мельница. Наверху, под самой крышей было проделано несколько окошек — вероятно, там жил мельник. Сейчас без лестницы туда никто бы и не взобрался. Не смог бы и он, русский князь, эмигрант, если б вдруг превратился в мельника и стал англичанином. Окна были заколочены, как в голубятне, где не осталось голубей. Даже если бы он, князь, эмигрант, захотел сделаться мельником, он не смог бы им стать. Дело в том, что он не здешний, и это сразу становится всем известно. Как, родился в России? Это место не для него.

А что, если бы вернулась Надя и его согласились бы взять мельником? Для них это явилось бы спасением, спасло от старости, ознаменовало бы счастливый конец, как в детской сказке. Но нет, это невозможно. Такая работа не для эмигранта, бывшего некогда секретарем у Сазонова. Для него — у них совсем другая работа. Известно, какая.

Речушка, которую он миновал, называлась Чез. Она была похожа то ли на ручеек, то ли просто на лужицу. В России бы наверняка она просто лужицей и считалась, но здесь, в Англии, специальная табличка сообщала, что ни в одном английском водоеме не водится лучшей форели. Вода была прозрачна и чиста как слеза. Невероятно. Вообще на свете так много невероятного. Он стал замечать это с тех пор, как поселился на чужбине. И все выглядело бессмысленным. От поросшего деревьями холма, сменив рощицу, простиралась долина, и дороги, белея среди дубрав и маленьких сонных хуторков, казались тропинками, протоптанными ягнятами или ребятишками. Места эти в непосредственной близости от большого города выглядели поистине идиллическими и тем не менее в прошлом они были свидетелями смут и человеческих страданий. Когда однажды на перекрестке Репнин спросил, как отсюда легче всего добраться до остановки автобуса, идущего в Лондон, встречный человек ему объяснил, что он должен идти все прямо, вдоль большого, похожего на дворец здания. Там и будет автобусная остановка. Раньше на месте этого здания действительно был дворец, где некогда содержали под стражей короля Чарльза I, которому затем отрубили голову. И уж совсем невероятным было то, что следующий король, Чарльз II, бежал именно сюда из Лондона и укрывался во дворце, спасаясь от революции. Все это тоже было бессмысленным.

Люди, которых встречал Репнин среди полей или на лесных дорогах, даже не предполагали, что перед ними человек, подыскивающий место для собственной могилы. Посещение лондонских пригородов, поиски места, где бы он покончил с собой, как это ни странно, вызвали в нем не сочувствие к самому себе, а какую-то необъяснимую жажду жизни. Он сам этому удивлялся. Всякий раз, возвратившись около полуночи к себе, точнее к Ордынскому, в дом, он замечал произошедшую в нем за день странную перемену. Несмотря на то, что его ни в коем случае не устраивала та жизнь, какую он вел до сих пор, в роли изгнанника, эмигранта, носильщика, сапожника, конюха, и уж тем более не устраивала его такая жизнь для Нади, Репнин в последнее время, занятый приготовлениями к самоубийству, ощутил какой-то внутренний протест, душевный отпор, сопротивление тому, что через неделю-две должен будет, как он твердо решил, покончить с собой. И это было не малодушие человека, уже видящего себя в гробу, не согласие прожить еще, скажем, лет двадцать, пусть даже в нищете и унижениях. Тут смешались вместе стыд и страх, которых он не ощущал ранее, которых не мог предвидеть. Стыд от того, что расстался с женой, а теперь и совсем покидает ее, оставляет одну на этом свете и кто знает, на что обрекает. Он раньше верил, что спасает ее, тешил себя надеждой, что после его смерти она снова выйдет замуж. Что она значительно моложе его и во всяком случае подле тетки ей в старости будет лучше и легче, чем с ним. Все это он напрасно без конца повторял про себя, когда, возвратившись, сидел, усталый, в квартире поляка, в Лондоне. Его самоубийство могло обернуться и убийством собственной жены. Может быть, узнав о случившемся, и она поспешит наложить на себя руки. А может, сделает это позже, когда останется совсем одна. Его поступок повергнет ее в ужас. После всего, что выпало ей пережить — с отцом, с матерью, с братом. И как бы он ни старался скрыть свою смерть, она тотчас же обо всем узнает. Это напоминает пошлую комедию. Обманным путем выпроводил жену в Америку, чтобы развязать себе руки. А потом трусливо застрелился. Повесил жену на шею тетке, сдал на иждивение, хотя когда-то в Лондоне обещал, сам обещал, что подобного не допустит. И больше всего его пугала мысль, что о его смерти она узнает очень быстро. Если его труп обнаружат в доме, где он сейчас живет, все — и власти, и Ордынский, и Комитет — поспешат прежде всего оповестить Надю. Не задумываясь.

Это было бы ужасно и низко.

Если застрелиться где-нибудь за городом, во время прогулки, в рощице, то глупо, приставив револьвер к виску, произносить фразу, с которой его любимый француз, маршал Ней, обратился к солдатам, глядя в лицо смерти. Глупо командовать самому себе. Глупо после стольких совершенных самоубийств еще раз разыграть подобный фарс. К тому же, даже если бы он заблаговременно освободил карманы, если б не оставил ни единой бумажки, если б уничтожил всякие приметные детали на одежде, полиция все равно сразу бы установила, кто он и что. Но тем не менее, возвратившись около полуночи домой, он, сидя в полном одиночестве, без конца повторял, что это нужно, нужно, что он должен, должен покончить с жизнью до приезда Ордынского. Напрасно ждать чего-то и откладывать. Потом будет еще хуже. К такому выводу пришел он в сентябрьские дни после всего, что прочувствовал в этом доме. И самым тяжелым было ощущение, что он быстро стареет и через год-другой совсем состарится.

На той неделе пришли три телеграммы от Ордынского. В первой тот сообщил, что возвращается только в начале октября, затем — что приедет в середине месяца. Наконец, в третьей была указана точная дата его приезда в Лондон — восемнадцатое октября. Значит, надо было к этому сроку освободить квартиру. В те дни Репнин стал ездить на побережье, совсем неподалеку от Лондона, и продолжал свои странные поиски. Однажды под вечер начал накрапывать первый осенний дождь. Он застал Репнина в маленьком курортном местечке, уже полупустом. Он хорошо знал здешние места. Вдоль берега, словно на параде, выстроился длинный ряд отелей, а перед ним по крутым уступам спускался вниз, к морю, запущенный, но красивый парк. У самого моря, вдоль отмели располагались купальни, с собственными отгороженными участками пляжа, кабины, небольшие ресторанчики и даже лодки и шлюпки, привязанные к берегу. Под высоким известковым обрывом, в конце гостиничного парка было совсем пусто, и несколько лодок лежали уже вытащенные на сушу.

Последние влюбленные пары отдыхающих в полумраке отправлялись в них на прогулки.

Достаточно было лишь, дождавшись полуночи, когда стемнеет, оттащить по песку одну из лодок на воду, взять весла, немного отгрести от берега и навсегда исчезнуть во мраке. Никто ничего не услышит и не увидит. Только следует предварительно набить карманы галькой, надеть рюкзак, тоже наполненный камнями, и встать во весь рост. На корму, в темноте. Револьвер у него имелся. Спокойно нажать на спуск, и все будет кончено в одно мгновение. Даже выстрел наверняка никто не услышит. Море будет плескаться о берег. А рыбы и всякие морские твари завершат остальное.

Репнин твердо верил, что осуществит свой план до приезда Ордынского, это было решено. О его самоубийстве догадались бы сразу, сразу бы узнала и Надя, даже если б он, словно спятив, поджег дом, в котором теперь жил. К чему это? Этот позор. Потомок русских князей, солдат, и так постыдно уходит из жизни. Разве не лучше покончить со всем, подчинившись собственной команде, в таком месте, где труп ни за что не обнаружат? Да еще предварительно навести всех на ложный след, будто он просто куда-то уехал. Например, в Париж или — что было бы еще запутанней — вступил в Париже в экспедиционный легион. Эта комедия с иностранным легионом служила уже тысячи раз спасением для самоубийц. Все его бумаги, конечно, будут изучены. На него заведено дело в полиции, есть что-то и в архивах, да и в Комитете, но эта канитель продлится не один месяц, а для него главное — чтобы подольше ни о чем не догадалась Надя. Она будет жить надеждой, что он найдется, что ей обязательно сообщат, куда он уехал, живет ли в Париже или перебрался в какое-нибудь другое место.

Впрочем, как бы хитро ни устроил он все это в Англии или в Шотландии, власти все равно в конце концов разыскали бы его, точнее, нашли бы его труп, конечно, тут же сообщили бы Наде и все испортили. А в газете появилось бы сообщение о том, что его мозговой баланс, мол, не в порядке.

Этот человек не имел понятия, что в октябре жена ожидала рождения их ребенка.

БОЛЬШОЕ N

Хотя Ордынский должен был возвратиться из Польши в Лондон только восемнадцатого октября, Репнин уже в первых числах этого месяца начал сжигать свои бумаги, писать последние письма, оплачивать последние счета. Он был абсолютно спокоен, как в давние времена, когда сдавал экзамены в юнкерской школе или составлял реестр боеприпасов для штаба в Екатеринодаре. Прежде всего он посетил квартирного агента Ордынского, контора которого была почти рядом с домом. Лично внес квартплату за октябрь. Сказал, что Ордынский возвращается в конце месяца, но что он дождаться его не может, так как вынужден выехать в Париж. Едет в Париж, а оттуда в Алжир. Получил разрешение на трехмесячное пребывание в Париже. Вернется только зимой. Был бы очень признателен, если б они к началу января подыскали для него такую же квартиру, как у Ордынского, где-нибудь неподалеку.

Целых три дня он обивал пороги в учреждениях, ведающих паспортами. У него был польский эмигрантский паспорт, и он-де боится, что с таким паспортом его не выпустят с островов. Однако оказалось, что все в порядке. Паспорт ему вернули. Сказали, что может спокойно ехать. Тогда он стал расспрашивать об Алжире. У него, мол, разрешение на три месяца пребывания в Париже, но он интересуется и Алжиром. Семейные дела. Речь идет о скромном наследстве. В Лондон вернется только зимой, кстати, в Лондоне проживает уже семь лет. Вот так.

Русский эмигрант.

Расплатился с Мэри. Сказал ей, что Ордынский возвращается в конце месяца. Он должен уехать раньше. Едет в Париж. Затем в Алжир. Вернется лишь в декабре. На подзеркальнике оставит для Ордынского письмо. Вещи отправляет в Париж багажом. Репнин и правда отправил свои вещи, оставив себе лишь небольшой чемоданчик. Вещи послал на адрес парижской квартиры, в которой жил семь лет назад. Мэри сказала, что очень сожалеет. Смотрела на него с удивлением. Спросила, где находится Алжир.

Затем подготовил письма. Одно в Комитет. Одно в русскую церковь с большим пакетом граммофонных пластинок Шаляпина. Среди них и знаменитую пластинку с «Воскресением», которую особенно любили эмигранты. Сообщил, что уезжает в Париж, — просто, в двух словах. Подобные же письма подготовил для госпожи Петерс, госпожи Фои, в Корнуолле, и для своей соотечественницы в Ричмонде.

Во время хождений по канцеляриям в связи с паспортом он подолгу сиживал на скамье в парке святого Джеймса, наблюдая, как плавают в пруду два пеликана. Будто странные лебеди.

Глядел на них и улыбался. Пеликаны появились здесь очень давно, их привез русский посол. Когда умирала одна пара, англичане сразу же получали других, новых.

Пошел на почту и заявил о перемене адреса. Указал старый парижский. В Лондон, мол, возвратится только в январе.

То, что он делал, самому Репнину казалось смешным и даже безумным, но для него главное было на несколько месяцев заморочить всем голову. Сбить с толку, куда он едет. И похоже — ему удалось навести их на ложный след. Потребуется не меньше года, чтобы те, кто его будут разыскивать, терзать себя вопросами — где он и что с ним? — потеряли всякую надежду. На следующий день, после того как Репнин расплатился с Мэри, его посетил служащий из паспортного стола. Попросил ответить на несколько вопросов. Им, мол, необходимы некоторые сведения. Куда и зачем он едет? Почему проживает в чужой квартире? Где Ордынский? Откуда он знает Ордынского? Кого из близких имеет в Париже? Когда возвращается обратно в Лондон? Почему прописан не здесь, а в Доркинге? За это следовало бы привлечь к ответственности. Его документы не в порядке.

Посетившему его чиновнику — кто бы он ни был — Репнин на этот раз отвечал весьма почтительно. Подобные вопросы, заявил он, уже задавались. Ничего нового он добавить не может. В этой квартире он проживает временно, в качестве гостя Ордынского. Любезно предъявил свои документы. Даже рекомендацию, данную ему английским адмиралом Трубриджем, хоть она и устарела. Прибавил, что в Париж выезжает на днях, а вернется к зиме. Сам он уже не князь, но потомок русских князей. Он просит извинить его, если что-либо упустил. Все данные о нем имеются в польском Красном Кресте.

Чиновника учтиво проводил до дверей. Даже угостил его оставшимся от Ордынского виски. Человек ушел явно удовлетворенным — во всяком случае, так показалось Репнину.

Потом Репнин целыми часами ничего не делал, сидел дома и глядел на трех Наполеонов, снова водруженных им на стену. Пересмотрел все имеющиеся у Ордынского словари, чтобы выяснить значение названия речушки, которую как-то миновал и которая ему очень чем-то понравилась и не выходила у него из головы со времени загородных поездок. The Chess. Откуда такое название? — спрашивал он себя.

Всего вероятней, оно было как-то связано с каштаном или просто так сокращенно здесь называли каштан. А речке дали такое имя, может быть, из-за темного цвета воды или оттого, что некогда по ее берегам росли каштаны? Сейчас это слово в английском обозначает игру. Шахматы.

Король-королева-ладья-конь — превратились в персонажей игры. Боже мой, сколько метаморфоз! И в конце всех метаморфоз — превращение речушки в каштан или в чистый, как человеческая слеза, поток. На днях он снова перейдет через реку. Она под землей, и куда течет — никому не известно. Styx.

И вот наступила пора приниматься за самое трудное. За письмо Наде. Окончил его только на следующий день, на рассвете. Оно вышло коротким и трогательным, а он старался, чтобы было ясным и спокойным. Он писал, что очень ее любит, что она была его сокровищем и единственным счастьем в жизни. Но пусть никогда, ни за что не возвращается в Лондон. Известно, что ее здесь ожидает. Разве она уже забыла их старого соотечественника, который, лязгая зубами от холода, продавал газеты на улице, у станции подземки. Нищий. И этот белый эмигрант не просто продавал газеты, а продавал как раз красную газету «Дейли Уоркер», которую другие не хотели или не смели продавать. Он должен ненадолго уехать в Париж. Знает, что это ее удивит. Но речь идет о работе. Он очень рад, что она сейчас подле тети. Не придется ей в старости торговать спичками на лондонских улицах. Он три месяца жил в квартире Ордынского, который по делам выехал в Польшу. Ордынский возвращается на этих днях, а он едет в Париж, но и там будет всегда помнить и мечтать только о ней, о ней.

Письмо Наде, которое в конце показалось ему смешным и глупым, он переписывал несколько раз в течение двух ночей и дней. А потом взял и порвал. Разбитый и измотанный бессонными ночами, сокрушенно смотрел на фотографию жены. Пришел к выводу, что лучше ей вообще ничего не писать.

Что касается конверта, оставленного им на мраморном подзеркальнике над камином для Ордынского, то в нем, собственно, должно было быть два письма. Одно деловое и краткое. Он просил у Ордынского извинения за свой внезапный отъезд, за то, что не смог остаться еще на два дня и дождаться его. Время, проведенное в этой квартире, он считает прекраснейшей порой своей жизни. Прекрасны и приобретенные Ордынским обои. Он оставляет дом в полном порядке. Оклеивал стены сам. Все счета оплачены, а ключи у Мэри. Он знает, пана Тадеуша его отъезд удивит, но он решил перебраться в Париж, будет жить по оставленному адресу, а затем поедет в Алжир. Повторяет: в Алжир. Он умоляет никому об этом не говорить и надеется на него как на честного человека и польского шляхтича. Скоро, через несколько дней ему стукнет пятьдесят четыре, и он хочет попробовать, хоть и не уверен, сможет ли, осуществить свою давнишнюю, еще детскую мечту. Вступить в легион.

Legio patria nostra[35].

Просит Ордынского ждать его следующего письма, пусть даже и не один месяц. И еще раз просит молчать обо всем. Что касается Нади, у Ордынского есть адреса и ее, и ее тетки. Если решит им что-либо сообщить, пусть лучше пишет не на Надин, а на теткин адрес. Вспоминает ли пан Тадеуш день, когда они познакомились? Как говорит Тувим — «тот зимний день».

Помимо этого письма, в тот же большой конверт было вложено и другое, значительно более длинное письмо, официально адресованное пану Тадеушу Ордынскому.

Это письмо целиком посвящалось Наполеону.

Прежде чем покинуть эту гостеприимную квартиру, он, мол, хочет еще раз, в последний раз, попытаться убедить пана Тадеуша, что его идол недостоин почитания и доказывает лишь то, что человек, люди, целые нации и страны способны поклоняться ложным идолам. Впрочем, это, так во всяком случае кажется ему, можно отнести и ко всему человечеству.

Итак, пан Тадеуш, речь идет о большой букве N.

Вы столько мне рассказывали о нем, что даже изрядно надоели своими рассказами. У вас о нем самое высокое мнение. О нем вы почти ежедневно твердили своим друзьям и себе самому. Вы вспоминаете о нем, когда чувствуете себя счастливым и в минуты разочарований. Вы назвали свою дочь именем польки, любившей Наполеона, который был намного старше ее, а ваша супруга как-то в раздражении, извините, что сообщаю вам об этом, призналась мне, что вы постоянно докучаете ей этим N, что даже во время свадебного путешествия вы только о нем и говорили, точнее, воспевали его.

Позвольте мне выразить вам свое удивление.

Этот ваш Наполеон, прошу прощения, мутил воду с самого начала. Ловчило и все его не очень-то почтенное семейство. Средний класс. Для этой семейки, как вы знаете, главным всегда был родной человечек. Квинтилиан говорил, что для того, чтобы познать человечество, незачем его все изучать. Достаточно хорошо ознакомиться только с одной семьей. И посмотрите — все эти Бонапарты с особой радостью восседают за столом Наполеона, достигшего вершины славы своей и силы, прибравшего к рукам богатство и империю. Как знаете, во время обильной трапезы, Наполеон обращается к своему брату Жозефу: «Жозеф, вот если бы наш отец мог сейчас на нас посмотреть». Впрочем, странное само имя, странная какая-то и фамилия: Buona-parte. Вы говорите, революционеры? Корсика мучается в родовых схватках французской революции? Аяччо, где родился Наполеон, горит, окропленный кровью? Революционеры гибнут за отечество в борьбе с оккупантами. Да, да, а призна́ет ли Франция за уважаемой семьей Наполеона, за Бонапартами их благородное происхождение?

Призна́ет?

Э, тогда, извольте, мы не имеем ничего против оккупантов.

Тогда наш маленький Наполеон поступит во французский кадетский корпус. Станет французским офицером, будет учиться задарма. Оккупант открывает перед ним двери Парижа. Vive la France!

Нет, нет, пан Тадеуш, я не высокого мнения об этой семье. С самого начала она дурно пахнет. Привыкшая лгать история сплела целый трогательный романчик о мальчике, кадете в военной академии. Удивительный ребенок! Прелестное дитя! Играет в солдаты! Воюет! Строит из снега военные лагеря!

Он, говорите, вошел в историю уже при осаде Тулона?

Когда в чине артиллерийского капитана Наполеон впервые входит в историю под Тулоном, то сразу же он, именно он становится главной ее личностью. А кто это говорит? Он сам это говорит. Как же так? А очень просто! Об этом в конце жизни он рассказывает, живя на маленьком острове по имени Святая Елена, вдалеке от берегов Африки, посреди океана.

Наполеон, говорит (он рассказывал о себе в третьем лице, как Цезарь), прибывает в тот момент, когда генерал, командующий осадой, не может взять в толк, каким образом разогретые в огне орудийные ядра доставить на батарею. Чтобы зажечь Тулон! Но не обжечь при этом пальцы? Наполеон, говорит, меж тем знал, как это сделать. Но как именно, не объясняет. Сообщил лишь, что через головы всех генералов взял на себя команду под Тулоном. Он. Наполеон. «Napoléon saisit la direction du siège». — И Тулон пал.

А истории и этого мало.

Она живописует, будто, заслышав артиллерийскую канонаду англичан, грянувшую в ответ на огонь молодого капитана, французы наложили в штаны. Артиллерийские расчеты, мол, начали исчезать. Дрогнули и батареи, и тогда Наполеон приказал возле одной из батарей водрузить щит с надписью о том, что на ней борются отважные солдаты, не ведающие страха. Так рассказывают. И все оказалось в полном порядке. Солдаты добровольно вернулись на свои места, погибать. Тулон пал.

Это, пан Тадеуш, по моему Мнению, одна из самых веселых глав в огромной книге, посвященной величайшим людям человечества, деяния которых уже столетиями с благоговением изучают в школах по всему земному шару.

Письмо, которое писал Репнин своему доброму приятелю в первых числах октября, явилось следствием не только усталости и его отвращения к эмигрантской жизни, но также результатом постоянного испытываемого им унижения. Сожаления о своей судьбе, особенно после встреч с молоденькой соотечественницей. Хотя женщина сама отдалась ему, он воспринял ее как последний подарок лета, которое в Лондоне уже подходило к концу. У Репнина было немало причин впасть в чрезмерное отчаянье, особенно когда он размышлял о том, что приближающаяся к завершению жизнь так нелепа, отвратительна и тосклива. Его угнетали не просто житейские тяготы, выпавшие на долю русского эмигранта, а скорее всего раздражение и досада на то, что он, потомок Никиты Репнина, вынужден жить среди унижений, один, на чужбине. Надо сказать, он не жаждал ни положения, ни богатства, ни славы своего предка, для всего этого в роду Репниных было немало других претендентов. Его огорчение было вызвано ощущением, что судьба — это игра, что мужчины и женщины ежеминутно превращают его в нечто иное, во что-то, чем он никогда не был и не хотел быть. Это собственное бессилие найти покой, обрести мир, спастись от одиночества, которое долгие годы, даже при Наде, мучило его, под конец стало невыносимым. Вот что вынудило его написать Ордынскому письмо о большом N.

После «отъезда в Париж» всего удивительней будет то, что он никогда и ничего не узнает о Наде — как она живет и чем кончит. Репнину было очень жалко эту женщину, которая в конце концов вынуждена пережить ТАКОЕ за то, что совсем юной доверилась ему в Керчи. Просто взяла его под руку, когда они садились в шлюпки.

Он все больше страдал по ночам от бессонницы, а когда засыпал, его мучили дикие сны. Ему снилось, что он ходит по Санкт-Петербургу. По фотографиям из альбома, оставленного графом Андреем. Стараясь экономить, он, после ухода Мэри, ел только йогурт, который в Лондоне начали дешево продавать в бумажных пакетах. Он был не так питателен и сытен, как монгольский кумыс, но, холодный, хорошо утолял жажду. С оклейкой стен было покончено, но часто, усевшись на стремянке, он любовался трудом рук своих. Это доставляло особое удовольствие. Сидит высоко, на лесенке и рассматривает причудливые геометрические чертежи. Обои сохли. А как только окончательно просохли, пришло известие о возвращении Ордынского. Тогда, на новые обои, он снова повесил любимые Ордынским портреты Наполеона. О котором они столько спорили, — выясняли — что такое великий человек. Сверхчеловек.

Частенько после ухода Мэри Репнин подолгу сидел на стремянке и, бормоча про себя, продолжал мысленно дебаты о Наполеоне, которые при всяком удобном случае старался возобновить Ордынский.

Vive l’Empereur!

Ордынский считал все три портрета точными копиями Наполеона. Репнин же утверждал, что император на них приукрашен, как принято все приукрашивать на портретах. Репнин доказывал, что и Гро, и Давид, и медалист Манфредони, и Раффет умышленно прихорашивали Наполеона, создавали его ложный образ. Не признавал он и портрета, выполненного Гереном, но хвалил Карлиля. Ему нравилось напоминать поляку, что совсем иначе выглядит Наполеон на наброске, сделанном Давидом после возвращения того из Италии. Совсем иначе, чем на официальных портретах. Толстый, с более грубой линией губ и подбородка. Какой-то странный, как и конь, на котором восседает Наполеон, в то время как его пушки расстреливают картечью толпы парижан. А таких коней, как этот, на картинке, — не бывает. И таких Наполеонов с треуголками на голове никогда не было. С тех пор как стены просохли и приблизилось возвращение Ордынского, Репнин снова вынужден был целыми днями созерцать перед собой трех Наполеонов, любимцев хозяина. Его презрение к Наполеону вызывалось теми приливами ненависти, возникновение которых в человеке почти невозможно объяснить. Корни этой ненависти, вероятно, были чисто русскими, но, конечно, ее подогревали бесконечные восхваления и чрезмерные восторги Ордынского. Удручало и настраивало против Наполеона Репнина и то, что сейчас, живя в квартире, оставленной ему приятелем, в дни, когда он уже готовился отойти в иной мир, он вынужден созерцать на стене Наполеона с утра до вечера, и даже ночью, да к тому же в трех вариантах. Видеть его в последнюю минуту перед тем, как заснуть, и в первую — после пробуждения снова. Завтракая и читая. Теперь, когда Ордынский мог в любой момент внезапно нагрянуть, он повесил портреты на прежнее место, и они глядели со стены прямо ему в глаза.

Я — великий человек!

Ты — нет. Ты — никто и ничто!

À bas la Révolution.

Vive l’Empereur!

Как-то непроизвольно Репнин начал припоминать сказанные Ордынским слова и споры, которые столько раз возникали между ними. Сейчас, глядя на три портрета, Репнин подумал о русском ученом, усомнившемся в самом Эвклиде. О Лобачевском! Презрение к Наполеону в нем еще более усилилось.

Надо же было такому случиться! Почему в самом конце, в Лондоне, накануне ухода из жизни предстали перед ним в его мученическом одиночестве эти портреты? Он вспомнил, как три Наполеона глазели со стены, когда в его постели лежала обнаженная молоденькая соотечественница, пришедшая к нему в гости.

В письме пану Тадеушу Репнин развивал мысль о том, что в этих портретах мало сходства с истинным Наполеоном — и в чертах лица и в форме головы. Он приукрашен. А в свое время Ордынский утверждал, что сходство здесь полное.

В конце концов Репнин согласился лишь с тем, что портрет, изображающий Наполеона еще в чине артиллерийского подпоручика, который будто бы написал Крез, может быть, и верен. Слащавое лицо, с аккуратно, словно материнской рукой зачесанными волосами. Однако на анонимной акварели, где он уже капитан, Наполеон явно приукрашен. Нос другой. Прядь волос небрежно падает на лоб, как будто он в душе санкюлот, хоть это и не так — он просто великий сноб. И смотрит уже героем. Начинается легенда. Глаза широко раскрыты, губы стиснуты. «Он в ожидании грядущего», — восклицает в восторге от героев Карлиль. Утверждается иконография. Так его рисует Герен, так его рисует и Давид. Ожидает грядущее? Черта с два. Он ожидает женщину, Жозефину, и чин генерала армии в Италии. Жозефину, соломенную вдовушку, бывшую любовницу Барраса, которая в результате своих любовных похождений уже не могла родить. А что касается Давида, Репнин обратил внимание своего приятеля на два его эскиза. На одном Давид изображает королеву Марию Антуанетту в телеге, по дороге на гильотину. На другой — Наполеона, вернувшегося из Италии. N изображен с огромной головой. Нос не такой, как на портрете. Верхняя губа нависла над нижней. И подбородок, будто кругленькое брюшко. Истинная Мария Антуанетта, именно та, что изображена в двуколке. Истинный Наполеон — прославленный молодой генерал — именно на этом эскизе. Совсем обычное лицо. Совсем обычная голова. Миф же становился все более лживым, легенда — пошлой. Его изображают с головой римлянина. Наполеон, — твердил Ордынский, — становится все более героем, он становится все прекрасней. Легенду, — утверждает Репнин, — развивает теперь Раффет, этот известный шалопай. Он запечатлел Наполеона в Италии, в его лучшую пору, молодым. Наполеон бодрствует, окруженный спящими солдатами. Греет задницу, повернувшись спиной к костру. Он не спит. Лохматый. Смотрит с картины нам прямо в глаза. Вот, мол, он какой. Он знал, что мы будем глядеть на него. Наполеон. Это лучшая пора его жизни, молодость.

У Ораса Берне все еще смешнее. Он изобразил французов в Египте, среди страшных, раскаленных и бесконечных песков. Их отступление в пустыне. Все устали, многие больны, они обливаются потом и едва ползут под беспощадным солнцем. А он где? Наполеон? Он вышагивает впереди колонны, в генеральском мундире с иголочки, безукоризненно одетый. Правая рука засунута за борт мундира. Наполеон — в его знаменитой позе. Солдаты взмокли, едва, дышат, а его словно овевает свежий ветерок, долетающий из зеленых оазисов, у него мраморное лицо — а мрамор, как известно, пот не прошибает. И прекрасней всего, что в той страшной пустыне свой взор он устремляет прямо на нас. Его прекрасное лицо, обращено с картины к нам, он даже не глядит себе под ноги. В то время как другие изнывают от жары, он, и это просто поразительно, вышагивает будто на параде. Конечно, он может идти, как ему вздумается: шаг правой ногой вперед, левой — в сторону, а впереди, между ногами — сабля. Он все может. Может даже из далекого Египта смотреть нам прямо в глаза, не потеть под палящим солнцем в Египте. Даже солнце подвластно этому большому N.

Когда разговор принимал подобный оборот, поляку Ордынскому изменяла выдержка, и он повышал голос. Кричал, что этот русский, мол, не может смириться с тем, что Наполеон взял в плен князя Репнина и вступил в Москву. — Вполне вероятно, — желчно отвечал Репнин, — хотя император быстро покинул Москву, а князь Репнин вступил в Париж. Дело не в том. Речь идет о картинах, которыми все кончается, все, что некогда происходило, — и прекрасное, и безобразное, и смешное, и досадное. О лжи прошлого, которая хуже всего оборачивается для тех, кто о ней умалчивает.

Посмотрите на этого корсиканца, 13-го вандемьера, когда он подавил нападение на Конвент. Он, отказавшийся бороться против роялистов. Сам будущий император Франции. Возле церкви Сант-Рош он бил картечью из пушек по толпе в интересах того, кто сверг и гильотинировал Робеспьера и Сен-Жюста. В интересах Барраса, величайшей шлюхи Парижа того времени, коррупционера и негодяя, аристократа. Каков же он на этом портрете?

Восседает верхом на белом коне, кругом орудийный дым, а конь даже не шелохнется, хотя всего в двух шагах от него грохочут пушки. Какое величественное спокойствие. Какие треуголки. Какие перья на них. И что же такое революция? Новая мода на шляпы, с плюмажем, даже в армии. А кучи мертвых — это все французы.

Победителем в тот день оказался убийца Робеспьера. Самый безнравственный аристократ того времени: Баррас.

А разве могло быть иначе? — смешавшись, спрашивал Ордынский. Этот молодой генерал обладал железной волей. Железная воля была и у Барраса. Воля покоряет мир. Наполеон обладал и твердой рукой, к тому же он был гением, читавшим Плутарха и Цезаря, и, отправляясь в Египет, окружил себя учеными и философами.

Дорогой друг, писал Репнин Ордынскому в своем прощальном письме, в последнее время, слава Богу, установлено, что N, может, и являлся военным гением, но в интеллектуальном смысле далеко отставал от многих своих современников. Однако, мне кажется, мы уже достаточно наговорились. Я бы хотел обратить ваше внимание еще лишь на его небрежный почерк. Взгляните на записку от 13 брюмера, III года Революции. Какой жалкий почерк, а почерк многое говорит о человеке. Известно ли вам, между прочим, как тогда подписывался этот француз, погубивший по меньшей мере миллион французов? Он подписывался: Buon-apart.

Вы не любите французов, князь! Вы не можете забыть, что этот француз брал Москву! — снова воскресало в памяти Репнина восклицание поляка, желавшего закончить спор, словно партию в шахматы.

Репнин глядел на него с грустью.

Вы ошибаетесь, пан Тадеуш. Мы, русские, любили французов. И я люблю французов. Я хотел лишь вам внушить, что сходство с Наполеоном можно обнаружить только на эскизах, карандашных — особенно на том египетском эскизе, который сделал Дютертр, долго наблюдавший Наполеона вблизи. И этот этюд представляет нам совсем другого Наполеона. На этом этюде, сделанном с натуры, с близкого расстояния, у Наполеона совсем другая голова, другое лицо, другой нос.

Раздосадованный, что Репнин не отдает должное его картинам, прекрасным копиям, приобретенным в Париже, Ордынский раздраженно твердит: Репнин просто ненавидит Наполеона. А кого же тогда он любит? Наполеон — величайший солдат во всем мире и во всей истории. Репнин воевал в первую, а Ордынский во вторую мировую войну. Они обязаны преклоняться перед этим великим, несчастным солдатом и чтить его память.

Я предпочитаю маршалов Наполеона, — отвечает на это Репнин. Революция их породила в таком огромном количестве, что просто диву даешься. Революция выдвинула целый ряд замечательных стратегов. Франция всегда была родиной великих полководцев. С чего мне ненавидеть этого корсиканца? Нет у меня к нему ненависти! Однако поистине великим он был лишь в амурных делах.

Я отдаю предпочтение таким воинам, как маршал Ней. Кавалерист, которого меньше всего занимала собственная жизнь, как и собственная жена, кстати, ему изменявшая. Его единственной заботой была Франция.

А если хотите, еще больше я преклоняюсь перед другим Наполеоновым воином, перед Дезэ. То, что Наполеон вступил в Москву, на то была наша русская воля. Он угодил в западню. Впрочем, большая часть наполеоновской армии, отправившейся в Россию, состояла, как вам известно, не из французов. Почти вся Европа тогда хлынула на Москву.

Мне бы хотелось убедить вас, что у французов были генералы и получше Наполеона. Гош, например. Подумать только! Двухлетним ребенком он остался без матери. Вырастила его тетка, парижская торговка. Мальчик из бедной семьи, он пел в церковном хоре. Потом стал конюхом. Восемнадцати лет его призвали в армию. Потребовалось всего три года, чтобы Гош стал унтер-офицером, капитаном и генералом. В возрасте двадцати пяти лет он принял командование армией на Рейне и бил врага везде, где тот появлялся. Его обвинили в диктаторских устремлениях. Сен-Жюст этому поверил.

Это ничего не значит, отвечал Ордынский. Французские генералы возникали в революционные дни, как грибы после дождя. Гош был гениален, но не идет ни в какое сравнение с Наполеоном. Наполеоновские маневры на поле боя — бессмертны.

Да, да, пан Тадеуш, однако я бы заметил, что тот мальчик из церковного хора, воспитанник тетки-торговки, тот конюх, выйдя из тюрьмы, первый понял, где будет решающее сражение для Франции. Не в Италии, а в Германии. На Рейне. Но Наполеон был любимцем Барраса, а Гош — любимец Карно, с которым по праву связывали победу Революции, но который по положению был ниже Барраса. Позволю себе еще прибавить, что почерк Гоша не похож на каракули. Буквы у него четкие, словно высеченные саблей. Любопытно, что ни один революционный генерал не пострадал так, как пострадал от клеветы Гош. Попал в тюрьму и умер при таинственных обстоятельствах. Ему было двадцать девять лет.

А как вам, пан Тадеуш, среди прочих представляется Дезэ? С моей точки зрения, — это самый удивительный революционный генерал. Наполеон пряди своих растрепанных волос забирает хотя бы шелковой петлей. У Дезэ и того нет. Усы у него торчат во все стороны, будто у зайца. А сам длинный, как Дон-Кихот. Когда сидит на коне, ноги почти волочатся по земле. На совещаниях правую руку, как и Наполеон, закладывает за борт офицерского мундира. А кому первому пришло в голову так держать руку? Ему или Наполеону?

С виду Дезэ похож на огромного кузнечика. Кузнечик войны. И на треуголке у него столько перьев, что, похоже, они растут прямо из головы. У него чудные глаза. И печальные складки возле губ. По рождению он аристократ. Все родные его эмигрировали за границу. А он преданно служил революции. В революции его, говорят, восхитили идеи справедливости и надежды. Он, а не Наполеон, завоевал и смирил Египет. Мусульмане любили его и называли — любящим справедливость султаном. И как бы странно это ни казалось, под Маренго тоже победил не Наполеон, а он. Наполеона разбили. Это вынуждена признать и история. Наполеон со своей армией отступал, когда прибыл Дезэ. Наполеон было направил его в сторону Генуи, но Дезэ услышал пушки под Маренго. Бонапарт и все его генералы были за отступление. Сражение, говорили они, уже проиграно. Почему? — спросил этот длинноногий и длинноносый человек. Что из того? Пусть сражение проиграно, но сейчас ведь еще всего три часа пополудни! У нас есть время, чтобы до вечера выиграть следующее сражение! И они его выиграли. Маренго — самая блестящая победа Наполеона? А надо бы сказать — победа Дезэ! Дезэ погиб, сражаясь во главе своих солдат. Памятником ему стали Альпы. Он и похоронен в Альпах.

При этих словах Ордынский прямо-таки просиял от восторга. Репнин, мол, должен признать, что корсиканец был не только умелым полководцем, но и обладал огромным сердцем. Наполеон сам похоронил Дезэ. Это точно, похоронил мертвого, — отвечал Репнин. Впрочем, единственного среди всех своих генералов. Вообще-то корсиканец любил только членов собственной семьи. А пан Тадеуш мог бы вспомнить еще одного великого воина, наполеоновского маршала по имени Ожеро.

У этого человека, как и у Дезэ, тоже был длинный нос, очень длинный нос, и почерк он имел отменный. Будто родился в Испании. Был он сыном лакея и торговки, а стал маршалом. Он служил обычным карабинером в Неаполе, когда во Франции вспыхнула революция. Вступил в армию. Через три года стал генералом.

Вам, пан Тадеуш, надо бы несколько раз перечитать, что написал о нем Наполеон на острове Святой Елены. Ожеро, говорит Наполеон, часто выглядел усталым и испуганным, даже когда одерживал победу. После сражения он всякий раз говорил, что с него достаточно. Глядя на Ожеро и слушая его, можно было подумать, что он просто бахвалится, но это было совсем, совсем не так. Ожеро был пресыщен и славой и богатством, хотя, впрочем, ни от того, ни от другого не отказывался. Он был лишен хороших манер, так как в детстве не получил ни образования, ни воспитания. Не отличался и особым остроумием, но среди своих солдат завел порядок и дисциплину, и они его очень любили. Прекрасно дислоцировал свои части, правильно размещал резерв и сражениями руководил отлично. Но его хватало на один день. После победы, как и после поражения, он всегда в тот же вечер впадал в тоску или вследствие своей натуры (такой уж был человек), или потому, что не обладал умением предвидеть и проницательностью.

Ожеро?

Каждый раз, стоило о нем завести разговор, вы, пан Тадеуш, говорили, что Наполеон его мастерски описывал. А я между тем полагаю, что описал он Ожеро как-то очень странно и очень хитро. И могу объяснить, что я имею в виду. Дело в самом маршале, сыне лакея и торговки. Посмотрите на портрет старого Ожеро в музее Карнавалет, в Париже. Странный портрет.

На нем изображен старый маршал в домашнем халате. Лысый. На столе перед ним лежит толстая книга и карты. Но указательный палец левой руки старика указывает на картину, висящую на стене. Она изображает молодого генерала Ожеро на каком-то мосту. Он идет во главе своих солдат, перешагивая через трупы, с саблей в правой руке и со знаменем в левой. Вы думаете, это нарисован Наполеон на мосту у Лоди в Италии? Нет. Это генерал Ожеро на мосту у Лоди! Ну, так кто же лжет?

Лжет, пан Тадеуш, история, миф и Наполеон. Мертвые молчат. Мало осталось в живых тех, которые хорошо знали, кто через трупы ринулся вперед по мосту у Лоди с саблей в руке и под знаменем. История признала, что и здесь Наполеон вначале был разбит. Но выстоял — утверждает аллегория — Ожеро. И только тогда N взял знамя в свои руки? Чепуха! Тот, кто действительно перешел через мост, жил достаточно долго, чтобы сказать правду, и она стала известна, но пока еще только в музее Карнавалет.

И все же то, что об этом старике написал Наполеон на острове Святой Елены, следует несколько раз перечитать. Как там странно обо всем написано. Очень красноречиво, но неточно и гадко. Ложь поползла со Святой Елены. Вы спросите, какое отношение имеет это ко мне? Эти висящие у вас портреты? Я даже представить себе не мог, что когда-нибудь мне доведется жить в доме, в Лондоне, где со стены постоянно будут наблюдать за мной три Наполеона — и пока я раздеваюсь, и завтракаю, и читаю о Нее, команда которого, отданная им в момент расстрела, является единственным утешением для любого солдата.

STYX

Главной чертой Наполеона Ордынский считал стремление к личной славе, а французы обожали в нем прежде всего огромную воинскую славу Франции. Стоило ему отправиться в поход на Россию немного пораньше, весной, например, пала бы, может быть, не только Москва, но и царский двор. Но пришла зима. Наполеон ошибся в своих расчетах.

Выслушав такое, Репнин громко рассмеялся.

И еще несколько раз повторил: но это же смешно. Уж в чем, в чем, а в своем отличном знании математики да еще античной истории, Плутарха и Корнеля корсиканец не сомневался. Он верил числам, как, к сожалению, верит им все человечество. Верил в игру чисел. Революцию и происходившие во Франции метаморфозы этот толстобрюхий корсиканец представлял себе по-детски. Его кодекс — простая игра чисел. Как? Да очень просто! Пять и десять. Коммуны должны составить десятую часть населения. Департаменты — пятьсоттысячную. Избирателей должно быть пятьдесят тысяч, следовательно, снова десятая часть. Даже и численность Сената он представляет себе как восемь, помноженное на десять. А численность Трибунала — десять раз по десять: сто. Законодательный орган — тридцать, взятое десять раз: триста. Разве подобные ухищрения мозга — не комичны? Франция и французы, превращенные в числовые игрушки? И Лобачевский бы усомнился в его здравом рассудке.

Я помню, пан Тадеуш, как вы при этом рассмеялись. И стали называть одну за другой одержанные Наполеоном победы. Да, да, победы его молодости, которая прекрасна в любом человеке. Он читал Плутарха. Разгромил Италию, чтобы очаровать Жозефину, шлюху.

Вы скажете, пан Тадеуш, мораль человека меняется? Мораль меняется вместе с человеком? Когда он стал императором, Жозефина, это можно признать, сохраняла ему верность.

Но, пан Тадеуш, речь идет о его, а не о ее морали. В своих интересах этот великий человек использует не только женщин, но даже захваченные неприятельские знамена, парижские интриги. Средний класс, средний класс, да еще корсиканский.

Хорошо, но все же вы должны отдать должное его мечте об Александре. Об Империи! О Карле Великом! О Египте — где с высоты пирамид взирали на Наполеона три тысячелетия.

Да, да, три тысячи лет взирали на него с пирамид, и в ту минуту, когда он бросил на произвол судьбы своих солдат. И это не в первый и не в последний раз. Хотя, конечно, надо признать, что ему, как и всем выскочкам и зазнайкам, сопутствовала удача. На него в Египте не было предпринято ни одного покушения, ни разу. Для этого вместо себя он оставил там Клебера, которого убил какой-то египетский фанатик.

И все-таки Наполеон — великий европеец, — со вздохом добавлял Ордынский. — Законодатель. Code Napoléon. И он дважды хотел породниться с русским двором.

И дважды не получил в жены ни одну из великих княжон. Сватовства — самая большая комедия и ужасное невезенье в его жизни. Он и тут ошибался в своих расчетах.

Разволновавшийся при упоминании наполеоновских неудач, Ордынский тогда смиренно спрашивал Репнина: а признаете ли вы за ним хоть Аустерлиц?

Нет, упрямо отвечал Репнин. Нет и нет. Он признает только его шинель, которую тот носил в сражениях. Театр. Должен был хотя бы не расставаться со своей шинелью, хоть с ней. Однако, когда он бежал из России, как, впрочем, и из Парижа, он трусливо переряжался в лакея. Главное для него было поселиться в Тюильри, и это ему удалось. Даже террористы не смогли его оттуда выкурить, подкараулив с целой бочкой пороха, когда он ехал в Оперу.

Сплошные преувеличения в русском стиле! Неужели вы ничегошеньки не признаете за этим идолом солдат?

Напротив, пан Тадеуш, я признаю, что корсиканец был прав, когда на вершине своей славы сказал, что всегда стремился к миру, а вступал из одной войны в другую. Это справедливо для всех народов и для всех империй. Он говорит, что вечно, вечно какой-то случай, какое-то стечение обстоятельств толкало его на войну и спасало в жизни. И вот именно это превращает в бессмысленность и самого этого якобы великого человека, и одержанные им победы, всю его жизнь и завершающую ее трагедию.

А Ватерлоо? Вспомните хоть о том, что он сам искал смерти.

Нет, нет, с жаром писал далее Репнин. Не смерти он жаждал. Он жаждал Тюильри. Он сбежал, увидев, что сражение проиграно. Без шапки и, что особенно позорно, повторяю, оставив врагам свою саблю. Только чтобы спасти свою жизнь. А зачем ему жизнь? Чтобы предаваться любовным наслаждениям. Даже на острове Святой Елены. В этом состоял главный смысл его жизни до самой смерти. Нет, мы, русские, не ценим его.

Репнин снова писал Ордынскому и снова повторял, что не спорит — Наполеон обладал глубоким, подсознательным инстинктом, талантом — в проведении успешных маршей, бросков, умел внезапно изменить направление удара, маневров, обойти с фланга и произвести перегруппировку даже во время атаки, но в таком случае необходимо написать кое-что и о Веллингтоне.

Все-таки у Наполеона многое происходило не так, как он предполагал, решали дело случайности, комбинации. Когда невозможно было маневрировать, он проигрывал сражение. Веллингтон же, по крайней мере ему, Репнину, так кажется, нашел средство против корсиканца и против его гениальности в организации боя. Таким средством оказалась земля. Укрепленные позиции и английские залпы. На поле фламандского Ватерлоо.

Подъем местности.

Окопы.

В которых он его поджидал.

Неколебимая, красная английская линия.

Репнин припоминал, что после этих слов поляк смотрел на него сощурясь. Лицо до ушей заливала краска. Он не любил англичан.

А Репнин тем временем внушал ему, что красная английская линия явилась ответом Наполеону на его комедию битвы. Ответ не атакой, а неподвижным стоянием на месте. Ответ на его маневры. На крик. На импровизации. Одним словом, против Наполеона Веллингтон восстановил саму землю.

«Кто это пишет?» — слышит Репнин голос покойного Барлова. Кто смеет так говорить? — вопрошают сразу три наполеоновских головы на стене. Кто он такой? Прапорщик в штабе у Брусилова? Русский? Как осмеливается он болтать подобные вещи, играя в шахматы с Наполеоном? Он с ума сошел. Этот русский эмигрант.

Разве такое возможно?

Возможно, — отвечает Репнин, словно одурев от взглядов, бросаемых с тех картин, на стене. La grande armée — сейчас российская армия, хоть она и красная.

Отрываясь на какое-то время от своего последнего письма, Репнин сам себе дивился. Какого черта мешает ему Наполеон, живший более ста лет назад? В чем он перед ним провинился? Ведь все было лишь случайным стечением обстоятельств. А факт остается фактом. Сейчас победила великая Красная Армия. Что же до него самого, побледнев, писал далее Репнин, то обо всем, что с ним произошло, начиная от Керчи и вплоть до Лондона, ему хочется навсегда забыть. Русские цари, побеждавшие врагов, дороги ему. А царь — фотограф, который проигрывал войны, нет. На одной странице он видит тысячи, сотни тысяч убитых русских солдат, а на другой — царя, фотографа, потерявшего голову от собственной жены. За проигранную войну надо расплачиваться головой. Сотни тысяч, погнанных на смерть, мстят за себя, ибо их смерть была напрасной. Бросьте и то и другое на весы, и тогда посмотрим. Хотя необозримые горы трупов говорят сами за себя и обвиняют. Не можете их всех взвесить? Ладно! Одного-то фотографа, конечно, сможете! Я бы за него не пролил ни слезинки.

Это письмо Репнин писал своему другу Тадеушу Ордынскому, писал в последний день своей жизни в Лондоне. Когда стемнело, начал накрапывать мелкий осенний дождь. Он слышал, как капли тихонько ударяют по стеклу. Что бы еще можно было добавить о Наполеоне?

Даже великую мечту, которая, как говорят, охватила Наполеона в Египте, мечту о покорении Востока, нельзя признать этому корсиканцу. Нет сомнения — Наполеон был мечтателем. Но, судя по тому, что он сам сказал, даже в этом он не был великим. Он не понял Востока, не понял, ни что такое море и океан. Для него море и Восток выглядели комедийными подмостками. Избежать встречи с английским флотом. Сто дней. Одержать над англичанами победу на суше. Завладей он морем, он бы связал судьбу Франции с новой авантюрой, с новой комбинацией: «à des nouvelles combinaisons». Он всегда комбинирует. И с армиями, и с народами, и с Францией. Всю свою жизнь только и знал, что устраивать комбинации.

Он получил три с половиной миллиона голосов на плебисците за титул императора — слышит заканчивающий письмо Репнин воскресшее в памяти восклицание поляка.

Да, да, соглашается Репнин, на бумаге! Этот человек был в состоянии заморочить голову всему миру, а не понимал, что самого его водит за нос Жозефина. Как-то написал ей, соломенной вдовушке, что любит женщин только порядочных, наивных и милых. Потому что, мол, они похожи на нее — на Жозефину. Если это не слепота, то вообще нет слепых на свете.

Впрочем, чего только не понаписал о себе этот идол пана Тадеуша, сидя на маленьком островке среди океана. Вспоминая, например, жестокое сражение с русскими у местечка Eylau, пишет, что император (то есть он сам) был в смертельной опасности, когда русские почти настигли его. «Император, — пишет он на Святой Елене, — даже не шелохнулся! А все вокруг меж тем дрожали».

Веллингтон отличался молчаливостью.

Красная английская линия тоже молчала и была непоколебима. Никто не бахвалился. И, однако, английские залпы сделали из большого N маленькое n, которое сперва драпануло, а затем сдалось. Не погибло. Отбыло на остров среди океана, чтобы заниматься любовью с госпожой Бертран. Хватит, пан Тадеуш, хватит о Наполеоне.

Хуже всего то, что о великом человеке и о полиции, которую тот ввел, я читал в свои бессонные лондонские ночи. Что этот человек, этот идол Европы и Франции — стал самым безумным моим переживанием за время жизни в Лондоне.

Могло быть около десяти часов вечера, когда Репнин окончил свое письмо другу. Он хотел положить его в тот большой конверт, где уже лежала короткая записка, предназначенная тоже Ордынскому. Но, взглянув на себя в зеркале, остановился.

Две-три минуты стоял, не сводя глаз с фотографии, оставленной Надей. Потом не спеша порвал фотографию.

А затем порвал и большое письмо, которое так долго писал своему приятелю, Ордынскому.

Потом вызвал по телефону такси.

Взял с собой чемодан, очень тяжелый. Вышел на улицу. Дверь автоматически защелкнулась за ним, ключи он оставил в доме. На такси доехал до вокзала.

Поезд, отправляющийся на побережье, стоял на боковых путях. Войдя в пустой вагон, Репнин вынул из чемодана тяжелый рюкзак, какие носят туристы. Положил чемодан вверх, на сетку, а сам пересел на другое место, в конец вагона, подальше от чемодана, будто не имеет к нему никакого отношения. Чемоданов таких в Лондоне тысячи, и на этом, репнинском, не было никаких особых примет. Он лежал в сетке, словно забытый кем-то из пассажиров. Репнин спокойно ехал в сторону небольшой гавани, откуда англичане перебираются во Францию. В его вагоне оказалась лишь одна женщина, сидевшая к нему спиной. В тот год в оставшихся еще с войны поездах освещение было слабым. Репнин якобы погрузился в чтение газет, которые едва освещала подслеповатая лампочка. Он выглядел одним из запоздавших пассажиров с тяжелым, спортивным рюкзаком, какие носят экскурсанты или отдыхающие.

Он ехал, чтобы покончить с собой, и был совершенно спокоен, словно отправился прогуляться вечерком в Фоукстоне — городке, который уже хорошо знал. Единственно, в чем близкая смерть повлияла на ход его мыслей, было то, что перед его внутренним взором лихорадочно проносились картины Санкт-Петербурга из книги, которую оставил ему, уезжая, граф Андрей.

То, что он уходит из этого мира вдалеке от своей родины, от России, никому не известный, причиняло Репнину даже некое странное удовлетворение. Альбом с петербургскими фотографиями явился последней радостью в его лондонской жизни. Он вдруг снова услышал тихий смех и шепот покойного Барлова: «Пускай идут к чертям все, взывающие о прогрессе человечества и лучшей России! Мы возвращаемся туда только после нашей смерти. Шагом марш, князь! Да, да, мы все туда возвращаемся. Вы не забыли, князь, иезуита Берзина, помните, как он целовал ручки, как кланялся, как страдал, что провалился Керенский? Его спаситель России».

Во время революции Берзин мечтал об одном: вырваться в Италию, чтобы его пустили уехать в Италию, словно рядом не происходило ничего нового, страшного, ничего печального. Он просто хотел уехать. А куда? Из России, засыпанной снегом, в солнечную Италию! Будто революция — это импульс к путешествиям. Сделал открытие, что Исаакиевский собор со своими восемью колоннами и с огромным куполом наверху — приглашение в Италию. В своем стиле.

И вот Репнин, в этом поезде, слабо освещенном, вспоминает огромный собор, купол над храмом и зеленые кусты и скамейки и словно видит за окном, во мраке огромный купол, мимо которого, как это ни странно, будто бы несется сейчас в поезде и который оставляет позади.

Да, да, у господина Берзина в дни, когда загремела «Аврора», возникло одно-единственное желание — уехать. Умный человек. Всегда был умный. Тут же в поезде Репнин вспомнил о приглашении, полученном из американского консульства. Он пошел туда в последний день. С любопытством.

Сначала его заставили долго ждать, но приняли очень любезно. Говоривший с ним чиновник объяснил, что его пригласили в связи с ходатайством американской родственницы. Она просит для Репнина разрешения приехать в Америку на три месяца. Чиновник задал ему несколько вопросов, ответы на которые, мол, в консульстве официально затребовали. Служащий был крупным мужчиной с приплюснутым, как у боксера, носом, но разговаривал в дружеском тоне. Записал, кто он, чем занимается и кого из родственников имеет в Америке. По возможности просил указать имена американцев по рождению.

Репнин передал ему свое удостоверение личности и адреса Марии Петровны и Нади. Показал рекомендательные письма Сазонова и адмирала Трубриджа. Показал и документы из польского отделения Красного Креста, с которыми прибыл в Лондон.

Чиновник заметно подобрел.

Рассматривал разложенные перед ним бумаги, спрашивал, почему супруга уехала в Америку одна, без него. Она, мол, просит продлить ей срок пребывания. Тогда Репнин ответил, что отправил туда свою жену к ее родной тетке, американской подданной, чтобы избавить в старости от нищенского существования в Лондоне. Они уже двадцать шесть лет скитаются по свету. Семь лет прожили в Лондоне на свои сбережения. И на деньги от продажи кукол, которые она шила. А он то и дело оставался без работы, его вышвыривали на улицу, и дальше так жить было нельзя. Тетка его жены — женщина состоятельная.

Чиновник, глядя Репнину прямо в глаза, спросил, каковы политические убеждения его жены.

Репнин на это улыбнулся. Он может лишь сказать, что жена его — дочь русского, царского генерала, а что до политических убеждений, то, насколько он может судить, она таковых вообще не имеет. Да это так и есть. Он же сам — белый русский эмигрант, но не скрывает, что любит Россию — и нынешнюю Россию тоже.

Если б он мог — вернулся бы в Россию хоть завтра. Но это невозможно. На днях он уезжает в Париж. Будет искать работу. В настоящее время живет у одного польского эмигранта, графа Ордынского. Он сообщил чиновнику адрес Ордынского. Чиновник встал. Спросил спокойно, снова глядя ему прямо в глаза — намерен ли и он со своей стороны просить въездную визу в Америку. Его родственники там ходатайствуют об этом.

Это последнее, о чем вспомнил Репнин в поезде. Вспомнил, что ответил чиновнику тоже спокойно и прямо: он добиваться въезда в Америку не намерен, но был бы очень благодарен американским властям, если б его жену оставили в покое и разрешили бы ей там дождаться конца своих дней.

Он полагает (I think), что для страны президента Линкольна было бы непристойным выселять женщину только потому, что против ее мужа интригуют разные эмигранты и эмигрантские комитеты, которые появляются по ту и по эту сторону океана, словно грибы после дождя.

Чиновник покраснел. Он полагает, что, после заявления Репнина о его готовности хоть завтра возвратиться в Россию, тому не стоит даже пытаться ходатайствовать об американской визе. Что же касается его жены, он считает, что она может просить и всего вероятнее получит разрешение на постоянное жительство в Нью-Йорке. О каком-либо выселении ее из страны не может быть и речи. В присланных в консульство бумагах требуется лишь дать ответ на заявление о его въезде. Поскольку этот вопрос сам собой отпадает, решение о продолжении вида на жительство для его жены, о котором он упомянул, будет решаться на месте, а не здесь.

Если Репнин хочет способствовать делу жены, пусть оставит у них на несколько дней рекомендательные письма о нем польского Красного Креста, адмирала Трубриджа и письмо Сазонова. Они снимут фотокопии. На днях он их сможет получить обратно. Да пусть тем временем по-хорошему поразмыслит, не стоит ли все-таки попытаться похлопотать и о визе для себя. В Америке, конечно, он не остался бы без работы.

Это было последнее воспоминание о Лондоне, воскресшее в голове Репнина по дороге в Фоукстон. Приехал он туда абсолютно спокойным, было около полуночи.

Репнин вышел из вокзала с тяжелым рюкзаком на спине. Руки были влажными от возбуждения, но он решительно нырнул во мрак и быстро зашагал вдоль прибрежных парков, словно направляясь на танцы. В спускавшихся к морю аллеях стояла кромешная тьма. А днем или в светлые ночи отсюда бывает виден даже французский берег. В ту ночь нельзя было ничего различить и на расстоянии ста шагов.

Не переставая моросил дождик.

Никто не заметил человека с рюкзаком на спине, исчезнувшего в зелени, во мраке.

А когда утром небо очистилось, никому не пришло в голову спросить себя, каким образом одна из лодок возле купальни отвязалась и почему ее обнаружили в нескольких ярдах от берега, захлестанную волнами, которые усилились в то утро. Никто в Фоукстоне не слышал после полуночи выстрела да и газеты ни о чем не сообщили, хотя ветер и вода хорошо доносят звуки издалека. И в первые и последующие дни море не прибило к высокой, белой известковой скале какого-либо трупа, хотя всю осень и зиму волны нещадно колотились о берег.

Только на маяке, на вершине скалы, за парками, целую ночь трепетал огонек, словно звезда, мерцающая на земле.

Перевод Т. Поповой.

Примечания

1

Грифцов Б. А. Теория романа. М., 1927, с. 147.

2

Равенство. Братство (фр.).

3

С господской семьей князей Репниных (фр.).

4

показное (фр.).

5

«Официант!» (ит.)

6

Князь, вы царь, и вы плачете? (фр.)

7

фигура в кадрили (фр.).

8

Всего хорошего! (англ.)

9

управляющая (фр.).

10

Фоли-Бержер — квартал увеселительных заведений.

11

«забившись в мрачный угол» (фр.).

12

«Приятный денек, Мэри!» (англ.)

13

«Прекрасный старый английский денек, мистер Шипин!» (англ.)

14

«Он занятен, этот генерал Бонапарт!» (фр.)

15

Какая забавная эта Англия (фр.).

16

Бессмертная душа прекрасной благородной дамы (ит.).

17

«До свидания, князь!» (фр.)

18

Камброн Пьер Жак (1770—1842) — французский генерал, участник Наполеоновских войн.

19

Это уж слишком, Ники! (фр.)

20

Долой великих! (фр.)

21

«Наполеон дерьмо!» (фр.)

22

«Вот так» (фр.).

23

«Я вас увожу при условии, если…» (фр.)

24

От англ. wing-commander — командир авиационного крыла.

25

Не правда ли, забавно? (англ.)

26

Печальный Тристан (фр.).

27

Сутенер? (фр.)

28

бюстгальтер.

29

«Вперед, дети отчизны!» (фр.) Первые слова «Марсельезы».

30

Это безнадежно! (англ.)

31

Хорошо. Очень хорошо (англ.).

32

Как дела? (англ.)

33

Великая армия (фр.).

34

Солдаты, прямо в сердце! (фр.)

35

Легион (армия) — наша отчизна (лат.).

Content

Роман о Лондоне

РОМАН-ПЕСНЯ МИЛОША ЦРНЯНСКОГО

РОМАН О ЛОНДОНЕ

КНИГА ПЕРВАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА РОМАНА

НА ХОЛМЕ ВЕТРЯНЫХ МЕЛЬНИЦ

МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО

ПОХОРОНЕННЫЕ ЗАЖИВО

ЛОДКА В ВЕРСАЛЕ

ДО СВИДАНИЯ — ГОВОРЯТ ОНИ СВОЕЙ СОБАЧКЕ

НЕОБЫКНОВЕННАЯ МЕТАМОРФОЗА

О ТРУБОЧИСТЕ

ПИСЬМО ОТ ГЕРЦОГИНИ

МЕЛИБОУН

БОГ В УТЕШЕНИЕ

ВЕЧЕРНЯЯ ШЛЯПА НА ГОЛОВЕ

АВСТРАЛИЙСКАЯ ПТИЦА ЭМУ

ЖЕНСКАЯ НОГА ИЗ ХРУСТАЛЯ

В ЛОНДОН ПРИШЛА ВЕСНА

ОБЕД В ЛОНДОНЕ

СЕКС — КОРЕНЬ ЖИЗНИ

БЕЛЫЙ ЭСКИМОС

ШЕРЕНГА БОТИНОК С НОГИ ПОКОЙНОГО

ЛЕТНИЙ ОТДЫХ КЛЕРКА ИЗ ОБУВНОЙ ЛАВКИ

МУСТАФА

ОКЕАН И КУПАЛЬЩИКИ

ОТЕЛЬ «КРЫМ»

THE LISTENER — РАДИОСЛУШАТЕЛЬ

TRISTE TRISTAN

ТОНУЩАЯ ИЗОЛЬДА

ГОСПОЖА ПЕТЕРС-ПЕТРЯЕВА

СОРОКИН ЗА СТЕНОЙ

ПЕРЕМЕЩЕННЫЙ РУССКИЙ

КНИГА ВТОРАЯ

СЕСТРЫ НАШИ КУРИЦЫ И БРАТЬЯ СВИНЬИ

СТРАННЫЙ САПОЖНИК

ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ ТЕМЗЫ

СЕМЕЙНАЯ ФОТОГРАФИЯ

СПОРЫ О МОСКВЕ

СМЕХ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

АДМИРАЛ И КОРОВЫ

ДЕТСКИЙ ПРАЗДНИК В ЛОНДОНЕ

ГОД ЧУДЕС

ВО ФРАНЦУЗСКОМ ПОДВАЛЕ

ОТКРЫТКИ СО ВСЕХ КОНЦОВ ЕВРОПЫ

РАССТАВАНИЕ

ПОСЛЕ ПАРАДА НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

БАЛЕТ НА ЛЬДУ

ДЕД С ШЕСТЬЮ СЫНОВЬЯМИ

ЗАСТЕГНУТЫЙ НА ВСЕ ПУГОВИЦЫ

«АВРОРА»

НАПОЛЕОНЫ НА СТЕНЕ

ОГРОМНЫЙ ШОТЛАНДЕЦ

ПАНЕГИРИК ВО ИМЯ РОССИЙСКОГО ВОИНСТВА

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПУТИЛОВСКИЙ ЗАВОД!

THE CHESS

БОЛЬШОЕ N

STYX

Примечания