Эльф Сумеречный

Ворон Доктора Ф (СИ)

========== Часть 1 ==========

«Нападал снег, не знаю точно, что будет завтра, и почему оно должно быть»…

Порой наступали краткие минуты прозрения, просветления, но она все равно уже ничего не могла написать. Потом ее вновь уносил стремительный карнавал жизни, черный карнавал. И более всего ужасала мысль о неизбежном событии каждого живого организма, о финале, конце пути, того пути, по которому она не ступала, прячась и проваливаясь в трясины на узких темных тропинках.

Она бежала от себя, не признавая свою внешнюю, красивую и юную оболочку, находящуюся в негласном вечном противоречии с внутренним содержанием. Что же происходило?

Она сходила с ума. Каждый миг ей хотелось выбраться, словно змее из старой кожи, из своего ненастоящего кокона тела. И каждый раз казалось, что испытание пройдено, но вновь и вновь она сознавала беспомощность в побеге из собственного сознания и вновь пыталась выйти. Безумие подступало все ближе год от года с самого детства.

До поры до времени железные тиски воли сдерживали стихийные порывы противоречий. Бессмысленно. Она занимала мысли другим, уходила в бессознательную виртуальность, но в конечном итоге поступила в клинику с ярко выраженной шизофренией и опасными истерическими припадками. Кто-то звал ее, голос из темноты, кто-то шептал ей, будто она уникальная. Так и разделился ее мир…

«Снег нападал… Снег… С… Сажа, как черные перья, как черная лилия. Как я. Лилия — я. Я лилия».

Все ее называли Лилией, а в ней жила еще одна — безымянная, бесцветная, по имени Пустота. Иногда она тешила себя надеждой, что научилась жить с этим чудовищем, будто договорились вежливо не замечать друг друга. Но вновь и вновь она искала освобождения от своего сознания, которое неосознанно содержало чудовище. Но почему-то именно от него хотелось освободиться, убежать. А пустота неизменно стояла за спиной, показывала отражение в зеркале.

О да! Это милое юное лицо, гладкое, без единого изъяна, с прекрасной смугловатой кожей, большими водянистыми глазами. «Девочка, кто ты?» — вот и все, что удавалось спросить у себя без осознания себя. Кто? И где? Помещенная в эту жизнь без цели и смысла.

Богатые родители, младшие брат с сестрой, квартира, коттедж, машины, поездки, словом, благополучная семья… И она… Вечно улыбающаяся, со своим неизменным страхом смерти и пустоты — страхом, от которого не спасали ни веселые фильмы, ни путешествия, ни свидания с мальчиком, которые прекратились, как только все узнали о ее помешательстве.

Тогда исчезло все в один миг: мальчик, подружки, даже семья — все они больше не могли понять ее, все начали бояться, недоговаривать, а потом и вовсе отстранились. Стоило лишь один раз совершенно потерять контроль, тиски были сломлены, чудовище освободилось и начало мучить рассудок, подвергая тело конвульсиям. Так и вышло, что она оказалась там, куда отвозят не маньяков, не преступников, но заключают под стражу сотни таких же безответных существ.

Безответных, потому что они сломались в поисках ответа к загадке своего пребывания на Земле. Она надеялась, что еще не сломалась, но разум все больше заполняло ощущение «змеиной кожи», потоки надежды и отчаяния уравновешивали друг друга, становясь невыносимым месивом даже не мыслей, а диких безысходных ощущений. Дорогой пансион для душевнобольных не шел в сравнение с обычными клиниками, с ними старались обращаться бережно, даже не остригали волосы. Но единицы из «постояльцев» вообще осознавали свое присутствие в мире живых, замкнутые в карцере своей пустоты.

И Лилия тоже уже ничего не ощущала. Смутно помнила долгие разговоры с психоаналитиками по методике Фрейда и прочих, там все спрашивали про ее сны. В них теснилась все та же пуста, черный фон. И сквозь него порой проступали чьи-то черты, кто-то звал уникальной… Кто-то терзал.

Разговоры сменились инъекциями, все равно она не могла вспомнить и проговорить, что привело ее «несчастный высокоразвитый мозг» в плачевное состояние вечного противоречия. Ситуация лишь ухудшалась, будто ее намеренно сводили с ума, хотя она понимала, что это вовсе не так. Она даже радовалась, когда каждую ночь ей давали успокоительное, мозг затуманивался. Начинали прокручиваться затертой пленкой любимые мультфильмы и зыбкие картины раннего детства. На короткие пять или шесть часов она обретала подобие покоя. Но вскоре время сна, действия успокоительных, начало сокращаться, приходилось увеличивать дозу, так как от хронической бессонницы припадки учащались. Вскоре от сознания и «бессознания», как она называла периоды действия лекарств-наркотиков, ее отделяли только краткие минуты прозрения, естественного успокоения, в которые удавалось начеркать торопливо в радостном волнении пару стихов или короткий рассказ. Как ни странно, в период жизни с «тисками на сумасшествии» она никогда и ничего не могла создать. Но самое страшное, что она не осознавала себя больной, она верила, какое-то время еще верила, что в состоянии выбраться сама, найти, точнее, почувствовать Ответ. А он только бесстыже издевался вопросом.

«Завтра уже было вчера… Ведь это верно. Отрицать будущее тоже не скверно… Тихо, очень тихо отцветала осень — деревьев желтеющая сень. Я немного везде и это скорбно. Моя смерть, осени подобна: в компании шумной не всей я умерла за окнами старых весей. Но настала зима, и снова я только здесь. Кто я, и почему я здесь? И как ощутить, где это «здесь»?

Лилия вновь испытывала присутствие пустоты. Становилось больно, одиноко, но не хотелось, чтобы кто-то видел ее жалкую борьбу… Здесь или где-нибудь. Где это здесь? Она писала что-то или только обрывочно мыслила? Она терялась. Вспоминала хоть что-то из своей жизни, кроме пустоты.

Хоть что-то! Да, кажется, приходили несколько раз в неделю родители — проведать, поговорить ни о чем. Брата и сестру не брали — маленькие еще. Интересно, что им будут рассказывать, когда те вырастут, и какую сказку сочинили сейчас? Мозг ее оставался все еще достаточно ясным, но постоянное ощущение сбрасывания кожи сознания причиняло все большие страдания. «Вот я здесь, но я-то не здесь, о нет — это снова не я!»

И так повторялось до бесконечности. На коротких встречах отец старался не смотреть ей в лицо, а мать, сохраняя натянутое благодушие черт и показную радость от встречи, пыталась о чем-то поговорить, о чем-то пустом, не имеющем отношения к Ответу. А каков был Вопрос? Не подобрать верных слов.

Ах да, встреча! И правда! Она сидела напротив родителей среди каких-то мягких диванов или чего-то подобного. Или это случилось в прошлом? Только голос из темноты оставался неизменным.

— Заберите меня отсюда… Это тюрьма! — вдруг взмолилась Лилия, устав от неискреннего разговора, а рассуждать о чем-то ином, кроме Вопроса, уже не получалось. Хуже всего, что она не могла никак сказать, что это за вопрос. Иногда вырывались отдельные философские вопрошания о смысле бытия, но Вопрос таился глубже, сложно вплетаясь в бессознательное психики. Или как там говорили в умных книжках когда-то…

— Но, дорогая… Это совсем не тюрьма. Успокойся, тебе не нужно так волноваться. Мы заберем тебя, заберем, но чуть позже, — увещевала мать, сердце которой рвалось, наверное, не меньше, чем разум дочери.

— Когда? — небрежной насмешкой вдруг ответила Лилия, сдавливая виски от новой боли Вопроса.

— Скоро, дорогая, скоро, — по-прежнему не глядя в глаза, отвечал отец, рассматривая мирный осенний лес за окном дорогой лечебницы, не терявшей от того статус тюрьмы.

Лицо Лилии скривилось, цинично и небрежно — она больше не верила. Так они приходили каждый раз, никогда толком не рассказывая, что творится во внешнем мире, а их, шизофреников, оберегали от всякого раздражающего фактора, делая тем самым только хуже, потому что сознание постоянной лжи мешало быть искренней с теми, кто вроде бы желал добра. Или все эти врачи хотели только денег?

Лилия еще раз посмотрела на родителей, оглядела помещение для встреч и отдыха с зелеными диванчиками, синим потолком и полом. Так вот, как оно выглядело все это время, каждый раз неизменное, хотя возможно, восприятие уже искажалось и все представало иным, неправильным. Да и какая разница? От этой призрачной обстановки ничего не менялось. Лилия прекрасно понимала, что сходит с ума, планомерно, медленно. Или уже сошла. Она не винила в этом родителей, которые «упрятали» ее в лечебницу. Здесь все равно ничего не менялось. Хотя временами казалось, что в лечебнице сводят с ума.

Все ей желали добра, а она видела только предательство. А что же еще?

Она поняла вскоре, что ее лишили всего — возможности поступить в университет, получить специальность, работу, да и, в конце концов, возможности завести своих детей. Ведь, скорее всего, ее бы лишили родительских прав в случае припадка.

Все отняла только одна противная справка, обрубила крылья, сожгла, остались только дрожащие косточки-уголечки. Да и какие дети? Зачем они ей в настоящем и будущем? Ведь они обречены унаследовать этот ломающий, как мясорубка, и тяжелый, как молот, Вопрос и пустоту… Мысли шли все менее стройно, Лилия ужасалась вновь и вновь, а кожа не слезала: «Я здесь и это я. Это я. Нет меня здесь, это не я! Это другая я… И я… Зачем здесь зеркала, кто повесил эти проклятые зеркала?»

Она отвернулась, пытаясь смотреть на родителей, но не выходило — безымянная смотрела из зеркала через отражение россыпей длинных волос. «Уберите ее, уберите зеркало, уйдите! Уйдите! Уберите!»

И два слова уже повторялись постоянно. Проклятое зеркало! Проклятое отражение! Она не выдержала, вскочила и проворнее дикой кошки подскочила к зеркалам, со всей силы своего хрупкого тела ударила по ненавистному стеклу, которое услужливо повалилось окровавленными осколками на пол. Подбежали санитары, Лилия тяжело дышала, повторяя:

— Это не я там, это не я, не я, не я!.. Кто это? Кто это? Это не я!..

Холодная игла, проткнув острой болью кожу, ввела успокоительное, все произошло на глазах у растерянных родителей. Мать отвернулась, отец остолбенел. Лилия не сопротивлялась, агрессия не проявлялась иначе как ненависть к своему отражению, из-за чего вскоре она уже даже не могла пить чай из непрозрачных чашек, ужасаясь и этого, искаженного силуэта… Зеркала. Стоп! Ведь в лечебницах не вешают зеркал. Она била в стену, колотила в непробиваемое окно? Или все ей чудилось? Она отражалась в осколках своей пустоты… Кто-то вколол в вену успокоительное. Все померкло.

Вскоре Лилия узнала, что из-за непонятного инцидента ее, конечно же, не выпишут. Впрочем, она не надеялась, понимая, что хуже становится не из-за обстановки. Она совершенно четко сознавала, что Вопрос засел у нее в голове… Дни смешивались с ночами, часы с секундами. С большим опозданием, как водится в лечебницах для душевнобольных, она узнала о том, что родители развелись и почему-то разделили детей. Странно, дико, слишком жестоко. Маленькие брат и сестра оказались разлученными расстоянием «двух столиц» — Москвы и родного Санкт-Петербурга.

Приезжал уже только отец, мать, кажется, не выдержала. Все равно Лилия почти не реагировала на появление вроде бы близких людей, они становились бесконечно далекими от нее, как и весь внешний мир. Внешний, цельный, не подверженный коррозии Вопроса, но вызвавший, как демона, пустоту. Она все меньше общалась с этим холодным и спокойным внешним миром и отцу отвечала односложно, глядя невидящими опустевшими глазами в окно.

«Снег нападал или сажа? Сажа… Перья. Кто ты? Где ты?»

Слова опадали обрывками. То ли боль, то ли опьянение успокоительными довели Лилию до последней степени отчаяния. О суициде она никогда не думала, и думать не хотела. К чему? Там, после — холод и пустота. Какая тогда разница? Ответ уже казался призраком, она больше не пыталась бороться, острее и острее с каждым разом ощущая выпадание из самой себя, вне самой себя, за саму себя из никого в никого. «И это лицо чужой девочки в зеркале…»

Когда-то давно, когда ее еще допускали до Интернета, она пыталась найти, что значит видеть чуждое лицо в зеркале, но натыкалась лишь на толкование снов. Между тем ночные видения становились все короче, хотя оставались единственным пристанищем. Усталость сдавливала все сильнее, подкашивались ноги. Лилия медленно переносилась в мир привидений… Или все еще длилась встреча с отцом?

— Уходи, отец, я устала… — несколько покровительственно отозвалась Лилия. Сочувственный взгляд более удачливых посетителей уничтожал отца, он не мог больше говорить и уходил, все еще молодой, красивый, не мучимый вопросами. Вскоре его визиты стали крайне редкими. Деньги он все еще переводил, но говорить уже не пытался.

Лилия чувствовала, что он нашел себе новую женщину, но никто ей ничего не сообщал. Но это не волновало: отчаяние заполняло ее все сильнее… Что такое Ответ? Где же он? Не могло быть так, что его вовсе нет? Но как найти средь людей и в себе ответ на вопрос без слов? Слова не слушались, наводящие вопросы не помогали, личный психиатр все больше злил.

Все закончилось тем, что она набросилась на него, здоровенного, румяного мужчину и начала душить своими цепкими, как у кикиморы, бледными пальцами, хотя, конечно, борьба длилась недолго. Ее победили и определили с того дня как буйную, изолировав для наблюдения от окружающих. Она не сопротивлялась, крикнув только раз: «Вся ваша психология хрень полная!»

Она никогда не ругалась бранными словами, этот единственный, первый и последний, только доказал, насколько глубоко зашло разложение личности и исчезновение локуса контроля, как это называли. Кто-то, где-то, когда-то. «Оно» и «Я» сталкивались сквозняком ветров вдоль сомкнувшейся трубы, уже без всяких выпадений в социум.

Руки ее дрожали, минуты просветления действительно становились минутами, она даже не успевала черкнуть пару строчек, становилась беспомощной, страх и отчаяние сковывали ее по рукам и ногам, которые становились деревянными ледышками.

«Пустота… Во мне только пустота, меня и вовсе нет… » — подумала она как-то раз при пробуждении, когда сознание уже прояснилось от медикаментов, но еще не затуманилось вечной и некогда непривычной болью пополам с вечным все усиливающимся ужасом, который говорил и говорил тысячами зеркал: «Твой мир нереален! Твой мир нереален!»

— Розалинда, моя Уникальная… — неизменно звал голос из темноты.

========== Часть 2 ==========

«Что же мне делать? Я больше не могу… Сколько времени прошло? Я еще слишком молода… Как же долго, как долго ждать избавления! Я больше не могу…» — мысли о смерти жалили осами.

Бессилие навалилось отчаянием, и тогда она внезапно обнаружила себя в полной темноте, не в изоляторе, а просто в темноте, где не существовало ничего. Только пустота. Впрочем, это ее нисколько не удивило, привычно. Немного удивил голос, чужой голос, ведь с собой она разговаривала своим внутренним «головным» голосом без тембра, который только и остался от нее всей. А этот новый резонирующий звук раздавался явно не в голове, приятный мужской голос, сладкий и успокаивающий, отчетливый баритон:

— Полагаю, ты хочешь спастись? Тебя ведь все бросили? Не правда ли? Кто остался тебе верен?

— Никто, — равнодушно ответила Лилия, в позе эмбриона безразлично паря в густеющем мраке.

— Предатели, предатели, — как будто сочувственно покачал невидимой головой баритон: — Все бы им только на праздники собираться, а тут вдруг разбежались, не прав ли я?

— Мне все равно…

— Допустим, однако… — Тут голос как будто придвинулся к уху, даже словно почувствовалось теплое дыхание на нежной коже ушной раковины: — Тебя ведь мучает Вопрос?

Лилия вдруг почти ожила, взволновано повернула голову, но так и не разглядела лица во мраке, который все сгущался. Сквозь безразличие прорезался страх, девушка задрожала от неожиданного хлада, надвинувшегося отовсюду мучительным волнением. Формулировать Вопрос не пришлось, голос просто догадался, что это тот самый Вопрос. Лилия спросила с легким оттиском больной надежды в слабом голосе:

— А Вы знаете Ответ?

Голос выдержал паузу, становясь еще более сладкозвучным:

— Нет, я так же изнывал когда-то от вопроса, однако… Я могу избавить тебя от боли.

— А… — угасал интерес девушки: — Но как же Ответ?

Голос как будто сочувственно рассмеялся:

— Скажи мне, что у тебя осталось, кроме этого избитого Вопроса? Ты уже медикаментозно зависима, агрессия не поддается контролю, во внешнем, холодном внешнем мире ничего не осталось, кроме предательства. Я пришел помочь тебе!

— Откуда ты столько обо мне знаешь? Вряд ли ты реален… — почти засыпала Лилия, уныло водя глазными яблоками вдоль пустоты, только вдруг осознала, что прошло уже немало времени, а она не ощущает «боли вопроса» без успокоительных. Это заставило прислушаться к обладателю приятного голоса. Она ненастойчиво потребовала:

— Если ты реален, докажи.

— О! Моя реальность и впрямь относительный вопрос, однако сила моя не поддается сомнению, как и твоя. Уникальная… — С этими словами чьи-то пальцы обвили обнаженные плечи. Показалось, что вдоль шеи провел почти бесконтактно чей-то кончик носа, видимо, взволнованный запахом кожи и волос, хотя на самом деле Лилия ошибалась. Не тело так волновало пришельца, хотя и оно тоже, обнаженное в бессмысленной пустоте.

Девушка вдруг на миг выпала из своего вечного вопроса и совершенно по-человечески испугалась, но лишь на миг, вскоре ей стало безразлично всякое ее будущее. Тогда показалось и лицо пугающего пришельца: бледное, безразличное, инфернально красивое с неестественно яркой зеленью изумрудных глаз, в тайном экстазе предвкушения рассматривающих юное существо. Но вот внезапно человеческое лицо словно стерлось, на его месте возникло покрытое шерстью уродливое рыльце нетопыря, лишь на мгновение.

— Ты вампир? — предположила девушка, как будто воспринимая как игру происходящее, забывая, что не испытывает вечной своей боли.

Незнакомец рассмеялся, облизывая бледные скептически сложенные в полуулыбке губы, проговорил:

— Нет. Однако ты должна была уже почувствовать, вернее, наоборот, не почувствовать.

— И впрямь… Боли нет! — хотела обрадоваться девушка, однако осознала и иное: — Но… И радости нет… Что ты сделал?

— Я могу спасти тебя от боли, заморозив все ощущения, ты согласна на такие условия? — перешел к делу без объяснений своего происхождения молодой человек, если его можно было называть человеком. По крайней мере, так он выглядел последние несколько минут, украдкой поправляя безупречно аккуратные пепельно-коричневые волосы, обрамляющие неровным перевернутым треугольником узкое лицо.

— А как же радость, раскаяние, любовь? — слабо возразила Лилия, не понимая, почему так спокойно позволяет гладить свои узкие худые плечи его длинным пальцам в белых перчатках. Но все стиралось призрачными линиями.

— Что есть ваша радость и любовь, люди? — рассмеялся вновь невесело незнакомец. — Вот боль — это другое, боль ощущают все: самые ничтожные черви, животные, даже в некотором роде деревья! Боль — единственное реальное ощущение, а что ваша любовь? Либидозное влечение, комплексы, способ идентификации и прочий бред господина Фрейда. Хорошо же я его знал… Однако боль единственное, чего все избегают, счастье — отсутствие боли, вот и все, к чему мы стремимся, а не к Ответу. Если ты не можешь забыть вопрос, позволь мне спасти тебя, заморозить боль.

Долгая тирада прекратилась, Лилия и вправду наслаждалась отсутствием боли, но понимала, что везде сокрыт подвох, недоговорки, поэтому спросила наивно:

— Ты наверняка плохой, скольких ты уже загубил?

— Я плохой? Нет, я просто Ворон, который явился на зов твоего отчаяния, — уклонилось от ответа существо.

— Ясно, так ты был личным Вороном Фрейда? Забавно… Но все-таки… Как же Ответ? Ведь без ощущения вопроса я потеряю малейшую надежду его найти, — колебалась девушка.

— Похоже, ты не понимаешь и впрямь безысходности своего положения, сознание все неумолимее покидает тебя, я давно за тобой наблюдаю, моя Уникальная, — послышался оттенок угрозы в бархатном голосе, но тут же исчез деланной обидчивостью:

— Впрочем, я никого никогда не принуждаю, возможно, кто-то мазохист. Если тебе не нравится наше с тобой соглашение — добро пожаловать обратно в твой мир боли и предательства!

С этими словами пустота начала медленно таять, боль вновь прорезалась сквозь тонкие переборки мозга, загадочного механизма с невидимым неисправимым изъяном. Ужас охватил Лилию, подступил железным кольцом к горлу и вискам.

— Постой! — вырвался нечеловеческий крик отчаяния у нее из груди, на глазах выступили слезы. Как будто отвернувшийся пришелец охотно вернулся, хотя некоторое время он делано ломался.

— Постой, — более спокойно повторила девушка, ощущая, как приятным не затуманенным успокоением охлаждается ее измученный разум, — постой.

— Да-да? Неужели, юная леди, вы изменили решение? — как будто удивлялся незнакомец, оглядываясь и на миг обнажая два ряда аккуратных, безупречно ровных зубов, его смех шел как будто извне, минуя голосовые связки или их видимость…

— Да, ты уже догадался. Избавь меня от этой боли, любой ценой! — покорно отозвалась Лилия.

— Вот как, так вы говорите, любой ценой?

— Любой ценой, ты не ослышался, — кивнула девушка, все еще не понимая подвоха, кровожадного судьбоносного подвоха собственных слов.

— Как тебя зовут? — вежливо осведомилось существо.

— Лилией, наверное… — давно затаив злобу на свое имя, говорила девушка.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Очень хорошо, ты еще так молода, а уже столько всего перенесла, еще немного — и твои роскошные рыжие волосы могут поседеть, но все же… любой ценой избавить от боли? — с несколько поддельным сочувствием спросил последний раз зловещий молодой человек.

— Любой! Я повторяю — любой ценой, только избавь от боли! — почти выкрикнула Лилия, испытывая ужас.

— Ладно, тогда можно считать нашу сделку состоявшейся! — улыбнулся несдержанно и бешено нетопырь. В ярких изумрудах вспыхнуло адское пламя, всплеснулось неведанным красным мраком и хаосом, но вновь угасло.

С этими словами он торжествующе нежно приложил губы к шее девушки, где на месте короткого поцелуя немедля возникла крошечная татуировка с изображение нетопыря. Одновременно он приложил ее руку к своей шее, и там возникла такая же татуировка.

— Цепь, — кратко пояснил незнакомец. — Сделка состоялась.

Пустота мало-помалу рассеивалась, но боль не приходила, незнакомец, становившийся все больше похожим на человека. Он спрашивал:

— Вам подойдет такая моя форма, то есть лицо?

— Вам? Почему Вам? Ну… наверное, зачем еще что-то менять… — растерялась от чисто технических мелочей девушка, все еще плохо сознавая, что произошло, но не сомневаясь, что это произошло, поскольку «поцелуй» как будто вытянул из нее какую-то часть сознания, души. Осталось нечто, даже не пустота, что-то чужое и абсолютно бесцветное, бесчувственное. Да, именно! Чувств не осталось, как и боли.

— Как прикажете, моя госпожа, — поклонился лукаво молодой человек, представ в тусклом свете изолятора в серо-коричневом деловом костюме.

— Кто ты мне теперь, если я «госпожа»? Что там произошло? — безразлично спрашивала Лилия.

— Ваш верный слуга и покровитель, раб и король, — противоречиво отозвался собеседник, сверкая исподлобья своими волчьими глазами.

— И ты… Не предашь? — дрогнул хрустальный голос девушки.

— О! Вот насчет этого будьте спокойны! — возможно, даже немного тронутый искренним испугом, проговорил почти тепло пришелец, видимо, очень довольный произошедшим, и доверительно, совершенно искренне добавил:

— Что угодно, но я — никогда не предам!

Лилия поверила. Сомнения таяли, казалось, таких слов она ждала всю жизнь несмотря на любые условия, ей просто всегда хотелось, чтобы никто не предавал ее, не бросал в трудный час, а этот, новый и странный, обещал, очень искренне обещал. Из всех его слов одно только это обещание звучало действительно искренне. Однако он резко выпрямился, самодовольно, но все еще тепло улыбаясь — хотя холодом могил веяло от этого тепла — продолжал:

— Так, отлично, а теперь я попрошу Вас дать мне имя, дабы сделка вступила в силу.

— У тебя нет имени? — удивилась Лилия.

— Ни имени, ни формы — таковы Вороны, — неторопливо объяснял он, и, казалось, где-то глубоко-глубоко в его собственном неведомом подсознании проснулась давняя древняя горечь, но тут же скрылась под черным вороньим пером беспрестанных мыслей и дум.

— Тогда… — вспоминала девушка, но на ум ничего не приходило, кроме одного. Перед своим первым припадком, перед тем, как она уже не могла читать книг, ей очень нравилась история древней Эллады, величие повествования, стройный слог Гомера и тех, кто пересказывал его и описывал мифы и легенды. Поэтому случайно всплыло из успокоенного наконец в реальности сознания имя:

— Я назову тебя — Цетон.

— Как вам будет угодно, госпожа Лилия. Теперь, приказывайте.

Девушка еще не понимала, какую ошибку допустила, не спросив о цене сделки, однако выбора ей действительно не оставалось, теперь она даже не знала, что сказать, однако отчего-то спросила:

— Еще одна просьба, — начала она, на что новоназванный слуга преданным псом вопросительно и выжидательно посмотрел на девушку.

— Я хочу теперь зваться не Лилией, а Розалиндой.

— Как вам будет угодно, госпожа Розалинда. Еще будут распоряжения?

— Да, само собой! Вытащи меня отсюда, я не хочу гнить в этом мерзком месте, — вдруг ощутила радость от властвования новоназванная Розалинда.

— Способ: насилие или дипломатия?

— Дипломатия-дипломатия! — запротестовала девушка, понимая, что Ворон Цетон может выполнить действительно любой приказ.

— Тогда придется подождать несколько дней, — проговорил предупреждающе Цетон.

— Отчего бы нет, лучше подожду сейчас, все равно давно уже здесь. Так вот какое это место на самом деле, надо же… — оглядывалась равнодушная девушка, не испытывая удивления, как будто действительно замороженная.

Она не видела со стороны их с Цетоном лиц, теперь отчего-то уж очень похожих: смотрящие иногда без цели друг на друга, они не выражали ровным счетом ничего. Плотно сжатые, вежливо неулыбчивые губы, равнодушные глаза. Упокоенные это были лица, но не успокоенные… Что-то умерло в них и не обещало вернуться уже никогда.

Прошло несколько дней, в течение которых Лилию, то есть теперь Розалинду, выпустили из изолятора, обследовали, долго беседовали, задавали бессмысленные вопросы и все больше недоумевали, не находя и следов недуга. Девушка совершенно изменилась, стала спокойной, несколько раз вежливо улыбнулась, даже спровоцировала психиатра на шутку, но больше всего извинялась за свое непотребное поведение, ясно давая понять, что такое не повторится.

Кто бы только знал, что теперь творилось в ее душе. А вот ничего! Ничего. В том-то вся беда, что абсолютное ничего, чувства стерлись мистическим ластиком, осталась механическая кукла разума без лишних эмоций. Боли не стало, как и обещал слуга, но, как она и предполагала, не осталось ни тепла, ни радости, ни раскаяния.

Договор скрепил узор татуировки, которую с недоумением обнаружили при обследовании врачи, спросили, откуда она, на что Розалинда не смогла внятно ответить. Впрочем, ей позволялось говорить: «Я мало помню о прошедшем периоде…»

Однако выпускать ее не торопились, слуга куда-то исчез в день заключения сделки, прямо сквозь закрытую дверь изолятора, видимо, никем не замеченный. Розалинда начинала злиться на его отсутствия, злость оказывалась совершенно иной, нежели раньше. Это чувство вскипало мелкими пузырьками недовольства капризной барыньки, которую заставляют ждать, тратя ее драгоценное время. У Розалинды накопилось немало дел и вопросов, обыденных дел и суетных вопросов к окружающим. Но она не просила не раскаяния, не воссоединения, а мести…

========== Часть 3 ==========

Но вот, наконец в клинику пришел высокий, статный, богато - хоть старомодно - одетый молодой человек, преподносящий гордо небрежный взгляд зеленых, если так позволено выразиться, немного волчьих глаз, смотрящих вне зависимости от роста предмета на все сверху вниз, высокомерно и до неприличия своим величайшим снисхождением покровительственно. Кто бы с ним ни заговорил, он сразу же реагировал, но неторопливо, без суеты и с соответствующим пафосом своего скромно скрытого величия: сперва морщил недовольную мину, слегка искажая контуры своей упругой бледной кожи, скучающе искривляя губы и отвечая, как правило, медленно и с тоновой расстановкой акцентов на каждом слове, а то и в одном слове по несколько раз, словно объясняя некую назидательную и предельно простую истину нерадивому ученику, который бы ее иначе не понял. Да в общем-то достаточно “лояльный” учитель и не надеялся на его понимание. Таким же манером повел этот скромный аристократ и свой разговор с главврачом клиники относительно давно уже содержавшейся и, казалось, безнадежной пациентки по имени Лилия. Однако теперь его слова подкреплялись совершенно подлинными документами и доверенностями насчет опекунства, лечения у частного и широко известного в узких кругах специалиста, которым как раз он и является, инкогнито лечащий богатых пациентов по просьбе их родителей.

- Понимаете ли, уважаемый доктор, - говорил молодой человек со странным, почти неестественным французским акцентом, поправляя небрежно изредка падающую на глаза волнистую длинную прядь ухоженных безупречно подстриженных все также старомодно коричнево-пепельных волос и пристально буравя несколько опешившего и неговорящего доктора взглядом пронзительных холодных глаз, - я бы не хотел раскрывать свое происхождение, но… скажу одно - я представитель одной очень и очень древней и по сей день весьма влиятельной фамилии. Но, так сказать, мой альтруизм не позволил мне развеять в юном возрасте свои таланты по ветру и бессмысленно наслаждаться безбедным существованием. Политика же меня не привлекла, ибо наша фамилия никогда не любила публичности, а помощь людям, несчастным, потерявшим надежду бедняжкам, показалась намного более полезным жизненным призванием. Мы ведь с вами в этом похожи, не так ли доктор?

- Я не спорю, помогать людям - благое дело, - уже немного робел пред властным посетителем доктор, как будто мало помалу съеживаясь под пристальным немигающим взглядом диковинного зверя, но совладав с собой, добавил категорично:

- Однако вы не являетесь родственником пациентки, спрашивать у нее нет смысла, а мне нужен соответствующий документ о том…

- О! Не волнуйтесь, не волнуйтесь, с бюрократическими издержками все в порядке. Извольте изучить, если желаете. Впрочем, в паспорте нынешняя, в целом, ненастоящая, лишь юридически верная, фамилия нашей семьи, впрочем, все дело в извечной конспирации, но это не мешает в, как вы выразились, благом деле. Бедняжки, бедняжки, потерявшие надежду…

Посетитель продолжал заливать дурманным елеем мысли доктора, который внимательно изучал всю документацию, не зная, как проверить ее на подлинность, и вспоминая, кому позвонить, в тоже время ощущая какой-то подвох, и дело здесь состояло не в “конспирации”, никак нет. Но в чем? Вскоре от повторяющихся нравоучительных и с виду жутко правильных слов аристократа, что все больше выступало сквозь его “инкогнито”, стало совершенно тошно, думать не удавалось нисколько, а сказать: “Заткнитесь, пожалуйста” язык бы не повернулся под страхом смертной казни, кстати, страх от чего-то все больше заполонял комнату. К чему бы? “К чему бы” - мыслил доктор, проверяя штампы доверенностей вроде как от отца и от матери, помеченных разными городами, что не удивляло, о чем еще не догадывалась бедная Лилия.

Помимо всего что-то заставляло еще и торопиться, будто вера в знатность фамилии, ничем пока не подкрепленная, не позволяла заставлять родовитого субъекта слишком долго ждать. Доктор уже злился на себя за детскую доверчивость. Он должен во чтобы то ни стало получить прямые доказательства того, что пришедший не авантюрист из первой питерской подворотни. Вот уже мужчина (вернее, почти старик, но обычно очень грозный старик) поднял серьезно и решительно глаза, надвинувшиеся из-за очков-половинок в золотой оправе на незваного гостя. Однако победный штурм Бастилии сломался на поперхнувшемся горлом звуке первого не сформированного слова под острыми изумрудными иглами-буравчиками, которые высверливали самую настоящую дыру в седой умной голове, расщепляя половинки мозга и перебирая все заполненные информацией извилины. Ох, какой ужас сковал бедного доктора от этого взгляда! Такого ужаса он не испытывал даже в молодости, когда один раз оказался случайно по чьему-то недосмотру или же злому умыслу запертым с буйным, над которым ставили эксперименты добрые советские ученые, опоясав всю его больную голову проводами и электродами. Тогда-то врач поплатился сломанной в двух местах рукой и ушибом позвоночника, который с годами все больше о себе напоминал, а сейчас он осознал, что с легкостью поплатится сию же минуту жизнью, если в планах благодушного с первого взгляда, но страшного человека пойдет что-то не так. Ушиб и рука начинали нервно ныть, как бывало при приближении сильной бури, шторма. Глаза, окунавшие его в пропасть мрака, представляли две бездны из разноцветного, не отражающего света, хаоса и тьмы, похожего на расколотый взрывом вражеской бомбы витраж.

- Надеюсь, все в порядке, а то я иногда, знаете ли, такой рассеянный, надеюсь, с годами хоть поумнею… - как будто смеялся, извиняясь человек.

- Да, все в полном порядке, можете забирать Розалинду, - проговорил придушенным фальцетом раба доктор, воля субъекта была сломлена, и он назвал Лилию ее новым именем, не зная его, в конце концов, он, как будто утешая себя, добавил: - Я надеюсь, вы поможете ей. Она… не заслужила, добрая девочка. Не заслужила она таких страданий! - вдруг воскликнул в порыве какого-то всеобщего раскаяния за все эксперименты и профессиональное безразличие всей его долгой жизни доктор и стих, стыдливо и испуганно разложив на столешнице веером длинные костлявые пальцы в складках старческой кожи. “И это была жизнь?” - подумал он, как будто в этих складках и затерялись все события его судьбы. - Какая ж это была жизнь?”

А незнакомец ушел, на прощание перекинувшись парой дико умных фраз о Фрейде, как будто зная его лучше всех психологов и биографов вместе взятых, хотя возможно, это так казалось только доктору, который раболепно отвечал, ощущая, какое облегчение несет каждый шаг, отделяющий от него нежданного пришельца.

Встреча Цетона и Розалинды не содержала должного восторга, но все поняли, что они друг друга достаточно неплохо знают, конечно же, немного удивились. Откуда? Ведь бедная девочка провела в клинике больше трех лет, а до того никто и никогда не водил ее к психиатрам. Однако, учитывая социальное положение ее семьи, можно было сделать вывод о том, что с представителем знатного рода некой страны они были знакомы в ином качестве, не как пациентка и врач, а как добрые друзья… Ох, знали бы правду все эти люди, возможно, они бы сумели что-то предпринять, хотя… не смогли бы. Да и жертва сама попросилась в клетку, мышеловка захлопнулась, мышь не удивилась, когда ее понесли прямо в голодную пасть к коту…

Прошел всего один день, а Розалинда уже узнала колоссальное количество новостей, невеселых новостей, и дело здесь было даже не в плачевном обычном положении мировых дел. Хуже всего, что она узнала о разводе родителей страшную правду. Отец завел себе любовницу, а брата, ее младшего брата, должно быть, с такой же неустойчивой психикой, вероломно сдал в детдом по научению молодой раскрашенной и “ухоженной” стервы. Что стало с матерью и сестрой, Розалинда с Цетоном пытались выяснить, но кроме адреса из короткого разговора с новой «женой» отца больше ничего не удалось разузнать, стало быть, доверенности те у Цетона оказались на поверку «липовыми», как и весь его образ благодетельного аристократа.

Идти в детдом за братом оказалось невозможно - ее официально все еще категорично признавали недееспособной, подчеркивая еще и то, что шизофрения у женщин не лечится, тем более в такой запущенной прогрессирующей форме, а, значит, не оставалось выбора кроме как отправиться в Москву на поиски матери.

- Может, стоило выкрасть мальчика? - участливо поинтересовался Цетон, разглядывая равнодушно пейзаж над облаками, сесть на самолет не составило труда - вещей почти не оказалось, а деньги у Цетона водились в избытке, происхождение их, конечно, скрывала страшная тайна.

- Ты все к насилию призываешь? Проблем не оберешься, да и не пытайся показать, как ты мне сочувствуешь.

Замолчали. Цетон многозначительно вздохнул, Розалинда искоса исподлобья разглядывала его: красив, но холоден, как статуя, весь состоящий из строго вычерченных юных линий. И все больше в нем ощущалась ложь, все-таки что-то беспокоило в этой сделке… Что-то… И тут девушка в преддверии равнодушного ужаса вспомнила - цена! Цену она так и не узнала, готовая на все ради избавления от боли. Пока было время, она проговорила, обращая взгляд своих фиолетовых глаз на такие же обманчивые снежные гряды многослойных облаков, которые разглядывал пытливо и задумчиво Цетон:

- Так ты демон, как я предполагаю?

- Нет, я же объяснял - Ворон, - как будто объясняя в сотый раз, проговорил Цетон, не отрываясь от своего многообещающего занятия.

- И что это значит? Какова цена моего соглашения? Ты заберешь мою душу? - вспоминала истории в стиле «хоррор» девушка.

- Нет, ты обретешь бессмертие, бессмертие на земле, если, конечно, повезет, - торопливо ответил Ворон.

- А если не повезет? - не испытывала обычного для таких расспросов волнения Розалинда.

- О! Уникальная моя госпожа, вам вряд ли не повезет! - мечтательно и сладостно протянул слуга, вновь деловито и осторожно уклоняясь от ответа.

- Так все-таки, кто же вы? - надеялась получить ответы хоть на некоторые вопросы собеседница, разум ее за последнее время совершено прояснился, и она пообещала себе быть сильной и настойчивой.

- Есть на другой планете город, а в городе страна, где солнце не сияет, под городом огни безмерно умирают, а царь сидит себе на трупах и мечтает, что весь живучий мир бездонно догорает… И зовут его Отчаяние, нашего господина, так что я-то не из Ада, не бойся, я вроде живое… - проговорил складную импровизацию, хотя словно бы и заученную и повторяемую сотни раз, Цетон.

- Но сила-то нечистая… - пробормотала раздраженно девушка, как будто злясь на себя, за прошлую нестойкость, хотя прекрасно понимала, что та нестойкость не оставляла выбора - сделка или неизбежный суицид.

- Но, может, и не грязная… - сыронизировал слуга, оборачиваясь. - Цена не так уж высока, если удастся прожить жизнь в неге и удовольствиях, а ведь вы еще так молоды, моя госпожа. Моя же задача - добиться любой ценой такой для вас жизни, жизни без боли. Инцидент с вашими родителями, полагаю, - лишь временное неудобство, которое я как истовый верный слуга, обязан устранить, дабы не беспокоить свою госпожу.

- Бесчеловечно же ты говоришь… - фыркнула девушка, лицо ее дрогнуло - в Москве ждала тяготящая неизвестность, мысли сделались тоскливыми и безысходными, она осознавала все лучше, что мир не таков, каким кажется, но это еще полбеды, поскольку та его часть, которая на поверхности, хуже порой, чем сокрытая, однако, похоже, она еще не понимала смысла служения Воронов. Цетон скрывал, но девушка уже догадывалась, поэтому горестно вздохнула:

- Зачем же это я так…

- Вы что-то приказали, моя госпожа? - деликатно поинтересовался шепотом слуга.

- Нет-нет, продолжай смотреть в облака. И все-таки… Как бездарно и нестойко я разменяла вечность на мелочи и видимость защиты.

- Людям вообще свойственно выбрасывать целую вечность ради мелочей, - изменился голос Ворона, стал глухим, как будто старческим, не осталось услужливости, он невидящим взглядом посмотрел на собеседницу, как будто что-то вспоминая или сравнивая, но вскоре отвернулся, говоря:

- Надеюсь, пока все в порядке и больше распоряжений нет? Тогда, прошу вас, отдыхайте, моя госпожа.

Но все его поведение слуги ничуть не показывало тогда, что он раб - напротив, скорее оно обращалось осязаемо грозным извечным миражом короля, властителя, от чего Розалинде становилось не по себе.

- Впрочем, - напоследок добавил своим настоящим голосом Цетон, - насчет защиты вы зря не верите, раз уж сделка состоялась, Ворон не имеет права нарушать общепринятых условий.

- Значит, вас много? - ощущая, как тяжелый сон наваливается на уставшее тело, спросила девушка.

- Нас много, очень много, мы беспощадно терзаем этот мир, выдавая себя то за слуг, то за задушевных друзей, - проговорил, отводя ослепленный взгляд в полумрак салона, Цетон и словно уносясь куда-то, и вовсе не радуясь своему небольшому сообщению. - Но самое нелепое и странное, что нас кто-то смеет обвинять, ведь люди сами соглашаются, без согласия нет сделок. Кто же тогда и зачем подарил им чудо разума, если им пользуются только для подсчета денег?

Самолет летел, странно все-таки, почему такая громадина летает, а человек только падает…

========== Часть 4 ==========

Прибыли. Ее неприятно поразила Москва, еще более громоздкая и пестрая своим мельканием, чем Петербург, однако осмотр города не имел никакого смысла. Вставал ребром вопрос: что произошло в последние несколько месяцев, почему никто не отвечал на телефонные звонки, никто не приезжал навестить? Она уже предугадывала снова недоброе, и верно - в квартире по указанному адресу их встретила гробовая тишина, никто не открывал, в окнах не горел свет. Сотовый мамы и домашний лишь усугубляли эту ледяную тишину.

- Думаете, госпожа, они просто куда-то ушли сегодня? - предположил Цетон, будто действительно принимая некое эмоциональное участие в происходивших страшных нелепицах и несправедливостях, впрочем, как знать.

- Нет. Да - ушли, но не сегодня.

- Ломать дверь? Нам необходимо где-то переночевать, или вы предпочтете подыскать гостиницу?

- Да что ты за вандал такой? Не ломать, а взломать! Не поеду я в гостиницу, я должна посмотреть, что там! - резко, но без откликов гнева ответила Розалинда, взметнув недовольными стрелами уголки длинных ресниц.

Слуга безоговорочно понял приказание, в его хитрости и ловкости она не сомневалась - добыл откуда-то гнутую проволочку, моментально соорудил из нее отмычку, минуты две поковырял с видом профессионала в замках, и обе тяжелые дорогие двери поддались безропотно, как укрощенный хищник.

Розалинда довольно и снисходительно, как королева, вскинула брови, но не улыбнулась на этот ловкий фокус. Вошла, хотя слуга, не обладая даром предвидения, с опаской прошел вперед, осматривая с видом опытного телохранителя пустующую квартиру - никого, впрочем, ни следа криминала, только толстый слой пыли на незнакомых новых вещах и паре старых, знакомых с детства, статуэтках выдавал неладное. Кое-что казалось вполне объективным объяснением, но Розалинда не решалась его озвучить без должных подтверждений, утром стоило спросить у соседей.

Девушка остановилась в нерешительности с опущенными и висящими плетьми руками перед обширным зеркалом во всю стену в громадной, казалось, непропорционально громадной прихожей, готовой заглотнуть больше гостей, чем могло быть у человека друзей со всеми их суетливыми шляпами и тростями. Однако ныне не осталось и следа от гостей, да и от друзей, очевидно, тоже, у богатых часто их и вовсе нет, точнее их не становится, стоит только оступиться, да и всякий обыватель в суеверном страхе ночной религии отголосков язычества нестерпимо сторонится чужой беды, как опасного вируса.

На гладкой коже зеркала выступала глубоким порезом морщина, деля его искажениями на несколько самоотражений. Кто-то здесь пытался с ним бороться, убить зеркало в страхе своего отражения, а, может быть, просто неосторожно задели в суматохе. Суматохе чего? Куда и от кого бежали? Девушка невозмутимо и без усилия оставалась подле полутемного стекла, лицо ее не казалось чужим, не казалось своим, вообще никаким, это была просто кукла, оболочка. Что с ней так носиться? Пусть себе будет…

“Я должна бы испытывать хоть что-то, хоть какое-то ощущение горечи или страха, может быть, злости, хоть что-то способное заставить двигаться вперед, распутывая этот страшный клубок тайны”, - подумала девушка, равнодушно и абсолютно спокойно разбирая свое лицо и тело в искажениях темного зеркала. Слуга между тем проверил квартиру на предмет прослушки или подобных ловушек - все чисто. Тогда, не дожидаясь приказаний, подошел к госпоже, снял с ее безвольных плеч пальто, аккуратно упокоил его в утробе глубокого сумрачного шкафа, так жаждущего принимать и принимать одежду, но давно заснувшего в своем одиночестве в отсутствие посетителей.

- Госпожа? - осторожно спросил Цетон, слегка наклоняясь ее уху. Она только что-то промычала, рассматривая, как в трансе, свое отражение, словно упоенная его спокойным созерцанием без извечного ужаса и беспрестанного страха. Эмоций не оставалось, она сама их продала за покой, а теперь они бы, может, и помогли, может, сердце бы подсказало, что делать, а теперь только четко и размеренно щелкали выключателями страницы разума. Она анализировала свое лицо, все его незнакомые и чужие черты, тонкую, словно тушью проведенную, линию носа, безучастные короткие выгнутые безразличием брови, неулыбающиеся бледные губы, кукольные пухлые щеки, и не менее кукольные, совершенно потухшие, как у умирающего старика, глаза, впивающиеся несколькими слоями радужной оболочки прямыми лучами во все окружающие предметы, но словно бы только видя и не воспринимая их.

- Твой мир нереален… - вспомнилась собственная пронзительная мысль и не напугала, не напугало даже абсолютное равнодушие, сама себе ответила:

- Нереален? И что с того?

Она вздохнула, прошла в одну из многих пустующих комнат. Одна только пыль, а слуга даже не оставил следов на этой пыли. Цетон услужливо вился вокруг нее, глаза его мерцали таким же безразличием.

- Не прикажете ли приготовить ужин? - проворно напомнил о мирском Цетон.

- Было бы из чего… - скептически бросила девушка, явно все еще сомневаясь в способностях слуги, несмотря на фокус с дверьми, которые ныне опочили в спокойном затворении.

- Только прикажите, - поклонился Ворон.

- Допустим, приказываю, удиви меня. Сотвори кулинарный шедевр в этой пустой квартире, - поняла, как весело издеваться, Розалинда, впрочем, слуга только вежливо улыбнулся, словно уже сотни раз в нем вот так сомневались, а потом изумлялись мастерству исполнять приказ, абсолютно любой приказ. Так и произошло на этот раз. Исчезнув, казалось, на миг в пределах кухни, бесшумно открыв холодильник и рыбные консервы, слуга уже пригласил госпожу отужинать.

- Странно, совсем не то, что я ожидала, специи? - удивилась капризное существо восхитительному вкусу обыденности в утонченном сочетании разноцветных специй.

- Вы весьма проницательны, это старинный восточный рецепт. В те времена умели создавать малыми силами и ресурсами немалую изысканность. И не только в еде, но и в искусстве, хотя еда - некоторая весомая часть искусства, а помимо искусства, еще и в мыслях и восприятии.

- Ты так уверенно говоришь, как будто сам тогда жил… - проговорила госпожа безучастно.

- Ведь я Ворон. Все может быть, - уклончиво ответил Цетон.

- Ты ведь когда-то был человеком? - заинтересовалась девушка.

- Все может быть, - не отвечая, помнит ли он или не помнит, отозвался слуга, верным псом наблюдая, стоя чуть поодаль за спиной, трапезу госпожи.

- Скучный ты. Скажи… А ты тоже ничего никогда не чувствуешь? - замечала истинную суть своего состояния Розалинда.

Улыбка тронула плотно сжатые, как по принуждению, губы, Ворон собирался слегка приоткрыть завесу тайн своего существования и происхождения, словно готовя к чему-то свою госпожу:

- Каждый Ворон обладает чем-то особенным, какой-то затейливой уникальной штучкой, каким-то своим клоунским стилем. Можно сказать, я клоун-эксцентрик, не пытающийся вызывать смех. И да, заморозка действует не только на господ, но прежде всего и на ее автора. Фокус для фокусника.

- Значит, Фрейд ничего нет чувствовал?

- С чего бы? Почему именно Фрейд? - отнекивался Цетон.

- Я догадалась… Тогда… - задумчиво вспоминала с трудом девушка. - Ведь… Он тоже страдал, раз придумал такую безумную концепцию, которая оправдывает любое зло. Верно, ваша работа, Вороны, слуги Отчаяния. Что стало с ним? Что станет со мной?

- Ты ведь не боишься, моя уникальная госпожа, - отозвался обнадеживающе уверенно молодой человек.

- Отчего же я уникальная? - вскинула узкие бровки девушка, не оглядываясь.

- О!.. Этот аромат, пьянящий аромат отчаявшейся души. В твоем случае он великолепен своим противоречивым сочетанием тусклой, но незатухающей надежды и одновременно всеобъемлющего… - почувствовалось блаженное напряжение в упоенном голосе Цетона.

Розалинда поморщилась:

- Отчаяния… Ты рассуждаешь о душах, как о блюде, словно вот она, моя душа-то бессмертная - на тарелке разложена телом рыбы под специями. С кем же я заключила контракт… Чего ты добиваешься? Почему выбрал именно меня? Очевидно, я самое аппетитное кушанье за последнее время?

- Я же говорил - уникальная моя госпожа, - заискивающе улыбался слуга. - Вы единственная и неповторимая за все время моей жизни, очень долгой жизни.

- Вижу, что не короткой, и все же, мало ли таких же мучающихся ненормальных? Впрочем, забудь, я лишь благодарна тебе, я обрела, наконец, рассудок, холодный, бесполезный, но зато бесконфликтный… А все же… Насчет Фрейда, я ведь, когда искала ответ, много перечитала всякой литературы, искала свой ответ, потом уже диагноз, но нет… бесполезно… Так это ты подсказал Фрейду идеи эроса и танатоса? Ты стал его танатосом, желание разрушать, ненавидеть…

Цетон молчал, не опровергая и не подтверждая соображения собеседницы, заканчивающей невесело изысканный, хоть и не роскошный, ужин, а она продолжала:

- Вы, Вороны - демоны-искусители, лжецы и шантажеры, как я уже понимаю… Что ж, хотя бы учение Франкла вы не тронули, кстати, почему? Он вынес столько страданий, сколько не снилось сытому самодовольному товарищу Фрейду.

- Но ведь он не терял надежды, его идеи спасали его… - объяснил вполне объективно Цетон, оправдываясь. - Вороны никого никогда не обманывают, они не искушают души чистые и бескорыстные, их манит отчаяние, порожденное эгоизмом и ноющей жалостью к себе. Зигмунд страдал эгоцентрично, боролся со своими комплексами, возводя их в теории, которые лишь строились на его собственных травмах. Впрочем, не принимайте на свой счет, госпожа, я взболтнул лишнего. Покорнейше прошу простить…

- Да нет, ты как раз прав, какой же я должна быть прогнившей эгоисткой, если так невозмутимо рассуждаю о полной чепухе, впиваясь жадно в останки некогда живого существа, а о судьбе матери, сестры и брата даже не вспоминаю… Что ты сделал со мной, лжец… Что же ты сделал?

- Если прикажете, я немедля займусь расследованием, - делано деловито поклонился Ворон.

- Завтра… Завтра, я устала. Единственное, за что я тебя благодарю - сон, да и теперь вся моя жизнь словно нескончаемый тусклый сон, но, может, так и лучше, чем эти острые бесформенно большие маленькие пятна в ощущении не твердого, не железного…

- Вы устали, госпожа. Прикажете помочь вам раздеться?

- С ума сошел? - возмутилась немедля девушка, ощущая, как на щеках ее выступает румянец. - Нахал!

- Вы понимаете меня превратно, госпожа. Я лишь ваша тень, я обязан выполнять всю работу за вас, вплоть до таких мелочей.

- Ну, уж нет, не знаю, сколько тебе лет, и что ты за существо, но выглядишь ты смущающе как мужчина, так что и сама разберусь. Вот уж не думала, что были у тебя такие странные клиенты, которые на это соглашались.

- Что ж, мода изменилась, возможно, вы правы. Может, мне стоило выбрать иную форму?

- Женщины что ли? Да ну тебя… - отмахнулась дерзко девушка, но тут же вновь стала спокойной и насмешливой, говоря угрюмо больше себе, - вот бы тебе удалось найти Ответ или хотя бы вопрос, так бы я, наверное, на край света с тобой отправилась за это, а все эти лакейские ужимки меня, честно говоря, раздражают. Ответ… Так любой приказ?

Ворон молчал, Розалинда устало прошла в ванную комнату, умылась и снова поглядела в красивое, но тоже пыльное зеркало с дорогой витой морскими лианами и раковинами рамой. “И все-таки, кто это?”

Сон оказался и впрямь спокойным, но без сновидений, словно она стала роботом и вместо сна пребывала несколько часов в отключенном состоянии, а затем срабатывал таймер и механизм включался, вот уже два дня в одно и то же время, минута в минуту. Жутко? Нет, она ничего не испытывала, все смотрела в зеркала, заметив перед завтраком, какой чистотой успела засиять квартира в течение ночи, видимо, слуга не спал, не нуждался в сне, абсолютно бесшумный, даже неощутимый, если требовалось.

В просторной богатой столовой с длинным резным комодом, на дверцах которого сияли полировкой орнаменты-солнца из ценных пород дерева, двумя витринами, оформленными с тем же великолепием орнаментами и фарфором в их зеркальных изнутри телах, обширным столом и тяжелыми палево-коричневыми портьерами уже дымился легкий роскошный завтрак. Когда только слуга все успел?

- Зачем такой официоз? - спросила Розалинда, равнодушно и неподвижно поглядев на верно улыбающегося в прищуре глаз Цетона.

- Есть, чтобы жить, или жить, чтобы есть - ваш выбор, госпожа. Но моя обязанность оформить безупречно вашу пытку без боли.

- Пытку говоришь? - усмехнулась Лилия, вспоминая, что является настоящей пыткой, продолжая, медленно шествуя к своему центральному месту за столом. - Так я до сих пор и не знаю истинных условий контракта. Хотя подозреваю…

Девушка выпрямилась, царственно заняв свое место на предварительно аккуратно отодвинутом и затем задвинутом стуле с витыми ножками. Видимо, дела матери шли в гору или появился чрезвычайно богатый партнер, а, может, она просто очень хотела забыть все произошедшее в ее жизни за последние годы и в роскоши находила некое утешение и забытье.

- Что тут говорить… Не заключай сделки со злом, даже во имя добра. Цена всегда одна. Я не права? - продолжала девушка, но Цетон, поймав на миг ее пустой блеклый взгляд, безмолвствовал, ничего не подтверждая и не отрицая хотя бы единой чертой своего стертого мрачно-благодушного лица, затем ухмыльнулся с явной подколкой, конечно же, не в адрес хозяйки:

- Зато добро никого не может спасти от боли.

Розалинда слабо улыбнулась, ничего не выражая этой призрачной улыбкою последнего осеннего листка, сморщенного, желтого, некогда питавшего древо, а ныне лишь медленно молчаливо гниющего под подошвами асфальта. Возразить она не могла.

- Запомни, мы здесь на “птичьих правах”. Ты уже успел что-то выяснить о матери и сестре? - неторопливо и без аппетита завершая трапезу, поинтересовалась хозяйка.

- Конечно, как вы приказали, я начал расследование ранним утром, с первыми лучами зари. Вот список свидетелей, а также сведения, которые удалось добыть, - отозвалось бархатным искренне неискренним голосом существо, извлекая немедленно откуда-то огромную, но невозможно аккуратную кипу бумаг, фотографий и, очевидно, личных записей “следователя”, красовавшихся крупными витыми буквами древних фолиантов на поверхности обычной печатной бумаги.

- Вывод? - следовало бы сказать с жадным волнением, но спросила холодно, размеренно и четко Розалинда.

- Судя по данным, полученным от соседей, госпожа, Ваша достопочтенная мать прожила здесь не больше двух месяцев, квартира уже давно пустует. Ваша сестра находится в детдоме номер N, если прикажете, я, как Ваш опекун, сумею забрать ее не позднее сегодняшнего вечера.

- Приказываю. Когда это ты стал моим опекуном? Значит, мать лишили родительских прав, а отец сам отказался, что-то провернув с законом? Да с его любовницей-юристом, впрочем, не мудрено. Так, где же мать, хотя я уже почти догадалась?

- Вы догадались, ее, так же, как и Вас, забрали в клинику два с половиной месяца назад.

Розалинда вздохнула, обесценено, насмешливо.

- С похожим раздвоением личности, психозом? Что ж… Я считала, что ЭТО имеет статус вопроса, а ЭТО всего лишь наследственность… Доктор Фрейд, доктор Фрейд, что-то вы напридумывали, а никому не ответили.

- Это всего лишь либо сбой в химическом составе клеток мозга, гены, либо проблемы идентификации, комплексы - сумничал учтиво Цетон.

- Интересно, кто на кого повлиял - ты на Фрейда или наоборот? Ну да ступай за сестрой, а то мне тяжело мыслить о главном, не отвлекаясь на суетные детали. Знаешь, заморозка - это как лоботомия, только без отсутствия образного мышления. Иди.

- Считаете ли вы себя здесь в безопасности? - осведомился Цетон.

- Ты уже нашел каких-то врагов? Мы приехали ночью, меня не могли видеть.

- Как пожелаете, вам незачем видеть ужасы незащищенного детства. Если вам будет грозить опасность, я всегда почувствую благодаря печати и вернусь, где бы вы ни находились. Покорнейше прошу извинить.

Цетон, поклонившись, ушел, но как будто что-то скрывал, скрывал неких врагов, которые являлись, возможно, не врагами госпожи.

========== Часть 5 ==========

“Он сказал, так сказал про детство… Мне не нужно видеть во избежание боли? Я ничего не чувствую, я могу не видеть, но это не отменяет факт существования этого зла, - размышляла Розалинда. - Что теперь делать с матерью? Скорее всего, убедиться, действительно ли она сошла с ума, или ее кто-то подставил, необходимо разузнать, какой у нее здесь завелся бизнес, какие враги, а также не замешана ли здесь новая женщина отца. Странный он, отец, они всегда выглядели такими счастливыми с матерью, они любили друг друга, поэтому и получилось нас трое детей как воплощение великой любви двоих, великого взаимопонимания. Что же произошло потом? Во всем виновата я? Мое безумие стало раскачивать узкий мостик счастья, вскоре он сам не выдержал порывов ветра и оборвался уже без моего участия. Но как же можно было вот так разделить детей, а потом сдать в детдом? Что за чудовище поселилось в них, в этих добрых людях? Я уже плохо помню их лица. Столько всего изменилось”.

Розалинда медленно расхаживала вдоль просторных светлых комнат. Фарфор в витринах разглядывал ее весельем древнегреческих богинь, двоясь в зеркалах их танцами и улыбками. Девушка смутно помнила этот любимый мамин фарфор, который всегда казался чересчур вычурным, красивым, словно душащим.

“Так все-таки наследственное или вопрос?”- размышляла госпожа, уверенная, что скоро вернется Цетон с сестрой, пыталась понять, что он за существо: “Ворон, слуга Отчаяния… У Отчаяния своя армия… Да, вполне может быть, если бы не все так абстрактно и запутанно. Я не ощущаю боли, но и не могу творить… Нетворения смерти подобно. Значит, я умерла. Если меня уже не спасти, может быть, этим злом удастся вытащить из темноты хотя бы других, мою семью, вернее, то, что от нее осталось. А отца… Убить его? Я ведь могу приказать, и Ворон выполнит все безупречно, никто не узнает, не арестует. Какой соблазн, да и мне уже все равно - меня не спасти. Но все же… Он тоже просто сломался, я видела его глаза в последние визиты… А мать? Разве не она первая меня предала, тоже сломалась? Но ее я почему-то пытаюсь спасти”.

Розалинда тихо вздохнула, не зная, что делать с отсутствием боли, когда должно болеть, даже мучить безответностью не общего вопроса, а обычного, но все так же неразрешимого вопроса морали.

“Ему не отдадут сестру просто так… Возможно, придется подождать, а возможно, ее вообще не отдадут, - понимала Розалинда. - Жалко, что у меня нет сотового… Да что сотовый, подумаешь, не как у всех нормальных людей. Во-первых, я никогда не могу быть такой, как все, во-вторых, я ненормальная, в-третьих, человек ли я уже? Почему он называл меня уникальной? Он говорил, что избавит от боли, но от страха смерти, кажется, не в его силах… Я боюсь, боюсь конца… Жизнь моя коротка, но получить от нее должную радость теперь, как и всегда, невозможно”.

Печальные фиолетовые глаза отражались во множестве зеркал, Розалинда проводила рукой вдоль балясин и спинки общиной кровати в спальне, заходила в детскую - вещей почти не осталось, только в углу заброшенный старый мишка, игрушка… Отчего-то его вид кольнул сознание болью, словно трещина на льду, знаменитом и надежном льду. Он лежал, брошенный, запыленный, с вывернутыми, словно сломанными, лапами, и… улыбался, тараща свои стеклянные черные глазки, добрый всегда и ко всем, совсем как ненастоящий медведь, как полный его антагонист.

Розалинда отвела взгляд, покинула комнату… “Ничего прежнего не осталось, старый дом исчез, квартира продана, сестра и брат порознь, и вроде все живы пока еще, а семьи и счастья уже нет, будто умерли. А отец? Что отец? Да тоже, что мать, она же первая сбежала сюда, позволила себе оставить сына”.

Вскоре дверь отворилась, вошел Цетон, один, как и предполагалось, задумчиво поглядывал исподлобья, как бы не зная, что сказать, дабы не не выполнить приказ, наконец сформулировал:

- Время выполнения Вашего приказа откладывается, вернее, он изначально оказался протяженным во времени.

- Я догадалась, тоже и с братом ведь? Сейчас стоит найти информацию относительно того, какой бизнес завелся у матери и с кем она сбежала, что-то не верится, что одна.

- Прикажете мне начать сбор информации?

- Нет, я пойду с тобой. В этом доме слишком много теней…

- Что с Вами произошло, госпожа? - ощутил надломленный лед Ворон.

- Да так… - отмахнулась девушка, порхая раненой медузой среди вновь смеркавшихся комнат, хотела сказать уже давно, словно доказывая нечто, - знаешь… Несовершенное ты все-таки существо, может, и сильное, может, и фаталист, а все-таки никогда и никого не любил, я не о страсти, нет… Но как же ты мир познаешь, если ничего не чувствуешь, никого не любишь, не имеешь формы?

- Любовь - лишь напрасная боль, - отозвался задумчиво Цетон, глаза его словно исчезли в какой-то зловещей тени, остался только жестко очерченный рот и острый нос. Как будто потерялось на миг человеческое обличие. - Да и познание иначе как разумом.

- Можно долго рассказывать о добре, приводить аргументы в пользу добра, но, если ты его не чувствуешь - оно становится еще одним проявлением пустоты, - отозвалась Розалинда, утопая где-то в гроте тяжелого кресла в гостиной.

- Как по-вашему, госпожа, лучше делать добро со злыми намерениями или зло с добрыми? - хитро поставил вопрос Цетон.

- Казуистика… Хотя… Да нет, лучше не говорить, будто я с тобой согласна. Двойные стандарты, ты намеренно искажаешь истину, ты хорошо все сам знаешь, знаешь больше меня, а воспринимаешь словно через кривое зеркало. Знание не есть истина, - пространно усталым голосом рассуждала Розалинда, словно не намеренная куда-либо идти, словно не за кого было бороться, да и сама борьба не имела смысла, хотя что-то заставляло делать сознание своей вины - она разрушила, она своими вопросом. Зачем же тогда Вопрос? Какова тогда цена Ответа?

- Эгоизм… Какой же мой эгоизм! - вздохнула наконец она и приказала: - Ладно, собираемся. Говори, куда идти сначала?

- Как прикажете, сначала стоит узнать, где находился офис и какой деятельностью занималась компания, местоположение офиса я узнал, исследуя квартиру, однако, исходя из клочка бумаги, не удалось установить ничего, кроме названия.

- Отправляемся на место, тебе не показалось, что кто-то пытался уничтожить все свидетельства и документы?

- Я лишь слуга и не имею права делать поспешных выводов, однако, ваше предположение весьма правдоподобно, - поклонился Цетон, облачая свою госпожу в изящное кремовое осеннее пальто, поправляя бережно легкие перчатки на ее руках, застегивая короткие блестящие сапожки, осмотрительно не касаясь при этом тонких щиколоток. Розалинда не сопротивлялась, будто уже привыкая, в целом, она давно привыкла, что она не принадлежит себе, жизнь несет ее посредством всех окружающих людей, которые принимают за нее решения, порой поспешные и ошибочные. Цетон не преминул вернуться к теме короткого разговора, в то время как госпожа и слуга ждали прибытия просторной кабины лифта с позолоченными поручнями, зеркалами и цветами внутри:

- И все же вы, госпожа, зря горюете об эгоизме. Ваш внутренний мир более важен, чем все проявления внешнего, вы ни в чем не виноваты, виноват только внешний мир, который не потрудился вас понять.

- Лишнее болтаешь, по-твоему, виноваты мои родители? Хотя… Нет, не лишнее. Виноваты, наверное. Я долго размышляла о сути предательства, а сейчас не знаю, что думать… - вздохнула Розалинда, вновь сталкиваясь равнодушно со своим отражением, теперь в лифте, как и в день прибытия, как будто от нее не осталось ничего, кроме этих иллюзорных изображений, возвращенных лучей.

- Покорнейше прошу меня извинить, - паясничал Цетон, словно упиваясь превосходной игрой, точно с наслаждением кого-то копируя, впрочем, он был из тех Воронов, которые не испытывают никаких эмоций, точнее, он являлся уникальным со своей особенностью, неоднозначной способностью, продолжал: - Однако эгоизм или альтруизм - вопрос противоречивый, в каждом живет подсознательный зверь, альтруизм и мораль заставляют его ютиться в клетке, а эгоизм и, или инстинкты только дают свободу, позволяют человеку, так сказать, реализовать весь свой природный потенциал. Все стремятся к отсутствию боли и удовольствию, не более того.

- Ясно, - не воспринимала Розалинда, ощущая, что вместо ее ценностей и идеалов витает только пепел, где-то там, в глубине души. - Ты ведь этот… Как их? Скептик?

- Релятивист. Ничто не истинно, - уточнил с легкой улыбкой мудрого наставника и учителя Цетон. - Скептики верили в существование истины, говоря, что нет ее четких критериев. По моему мнению, и она сама не более, чем призрак, умозрительная спекуляция бездельников. Я предпочитаю препарировать вещи более реальные и насущные, к примеру, сейчас моя святая обязанность оберегать Вас от дождя с помощью зонтика, пока вы не дойдете до машины. Вот так.

По лицу молодого человека пробежала довольная улыбка, он проследовал за руль, бесшумно захлопнув дверцу.

- А твой договор разве не истина для тебя? - спросила, вырисовывая рыжим пожаром на фоне серого полосатого стекла Розалинда.

В зеркале над лобовым стеклом отразилась насмешка водителя:

- Не сказал бы. Следование его правилам достаточно вольное. Моя вежливость и услужливость - моя личная воля, можно сказать, моя прихоть.

- Не забывайся, - командовала девушка. - Хоть ты и господин, но ты слуга!

Кажется, она не осознавала полное противоречие самой себе. Автомобиль, отличный бордово-алый Альфа-Ромео, тронулся. Мимо уныло поплыли улицы, почти такие же, как в родном Петербурге, но, кажется, еще более загруженные, задымленные осенью…

“Я умерла? - размышляла Розалинда. - “Сознанье смерти или смерть сознанья”… Кажется, это Байтов… Я раньше много читала стихов, а потом все смешалось, не осталось нужных слов, врачи не давали волноваться, не давали читать, родители не приносили книг, а вдруг я бы смогла сформулировать Вопрос? Мне бы уже и без Ответа его одного хватило… Тяжело ведь, когда со всех сторон ощущаешь, что все убеждены, будто ты делаешь что-то не так, не то, а что - не говорят! Да… Зато Цетон всегда соглашается, как я понимаю, однако, я уже догадываюсь о цене его соглашений”.

Шоссе стало, притом совершенно глухо, то есть не имелось более никакой объективной легальной возможности продвигаться дальше со скорость превышающей двадцать километров час, если не меньше. Цетон недовольно прицокнул языком, понимая, что доставляет неудобства своей хозяйке. Последняя, между тем, не обращала на скорость движения никакого внимания, рассматривая из окна медленно уныло текущие мимо здания и дороги, продолжая размышлять: “Интересно и жутко, что же плели злые языки про нашу семью, когда все так сложилось? Что говорили про отца? В общем-то, меня мало заботит общественное мнение, как и все прочее, даже сама суть жизни, меня ничто более не волнует, но все-таки я ненавижу, когда маленькому ребенку, словно в укор говорят: “твой безответственный отец” или ” твоя ненормальная мать”… В чем он виноват? В том, что они его родили, вышвырнули в этот мир, чтобы потом его упрекали существованием таких родителей? Неужели такое теперь плетут про брата и сестру? Как бы я хотела… Нет. Я не умею ничего желать, но… Я обязана остаться с ним, вырастить их… Впрочем, мое присутствие будет проклятой тенью напоминать окружающим об ореоле сумасшествия вокруг нашей семьи. Если все, как я думаю, то мать вовсе не безумна. Кто же новая любовница отца? Почему Ворон говорил о каких-то врагах? Я ничего не понимаю в этом огромном внешнем мире, а еще меньше в своем, еще более огромном, внутреннем. Там, в душе, как будто бы пустыня с вечно воющими ветрами. Как мне познать ее? Где найти землю для ростков прекрасного и великого? Да и зачем…”

Девушка прислонилась к стеклу, затем, сминая пальто, сползла боком на сидение с легким капризным вздохом ребенка, уставилась неподвижно вдаль через лобовое стекло, Цетон искоса поглядывал на девушку в зеркало заднего вида, начинал услужливо суетиться, ловко лавируя между машин, как вдруг…

- О нет!.. Госпожа!

========== Часть 6 ==========

Миг - и злосчастный “Альфа-Ромео” оказался беспощадно смят тяжелым “КАМАЗом”, резко перестроившимся из другого ряда. Отлетели в разные стороны покрышки, смялись консервной банкой двери, полопались, вылетая разноцветными брызгами, стекла, двигатель бешено загудел и затих.

На дороге образовалась сутолока, произошло одновременно несколько мелких столкновений, однако “КАМАЗ” как будто прицельно намеревался раздавить именно эту машину, от которой все меньше оставалось былого великолепия, а о судьбе пассажиров и думать не стоило, вернее, так посчитали проезжающие мимо автовладельцы. Кто-то уже пытался позвонить в соответствующие службы, при этом никто не заметил, с какой непринужденностью после столкновения скрылся с места преступления почти неискалеченный грузовик, преодолев неизвестным образом еще более уплотнившуюся “пробку”.

Жуткий случай уже привлек зевак. Машина окостенела, как в крови, ребрами железа в своих обломках и никто не мог распознать судьбу водителя и пассажирки, о наличии которой не многие и знали. Слышались возгласы, но большинство все еще боялись приближаться к опасному объекту, словно выжидая, пока произойдет взрыв. Наконец нашлись смельчаки, которые поспешили на помощь, однако каково же оказалось их изумление, когда в мешанине и хаосе того, что когда-то называлось салоном не обнаружилось и следов чьего бы то ни было присутствия, только кое-где ужасными рубинами отливали чернильной густотой медленно запекающиеся пятна свежей крови. Но чьей?

- Что случилось? - вертела головой Розалинда, кажется, не ощущая никакого потрясения, словно все произошло не наяву. Ее легкое, даже костлявое, тело крепко сжимали сильные руки. Неподвижный взгляд Ворона исподлобья озлоблено буравил расколотую и, как через мясорубку, перемолотую машину, на миг даже показались его мелкие крепкие белые зубы, сжатые так, что над ними сливались в общее пятно таким же белым ровные десна в общем негодовании предельной молчаливой ярости.

- Наши враги все-таки в Москве, вернее, их крысы, - прошипел Цетон, при этом лицо его вовсе потеряло человеческий вид, но вскоре вернулось в свое холодное услужливое и расчетливое безразличие от слов Лилии.

- Ты ранен? Что это за кровь?

Мужчина нехотя поглядел на вид своего тела: оно выглядело не многим лучше тела машины, особенно, со спины. Видимо, он использовал себя как щит при спасении госпожи. Но раны уже постепенно затягивались, оставляя лишь колоссальные прорехи на дорогом пиджаке. Левая нога, тем не менее, как заметила Лилия, по-прежнему выглядела сломанной в нескольких местах, как будто даже закрученной адской пружиной.

- Вы про меня? Зря. Да и меня не так просто убить, вот ваше тело по-прежнему хрупко и податливо. Что же с вами, людьми, поделаешь, возможно, вы за это становитесь столь желанной добычей, наделенные богатством, недоступным более нам, Воронам… Хотя… Я что-то слишком многословен, признаться, не на шутку испугался за вас, о, уникальная моя госпожа.

Он по-прежнему прижимал Розалинду к своей груди как некую драгоценность, утрата которой равна утрате собственной жизни, однако с явно корыстной трепетностью.

Они стояли поодаль от инцидента, в какой миг и как произошло, казалось, невозможное спасение, девушке вспомнить не удавалось, удивляло немного полное безразличие к себе, однако глядеть на раны слуги, пусть и почти бессмертного, было все равно жутко, поэтому она тихо спросила, будто опасаясь навлечь немилость:

- Больно?

Казалось, Цетон сначала не понял, явно не ожидая такого вопроса, посмотрел недоуменно на свою принцессу, затем сообразил, что речь о нем, после секундной паузы ответил, отведя недоуменно взгляд:

- Да. Но не парализующе, как у вас. Людей…

Нога все еще не срасталась, тогда Розалинда проворно догадалась приказать опустить себя на землю, ворон послушался и только тогда позволил себе, наклонившись и молчаливо сморщившись и стиснув зубы, вправить и сложить ужасающе выступающие кости, после чего рана начала исчезать. Слуга неслышно вздохнул, стараясь как можно меньше шокировать своим видом госпожу, похоже, забыв, что она навеки бесчувственна, бессердечна. Или же он знал о том, что лед не такая уж вечная вещь, пусть даже и мгновенный?

- Что прикажете делать дальше? Начать преследование врага? Продолжить так или иначе путь в офис или дождаться прибытия полиции для оформления протоколов и возбуждения уголовного дела?

- Ты в порядке? - невпопад спросила Лилия, вновь шокировав слугу, который заметил обстоятельно:

- Я ваша тень, ваш пес, ваш верный раб. Не думайте обо мне. Я выполню любой приказ.

- Ну, это все здорово, - отозвалась циничным тоном Розалинда, - но во-первых, враг скрылся, а его поиски обрекут меня остаться здесь одной, во-вторых, в офис для расследования тебя в таком виде не пустят, ибо ты, кажется, умеешь чинить на ходу только свое относительно живое или реальное тело, значит, в-третьих, придется ждать служб и долго разбираться с ними. Однако, пока у нас есть время сделать вывод: все связно с моей матерью и, не удивлюсь, если отцом. Не просто так она уехала из города. А сейчас кто-то пытался устранить меня, вряд ли тебя? Или как? Ворон ворону глаз не выклюет?

Цетон молчал, отчего Розалинде стало не по себе, тогда слуга ответил:

- Не всегда.

Но вскоре немедленно уклонился от ответа, добавив:

- Но ваша версия более правдоподобна. Они знали, что сейчас нам придется разбираться здесь. Что-то подсказывает мне, что завтра мы уже ничего не узнаем об офисе.

- Ну и как сейчас? Не на метро же ехать! За кого ты меня принимаешь, раб! - вдруг жутко обиделась девушка, вновь повергнув Цетона в легкое недоумение своим отношением к метро.

- Между прочим, там очень красиво. Мрамор и гранит, барельефы… И я даже видел, как и кем строились первые станции. Впрочем, я не в праве вас уговаривать.

Казалось, слуга пытается заболтать свою госпожу, дабы в ее сознание не проникла даже тень ужаса от произошедшего кошмара.

Тем временем уже подъезжали различные службы, больше всего оказались шокированы врачи скорой, все спрашивая:

- Это точно вы были на месте водителя?

Цетон только отшучивался, мол, у него костюм очень подходящий оказался. Пока составляли протоколы и разные свидетельства, проверяли документы, Розалинда безучастно разглядывала красный крест на дверях машины скорой, размышляла горестно: “А скольким бы они сейчас могли оказаться нужнее, чем нам? Может быть, где-то на другом конце города от не подоспевшей своевременно помощи умер ребенок? Или женщина, или старик, или просто человек, который попал под машину, переходя улицу? Умер и никто не знает, с какими мыслями, за что, почему. То ли он бежал на красный свет, попал в аварию, опаздывал на встречу, чтобы получить прибыль, и проклинал этот мир и всех капиталистов. А то ли, не помня себя, перебегал улицу - несся в аптеку за лекарствами для своего сына или дочери, которые лежат где-то там, в его далекой ныне квартире, с высокой температурой, и все его мысли, вплоть до последнего мига, были устремлены к ним… А у нас, у меня с этим вороном, отныне не жизнь, а сплошной фарс. Впрочем, я всегда была лишней и гостьей в этом внешнем мире”.

Невеселые и почему-то неизбежно отвлеченно экзистенциальные мысли посещали холодный рассудок, словно не хотелось и думать о собственных больших проблемах, от которых веяло уже криминалом.

День оказался потерян, однако не до конца - теперь они знали, что есть враги, которые используют любую возможность для устранения Розалинды, заодно и Цетона, которые сдаваться явно не намеревались. Розалинда, хоть и бесчувственная, надеялась наконец разобраться, а Цетон ни за какие бы богатства не отдал свою новую драгоценность, свое желанное сокровище, свой приз и самоцель. Что же он намеревался получить по истечении контракта? Да и когда он истекал? Впрочем, несмотря на всю ложь, Розалинда ему одному только и могла отныне доверять в мире живых.

Вернулись в квартиру. Немедленно Цетон ликвидировал все последствия катастрофы, смыл свою кровь и выбросил испорченную одежду, кремовое пальто, также забрызганное отчасти кровью, тоже пришлось выбросить, из-за чего слуга долго-долго подобострастно извинялся, так что девушка, не выдержав скучных слов, даже прикрикнула на него:

- Да хватит уже время терять!

- Не желаете отужинать? - моментально переключился на другую тему Цетон.

- Нет, я не голодна, - ответила Розалинда властно, кажется, ее “хрупкое тело” устало из-за происшествий дня, вскоре она зарылась в подушки, но глаза ее неподвижностью напряженности оставались открыты, она прошептала:

- Цетон.

Как будто умея улавливать колебания воздуха за сто метров, вошел слуга, впоследствии немало забавляя девушку своей этой способностью, но сейчас она проговорила:

- Мне страшно. Ты ведь не спишь никогда? Не чувствуешь усталости?

- Может, раз в сто лет, - начал слуга, но тут же успокаивающим бархатным своим голосом ответил: - Не беспокойтесь, госпожа, я никогда не позволю причинить вам зла, вы - мой изумруд, мой алмаз, моя извечная звезда, теперь я существую только для вас, я словно хранитель редкого экспоната, что покоится под стеклянным куполом в музее. Бесконечном музее жизни. Спите спокойно, госпожа, пусть мысли не тревожат вас, а чувства не причиняют боли.

С этими словами показалось, будто Ворон обновил слой льда, сковывавший все здравые стремления и теплые чувства. Вскоре и мысли сковал глухой спокойный сон.

Наутро Розалинда пробудилась все же слишком рано, еще когда рассвет слабо покрывал белесые склоны домов, расцвечивая их осенним заревом, от которого не осталось и воспоминания в отсутствие ноябрьского снега, всем ныне правил серый бетон и черный асфальт, только кое-где нецветущим летом пробегали синие жуки троллейбусов и желтые гусеницы трамваев, которые казались какими-то крошечными, разрубленными по сравнению с двойными длинными питерскими.

Девушка одиноко посидела среди покрывал и подушек, обхватив колени руками и сонно упокоив на них острый подбородок, вся еще жарко-теплая со сна, мерзнущая пробуждением. Казалось, будто что-то пригрезилось, но лишь казалось, возможно, воспоминания о видении являлись обманом, защитным механизмом нестройного разума, который понимал смутно, что все еще не здоров, поскольку абстрагироваться от проблемы не означает ее решить. Так или иначе, она встала, вышла, не стесняясь, в ночной рубашке из комнаты, застав слугу за престранным занятием.

- Что это ты творишь, ирод? - не своим, грубым, словно идущим из-за спины, минуя сознание, голосом спросила Розалинда, не пытаясь сформулировать по-человечески вопрос. А вообще, зрелище, конечно, стоило того. Цетон застыл в прихожей, бережно, с огромным благоговением, словно даже мурлыкая, держал изящный сапожок хозяйки и… начищал скрупулезно его зубной щеткой.

- О! Госпожа, вы уже пробудились! Какая оплошность, я должен был предчувствовать это и успеть все… - затараторил благостным голосом слуга.

- Ты что делаешь? - повторила вопрос девушка, хлопая непонимающе глазами, конечно, она не сомневалась, что зубная щетка не одна из тех, что стоят в ванной комнате в стаканчике, но прежде всего ее смущал смысл сего действия.

- А, Вы об этом? - улыбнулся самодовольно Цетон, объясняя: - Все просто - ваша обувь должна сиять ярче моей, тем не менее я так же должен выглядеть безупречно, чтобы не компрометировать вас своим видом, однако ни в коем случае слуга не имеет права затмевать хозяина.

- Я же женщина, как ты меня затмишь? - очевидно, без тени шутки заявила девчонка.

“Логика?!” - кажется, подумал Цетон, но промолчал, он вообще умел мастерски промолчать, когда не стоило говорить или адресату не стоило знать некоторую часть базовой информации.

Розалинда, склонив рассеяно голову набок, рассматривала работу Цетона, а тот уже предлагал завтрак, только девушка ответила небрежно:

- Не, подожди… Продолжай, презабавное зрелище. Так все-таки, кто ты мне? Слуга или наоборот?

Цетон неоднозначно улыбнулся, сверкнув своими бесцветно зелеными глазами, выдержав паузу, ответил загадочно:

- Это уж как выберет Ворон. Кто-то предпочитает быть слугой, кто-то господином, скажу прямо - слугой намного веселее. Впрочем, какая вам разница? Кем бы я ни был, между нами пропасть, однако…

- Ты так и не сказал о цене, - оборвала девушка, но тут же, как будто и сама не желая знать ответ, продолжила торопливо и властно: - Сегодня мы продолжим расследование. И не забудь о моей сестре. Вообще, поторопись с этими ботинками.

- Немедленно завершаю, - послушался Цетон и заработал с такой стремительностью, что, кажется, его рука с щеткой просто исчезла, превратившись в неровный круг. В любом случае Розалинда потеряла к этой забаве интерес, прошла, босая, в пустующую закрытую детскую - мишка все еще лежал на прежнем месте, там, в пыльном углу. Она, преодолев неприятные ощущения несбывшегося прошлого, подняла его, отряхнула от пыли, вернулась в свою спальню, прижала к себе, да так и заснула, не отвечая на осторожные вопросы слуги, который понял, что напрасно поторопился с завтраком.

========== Часть 7 ==========

Но все-таки настало пробуждение, она помнила, что наверняка видела сон, она и не подозревала, скольких людей ее возраста мучила боль в статусе вопроса, поэтому считала себя всегда особенной, несчастной, а вот сны ей виделись обыденные, пустые мультфильмы, картонная реальность…

После всего церемониала с новым завтраком, Цетон, наконец, услышал приказ отправляться в путь, выяснилось, что раздавленная машина принадлежала матери хозяйки, как и квартира. Что творилось в офисе, предстояло выяснить.

- Возьмем такси… - рассеяно припоминала, что есть в человечьем внешнем мире, Розалинда, понимая, что порядком отвыкла от него за текущие три года. Игрушечного медведя она отчего-то взяла с собой.

- Возможно, для наших целей неплохо взять машину напрокат, впрочем, я уже обо всем позаботился, не утруждайте себя такими мелочами, - поклонился Цетон, расправляя воротник нового, теперь нежно фиолетового, пальто госпожи, но, очевидно, мыслил об ином, повторяя раз за разом, контракт за контрактом: “Да-да, мелочи. Но именно мелочи делают нашу жизнь, точнее, их жизнь, людей. И как легко они продают и разменивают вечность ради мелочей”.

Новая машина тронулась, на лице слуги порой проскальзывали следы этой его извечной мысли. Он, как и накануне, поглядывал на хозяйку в зеркало заднего вида, та, как и накануне, сползла киселем вдоль сидения, смотрела, неудобно вывернув шею, с праздно-безразличным любопытством, как в телевизор, в окно, ныне прижимая к груди запыленную старую игрушку. Цетон заинтриговано поинтересовался:

- Сия вещь, которую вы имеете удовольствие держать в руках, имеет для Вас некое символическое значение?

- Да, - коротко, как будто испуганно, отозвалась Розалинда, добавив тихо: - Она еще моя, из моего детства. Я была уверена, что они избавились ото всех моих вещей, дабы не печалиться при взгляде на них. Я, наверное, как будто умерла для них. Обо мне, наверное, старались как можно меньше говорить, а если и говорить, то, видимо, вполголоса. Да и что они могли сделать… А я за мертвенный покой на земле продала ведь вечность?

Цетон деликатно отмалчивался, все еще не раскрывая страшной тайны, словно боясь, что сорвется его некий план, который иногда сверкал отражениями волчьих зрачков в застывшей памяти веков его неподвижных глаз, пока что предоставлял госпоже свободу для измышлений о своем конце.

- Впрочем, вы не знаете наверняка, что послужило причиной развода ваших высокоуважаемых родителей, и тем более не можете знать, как о вас отзывались в последнее время, - вскоре заметил водитель, выбравший на этот раз извилистый путь по одному ему ведомым закоулкам.

- Наверное, я чувствую. Хотя… Они были так всегда добры… - размышляла девушка, созерцая свое отражение в стекле. Казалось, она пыталась восполнить все то бегство от своих изображений, которое причиняло столь много страданий в прошлом, прошедшем, а теперь вдруг табу оказалось снятым, сломленным, и оказалось не запрещенным смотреть подолгу, не мигая. А вот зачем уже смотреть… Вот ведь вопрос.

Достигли предполагаемого адреса. Цетон предусмотрительно, догадываясь о принадлежности вчерашних врагов к конкурентам фирмы, прочесал сначала все коридоры. Никого. И это никого оказалось главной загвоздкой.

- Что бы это ни было, но офиса здесь уже нет, - констатировал Цетон, с досадой качая головой, - опоздали. Наверняка вчера они скрывали последние улики.

На пустых этажах полностью обчищенного здания оставались только какие-то обрывки упаковок, сломанная мебель. Из стен торчали огрызки проводов и уже трепыхались птицами в шторм баннеры об аренде помещения. Розалинда неторопливо и задумчиво обвела многозначительным взглядом одну из обширных комнат, затем буквально впилась взглядом в слугу, проговорив:

- А нельзя было спросить напрямую у отца о деятельности матери и его темных делах? Почему ты убедил психологов, а обычного мужчину средних лет как будто специально обошел стороной?! Цетон, что ты от меня скрываешь? Это ведь не только мои враги, так?

- Давайте попробуем найти здесь улики, - торопливо пробормотал, словно оглохнув, молодой человек, усердно разбирая какие-то бумажки на полу.

- Цетон!.. - начала Розалинда, но ее настойчивая буря хладнокровного негодования оказалась сорвана одним-единственным, жалящим, подобно раскаленной лаве, звонком посреди трех пустых этажей.

- Что это? - похолодела кровь в жилах Розалинды, с учетом того, что она помнила о ликвидации всей офисной техники, вдвойне. - Они зовут…

Цетон, подхватив без церемоний на руки госпожу, подскочил к телефону, преодолев за считанные секунды как минимум три лестничных пролета, вместо «алло» он просто снял трубку, приготовившись слушать, лицо его приобрело леденяще-бледный, как будто черный, оттенок предельного напряжения и ярости, как показалось Розалинде, а голос в трубке сипло проговорил:

- Прекратите расследование немедленно, уважаемый, иначе сестра вашей госпожи поплатиться жизнью этим же вечером.

- Алина! Алина! - прошептала, оцепенев, имя сестры Лилия. Сестра и брат - единственные, за кого она боролась на самом деле, они не могли предать и являлись еще более беззащитными, чем она в свои семь и пять лет. И вот теперь Алине, застенчивой молчаливой девочке, всегда прятавшей в детстве личико возле маминых коленей, Алине, которая так звонко порой умела смеяться, когда эта ужасно никчемная старшая сестра Лилия с ней играла, Алине, которая не могла выслушать всю боль души Лилии, но могла привнести в нее хотя бы толику живительной радости, ненаглядной сестре Алине теперь ни за что, за чей-то корыстный интерес, угрожала смертельная опасность. Лед давал трещины, прорастая болью, сковывающим ужасом и безмерной искренней любовью.

- Если мы прекратим расследование, вы отдадите Алину? - четким голосом, выразительно подчеркивая интонацией необходимые слова, спросил Цетон. На другой стороне трубки послышался неприятный смех, как, в общем-то, и ожидалось:

- Много же вы хотите, а где тогда будет гарантия вашего полного повиновения?

- Каковы ваши условия? - поинтересовался Цетон.

- О! Совсем пустяк. Даже приятный для вас пустяк. Итак, вы прекращаете расследование и за двадцать четыре часа убираетесь из страны. Разве так сложно с такими-то средствами? Дом в Паланге все еще не продан. Получив подтверждение вашего отправления, мы, может быть, вышлем вам эту дрянную девчонку.

- А каковы ваши гарантии? - невозмутимо вел беседу Цетон.

- Маленькая ведьма! - вдруг послышалась брань по другую сторону проводов, спустя секунду раздался детский истошный крик, переходящий в плач. - Не пытайся сбежать, зараза.

- Алина! - закричала не своим голосом на все три этажа Лилия.

- Да, вот моя гарантия, вы ее слышали, не выполните условия - она умрет завтра утром. За вами следят, не думайте, что все это совпадения. Вас именно ведут, так что прощайте, пока-пока. Да-да! Да! Алина, скажи пока-пока своей ненаглядной сестренке, если вдруг она не выполнит наши условия.

Раздался смех, и голос в трубке оборвался гудками, нет ничего более зловещего и напоенного ядом отчаяния, чем такие вот оборванные все короткие гудки в пустоте телефонной трубки.

Розалинда выглядела чересчур спокойной, после своего истошного возгласа она словно угасла, словно все живое выплеснулось первым прошлогодним снегом, девушка обошла вокруг Цетона, спросила тихо, цедя сквозь зубы, с каким-то отвратительным наслаждением томно и делано беззаботно поправляя рыжие волосы:

- Так кто наши враги?

Цетон молчал, тогда по телу девушка прошла судорога, глаза наполнились неисчерпаемым гневом, безумным гневом, пальцы рук согнулись подобно когтям, она одним прыжком оказалась вплотную возле слуги, яростно вцепившись в лацканы его пиджака, едва не отрывая их, безумно глядя прямо в пустые глаза, шипя и восклицая:

- С кем, с кем мы воюем, я спрашиваю? С кем мы воюем, Цетон?

- Простите, госпожа, это мой величайший провал, - проговорил заученную скороговорку слуга, не давая взглянуть прямо в глаза, умея смотреть прямо, не отводя взгляда, и в тоже время, не давая разглядеть его, словно топя в вязком тумане. - Я не предполагал, что все сложится по самому худшему сценарию…

С этими словами он как будто ожил на миг, алчно и лживо блеснули его полуслепые глаза нетопыря, и чувства Розалинды оказались вновь замороженными, словно иногда Ворон намеренно позволял льду прорости весенним подснежником, как будто подбирая наилучшее сочетание, баланс… Баланс чего?

- Спаси ее, - властно приказала вновь Снежная Королева.

- Госпожа, у нас не было аппаратуры, чтобы отследить сигнал, также нет даже предположений о примерном местоположении маленькой леди, вашей сестры.

- Меньше говори, больше делай - оборвала ужимки арлекина Розалинда. - Он сказал, за нами следят? Для начала определим шпионов. Пойдем на вокзал за билетами.

- Слушаюсь, только один маленький штрих, - самодовольно слегка поклонился Цетон и с теми словами вытащил откуда-то из-под пиджака небольшой титановый револьвер, объясняя: - Возьмите, госпожа. При сложившейся ситуации я не уверен, что смогу быть всегда рядом, хотя это мой главный долг. Однако в таком случае приказ по умолчанию спасти вас или ваш приказ о спасении вашей сестры могут противоречить друг другу, придется выбирать. Мне бы не хотелось доставлять вам лишние неудобства, но что ж..

- Э… И что мне с ним делать? - Вопросительно держала двумя руками легкий револьвер девушка, а руки-то при этом дрожали от его веса.

- Не беспокойтесь, это револьвер не двойного действия, силы для спуска курка требуется чуть меньше, чем при двойном действии, надеюсь, вам вообще не придется его спускать, однако на близком расстоянии попытайтесь попасть в сердце, концентрируйтесь только на прицеле, перезарядка не должна потребоваться. Что же еще рассказать? Да, не хотелось бы напоминать вам о вашем пребывании в клинике, однако вся накопившаяся в вас агрессия имеет шанс выйти, не сдерживайте ее, однако контролируйте.

- Поняла… Но до чего же тяжелый! - прошипела Розалинда, недовольно поглядывая на слугу, спрашивая: - Как думаешь, они за нами и здесь следят? Просто мне бы хотелось пару раз потренироваться…

- Скорее всего, они ждут у машины, если мы не придем обратно, могут возникнуть подозрения. Тренировка может оказаться весьма опасным занятием с учетом эха.

Тогда Цетон уловил на лице Розалинды совершенно чуждую ей злобную и дерзкую усмешку, глаза ее, оставаясь равнодушными, испытующе сузились, словно у кошки на охоте, она навела оружие на слугу:

- Ведь тебя же нелегко убить? Верно? Может, ты станешь хорошим объектом для тренировки?

- Лучше не стоит, это трата времени и эхо… эхо…Кажется, вы начинаете забывать о своей сестре. Да и револьвер - это на крайний случай, вот так за раз не научиться, лучше пойдемте, как вы сказали, на вокзал, - необычно торопливо заговорил Цетон, однако явно неуютно ощутил себя под прицелом. С чего бы? Ведь смерть от выстрела ему не грозила, да и выполнение приказов оставалось его обязанностью. Однако во взгляде Ворона читалась даже не тревога, а вполне человеческий страх за свою жизнь, которой он, судя по всему, как все живые или относительное живые существа, дорожил. Что же скрывал ее преданный слуга? Почему боялся именно госпожи, называя при этом себя властелином?

Но Розалинда только звонко рассмеялась, повернувшись резко на каблуках, взметнув огненный водопад рыжих волос. Револьвер она отдавать уже не собиралась никогда, даже не умея стрелять, словно ее вторая часть, иной уголок сознания, всю жизнь мечтал о подобном подарке, алча вместо всякого спорта заняться или стрельбой, или борьбой, однако социально приемлемая часть отговаривала, подавляла… Так девушка и вышла к машине, с доброй мягкой детской игрушкой подмышкой и холодным тяжелым, твердым, как в кошмарных снах, револьвером в руках, уже давно не ребенок, но и не убийца.

- Убрали бы вы его, - шепнул Цетон, воровато озираясь по сторонам, опасаясь скорее прохожих, нежели шпионов.

- Ну, так и быть… - разочарованно пробормотала Розалинда, залезая нехотя в машину, прижимая вновь пай-девочкой к груди игрушечного медведя, лелея новую игрушку - револьвер, раздумывая:

“Может, прав был Фрейд? В каждом из нас живет зверь, первобытный хищник, пантера и ягуар, но мы держим его в клетке, подкармливаем сладким сочным мясом, чтобы он не захотел сбежать, оберегаем от сложностей, мы все словно смотрители зоопарка… Какое упоение я испытала… Но… Алина - дождись! Не хищник ведет меня к тебе, я узнаю, где тебя прячут в этом чужом безумном городе… Я обязана узнать, почувствовать моим надорванным сердцем… Нет, Фрейд неправ… Как можно зло человеческое считать первичным, стадным? Ведь зло всегда вторично, и человек рождается добрым, это потом… Что произошло со мной потом? Стала я злой? И кем я стала… Да и есть ли я… Я? Эта действующая оболочка, змеиная кожа сознания и духа, хранящихся в ледяном гробике вне бытия. Меня нет. Мы убили меня-человека. Ворон и я”.

========== Часть 8 ==========

Отправились на вокзал, осведомились о билетах - оставались в SV-Купе, как раз то, что соответствовало статусу госпожи, однако, конечно, никто не собирался никуда отправляться. Одно не понимала Розалинда: почему сначала их пытались убить, а теперь отпускают “под залог” на все четыре стороны. Стало быть, и ныне не стоило принимать это “великодушное” предложение за чистую монету, очевиднее всего, некто намеревался уничтожить всех - и ее, и сестру, и мать, и, очевидно, слугу, о котором кто-то уже узнал и посчитал его опасным противником в этой борьбе за неизвестное. Пока Розалинда сражалась только за свою сестру, надеясь, что в далеком родном Петербурге с братом ничего не случится. От кого могла исходить угроза?

- План такой, - объявила она. - Садимся на поезд, ты вычисляешь “провожатых”, если они сядут в поезд - будешь пытать, пока не расколются. Если останутся на перроне, то срочно сходим.

- Слушаюсь, госпожа. Вы уже кого-то заметили? - становясь тенью хозяйки, говорил слуга, словно весь исполненный энтузиазмом и преданностью.

- Я плохо разбираюсь в этой толпе, из нее, кажется, невозможно вычленить ни единого лица, - поняла, что несколько теряется в социуме Розалинда, надеясь, что слуга ни за что не отстанет от нее ни на шаг, однако он проговорил:

- Что ж, если прикажете начать расследование, мне придется покинуть Вас на некоторое время, садитесь в поезд, ничего не бойтесь. Я никогда не опаздываю. Все пройдет по плану, не сомневайтесь.

Далее приглушенный голос слуги исчез, не ощущалось более нигде его присутствия, Розалинда растеряно встала посреди вокзала, как маленький ребенок, не понимая значение цифр на табло и не зная, что делать с двумя билетами. Ей становилось жутко и одиноко, жутко одиноко, словно снегирю, который предчувствует смертный час, объевшись обледенелой рябины, горящей соблазнительным, словно спасительными гроздьями на мертвых зимних ветках, которые по весне оттаивают и оживают, а птицы уже нет. Все живое лишь раз умирает, а спящие без сновидений и вовсе не живут, поэтому не обладают страхом, отделяющим границы миров.

Но тогда девушка вспомнила, что слуга вручил ей револьвер, который и поныне тяжело оттягивал внутренний карман пальто, грозясь прорвать подкладку. Она не знала, как стрелять, но отчего-то успокаивалась, понимая, как легко ей убить - глубинный, подсознательный независимый разум ничто не сдерживало.

Что же такое снегирь? Нечто живое? Да и при чем здесь снегири до суеты осеннего вокзала, где смешались судьбы разлук и встреч, порой чересчур добровольных разлук. Люди попадались разные, ни один не внушал доверия, поэтому и шпионов вычислить не удавалось, Розалинда всегда дичилась и пугалась социума, не желая принадлежать ему. Кто-то шел, далеко… Снег еще не выпал, вернее, стаял и не обещал вернуться, но всех несла дикая вьюга обыденного, названного судьбой.

Страх порождал воспоминания об агрессии, чувства крошечного загнанного зверька.

Цетон не возвращался, но обещал не опоздать, Розалинда верила слуге, но знала, что он всегда лжет, с самого начала, бессовестно, бесчеловечно, да он и не являлся человеком, откуда бы к нему еще и совесть прилагалась? И все-таки по сравнению с остальными - враждебными и неопознанными, он являлся пока что только скрытым врагом, но размышления отзывались горечью: “Чем больше лжешь, тем больше убиваешь себя… Не правда ли это и для Воронов? Ведь чем они отличны от людей? А многим…”

И повсюду чемоданной воронкой шагали, как молотки, люди, все те, чужие, которых она хотела и могла убить. Но ведь это разрушило бы все планы, а мозг ее был расчетливо чист и холоден, но “древний хаос, родимый” все шевелился в подсознательном омуте. Чего же просил ветер, если снег все равно выпадает, чтобы быть растоптанным, а величие крепостей стоит, чтобы когда-то пасть, стать музеем, распасться ветхим булыжником. Ветер тоже спал без сновидений, так что язычество заставляло его слушать, впрочем, она не слишком любила Тютчева, хотя как-то раз, в Германии, в Мюнхене, видела место его посольской работы. А впрочем, мысли снова отвлекались ненужным покоем.

Жажда убить, чужое падение - полет… Да только ради чего сейчас, она предчувствовала, что есть на ком сэкономить злобу.

А люди вокруг… Возможно, они тоже, если не все, то многие, искали сквозь “мгновенный лед” свой ответ. Фет… Он тоже не знал, за что погибла любимая, из-за него, из-за него… Как знать, быть может, тоже Ворон. Впрочем, нет.

Одиночество рождало чудовищ. Поезд готовился к отправлению, Розалинда по-детски злилась, еле-еле найдя перрон, впрочем, она считала, что все будет хорошо, потому что ничего нет, на самом деле ничего нет. Она отвергла Вопрос, только порой во сне вновь мнилось ощущения саморассмотрения через чужое бытие. Издалека, в темноте…

Странные существа ее окружали, вернее, все они звались людьми, но она как-то не воспринимала их, как и себя. Она в содействии заморозки ограничила мнение при восприятии только внешними параметрами выгоды, не пробираясь в сердцевину, а раньше, кажется, умела насквозь ощутить человека, возможно, в этом и заключался Ответ, но ведь в них обитал тот же Вопрос, а, значит, они только усугубляли боль. Так она их и возненавидела, кажется, впрочем, она-то теперь точно не могла определить.

“Вот сейчас я единое, но я всего лишь лед и в любой миг распадусь тысячью остро ранящих осколков. И что так все стремятся к единству? Одной тоже неплохо… Где там слуга уже?” - размышляла, сидя в купе у окна Розалинда.

Поезд отправился, Розалинду охватила тревога. Она бы наслаждалась своим нынешним одиночеством, она всегда его любила, даже одиночество без свободы - без разницы на воле или за решеткой - все равно никто не мог ее понять. Только не с таким количеством врагов, не с их щупальцами спрута, желающим проникнуть во все ее сокровенные уголки одиночества. Они выводили из равновесия… Раздражало.

Наконец появился Цетон, торопливо прошептав:

- Скорее, пока не пришли проводники. Вон те двое, на платформе.

- Не вижу, ну хорошо, ты их вычислил, и этого достаточно, - отозвалась неуверенно Розалинда, понимая, как жутко сливается в одно лицо толпы весь этот “хаос лиц”. - Веди.

- Поезд тронулся. Необходимо, чтобы они поверили в наше отправление, - торопливо говорил вполголоса Цетон.

“Те двое на перроне… Не знаю, что это, но это непреодолимая жажда убийства, как у неупокоенного мертвеца, она смотрит на меня из темноты моей пустоты, она и есть зверь, она вскипает в крови, отзываясь сладостью на языке. Я хочу, чтобы они были мертвы… - вдруг ожесточенно и пьяняще довольно окунулась в свое прошлое безумие Катарина, ах, снова новое имя пришло ей на ум… Она не ощущала своего бытия, сложно описать, каково это, не ощущать бытия на протяжении многих лет, сознавая и вспоминая прошлое его ощущение, не испытывая при этом и тени былой радости. Катарина? Из “Укрощения Строптивой”? Вполне подходило для зверя внутри… Вот и пустота обрела имя.

Розалинда заставляла себя вернуться, но все меньше воспринимала реальность происходящего, лишь для вида, себе для вида, играя волнение, переживания… Мысли, подобно бездонному бесконечному и бессмысленному океану расплескивались везде великолепно неосознанно и четко.

“И все-таки зря я живу… Зря… Ничего не осталось в этой жизни для меня. Меня не предали, мне просто всегда рубили крылья… А потом отняли все книги”, - равнодушно и бесстрастно рассматривала наконец замеченных шпионов за окном Розалинда, спросив у Цетона:

- А где же попутчики?

- Госпожа, это ведь купе на двоих. Я предлагал взять билеты на каждого по купе, однако вы отказались, сославшись на непродолжительность поездки.

- Ну и отлично, пусть поезд разгонится, они должны поверить в достоверность отправления. Ты же не потеряешь их из виду?

- Сделаю все, что в моих силах, - ответил Цетон, но при этом странно улыбнулся.

- Мне кажется, твоих сил больше, чем ты показываешь.

- Возможно. Впрочем, уже пора, вы готовы, моя госпожа?

- Мне все равно…- Встала с места Розалинда, не умевшая ныне скрывать улыбку чудовища Катарины.

- Еще рано. Подождем еще минуту-другую. Они провожают нас взглядами. Наглецы… Значит, Катарина? Ваше третье “я”. Интересно, сколько раз вы от себя убегаете. Осмелюсь спросить, раз уж обратной дороги нет, отчего вы не хотели быть собой, госпожа? - задумчиво поглядывая на безвольно висящие руки Розалинды, поинтересовался не менее отвлеченно Цетон, угадав мистическим образом новое имя девушки, вернее, некого неописуемого в ней, а она ответила:

- Меня нет, кем мне быть? Ничем?

Он не понимал? Так казалось, хотя, напротив, Ворон престранно полуулыбался, словно лелея что-то под покровом страшной тайны, тайной являлась сама госпожа, но ее уже не тяготили вопросы.

- Я вас понимаю, очень даже понимаю, хоть мы и остаемся идейными оппонентами, - интригующе, но растопляющее доверительно говорил он, ссутулившись напротив, пытливо выдвинул голову вперед на перепутье скрещенных пальцев в оформлении пик острых колен, придававших сходство с хищной птицей, Розалинда, все ожидая сигнала, продолжала:

- Она… Она всегда давила на меня…

Голос ее неуверенно сорвался, но Ворон глядел пристально и бесстрастно, не обещая распространяться о страшных тайнах чужих потемок души. Да и что от него скрывать, если он узнал имя нежданной новой, Катарины? Розалинда, на миг напомнив Лилию, продолжила с усилием:

- Моя мать. Она опекала меня, но в равной степени попрекала это опекой, проявляя свою жертвенную любовь, твердила о полной самоотдаче, говорила, что я неблагодарная… Ненавидела мои стихи, я же знала, что ненавидела, критикуя их “банальщиной”. Но я-то помню, что это не мне, а ей в самом цвете молодости не удалось издать свои. Она разочаровалась… Поэтому и мне рубила крылья… Но я оставалась спокойна, пока могла, потом перестала писать. Я хотела казаться послушной, но ей казалось, что я “выношу мозг”, цепляюсь к каждой мелочи. Она сама к себе цеплялась, сама винила себя за все, что бы ни случилось, а представляла, будто это я. В конце концов, я замолчала, я стала спокойной. Вообще-то я редко плакала… Я спокойна, вот и все… Но…

- Спокойствие, внешняя невозмутимость и устойчивость обусловлены только постоянной внутренней болью, сравнимо более тяжкой, чем любая внешняя, - констатировал Цетон.

- Да… Кажется, так и было… Жертва - ложь себе, я не просила жертв… Никто не просил! Но принимали, потому что она не позволяла отвергнуть…- Розалинда вздохнула и замолчала.

- Все, вот теперь в самый раз! Они больше нас не видят! Приготовьтесь к невероятному прыжку, госпожа, и доверьтесь мне. Пусть это доставит вам только удовольствие! - как примерный слуга, выпрямился Цетон, без труда вынув обширное окно из рамы, непринужденно подхватил госпожу на руки и головой вперед выскочил наружу.

- С какой скоростью мы бежим? - приятно ощущая, как ветер развевает рыжую гриву, поинтересовалась Розалинда, полностью доверяя слуге, рассматривая стремительно удаляющийся поезд.

- Триста пять километров в час, - как будто снабженный спидометром проговорил Цетон.

- Может, уже полетим? - рассмеялась девушка, но слуга от чего-то напротив потерял холодный задор и неуместную, но сумасшедшую веселость, отвечая:

- Вороны не летают. Крылья даны лишь Семарглам.

- А это еще кто? - поинтересовалась девушка, вовсе не удивляясь обилию неизведанного и ничуть не пугаясь.

- Наши заклятые враги, - обтекаемо ответил Цетон, не вдаваясь в объяснения, впрочем, Розалинда могла сама догадаться.

- Убей их всех, пожалуйста, убей, всех, всех врагов, - прошептала, прикасаясь губами к уху слуги, госпожа.

Вот и достигли точки назначения - неудивительно, ведь Цетон проследовал за шпионами, а они не могли ограничиться докладом по телефону, хотя, возможно, так сложились обстоятельства, а Розалинда уже намеревалась лицезреть чужие пытки. С другой стороны, этого желала не Лилия, даже не Розалинда. Катарина! Новое имя, новое существо, да-да, как Василиск, Мантикора и прочие хтонические создания, оно просило орошения кровью и только ей. Розалинда вздрогнула… Неужели так стоило думать о себе?

“Все рождаются хорошими… А все-таки, зря я живу… Все, что говорю - сказано… Что хочу написать - написано… Зря… Зря весь мир, он уже по шестому кругу… Мелодия скоро оборвется”, - все еще безмятежно рассуждала Розалинда, в то время, как Цетон украдкой пробирался в здание, не отпуская при этом и госпожу.

- Это Алина? - не крик, а лишь вопрос упал с уст Розалинды, так что даже не пришлось зажимать рот ладонью: - Я ее почти не помню, так… Кудрявый ангелочек…

- Да, она, - подтвердил Цетон, видя испуганную девочку, привязанную к железному стулу с заклеенным ртом.

- Убей их, убей их всех, так, чтобы улик не осталось, - приказала Розалинда, глаза ее угрожающе полыхнули, Цетон довольно улыбнулся, кажется, все шло по плану, по его плану.

- Тогда мне придется оставить вас здесь, ожидайте тихо, госпожа, ради вашей безопасности, - ответил он, продвигаясь дальше по вентиляции уже без застывшей в спокойном наблюдении госпожи, не забывшей все же вытащить револьвер.

========== Часть 9 ==========

Бандиты, плохо различимые во тьме склада, словно предчувствовали появление нежданных гостей, были настороже, ожидая известий от шпионов в Литве.

- Отруби им головы… Расчлени их на мелкие куски, я хочу увидеть всю мерзость изуродованной человеческой изнанки… - шептала разъяренно Катарина, а Розалинда, беспрестанно глядела на сестру, которая, кажется, беззвучно плакала. Интересно, как складываются судьбы людей, переживших нечто подобное в столь нежном возрасте? Но надлежало все еще успеть ее вообще спасти, хотя на этот раз Розалинда верила слуге, который уже проредил скопище быдла, утащив, подобно паук, во тьму несколько весьма неприятных особей, так и не порадовав хозяйку ужасными картинами.

- Башмак, ты где (…), (…)? - уже что-то заподозрил один из бандитов.

- Да он (…)…- оборвался чем-то нецензурным ответ его приятеля. Розалинда почти не знала бранных слов, поэтому и слух ее они не очень ранили… Чиста и порочна…

“Я существо, я субъект, значит, я есть, как и Алина, и все эти враги… Но меня нет… Нет меня…”, - вспоминались ощущения безумия, но ныне она их разбирала, как занятную головоломку. Цетон все раскидывал свои нежданные незаметные сети. Чем же он сражался? Неужели действительно паутиной? Нет, всего лишь тонкими лесками, ничуть не заметными в тягучей темноте медного света редких ламп. С легким неслышным присвистом рассекался воздух, и один за другим враги падали замертво на своих постах, думая, что охраняют все входы и выходы, а разговор непосредственно сторожей Алины продолжался:

- Мне неспокойно, аж (…), ты видел ее телохранителя?

- Того (…)? Не (…)! Он один…

- Так не видел? Как демон (…)… - ощутимо вздрогнул враг, словно колючее дыхание ползущей наискосок смерти вплавлялось в его недоразвитое сознание. - Не успокоюсь, пока не узнаю, что они подорвались в том (…) доме… Может, уже убьем эту девчонку?

- Не (…)! А то последуешь за ней! Шеф велела не отклоняться от инструкции.

“Наш враг… Женщина? Кто же?” - задумалась, внимательно слушая, Розалинда.

- Да и вообще, (…), у меня сложилось впечатление, что она не за этой… Как ее? Отпрыском… Не за ней охотится, а за тем странным типом! Кстати, раз уж мы все равно убьем эту ведьму…

С этими словами мерзкий извращенец подошел к маленькой девочке, вытянул отвратительным отростком свой поганый язык, провел, оставляя мутные тошнотворные пенные следы, вдоль нежной щечки Алины, которая от ужаса и отвращения зажмурилась, еще не понимая, что с ней намеревались сделать пред тем, как убить.

- Цетон! Что медлишь! - прошипела вне себя от ярости Розалинда, самое время было дать волю Катарине, почему-то она не сомневалась, что выстрел будет метким, вскинула револьвер… Выводили из равновесия, бесило.

- Я хочу собственными руками уничтожить этого (…).

Второй раз, как она по-настоящему выругалась.

В тот же миг бандит заорал раненым быком, захлебываясь своей кровью - отвратительный, нездорово темный язык валялся неподалеку, а его сообщник явно не мог все еще понять произошедшего.

- Кто здесь, (…), покажись!

Но вместо ответа его рука со вскинутым пистолетом отлетела куда-то во мрак, и этого он все еще тоже не сознавал. Что хуже всего, невообразимая жестокость творилась на глазах маленькой девочки, крошечного затравленного существа, похожего на фею с оторванными крыльями, к счастью, она все еще не осмеливалась разжать зажмуренных век.

- Выходите, госпожа, вот лестница, - послышался приятный равнодушный голос Цетона, услужливо открывавшего решетку вентиляции, похоже, он вовсе не упивался убийствами, не более чем выполняя очередной приказ.

- Отличная мишень. Эти двое, - ужасно улыбаясь, заявила девушка, глядя на шокированных врагов. - Отруби безъязыкому ноги, чтобы не сбежал, а этому вторую руку, чтобы не взял пистолет… И позаботься, чтобы Алина не видела.

Миг - вопль, отрубленные ноги, Розалинда внимательно наблюдала, испытывая не иначе как истинное наслаждение - вкус первой мести. Наконец, вытащила револьвер, сняла непринужденно стесняющее движения пальто, отдав его слуге, которой ненавязчиво загораживал ладонью закрытые глаза маленькой сестры, выпрямившись, как благородная статуя из музея, напоминая лорда Байрона, заинтригованно с тайной клокочущей тысячей громов надеждой и неким вожделенным страхом наблюдал за механически раскованными верными действиями госпожи, рассмотревшей сначала револьвер, вспомнившей, как держать, где курок, как целиться. Она словно находилась в тире, не сознавая, что выстрелит сейчас в людей… Чудовище выращивалось медленно, но на вспаханной плодородной почве… Катарина улыбалась, рыжие волосы премило струились водопадами вдоль ее покатых худых плеч, и почему-то, когда прицелилась, проговорила не к месту:

- Пролетарии всех стран - объединяйтесь? А зачем? За цепи тоже можно выручить в металлоломе 200 рублей!

Выстрел пробил сначала живот бандита с отрезанным языком, но не оказался смертельным, породив новые и новые корчи. Катарина увлечено улыбалась, целясь из револьвера в другого, безрукого, пытавшегося встать, неуклюже выгибавшегося перерезанным лопатой червяком. Ему повезло не больше - выстрел в позвоночник превратил его в неподвижную мишень… Расстояние было близким, мишень огромной, а Розалинда только первый раз стреляла, поэтому обещала долго не убивать противников, непреднамеренно, просто от отсутствия навыков, не более, не более.

Ненависть выращивала из людей чудовищ.

Еще один выстрел, на этот раз мимо, второй тоже не удался, поцарапав только кончик уха живого трупа. Розалинда начинала злиться на свои неудачи, вскоре расстреляла всю обойму, вспотела, устала, войдя в раж, как будто совсем забыв об Алине, которая слышала влажное жадное дыхание сестры, не понимая, что это месть за нее и за себя. Враги все еще оставались живы, хоть и еще две пули попали в обрубки их тел, теперь таких же уродливых, как души.

- Убей их, Цетон, что-то у меня не получается… Надо бы еще поучиться, но я устала. Вот же, связалась с Вороном, теперь такие развлечения…

То ли она посмеивалась, то ли находилась на грани истерики, а скорее всего из-за льда ни то, ни другое, размышляла дальше, сама собой:

- Что-то скучно становится. И холодно. Дай пальто. Ну что медлишь, убей? А?

Взмах лески все решил быстро и четко, без дальнейших пыток, на любителя которых Цетон не походил, впрочем, его вотчиной оказывались иные пытки…

- Развяжи Алину… - сухо приказывала Розалинда: - Понесешь нас двоих в квартиру, если там нет засады. Я кое-что выяснила: наш враг - женщина.

- Как и ожидалось, - показалось, сам себе ухмыльнулся слуга.

- Что тебе известно? Эй! Что ты скрываешь? В которой раз спрашиваю! - злилась Розалинда, уже прижимая к себе Алину, но холодно, так что девочка все еще не разжимала глаз - к счастью - не осознавая, кто ее спас.

Цетон понес, словно пушинок, неведомыми путями крыш и задворок двух девочек, предварительно скрыв все улики.

- Алина, открой глаза, это я, твоя сестра, Роз… Лилия! - заставила себя назваться старым именем Розалинда, заходя в квартиру, предварительно приказав Цетону обследовать ее на предмет опасности - ничего.

Девочка и впрямь открыла глаза, посмотрела немо на сестру, прижалась к ней в сотый раз, по-видимому, все еще находясь в шоке.

- Ее будут искать в детдоме… - вздохнул Цетон, ожидая нового приказа.

- Так уладь все, как умеешь! - недовольно прикрикнула на него Розалинда. - Я ее уже не отпущу, ты не понял, что ли - нас хотят убить! И тебя тоже.

- Тогда я не могу оставить вас одних, моя госпожа, придется либо идти всем вместе, либо оставить все это на незаконном уровне.

- Завтра решим… Приготовь нам ужин, хотя, я не уверена, что Алина сможет есть. Алина, Алина, ну ответь же что-нибудь? А? Алина? Смотри, что у меня есть! Смотри, а это наш с тобой мишка!

Розалинда где-то в пальто и впрямь бережно спрятала того самого мишку, но эффект он возымел обратный. Едва увидев его, бледное исхудавшее лицо Алины вытянулось, брови поползли наверх, по щекам покатились слезы, превратившиеся в обильные горькие потоки.

“Все-таки неспроста он был закинут в угол, что-то произошло в тот день, то ли ее забрали, то ли мать… А Алина от шока, кажется, онемела, надеюсь, это скоро пройдет. Ладно, все же слезы лучше, чем ступор” - подумала насторожено Розалинда, все оттирая и оттирая своим кружевным платком, казалось, горящий ядом след чужой зловонной слюны со щеки сестры.

- Я могу доверить тебе искупать ее, все-таки маленькая, не застесняется, - отдавала невозмутимо приказы Розалинда. - Я никогда не умела обращаться с детьми.

- Уже выполняю, пойдемте, уважаемая Алина, сестра моей госпожи, - улыбался тепло Цетон, на что девочка как-то легко и податливо отозвалась, как будто ее тяготило общество родной сестры, Розалинда предчувствовала, вновь затворяясь в своем одиночестве, вспоминая, не осталось ли улик, задумчиво рассматривая револьвер, пока Цетон занимался маленькой девочкой не менее трепетно, чем своей госпожой.

Алина… За текущие годы она превращалась в маленькую копию сестры – те же рыжие волосы, чуть более синие яркие глаза, вот только теперь они были полны ужаса и все еще стекленели, что обманывало миниатюрном списком старшей сестры.

Алина рассматривала барабан револьвера недвойного действия, оружие было тяжелым, уже болели руки, а отдача от него сдвигала с места… Девушка поняла, что стрелять тяжело и неинтересно, она сочла свой поступок просто местью, ныне не понимая, какое именно чувство в ней зреет чернеющим фурункулом, сгустком злобы, что-то невыносимым отвращением струилось по ответвлениям мозга. Вскоре это что-то превратилось в ненависть к ним, к мужчинам, похотливым и гнусным нелюдям, не видящим и не понимающим ценности женщины, прекрасного и венценосного союза с ней для продолжения рода людского. Нет, они видели лишь наслаждение, не только последние отморозки, но и обычные, среднестатистические…

И Цетон тоже, какое-то свое, не менее извращенное, чем и тот бандит в образе беззащитного ребенка. Наслаждение от боли? Удовольствие от страданий?

Розалинда не могла избавиться от этой мысли и общего отвращения ко всем мужчинам, почему-то сразу ко всем. То, что она убивала, да так и не убила тех двоих как-то совсем мало заботило ее, словно произошло не с ней и не наяву.

В ванной набиралась вода, Алина, покорная и испуганная, словно успокаивалась в присутствии Цетона, а Розалинда копила и копила ненависть, вдруг ощущая немыслимую злобу и отвращение за свою беспечность, доверившую передать сестру в руки одного из них, мужчин. Девушка, не сознавая, что лед вновь треснул, нервозностью расхаживала по комнате, недовольно поглядывая на цинично весело танцующие фигурки на фарфоровых чашечках. Злилась и злилась, наконец, не выдержав, вошла, лицезрев Цетона, укутывавшего в обширное мягкое полотенце Алину, которая от чего-то пугливо прижалась к нему при виде своей сестры, немо испуганно вздохнув.

- Все в порядке, это Лилия, твоя любимая сестра, - невероятно мягким, можно сказать, похожим на мягкость банного полотенца, голосом проговорил Цетон, благодушно и осуждающе поглядывая на Розалинду, видя искаженное внутренним клубком стресса лицо госпожи, совсем не понимая, что выводит ее из себя. - Я закончил, госпожа. Заставил ждать вас слишком долго?

- А ужин где?! - не зная, к чему хочет придраться, выпалила Розалинда. - Бесполезный тормоз!

- О! Как вы великодушны, - театрально ответил Цетон. - Уже бегу, не утруждаетесь ожиданием…

- Хватит болтать! - сорвалась на страшный крик Розалинда, на что Алина, еще больше прижавшись к Цетону, расплакалась, как при входе в квартиру. Цетон украдкой шепнул хозяйке:

- Что вы делаете, госпожа? Она и так испугана, а вы сейчас просто мегера… Что случилось в мое короткое отсутствие?

- Потом все тебе скажу! - прозвучал угрозой ответ Розалинды, которая тут же склонилась возле сестры, извиняясь и растирая полотенцем ее частые слезинки, все больше, как и прежде, пытаясь стереть что-то уже вовсе невидимое с нежной, румяной от пара щеки девочки. Тогда Цетон начал догадываться. Упорство Розалинды достигло бы предела, сестра снова начала пугаться, отстраняясь от странного поведения Лилии, однако пришел Цетон и огласил немедленно:

- Ужин готов, госпожа и юная госпожа. Прошу к столу!

Глаза Алины заблестели при виде Цетона, на что Розалинда еще больше разозлилась, зная, что он всегда лжет, или считая так. Впрочем, съесть хоть немного Алине почти не удалось, все же она еще слишком плохо понимала, что происходит от пережитого ужаса, по-прежнему не могла отвечать на вопросы, Розалинда уже злилась и на нее, впрочем, запрещая себе цепной Катарине лаять на своих.

В конечном счете, все же Алину удалось уложить спать, хотя долго время она сидела в кровати и испугано смотрела в одну точку перед собой, панически выкрикивая, когда посмели выключить свет, пришлось оставить ночник.

“Кажется, они пришли ночью… Притом, оба раза…” - поняла Розалинда.

Тогда Цетон каким-то образом наконец сумел и убаюкать своим монотонным успокаивающим или дурманящим голосом несчастную девочку, и она наконец получила возможность отдохнуть.

========== Часть 10 ==========

Розалинда стояла поодаль, понимая, что родная сестра ее в состоянии после пережитого ужаса испытывает больше доверия к совершенно незнакомому существу, даже не человеку…

Госпожа вышла из комнаты, за ней последовал слуга, ожидая разговора.

- Ты хотел все знать о себе? - сказала Розалинда, порывисто оборачиваясь, но за словами последовали удары кулаков, да еще со всей ее девичей слабой силы, сопровождаемые диким верещащим шепотом: - Ненавижу вас всех, всех вас ненавижу, мужчин! Вы отвратительны! Вы все! Все вы предатели и лицемеры! Пошлые злодеи!..

Цетон стоял, выпрямившись, не пытаясь даже поймать запястье нападавшей, на счастье Алины у Лилии хватало ума особо не шуметь, только удары по лицу слышались глухо в тревожном сне.

- Ненавижу… Зачем вы есть?.. - устала наконец бить Розалинда, прислоняясь лбом к груди слуги, ощущая, что успокоилась и даже не ревнует его больше к сестре, его благородное спокойствие вскоре утолило жажду ненависти, Розалинда обессилено спросила: - Ты вообще мужчина?

- Как прикажете, - противоречиво отозвался Цетон, от чего сбил девушку с толку.

- Не путай меня так…

- Как прикажете, - повиновался с легким намеком на вежливую улыбку Цетон, вскоре говоря: - Вы устали, это лишь стресс. Не бойтесь, даже если я мужчина, я никогда не позволю затаить дурных намерений по отношению к госпоже и кому-либо из ее достопочтенной семьи.

- Ведь это слова… Как мне им верить? - апатично говорила Розалинда, ощущая, как ее начинает пробирать дрожь, кажется, стресс давал о себе знать даже такой равнодушной особе как она.

- У меня иные ценности, ведь я не человек, если это вас успокоит, - говорил настойчивым мягким тоном Цетон. - Контракт.

- Ты сам говорил, что его соблюдать можно по-разному… - пробормотала Розалинда, вдруг понимая, что ее тоже окутывает приятное успокоение, которое было помощью для бедной сестры. Розалинда плотнее прижалась к Цетону, уже фактически обнимая его, словно ища защиты, говорила медленно: - Знаешь… Это все ерунда, что я сейчас сказала… Правда… Ты другое… Но все-таки… Что самое важное для человека? Тем более такого беспомощного эгоиста, как я? Семья, родные? Должно быть и они тоже… Но все-таки, более всего я всю жизнь мечтала о человеке, да о ком угодно, кто был бы всегда рядом, всегда приходил на помощь и… никогда не предавал, чтобы я даже не ждала предательства.

Показалось, Цетон неуверенно вздохнул, словно стремясь освободиться из объятий госпожи, которая вдруг подняла глаза, ставшие лукавыми, самодовольными, голос тоже наполнился горьким диким медом:

- И что ты всегда такой безупречный?

Кажется, она говорила о его костюме, с этими словами тонкие пальцы с по-кошачьи мягкими подушечками потянулись к шее слуги, стягивая с нее одним движением галстук, расстегивая затем пиджак, пуговицу за пуговицей… А затем и безупречно белую рубашку. Затем упругие ее руки повелели ему отступить, тем самым усаживая на близлежащий диван, Цетон, наверное, не без удовольствия, повиновался, девушка, неумело, но в каком-то ненормальном порыве расстегивала его рубашку, словно специально мяла его одежду, желая убедиться, есть ли под ней вообще тело, и человеческое ли оно, а не летучей мыши… Но нет… Человеческое, тело, мужчины, безупречно сложенное… Вырисовывались в полумраке объемные здоровые мышцы пресса, груди. Розалинда, словно совсем потеряв совесть и ощущение дистанции устроилась на коленях недоумевавшего Цетона, свесив, как с жердочки, тощие ноги. Цетон ощутил, как она дрожит, не боясь и даже чувствуя, что именно сейчас, хоть и без произнесенного приказа должен обнять ее, обвил мягко ее тело руками… Девушка замерла в новой апатии, поглаживая острыми ногтями налитые, словно спелые плоды, мышцы Цетона, который в свою очередь не удержался и во второй раз провел кончиком носа вдоль ее склоненной белой шеи, впитывая аромат мягкой гладкой кожи, ощущая помимо него что-то большее… Розалинда не шевелилась, затем взгляд ее потух, она попросила спокойно и безразлично:

- Расскажи мне… Расскажи, что такое поцелуй, настоящий, взрослый…

- Вы совсем не знаете? - удивился Цетон, склонив задумчиво голову набок.

- Как сказать… Мой парень совсем не умел, тоже мне… Еще один предатель… - оправдалась, вновь ощутив злобу, Розалинда, а она искала забвения.

- Что ж…- задумчиво подбирал слова Цетон, - я не ведаю, что значит любовь, но о сути поцелуя кое-что уловил. Итак, госпожа… Вы знаете, как выглядят красные сочные плоды, итальянские крупные сливы, яркие бархатистые персики, сладкие нектарины? Полагаю, вам доводилось их пробовать, вы даже, может, вспомните тот момент, когда вы прикасаетесь к ним губами, а затем с легким треском впиваетесь в кожуру, вкушая сок и мякоть…

- Похоже, действительно… Покажи, - тихо проговорила девушка, по негласному сигналу прильнув губами к его узким губам, не переставая болезненно дрожать.

Поцелуй был действительно сладким, действительно похожим на дегустацию редких тропических фруктов, они словно пробовали друг друга, словно пытались поглотить, но оставалась лишь сладость… Он поражался ее молодости, наивности, она его опыту, хоть не могла сказать, когда и где и каким он был человеком…

-Еще… - попросила она, и он, конечно, не отказался, но девушка все больше дрожала, ее ледяные пальцы ярко ощущались в контрасте с теплым, даже разгоряченным телом под пиджаком и рубашкой, по которому она беспрестанно нервно перебирала, вскоре нервно скребя ногтями, оставляя кое-где даже кровавые полосы… Этот поцелуй закончился ее слезами, ногти ее все больше впивались в его кожу, он старался не замечать, но она словно желала раствориться в нем, как капля в океане, найти покой и защиту, но это стремление становилось жаждой уничтожения… Девушка плакала, уткнувшись в его плечо, Цетон грустно опустил голову, поглаживая рыжие волосы, а она сквозь слезы, давясь и всхлипывая причитала:

- Цетон, мне страшно, как же мне страшно. Я ни себя не знаю, ни других, ни себя… Страшно… Страшно…

Вскоре голос ее начал затихать, она все еще находилась в его ненавязчивых осторожных объятиях, и тогда он понял, что девушка так и заснула у него на плече, впиваясь до крови ногтями в теплую кожу…

Наутро Розалинда обнаружила себя облаченной в свою длинную кремовую с мягким кружевами ночную рубашку, мирно лежащей подле сестры, слуга не заходил в комнату, пока обе девочки не пробудились и не оделись, затем пригласил к столу.

Алина на все покорно кивала и вообще вела себя подобно совершенной заводной кукле, не проронила до сих пор ни слова, только вопросительно смотрела на назвавшуюся ее сестрой и, как казалось, более тепло и доверчиво рассматривала Цетона, который не поскупился в своем отсутствии эмоций на несколько словно бы теплых улыбок. Ревность зрела в Розалинде, она с негодованием изредка взирала на слугу, намеренно забыв короткую сцену накануне, в их отношении друг к другу ничего не изменилось, предположительно. Ревность и отпугивала младшую сестру, но Розалинда этого не понимала.

- За ночь ничего не произошло? - осведомилась хозяйка.

- Никаких происшествий, госпожа, - отрапортовал Цетон, нескромно покосившись на руки госпожи, не замечавшей, что под короткими ее ногтями застряли едва различимые капельки чужой крови. И она не знала, что, когда Цетон отнес ее бережно в спальню, он еще некоторое время рассматривал свое отражение в зеркале холла, особенно задумчиво изучая свежие длинные кровавые следы на здоровом мускулистом, хоть и не атлетическом теле. О чем-то размышлял, криво и довольно улыбаясь, словно он долго ждал этих незатягивающихся мгновенно порезов, словно нашел какую-то драгоценность и ныне строил обширные планы. А затем, о чем и не догадывалась Розалинда, он все ночь, так же как и она рассматривал свое лицо во всех возможных зеркалах, конечно, не забывая нести вахту и охранять убежище, но словно пытаясь этим пристальным и бессмысленным рассматриванием доказать, что он есть и он это он, а не кто-то еще вне и внутри… И так проходила каждая бессонная ночь, пока он не приступал к выполнению обязанностей слуги, которые подчинялись строгому расписанию, расписанные негласными правилами.

- Алина, съешь что-нибудь. Неужели невкусно? - пыталась быть заботливой Розалинда, с ужасом осознавая: “Все, что я скажу доброго и теплого - прозвучит неискренне, все, что сделаю, будет выглядеть как не от чистого сердца. Что-то не так, рада бы творить добрые дела, а не идут они мне, нелепо смотрятся, как будто у всех сложился стереотип, что они не для меня, и потому моя помощь обесценивается. Мой голос убит, он способен только на критику. У меня нет голоса”.

- Госпожа права, съешьте немного, юная леди. Вам нечего больше бояться, вы теперь в кругу самых близких друзей, никто больше не причинит Вам вреда, - улыбался, прикрыв благостно глаза, Цетон, подхватывая слова Розалинды, вводя ее в еще больше болото беспричинной ревности, отчего девушка недовольно отворачивалась, закусив нижнюю губу, делая вид, что ей нет дела до происходящего, как будто забывая, что это может еще больше отстранить сестру, но Розалинда всегда находилась в своем панцире, лишь изредка, подобно черепахе, высовывая голову для краткого рассмотрения внешнего мира, а в панцире расцветал свой собственный мир, податливый, пестрый.

- Друзь-я… - первое, что смогла выговорить Алина, но дальше дело не пошло, не смотря на радостные надежды, узнать о происходившем в последнее время со слов сестры не представлялось возможным, да и вряд ли она могла бы толком объяснить все тайны ужасной реальности.

- Цетон, - украдкой недовольно спросила Розалинда, стараясь, чтобы это не достигло ушей Алины: - А кто тебе разрешил меня вот так нагло и незаметно переодевать? Мы же говорили еще с первых дней контракта.

- Прошу покорнейше меня извинить, госпожа, - сдерживая полуулыбку, отвечал как будто пристыженно слуга. - Но я не мог вам позволить спать в одежде прошедшей через грязь вокзала и тем более склада и вентиляционной шахты. Если вы не заметили, вы не успели переодеться вчера.

- А, и ты считаешь, это отменяет факт того, что ты нарушил запрет? Мог бы разбудить меня, - намеренно издевалась, “переливая из пустого в порожнее”, девушка.

Но тут Цетон придвинулся к ее уху, на нежной коже раковины отразилось его дыхание, теплое, но внутренне леденящее, как из склепа:

- Во-первых, с учетом того, что было вчера (замнем для ясности) и вашего вчерашнего состояния, во-вторых, с учетом, если помните, обстановки заключения контракта и, в-третьих, факта моей непринадлежность к человеческому роду, считаю дальнейшее обсуждение бессмысленным и пагубным для общего дела. Я всего лишь ваш слуга, но я не могу выполнять приказы, которые навредят моей госпоже. Вчера вас нельзя было будить. Я счел возможным вам с сестрой делить одну кровать, учитывая настоящее положение вещей, поскольку в этом случае возможна более эффективная охрана вашей жизни и, разумеется, жизни вашей сестры.

- Разумеется? Так ты автоматически и всех моих родственников и союзников будешь также охранять? - заинтересовалась Розалинда.

- Охрана Вашей жизнь и здоровья - мой приоритет, однако в договоре условие об избавлении от боли, любой боли, а это значит, что при гибели Ваших близких, которая причинит вам, скорее всего, боль, я нарушу контракт.

- Вот как… - задумалась девушка, считая уже, что не стоило уж совсем плохо думать об исполнительном и обязательном слуге, а еще вспоминался смутно вчерашний поцелуй, невероятно сладкий, захватывающий, правда, казалось, что все произошло не на самом деле и не с ней, потому что ничего не изменилось в ней, не сдвинулось ни на миллиметр.

- Что насчет вашей матери? - напрямую спросил Цетон, видя, что Розалинда уходит снова в «самокапание».

- Сначала все улаживаем в детдоме, потом к ней, возьми много денег, - распорядилась девушка, вспоминая, что действительно стоит проверить, как обстоят дела с ее матерью, не грозит ли и ей опасность. Если она не сошла с ума, то тогда отчего ее просто заточили в клинике, а ее дочь, действительно ненормальную, не обладающую ни влиянием, ни правами на разоренный бизнес теперь пытаются убить? Кто та страшная, как выяснилось, женщина, какие преследует она цели? Мысли окутывала злоба и предвкушение убийства, убийства этого лютого невидимого врага, револьвер остался в коридоре, Цетон перезарядил его и, когда все собирались, отдал снова госпоже, даже не говоря, что их снова могут ждать большие неприятности.

- Придется подождать, пока подадут прокатный автомобиль, вчерашний остался на вокзале.

- А он не станет уликой? - испугалась Розалинда, понимая, что их может уже искать полиция.

- Доверьтесь мне. Все подозрения будут отведены логическими несоответствиями в следствии, - заявил Цетон, бережно и нежно застегивая короткое пальто Алины, что вызывало в Розалинде новую ревность, поскольку казалось, что вокруг младшей скапливает больше его внимания. Вообще, девушка пока не могла заметить, но окружавшие и появлявшиеся в жизни люди так или иначе оживляли ее, пробуждали нечто совершенно непредсказуемое и новое в незаурядной личности. А Цетон пока как будто не торопился “обновить лед”, как будто безукоризненно соблюдал рецептуру приготовления какого-то экзотического блюда, когда в середине приготовления оно не напоминает нечто пригодное для пищи, а в итоге оказывается сущим шедевром, впрочем, Розалинда бы и не подумала, что кто-то так цинично судит о людях. Хоть она и отрицала, но все же в ней все еще оставалась некая вера в людей, в возможность перерождения в поисках Ответа, теперь, конечно, вера только в тех, кого она считала людьми, а, как выяснилось, не все попадали под это определение, исключая внешние признаки.

========== Часть 11 ==========

Новая машина не заставила себя ждать, хоть и пришлось платить штраф за брошенную первую. Цетон, предварительно с опаской проверив на наличие бомб, учтиво открыл дверцу автомобиля, любезно приглашая барышень войти в салон, сам занял с проворностью таксиста место водителя, и вновь началось путешествие по больным артериям города. Розалинда, оттененная в двойном отражении серым небом, рассматривала себя в стекле, не замечая однотипных зданий города, бессмысленного нагромождения разностей одинаковых домов, новых, “креативных”, старых, нелицемерно одинаковых. Алина быстро уставала, вскоре ее одолела бессильная сонливость и девочка, положив голову на колени сестры, как на подушку, без особенного раздумья, что это ее сестра или нет, заснула.

Розалинда поглядывала на Цетона, зная, что он снова скользит по ее лицу в зеркале мимолетными задумчивыми взглядами, словно постоянно что-то напряженно анализируя.

- Дорога обещает быть долгой? Вот опять встали… - не желая размышлять о проблемах, все же не испытывая настоящих эмоций, начала Розалинда с почти театральной паузой-вдохом: - Можно с тобой и поговорить снова.

- О чем вы хотели говорить, госпожа? - охотно поинтересовался Цетон, готовясь к новому спору, которые для них обоих являлись чем-то живительным, сладкой иллюзией борьбы в отсутствие идеалов и личности.

- О контракте… Знаешь, почему я заключила контракт?

- Ради избавления от боли? - ощущая подвох в риторическом вопросе, отозвался Ворон.

- И от нее тоже, - размышляла вслух Розалинда, замолкая, вздыхая и, словно несколько обдумав, продолжая: - Но, все же я не спросила о цене, и пока не хочу спрашивать. Просто я подумала: все нам дается на время… Жизнь, счастье, любовь…

- Любовь еще надо воспитать, как говорил Фромм, овладеть искусством любить, - противоречил своей приверженности Фрейду Цетон, на что Розалинда удивилась:

- Ты же за товарища Зигмунда, у него любви вообще не было.

- Я? Я уже говорил, что релятивист, но сотрудничество с Фрейдом не несло для меня возможности выражения собственных идей, которые слуга и не имеет права выражать. За Фрейдом, за его ложью, устремился весь мир, я с его помощью неплохо раскачал историю и мораль людей.

- И ты говоришь это без всякого стыда?- мрачно прозвучал глухой высокий голос собеседницы, шоссе совсем стало Розалинда, отвернувшись к окну, постукивая длинными пальцами по крошечному подоконнику, другой рукой поглаживая волосы сестры, продолжала, горделиво и надменно вскинув голову: - Хотя, какой стыд может быть у Ворона.

- Именно, - кивнул Цетон, старательно пытаясь перестроиться в левый ряд: - Влияние на людей, Ворону нечего больше желать, впрочем, так же как и Семарглу, важен знак этого влияния.

- Что ж… У вас эффективнее выходит, чем у Семарглов… - сухо и правдиво констатировала Розалинда, никого не оценивая своим замечанием, возвращаясь к теме разговора одной невольной фразой: - Что ж… Все довольно, все счастливы…

- Да, вы правы, быть счастливым всю жизнь невозможно… - как будто не перебивая себя, продолжал серьезным тоном невесело и обстоятельно Цетон, нотки жестокости и цинизма зарождались в его интонации: - Впрочем, не кажется ли вам, что человек слишком запугал себя идеалами и ценностями, забыв, что уже счастье - отсутствие боли.

- Так ли? Иногда боль спасительна… Но ты же за Фрейда, а не за Франкла.

- Госпожа, за что вам так понравился уважаемый мистер Франкл? В его теории нет ровным счетом ничего от психологии. Помогла ли вам хоть раз психодрама и логотерапия? Кажется, нет. Да и вообще, возможно ли себя представить на смертном одре, не побывав там?

Он так говорил, как будто побывал (возможно, и побывал при превращении в Ворона, если оно имело место, Розалинда могла только догадываться).

- А все-таки я не животное, не чудовище, да и как вы с ним додумались до объяснения всего и вся эросом и либидо? Кстати, танатоса ты предложил?

- Разрушения… Да, госпожа, именно я. Саморазрушение… Но все же методом Фрейда удавалось вылечить явные психические расстройства, а по методике Франкла возможно помочь лишь людям, страдающим незначительными комплексами и временными отклонениями.

- Тебе противна идея духа? Скажи… Ворон, а ты когда-то был человеком или появился изначально из людского отчаяния?

Молчал. Долго молчал. Заговорила Розалинда, вздыхая, тоскующе щурясь в глубочайшей задумчивости, какой-то непобедимой ностальгии:

- А все же мне казалось, что Франкл приближает меня в какой-то мере к Ответу, а потом у меня отняли все книги и оставили догнивать…

- Ответ… Ответ… - раздумывал, словно пытаясь что-то для себя постичь Цетон, словно во льду его чувств тоже засел много веков назад тот самый Вопрос: - А что вы подразумеваете под ответом?

- Бытие, ответ, что есть бытие, что есть вся сущность человеческой и жизни вообще, - вдруг бесстрастно сумела начать формулировку вопроса себе страдалица Лилия.

- Вам не кажется, что такие вещи лучше не знать? Все происходит от одиночества, именно поэтому люди ищут физической близости друг с другом.

- Ты искажаешь Фромма… Хотя… Я сошла с ума от полной изоляции, может, ты и прав. Кстати, знаешь, я в 13 лет уже целовалась со своим парнем, прям по-настоящему, сочно так. А, ну да… Знаешь… Но вот этого не знаешь пока: как-то раз у нас чуть не дошло и до другого… Он видел даже мое обнаженное тело, а я его… Но что-то помешало. Мне вдруг стало невыносимо тоскливо и скучно… Вот тебе Фрейд твой любимый. Пожалуй, это было поиском физической близости от одиночества. А потом он сбежал, когда я сошла с ума, не Фрейд, конечно. Кажется, Фрейд просидел в твоем капкане до самого конца, кстати, Дали тоже с кем-то заключил контракт? Что его так мучило?..

- Дали тоже, хотя это непроверенные данные. Слухи. Не знаю точно с кем. Комплексы, кстати, уважаемый Зигмунд мог бы их объяснить.

- Видно… Но все-то глубже… Я, конечно, нарцисс, или как это называется? Но… А что другие? Я всю жизнь ищу человека…

- Как Диоген? Днем с огнем? - слегка рассмеялся, считая абсурдом, Цетон, смотря на госпожу, не забывая следить за дорогой.

- Диоген разве? Да, наверное, как он… А еще я осознала, что искусству влюблять в себя и быть любимой я научилась, этот рынок чувств принял меня как бойкий товар, вернее, считал так, а я сама не научилась любить. Так и не поняла, что это значит… Любить… Я не умею любить… И, кажется, все, кого я могла бы полюбить либо уже умерли, либо никогда не рождались…

- Не переживайте так, госпожа. На самом деле любовь между мужчиной и женщиной только выдержанное, как скисший виноград становится вином, физическое желание. Влюбленность же вообще подобна гипнозу. Нет той боли, которую часто придумывает себе человек, особенно, женщина.

- Кто из вас вторичен? Ты или Фрейд? Кто придумал всю эту чушь? Про желание собственного отца дочерью и вообще низменное влечение невинных детей к родителям, надеюсь не ты?

- Что вас так удивляет? Мы делились мыслями. А за господином Фрейдом последовал весь мир, вся Америка.

- Да-да… Страна адвокатов… Удобно ведь говорить, что это он маму в детстве хотел, а набросился вот на какую-то тетку якобы на нее похожую…

- Такая грубость изложения вовсе не к лицу вам, терпеливейшая и безмятежнейшая моя госпожа, - разочарованно и осуждающе отметил формалист Цетон.

- Любовь вовсе не одно желание, любовь - это сложнейшее искусство… И я им не владею, - замолчала Розалинда.

Цетон смотрел не Розалинду в зеркало, он не умел любить, но уже таил в себе немое поклонение Уникальной. Она просто не могла быть обычной его жертвой, он любил ее как редкий экспонат, с азартом исследователя, алчностью правителя, жаждущего власти, ведущего на бойню войны миллионы людей, который ради его комплексов и стремлений одного должны были отдать свои жизни и убить других, также людей, которые не надеялись получить эту власть. И ради чего тогда они шли? Ради полководцев и королей? А не проще ли было просто объединиться и скинуть обоих правителей? Не проще - пришли бы новые, и, ведомые чем-то вроде массовой души или либидозным влечением к лидеру, как утверждал Фрейд, люди вновь бы пошли умирать и убивать.

И все же помимо алчности трепетало в нем подобие благоговения и щемящего волнения, но все так же эгоистического, он уже осторожно видел себя королем, а ее то ли цепный чудовищем, а то ли королевой, хотя… Вряд ли… Скорее чудовищем. Ведь они оба не научились вовремя искусству, великому человеческому искусству любить.

- В одном я согласен с Фроммом… - начал слуга.

- М?

- Шаблонность - отвратительная вещь, если даже все стремятся умереть по шаблону. Европа только заполняется комплексами и тревогой одиночества. Да-да, прав был месье Бодрийяр, говоря, что любовь уже стала публичной, скоро станет публичной и смерть… Однако, госпожа, не волнуйтесь. Ведь вы - Уникальная.

Показалось, что нечто мучает не только Розалинду, но и Цетона, некое сомнение, некий вечный вопрос, который он научился мастерски отрицать, перенося свое отрицание на других. Осуждение нового времени в его устах звучало страшнее и больнее, чем в устах самых древних стариков, как будто он не понаслышке знал еще те времена, когда люди умели любить, не элитаризируя любовь до искусства, а просто проникая в ее суть без слов и концепций. Вероятно, и сейчас находились подобные им, но об их существовании Цетон либо не знал, либо умалчивал. И для него, и для Розалинды оказывалась недостижимой простая истина, живущая в том, что теория знания - уже знание, но теория любви - по-прежнему не любовь. Они, возможно, могли бы и научиться, но Розалинда обреченно понимала: ” Моя любовь может быть только жертвой, я буду напоказ отрывать от себя с мясом последнее ради кого-то, а на деле только в эгоистической гордыне бить себя в грудь, - вот я какая, вот я какой герой. И никогда не увижу других. Спи, Алина, спи, пока не знаешь, лучше не знай обо мне все эти наговоры, пусть меня видят все, как хотят, каждое их восприятие не будет ложным, ведь меня для меня просто не существует… Мы все находимся в непрерывном ощущении своего отсутствия”.

Розалинда почти заснула вслед за сестрой, ехали долго, как будто Ворон забыл дорогу, или так казалось в тягучей стекловидной застывшести времени с нервными пустыми пузырьками, в которых искаженно отражались блики света. Розалинда все еще о чем-то размышляла, о встрече с матерью, грядущей в этот день, думать не хотелось, не исходил из сознания разговор с Цетоном. И вот на грани сна, где-то в соприкосновении эмоций и мыслей, где нет лжи вседневной суеты, девушка кое-что уловила и, найдя заветные слова, с легкой улыбкой пробудилась и окликнула Ворона:

- А я, кажется, узнала, наконец, что такое любовь.

- Вы разгадали главную тайну человечества? - скептически усмехнулся слуга, резко сворачивая руль, вцепившись в него обоими руками, будто не желая слышать ответ:

- Почти. Я теперь знаю, что единство в любви, это когда хочется любить весь мир, когда ты есть, когда ты рядом, когда вспоминаешь о тебе, а вспоминаешь, даже не думая всегда, потому что ты согреваешь всегда теплом. И великой радостью наполнено сердце, великой любовью ко всему живому, и хочется помогать и трудиться, а еще как будто танцевать с каждым встречным, точнее, просто окутать его теми же поющими красками, что рвутся из души, ведь раньше я была такой же сизой бесцветной тенью, я жила как на дне, в омуте водорослей, а потом вдруг освободилась благодаря тебе, и вся радость других, твоя радость сливаются воедино… И чем больше я отдаю, тем больше получаю… Это радость… И не надо сдерживать ее, ведь так легко дарить… Ну вот… Слова иссякают…

Голос девушки, вначале вдруг такой живой и воодушевленный, начал меркнуть, она окончательно проснулась, мир снова впился в нее, тиски реальности скрежетали жвалами. Взгляд ее потух, речь снова превратилась в сдержанный диалог, продолжала как будто пристыженно:

- Только не подумай, что под словом “ты” подразумевался ты.

- Я и не думаю, вы весьма точно интерпретировали вкратце Фромма. Я бы хотел узнать, почему леди ваших лет уже прочитала столько труднейших работ ученых мужей?

- Я почти не читала художественную литературу… Переживания героев никогда не объясняли мне, что делать именно мне, какой пример с них брать, ведь я совсем другая, я не Маша Троекурова, не капитанская дочь, ни Тамара… Хотя… Тамара?

В этот момент Розалинда с недоверием поглядела на Ворона, словно сравнивая его с кем-то, встряхнула головой, словно отгоняя бредовый сон, но все же сухо ответила, покраснев и отвернувшись:

- Да, не Тамара, я же еще жива после твоего поцелуя…

На это Цетон едва не рассмеялся, заставив себя не будить Алину, отозвался, скромничая:

- Что вы, в самом деле, госпожа, я все же не демон, я обычный Ворон Отчаяния, не более, не более.

- Ладно, - торопливо отозвалась, не веря и не понимая Розалинда: - Долго еще ехать? И что мы скажем, в конце концов, что она сбежала и мы возвращаем? А если обвинят в похищении?

” Ох… Я чувствую себя ребенком, совершенно потерянным ребенком, который не встроен в жизнь общества, - размышляла девушка, с ужасом осознавая, что при любом столкновении с реальностью обнаруживает себя в непредвиденном автоматизированном переходе в спящий режим полнейшего отсутствия ощущения происходящего. Тем не менее, машина остановилась и предстояло что-то доказать в администрации детдома.

Розалинда с надеждой смотрела на слугу, не исключая при этом, что именно он может выкинуть какой-нибудь премерзкий фокус, в согласии со сценарием своей неизменной игры.

Алина, сонно потирая ладонями глаза и жалобно вздыхая, едва вышла из машины, сразу вцепилась в верный край пиджака Цетона, как будто Ворон вселял в нее больше доверия, чем родная сестра. Возможно, хоть она и не видела, она все-таки явно слышала, что стреляла по живым мишеням именно сестра, хоть и не понимала, кто убил всех врагов. Жестокость, очевидно, не связывалась в ее памяти с образом Лилии, если таковой вообще мог присутствовать у маленького ребенка, который только и видел закрытую дверь сестриной комнаты в свое время. Розалинда уже и не пыталась противостоять этой перемен приоритетов, доверие - вещь иллюзорная, хоть и значимая, лучше доверять “правильным” людям, от них больше выгоды. А любовь… При чем до жизни любовь?

========== Часть 12 ==========

Так и шла Розалинда, не заметив, что вслед за сестрой все больше приближается, стремясь прижаться, к слуге, как будто пугаясь собственной тени, будто бы он являлся своеобразным подвижным щитом. Однако Розалинда на самом деле безотчетно боялась не встречи с администрацией, а короткого, но пронзительного общества маленьких сирот, которые с самого раннего возраста обречены не научится понимать в полной мере, что такое любовь из-за отсутствия настоящей матери, отца, вообще близких, в какой-то мере кто-то имел шанс научиться счастливо жить, построить свое миросознание на воспоминаниях о том детстве, в котором еще все были живы, а кто-то не получил даже крошечной толики этого тепла, первоосновы и смысла и был обречен продвигаться в потемках наощупь сквозь свою непонятную жизнь в огромном, напитанном сквозняками, мире.

Но тем тяжелее ощущалось предательство Розалиндой, тем больнее впивалась в холодное сознание, заставляющее себя страдать, потому что этого требовала ситуация, мысль о грядущей встрече с матерью. Но, вместо того, все же пришлось встретиться с ними, с детьми, как будто Цетон намеренно выбрал путь через двор, пронизанный взглядами, множеством взглядов детей разных возрастов, при все при том, что их оказалось не так уж и много на твердой асфальтом площадке перед зданием. А они смотрели кто вопросительно, с робкой надеждой, сами не зная на что, а кто уже и озлобленно и в каждом из них ощущалась страшная потерянность, Розалинда ощущала ее особенно остро, особенно болезненно, словно вновь научившись проникать в самую человеческую суть, впитывая их боль. Казалось, будто каждого из них, и не меньше ее саму уносит куда-то холодным бушующим морем, а повсюду ночная мгла, или же не море, а множество острых веток сросшейся чащи пленяют и сбивают с пути, а надо бежать, куда-то стремительно бежать, от кого-то, а ходят кругами и опасность все ближе…

Цетон не торопился, словно задавая темп торжественно-скорбному шествию.

” Да что же он, в самом деле? - пронзила мысль сознание Розалинды: - Мы все еще живы! У нас есть выбор!” Но в тот же миг ее накрыла тяжелой могильной плитой иная неизбежная мысль, отчего она отвела взгляд от нескольких бессмысленно ее разглядывавших худых детей: ” У нас? У нас? У нас ли? А ведь у меня выбора уже нет, я заключила контракт со злом, теперь я обречена. Так вот откуда у Воронов столько клиентов. Не попадитесь им, дети, слышите? Не попадитесь злу! Оно всегда обещает золотые горы, а на самом деле… А что на деле? Еще не было приказа, что он не исполнил, значит, ничего страшного пока не произошло, не считая всего страшного, что произошло. Но вот цена… Кажется, скоро я ее узнаю…”

Алина пугливо прижималась к Цетону, показалось, что губы ее беззвучно сложились во фразу:

- Забери меня… отсюда…

Судя по всему, она провела среди воспитанников около двух месяцев, но за это время ее так и не приняли… Достигли крыльца, начались разбирательства с охраной, они уже знали о пропаже и почему-то ожидали самопроизвольного возвращения девочки, на счастье бесправной Розалинды, не сообщив в полицию. Прошли внутрь, Розалинда уже не воспринимала вопросительные взгляды детей, нервно и жалобно вцепившись в рукав пиджака, на что слуга не обращал внимания, бережно поддерживая за плечо Алину, у которой ноги заплетались от того, как она прижалась к Цетону.

Пропустили к администрации, говорили долго, в первую очередь пришлось объяснять и врать, что девочку не похищали, что она сама сбежала, а это ее родственница. Однако несовершеннолетняя Розалинда, знавшая, что как шлейф длиной в жизнь будут трупами всплывать справки из отделения психиатрии, не рассматривалась, как возможный опекун, а поэтому и родственником почти не считалась. Но у Цетона на этот раз нашлось достаточно документов, подлинность которых проверяли и перепроверяли, но нигде не нашли подвоха. Складывалось впечатление, что он вечно только и занимался подделкой бумаг, конечно, для Ворона, все человеческие сложности являлись только развлечением, частью игры. Но он, тем не менее, застыл с каменным лицом, казалось, перестав дышать, что вообще-то и так являлось для него необязательным параметром, когда решили все-таки проверить по базе данных его личность, да и прочие формальности, кажется, для автоматизации взлома компьютеров у древних существ не хватало практики, поэтому когда-то пришлось повозиться. Когда он нашел время, Розалинда даже представить не могла, с учетом того, что слуга не отходил от нее.

Отозвались, что все нормально и по лицу Ворона растеклась довольная вежливая улыбка. За все время разговора в душном пыльном кабинете с засохшими цветами, жужжащим компьютером и сквозняком незаклеенных окон, за все время скучнейшей и сложной беседы с женщиной-бульдогом с висящей шеей и пустыми жадными глазами, за все то долгое Розалинда не проронила ни звука, только прижимая к себе Алину, на этот раз действительно опасаясь, что ее могут забрать, а Алина, как чувствуя убийцу, жестокого убийцу и обманчиво не ощущая его в Вороне, как будто стремилась избавиться от общества сестры, не отпускавший ее от своих колен. Ворон колдовал со своим обаянием и подписями виртуозно, но кажется, бульдог ожидала денег, словно выкупа за обоюдное молчание.

- Ведь это вы похитили девочку, а теперь одумались, - проскрипела странно она, как будто весь мир принадлежал ей, ее власть в этом потерянном минимире действительно пугала.

- Сударыня, как вы могли подумать такое? Зачем же нам похищать родную сестру Лилии? - с эффектом легкой укоряющей и восхищенной недоуменности произнес стремительно Цетон, кажется, сам едва не скрежеча зубами от желания убить бульдога. Да-да, убить той самой леской, но вместо того он украдкой выдвинул вперед из-под пиджака несколько толстых пачек с купюрами, таких, что пустые глаза женщины засветились стеклянным блеском, когда в осколках пивной грязной коричневой бутыли, раздавленной на шоссе, отражается свет несущихся бешено мимо фар. Таким образом, через непродолжительное время проблема оказалась разрешенной, осложняемая только обещанием наблюдать за дальнейшей судьбой девочки, весьма похожим на правду, ибо не судьба ребенка заботила бульдога, а обычная возможность под угрозой вытащить с богатых еще денег, обещавших пойти уж явно не на нужды тех детей во дворе. Потом у Алины спросили, остались ли у нее какие-то вещи, она кивнула, впервые за долгое время улыбнувшись, когда ей сообщили о возможности более не возвращаться в этот казенный дом, но неказенных вещей уже почти не оказалось, а искать и отбирать их у ничего не имеющих, с робкой надеждой, что таким образом они в будущем не станут воровать, казалось бессмысленным, хотя Розалинда чувствовала себя, благодаря Цетону, спасателем, спасателем у которого есть хоть какая-то власть, какой-то частью души и разума она сумела ощутить радость, смешанное с желанием усыновить и удочерить через два года всех этих бедных детей, но… Они смотрели все так же потеряно и вопросительно, а в радость вмешивалась горечь невозможного… А почему невозможного - неизвестно, наверное, не хотелось иметь дело с плохими людьми, а попытаться вырастить из них хороших не хватало таланта… Так или иначе, садясь в машину Розалинда едва могла побороть всеобъемлющее чувство вины перед ними всеми, отчужденными от всей настоящей любви кроме взаимовыручки. Но чем дальше уносилась в пространстве города небольшая территория детдома, тем легче становилось Розалинде, тем лучше она сознавала, что ничего не произошло от этих взглядов, произошло великолепное - Алине теперь всегда будет с ней, какой-никакой, но родной сестрой.

Но девушка никак не могла осознать, что не дает ей покоя помимо грозящей прямо сейчас встречи с матерью, что пугает предчувствиями и знамениями будущего, тогда вспомнила: “Мой брат… У меня же еще есть брат, а я оставила его там, в Питере, хотя первым делом могли бы забрать его. Тогда я еще совсем не наладила связи с внешним миром и полностью зависела от Цетона, и он повез меня именно сюда, как будто все распланировал по ходам. А не так ли? Знаешь, Цетон, проклятый Ворон, если с моим братом хоть что-то случится по твоей вине, я клянусь, я убью тебя! Не знаю, как убить Ворона, но тебя убью. Какую бы игру ты не вел, не впутывай туда детей, особенно моих брата и сестру!”

- Вернемся домой, госпожа, время уже обеденное - послышался мягкий голос Ворона, который, кажется, как в раскрытую книгу, глядел на черты лица Розалинды, не без интереса угадывая, о чем она думает, несмотря на всю статичность ее сдержаннейшей мимики, гнев в ней, кажется, выражался особенно ярко.

” Вот и хорошо, - подумала она: - Вот и знай, что тебе грозит в случае неповиновения… Хотя, о чем это я? С его-то силой, я же просто человек, без жизни, без любви, без права выбирать, похожая на смерть, мне нечего сказать…”

Алина все еще не произнесла ни слова, но нежное личико ее уже пару раз озаряла робкая улыбка. Она осознала, что теперь имеет право остаться навечно с сестрой и Цетоном, но, что еще хуже, сам Цетон, кажется, привязался к ней едва ли не больше, чем к своей вечно недовольной и подтрунивающей хозяйке. Вот это уже доводило Розалинду до бешенства: ” Да какое он имел право? Может, она тоже часть его игры? Кто он вообще? Это ощущение злости все больше рассеивает туман в моих мыслях. На что я подписалась вообще тогда? Вот так всегда! Когда происходит нечто решительно важное, я нахожу себя в состоянии сна наяву и не боюсь необдуманных решений, а потом с ужасом анализирую их последствия”.

Между тем, Цетон стремительно накрывал стол, раскладывал лучшие приборы, которые по русской традиции в обычной жизни никогда не используют вне зависимости от уровня обеспеченности, как будто окружая себя музейными экспонатами. Тогда же Розалинда заметила, что Алина застенчиво украдкой улыбнулась Цетону, кажется, забавляясь его грациозными движениями, но, что повергло в бешенство хозяйку, Цетон бессовестно тепло ответил такой же едва ли не совершенно искренней улыбкой, как будто присутствие девочки оживляло не только застывшие во льду чувства Розалинда, но и его собственные. Тогда госпожа подозвала слугу и, угрожающе сжимая в кулаке серебристую вилку наголо, прошипела ему на ухо:

- Ничего не знаю, только не трогай Алину! Она не станет твоей следующей жертвой.

- Госпожа, позвольте узнать, откуда вытекают столь поспешные выводы? - как будто пристыжено и с мягким осуждением, недоумевая, говорил Ворон, но вдруг тон его стал совершенно иным, шипящим, пронизывающим, парализующим: - Будьте уверены, мне нужны вы и только вы, Уникальная моя Катарина.

Розалинда немо застыла в прострации, нижняя губа ее вздрагивала, взгляд застыл в немом созерцании своей будущей неизвестной участи. К чему же готовил ее Цетон, а он готовил, она подняла глаза полные неприязни на слугу, но встретила его благостное лицо с щурящейся скромной улыбкой, рассказавшей:

- А все остальное - следствие моей личной привязанности или неприязни. Все-таки, я имею на это право?

Казалось, спрашивал он вовсе не Розалинду, а кого-то более значительного, имеющего над ним реальную власть, как знать, может, само Отчаяние.

Но после обеда пришли они, приставы, опечатывать для продажи квартиру.

- Что делать, Цетон? - воскликнула с ужасом Розалинда, прячась за спиной слуги, который внимательно в глазок наблюдал, как приставы с удивлением не могут открыть ключами с внешней стороны запертую на внутренний замок дверь.

- Мы должны все же поговорить с ними, хотя… Подло, очень подло… - находился в противоречивых раздумьях и сам Ворон. По щекам Алины уже беззвучно текли слезы. Розалинда ощущала с каждой секундой усиливающийся озноб, сковывающий тело паучьими цепями: ” Да что ж тут происходит?”

- Ладно, впускай их,- поняв, что бежать бессмысленно, приказала Розалинда.

- Слушаюсь, - оказывался раз за разом бессильным против продажной бюрократии со всей своей демонической силой Ворон.

” Убей их, убей их всех, до чего же они мерзкие!” - пронеслась мысль загнанного зверька в голове Розалинды, в то время пока Цетон изо всех сил доказывал, что это дочери хозяйки квартиры, а он их опекун, но приставам было все равно:

- Дело в том, что кредит не был погашен вовремя, не хватало двух миллионов, но сейчас уже поздно.

- Вам не сообщили, что хозяйка признана недееспособной и находится на лечении? - злобно бросила Розалинда, однако, как выяснилось, аргументом это не являлось, а еще они добавили:

- По нашим данным, вы тоже недееспособна и находитесь на лечении.

- Ваши данные устарели, документы скоро дойдут из Питера, - недовольно и озлобленно бросила Розалинда.

Ничто не являлось аргументом в пользу Розалинды, и Цетон оказался бессилен что-либо предпринять. Некоторое количество вещей погрузили во все те же чемоданы, чемоданы ушли в бездну багажника взятой напрокат машины и трое потерянных остались бездомными да еще с долгом в два миллиона.

- И что теперь делать? У тебя же было море денег, почему ты ничего не делал? - накинулась Розалинда на слугу.

- Прошу меня извинить за полный провал, моя госпожа, но это были ваши деньги, то, что полагалось вам на книжке, то, что снимал, как ваш опекун, а у меня ничего нет на самом деле, не то, что денег, даже формы.

- Да мне все равно, какая твоя форма. Что делать дальше? Почему это произошло? Ограбь банк что ли!

- Я думаю, именно сейчас самое время наведаться к вашей уважаемой матери, - ответил сосредоточенно Цетон, приглашая зайти вновь в машину, размышляя: ” Странно, все идет не по плану, в игру вмешались лишние фигуры, шашки вместо пешек”.

Спустилась ночь, слишком рано, как всегда в ноябре, по улицам поползли мистические холодные тени, все сильнее ощущался мороз, начал падать снег, вскоре покрыв наледью всю дорогу. Машину не заносило только благодаря искусству водителя.

Достигли клиники, Цетон уже успел узнать адрес.

- К кому вы? Часы приема уже закончились.

- Чрезвычайные обстоятельства не в счет? - грозно сверкнул глазами Цетон, похоже, он не на шутку злился, отчасти уже теряя свою человеческую форму, что производило на людей неизгладимое впечатление, от чего охранник и врачи расступались в шоковом состоянии, не имея сил объяснить, что происходит.

- Почему ты не применил “это” к приставам? - не понимая, что “это”, но наблюдая его последствия, отозвалась Розалинда, ощущая инфернальное давление на психику. Кажется, его ощутили и другие, где-то издали раздались хором приближающиеся крики, стоны и плачи, но Цетон и глазом не моргнул, только на всякий случай, придвигая ближе к себе подопечных.

- Не хотел вас пугать, не хватало злости, а если бы ушли те, пришли бы новые, ключ к разгадке хранится у вашей матери.

Тогда Розалинда осознала, что ее все-таки ждет встреча с матерью, но, очевидно, лед вступал в свои права, ей овладело безразличие. Она устала и замерзла, единственным желанием оставалось стремление закутаться с головой в одеяло и заснуть, хотя бы сон стал временным облегчением, а еще она понимала, откуда столько живых трупов на земле, поглядев за день на бульдога, приставов и множество иных странных пустых жадных людей…

- Кто здесь? Что вам опять от меня нужно? Сколько раз повторять, я здорова… - послышался затравленный нараспев голос из-за двери изолятора. Розалинда вздрогнула и поморщилась от воспоминаний, заставляя себя произнести спокойным свои голосом, напоминавшим свой прежний голос:

- Мама, это я, Лилия.

- Лилия? Не может быть, должно быть… Нет… Я не сошла с ума, неужели уже галлюцинации?

- Мама, это я. Ты должна выйти отсюда.

========== Часть 13 ==========

За долгим молчанием двери ощущался ужас, затем оттуда донеслись приглушенные рыдания, стенания:

- Я не могла сойти с ума, неужели? Зачем? Зачем они со мной это сделали? Лилия так не может говорить со мной… Лилия, это твой образ ко мне пришел?

- Если ты не хочешь видеть Лилию, называй меня Розалиндой, - невольно вырвалось у девушки, плаксивый голос неверившей женщины начинал раздражать.

- Открой дверь! - приказал Цетон санитару, который, как казалось, стал его верным рабом, послушался.

Взгляду Розалинды предстала исхудавшая старая от изнеможения женщина с затравленными впалыми глазами с затуманенным ненужными лекарствами взглядом, поднятыми костлявыми руками с обвисшей желтой кожей… Она пугливо озиралась и ненормально заслонялась от света, и немой крик исказил ее лицо, когда она увидела Розалинду, она только пролепетала:

- Лилия? Это действительно ты? А это! Алина! Девочка моя! Алина!

В реальность сестры, кажется, ей ничто не мешало поверить. Едва переступив порог и освободившись с помощью Цетона от смирительной рубашки, мать бросилась к Алине, которая, заливаясь слезами, прижалась к ней, показалось, что они становятся единым целым, контуры их срастаются, только это в глазах темнело от безысходности, в которую погрузилась Розалинда, ее воспринимали как призрака, неважно, что это было только исстрадавшееся за два месяца принудительно ненужного лечения мать. Цетон стоял рядом, а его как будто не видели, но его суровый взгляд все больше смягчался и наполнялся какой-то звериной непроходящей тоской при виде, какое счастье отпечатывалось на лице Алины, как будто ее образ мучительно исходил из его сознания, скорее, ее необъяснимая симпатия. И они стояли с Розалиндой, как двое чужих этому миру. Только Розалинда ощущала все ту же ревность, уже и к Цетону, и к матери и на какой-то миг пожелала смерти Алине, к которой было приковано всеобщее трогательное умиление, хотя еще накануне она бы скорее сама пострадала, чем пожелала ей зла. Но маленькая девочка, словно миниатюрная копия сестры, зловещим двойником занимала ее место. Только здравый смысл заставил убедить себя, что в порядке. И что в порядке?

Мать повернула голову, как будто не узнавая Розалинду, в тот же миг по телу ее прошла судорога и из глаз брызнули слезы, она, не имея сил отпустить Алину, блаженно прижавшуюся к материнскому плечу и утонувшую в ее объятьях, проговорила срывающимся голосом:

- Лилия? Ты Лилия? Как тебе удалось исцелиться? Как же ты можешь быть Лилией? Мне сказали, что ты обречена… Я так испугалась, девочка моя… Лилия! Как же ты сможешь простить меня за такое предательство? Как же я могла?! Как я могла оставить тебя? Как я могла сбежать! Лилия, доченька моя, прости, прости меня! Прости! Простишь?

- Прощу, не суть важно, - сухо отрезала Розалинда, сурово и равнодушно взирая на унижающуюся в бессмысленных попытках мать: - Что случилось за время моего отсутствия? Почему ты оказалась здесь? Мы должны тебя вытащить!

- Он… Это все он… Он соблазнил меня, а я всех бросила… Забрала только Алину, а братика твоего отец не отдал… А теперь он… оййй… Ох-ой-ой… Как жить? Что я натворила!

- Кто соблазнил? - требовательно отозвалась Розалинда тоном следователя.

- Григорий…

От этого заявления по лицу Цетона пробежала страшная серо-черная тень, на лбу проступили жилы, глаза налились кровью, вид его внушал ужас, но лишь на пару секунд.

- Пешки, шашки…- процедил он сквозь зубы, от чего-то криво мерзко улыбаясь, Розалинда удивлялась, как мать всего этого не замечает и все же, что такого в этом имени. Григорий, кажется, он был замешан в опечатывании квартиры и разорении компании.

- Для начала необходимо заняться вашим вызволением из этого неприятного места, - впервые включился в разговор Цетон.

- Розалинда, можно я теперь тебя буду звать Розалиндой? Лилия как будто исчезла, я тебя не узнаю, радость моя… Розалинда, кто это? - наконец рассеяно спросила мать.

- Сударыня, к вашим услугам, слуга вашей дочери и ваш верный союзник, Цетон, - заставляя себя сдерживать напряженно злобу, представился Ворон.

Мать, сидя нелепо на коленях и разинув от удивления рот, обескуражено кивнула, видимо, находясь под какими-то успокоительными, которые, ненавистные, так помогали Розалинде, доведя ее до роковой встречи с Вороном. И сама Розалинда чувствовала повсюду этот едкий ненавистный запах медицины, копания в человеческом мозге, хотя уже давно доказали, что мозг - коммутатор, мысли рождаются где-то вне его подчинения, человеческие идеалы, культура - ничто в нем не закладывалось на инстинктивном уровне, а они, психиатры все пытались найти то, чего нет. И вообще вся теория Дарвина виделась грандиозным общемировым обманом, своего рода заговором с сокрытием очевидных несоответствий и грубых погрешностей… Да и книги все, что Фрейд, что Фромм “начинались за здравие, кончались за упокой”, сперва каждый считал своим долгом подвергнуть критике существующие теории, затем шло выстраивание главного вопроса, главного, по мнению исследователя. И каждый раз казалось Розалинде, тогда еще Лилии, что вот-вот и это та самая книга, которая приблизит к Ответу, но, судя по всему, его никто не знал, даже самые ученые мужи, и те не могли дать ответственного объяснения своим же вопросам, как будто суть их трудов только и заключалась в постановки новых и новых вопросов…

Розалинда вышла из ступора, когда Цетон бережно поднял мать, взяв, как подобает джентльмену, даму за руку, улыбнулся Алине, которая теперь прижималась, как приклеенная, к матери. Вскоре он без труда добился встречи с главврачом, и с ним повторилась такая же история, как в Питере, когда Цетон успел подделать уже и эти документы, Розалинда и не пыталась помыслить. Тем не менее, хотя все казалось улаженным, Цетон, казалось, куда-то торопился, мать и Алина пугливо цеплялись за него с разных сторон, пока он вел их до машины, Розалинда гордо и независимо с тайной озлобленностью вышагивала впереди, ожидая вскоре пока персонально ей не отрыли дверь. В салоне пришлось потесниться, в багажнике от того намного больше вещей не стало, сопоставив эти факты, Розалинда сочла необходимым сообщить:

- Мам, знаешь… Сегодня пришли приставы и опечатали твою квартиру, сказав, что не выплачен кредит, два миллиона долг… Что это было? Ты как? Можешь рассказать, что произошло за текущее время?

- Что это у тебя в руках?… - вместо ответа оказался прикованным взгляд матери к плюшевому мишке, которого Розалинда не выпускала из рук, с тех пор как они оказались за дверью без права вернуться. В какой-то мере она прикрывала игрушкой револьвер, тяжелым камнем оттягивавший внутренний карман, в какой-то мере ее не отпускали полусентиментальные, полутрагические воспоминания о прошедшем… Что ж, Алина так Алина теперь вместо нее, мать всегда была слабой и впечатлительной, кажется, только благодаря некому подлецу Григорию она смогла построить свой бизнес, просуществовавший сравнительно недолго. Не услышав ответа от Розалинды, женщина, задумчивой утомленностью уходя вглубь сиденья, отозвалась, ссутулившись:

- Только сегодня? Надо же… Я считала, что уже давно… Но все это мелочи, главное, что Алина теперь с нами, она же останется с нами?

- Да, мама, все в порядке, - отозвалась глухо Розалинда.

- И ты теперь тоже с нами! Но все-таки, что же в тебе изменилось? Неужели это ты? - по-прежнему рассматривала как восставшего мертвеца мать дочь. Кажется, в сознании ее оставалась теперь только Алина, только ее она считала возможным сохранить. Лилии стало горько, отчаяние скользкими щупальцами охватывало ее сердце, словно соединяющееся с волей Ворона. Между тем Цетон выжимал последние силы из машины на гололеде, как будто не замечая обилия машин вокруг, гнал куда-то сквозь ночь, становившуюся планомерно пустынной.

- Куда мы? - обеспокоенно спросила Розалинда, мать, кажется, вместе с Алиной задремывала, не веря, что освободилась, остальное ей уже казалось неважным, от чего-то она, подобно Алине, верила Цетону, как будто он не представлял никакой опасности, впрочем, для нее действительно никакой.

- К Григорию, - отрывисто ответил Цетон: - Пора выбросить шашек из игры в шахматы. Эта шашка возомнила, что прошла в дамки, ничтожество.

- Григорию? Что вы о нем знаете? Нельзя! Это страшный человек! - исказилось ужасом лицо оживившейся матери, но она тут же смиренно умолкла, когда Цетон ответил, поворачиваясь из-за места водителя, словно прекрасно следя за дорогой затылком:

- Сударыня, не посмею вас разочаровать, но я еще страшнее. Если вы хотите восстановить справедливость, доверьтесь мне, хотя я не утверждаю, что все пройдет безопасно.

- Что пройдет? - задрожала всем телом мать, Алина, вторя ее страху и уже более чем устав за день, расплакалась, на заднем сидении к ее утешению подключилась и Розалинда, но одними губами, зная, что слуга слышит даже беззвучный шепот, приказала:

- Убей его, Цетон! Убей их всех!

- Придет время, я все объясню, пока постарайтесь ничего не увидеть и не услышать, оставаясь в зоне моей защиты, - угрожающе проговорил Цетон.

Подъехали к какому-то роскошному жилому комплексу стеклянных небоскребов, что-то вроде Кутузовской Ривьеры, хотя Розалинда и в исторических-то монолитах плохо разбиралась, не то что в современных. Потребовали пропуск, Цетон тут же предъявил на всех пропуски, как шулер, вытаскивая каждый раз нужную карту из рукава. Да и без того Розалинда уже знала, что он постоянно врет, притворяясь живым, на самом деле находясь где-то на одной с ней параллели, где-то в пепле среди терний. И нежность, сопряженная с лютой ненавистью, породила эта мысль в ее сердце по отношению к Ворону, который, осторожно поглядывал по сторонам, проверяя одним верным взглядом местность, но никого, кажется, Григорий не ждал таких полночных гостей. Холод пронизывал пространство, Цетон уверенно потребовал дам войти в лифт, нажал на необходимый этаж, очевидно, данным-давно зная адрес. В холодных чертах его лица присутствовала сосредоточенная уверенная мстительность, как будто кто-то посмел обойти его на несколько ходов, и теперь пришло время отыграться.

- Стойте здесь, за дверью, - почти приказал Цетон: - О чрезвычайных обстоятельствах ты, Розалинда, сможешь сообщить, я всегда тебя услышу.

С этими словами он нажал на кнопку звонка, и, не ответив, на вопрос, кто явился в столь позднее время, вломился в дом, выбив одним ударом ноги железную дверь, сделав широкий шаг.

Происходящее далее Розалинда не видела, хотя, в общем-то хотела видеть, ощущая неимоверное наслаждение от вида боли врагов, как месть за ее собственную. Мать пугливо прятала лицо Алины у себя на животе, говоря в ступоре:

- Может, не стоило так? Это ведь только мои догадки… У нас нет доказательств, сейчас сработает сигнализация! Розалинда, кто этот твой слуга? Он вообще человек?

- Вроде был таковым, не волнуйся, он всегда знает, что делает, только сегодня удивился приставам, а теперь нашел разгадку, - даже не соврала девушка.

Тем временем Цетон протащил Григория за шею в его кабинет, сжимая позвонки до треска, однако шея не ломалась, а Григорий только криво усмехался, пытаясь освободиться неслабыми ударами ног, на что Цетон только шипел:

- Ничтожество! Так ты работаешь? Обобрал жертву и живешь припеваючи, ожидая, когда она сам дойдет до конца отчаяния? О! Да я, кажется, наткнулся на современных Бонни и Клайда! Ты вторая половина ее комбинации? Вы думаете праздновать победу вдвоем? Поверь, тебя там точно не будет!

С этими словами Цетон все же сломал шею врагу, но без особой надежды таким образом его уничтожить. С дорогих деревянных полок посыпались книги, когда в них полетело, казалось, обездвиженное обмякшее тело, но через миг шея встала на свое место, а слащавое лоснящееся лицо Григория сморщилось в приторной улыбке:

- А что, брат, не нравится, что тебя кто-то посмел обойти? Отчаяние не дает нам строгих указаний, ему важен результат. Зачем же изощряться до мазохизма ради рутины? Ведь это всего лишь наша работа! Что ты о себе возомнил? Что ты спаситель? Что ты умеешь любить?

С этими славами слащавая улыбка сменилась злобным оскалом варана, человеческое лицо растаяло, превращаясь в рычащую пасть, Цетон тоже потерял человеческий облик, гнев Ворона повис над ним темным облаком, вместо ожесточенно-холодного лица предстало рыло летучей мыши. Чудовища почти бесшумно дрались в узкой комнате, пытаясь оторвать друг другу руки, ноги, головы, Цетон щелкал зубами, впиваясь в тело врага и вырывая оттуда куски мяса, за что получал едва ли не более тяжелые повреждения, но словно не замечал их, все вгрызался и вгрызался в плоть противника. Кровь топила знания раскрытых страниц, книги бесполезной грудой впитывали багровый водопад, забрызгивающий все вокруг, стекла, мебель. Ворон Григорий окончательно потерял человеческий облик, два облака из гнева скрывали детали противостояния, но Розалинда, ослушавшись совета, возжелала увидеть истинное обличие своего слуги и всю его жестокость от начала до конца.

Вместо того она лицезрела, как “Клайд” раздирает его едва ли не на части, хотя и Цетон не отставал, уже одна из отвратительных лап ящерицы отлетела под обширный деревянный письменный стол, хлынула кровь, но враг не сдавался. Розалинда украдкой наблюдала из холла, задумчиво и заинтересованно склонив голову набок, она не думала о том, что произойдет в случае поражении и гибели слуги, она не представляла, что может сделать с ней разъяренный враг, она просто не считала ни в коей мере, что Цетон способен проиграть. А в зеркале двоилось с реальностью крошечно жестокое поле битвы, Цетон оказался берсеркером, так как явно забывал о себе от гнева, будто превращаясь в разъяренного зверя, у которого пытаются отобрать добычу, а еще говорит “ворон ворону глаз не выклюет”…

Григорий, нет, просто безымянное нечеловек, вывернулся и прогрыз тем временем шею врагу, едва не откусив голову. Из артерии хлынула кровь, человек бы уже давно умер, но Цетон, казалось, только воспринял этот факт как досадную мелочь, хотя, кажется, попытался зажать рану, но не хватало времени на свои проблемы. Целью стало уничтожением врага, облако гнева все росло, кажется, теперь Ворон не боялся показаться в истинной форме, не подозревая, что за ним следит Розалинда. От человека в нем не осталось уже ровным счетом ничего, ни одной черты, ни облика, ни поведения, зверь раздирал другого зверя, но речь еще доносилась сквозь рык:

- Ты ничтожен, кто тебя назвал Григорием? С кем был контракт? Ведь не с матерью!

- Так я тебе и сказал! - тяжело хрипя, отозвался противник.

- Подпиши документы о том, что ты жертвуешь все Розалинде, ее сестре и матери!

- За кого ты меня принимаешь?

- Ну что ж, тогда мне не остается выбора. А ты силен, ничтожество, но вот она моя, настоящая форма.

========== Часть 14 ==========

Тело нетопыря вдруг обратилось на миг снова в человеческое, но все человеческое в нем оказалось изуродовано множеством ледяных шипов, покрывших с ног до головы существо. На лице появилась маска из монолитных глыб наподобие гигантского клюва.

- Форма Ледяного Ворона! - констатировал ожесточенно Цетон, стремительно впиваясь клювом, как буром, во внутренности врага, которые посыпались связками кишок и прочих органов, тогда Варан попытался отступить, его тело замерзало, из каждой раны вырастало целое соцветье острых льдинок. Ледяной Ворон, как казалось, улыбался, отрывая с наслаждением руки и ноги врага, вскоре Варан упал, скованный льдом, превращаясь в растерзанное тело человека, но все еще живой, сопротивляться было нечем, взгляд его затуманился, смотрел куда-то наверх:

- Я… Проиграл? Я замерзаю, превращаюсь в глыбу льда… Я знал, что ты сильнее, но все равно… Теперь я только понял… Я пешка в ее игре, она использовала меня, чтобы потянуть время… Цетон, я что, умру? Как я могу умереть? Я же Ворон? Как думаешь, куда попадают Вороны после смерти?

- Ты не умрешь, Вороны не умирают, они просто теряют свою форму, обличие, личность, наверное, и душу, и попадают в вечный поток отчаяния… Мы никогда не имеем права ни на спасение, ни даже на наказание. Вечность - мерзкое слово… Есть только одна, способная убить нас… - вдруг стал спокойным и траурно солидарным с поверженным Вороном Цетон, тоже превращаясь в свое человеческое обличие.

- Я боюсь… Нет, лучше, как и обещалось… - вздохнул напоследок Ворон, окончательно покрываясь пронзающим инеем, начиная таять, рассыпаться осколками чешуи, вскоре совсем исчезнув, не осталось даже крови на пожелтевших страницах. Цетон застыл в сгорбленной позе, отвернувшись от Розалинды, уже поняв, что она видела и слышала их короткий разговор. Ворон обессилено и обречено сгорбился, словно сознавая, что когда-то такая же участь ждет и его, не желая терять свое существо, свою личность, готовый принять даже и вечную расплату, но не раствориться, не перестать быть.

- Ты победил… - проговорила Розалинда, без боязни входя, совершенно не реагируя на то, что здесь творилось минуту назад, она опустилась рядом на мягкие смятые книги: - Пора тебе все мне рассказать, сейчас ты подделаешь документы, чтобы эта квартира стала собственностью моей матери. А что этот Ворон?

- Он перестал существовать, скоро исчезнут даже воспоминания о нем у всех, кто его знал. Так происходит со всеми Воронами, которые превысили лимит своей силы и проиграли. Он… Мы не заслуживаем жалости, сострадания или иной участи, но все же…

Раны на его теле медленно затягивались, из артерии с присвистом текла кровь, отчего речь казалась лающей, насмешливой, как у шакала. Розалинда настойчиво спросила:

- Меня ждет теперь такая же участь? Что случается с теми, кто заключил контракт?

- Да, их ожидает такая же участь, после человеческой смерти они не умирают, а сливаются с потоком отчаяния, но не Вас, кого угодно, но не Вас, моя госпожа.

- Что же ожидает меня? Какова была все-таки цена?

- Ваша душа, все человеческое, теперь вы обречены стать Вороном, как и все “талантливые” сильные личности, но Вы особенная.

- В чем же моя особенность?

- Этого я пока сказать не могу, к тому же мы посмели бросить вашу маму и сестру на лестничкой клетке.

- Они не испугаются твоего вида? Давай хоть артерию завяжу.

Розалинда достала носовой платок и перетянула им шею Цетона, отчего он стал похож на какого-то готического шута, однако его серьезное и вместе с тем скорбное лицо заставляло забыть о прочих деталях, он обдумывал что-то, вспоминал, но вскоре порывисто поднялся, прошел к дамам.

- Где Григорий? - спросила мать обеспокоенно и со скрытой злобой, обращенной к “покойнику”.

- Его больше нет… - пробормотал Цетон неуверенно, выходя пошатываясь из квартиры. - Входите без боязни, теперь эти апартаменты ваши взамен утраченных. Скоро здесь поменяют мебель, он написал завещание на вас, а родственников у него нет.

- Как странно… - остолбенела мать - Чего же он тогда добивался, запрев меня в больнице?

- Видимо одумался… Знаете… На самом деле, он был не человеком, - наконец набрался смелости рассказать все, как есть Цетон. Мать, конечно, сначала не поверила, не верила бы и дальше, пока Цетон не сказал, как будто себе:

- И одно мне непонятно в этой истории, кто же из вас мог заключить с ним контракт?

И в этот момент безмолвная Алина загородила ладонями лицо, начав испуганно и виновато всхлипывать и плакать:

- Дяденька Цетон, дяденька, только не ругайте меня! Вы такой хороший дяденька! Дяденька… Это… это я… я… тот страшный дядя пришел, пришел и сказал, что вернет мне… вернет мне сестренку… я… я поверила ему… а потом он пришел к маме… а потом мы уехали… А потооом…

Но на этом рассказ ее оборвался, девочка заплакала, но в тот же миг по щекам Розалинды, нет, Лилии заструились горячие потоки слез, она бросилась обнимать младшую:

- Алина! Алиночка моя! И ты поверила ему? Согласилась с демоном, вороном только потому, что он обещал спасти меня? Алина! Алиночка! Ой! В какой же ты была опасности все это время!

Но тут взгляд девушки пронзил насквозь Цетона:

- Ты знал об этом?

- Нет, - шипяще проскрипел Цетон, безразлично слизывая с пальцев собственную кровь из шеи, немало шокируя мать, морщащуюся от отвращения.

- Что ее ждет теперь?

- Теперь ее жизнь и будущее вне опасности. Вечность вне земного спасена. С гибелью ворона контракт расторгается, человек становится просто человеком, - ответил задумчиво Цетон, вздыхая, покрывая насквозь мокрый от крови носовой платок новыми пятнами: - Кому нужна вечность на земле… Это ведь вечное проклятье, существование обывателя… А мы, Вороны, пытаемся как-то скоротать ее, подрабатывая рабами Отчаяния, принося ему новые жертвы… Да… Теперь вы видели мое истинное обличие… Признаться, вы слишком оживляете меня, люди вокруг, близкие моей госпожи. Но больше обманывать вас незачем…

Мать побледнела, теперь она вдруг осознала по-настоящему присутствие Розалинды, голос ее наполнился негодованием:

- Что будет с моей дочерью, с Лилией?

- О! Вот у нее есть выбор, еще какой выбор. Не волнуйтесь!

- Что же, нас теперь не будут преследовать по закону? - опасалась Розалинда.

- Нет оснований, о Григории даже никто не вспомнит, так уж происходит, мы исчезаем бесследно, скоро все, кроме вас, госпожа, будут считать, что так и жили в этой квартире, так что я могу говорить, что угодно, память сотрется и перемелется, как остатки осенней листвы под снегом. Нет даже смысла составлять ложное завещание. Достаточно вписать новые фамилии в документы на жилье, ведь там останется только пустота вместо ненастоящего имени. Завтра мы летим в Санкт-Петербург, спасать вашего брата, госпожа.

- Мотенька! - вдруг воскликнула мать, кажется, освобождавшаяся от долгого гипноза уничтоженного ворона и от действия успокоительных: - Я с вами!

- Мотя… Я снова увижу Мотю? - спрашивала Алина, вопросительно шмыгая красным носом.

- Пока нет, - отвечал Цетон, и почему-то Розалинда уловила в его успокаивающем голосе тревожную ложь: - Это слишком опасно, там нас ожидает наш главный враг, тот, кто разрушил вашу семью. Но как только все уладится, мы сами к вам вернемся!

- Правда? - спросила наивно Алина.

- Сущая правда, - лгал Цетон, продолжая для матери: - Итак, сударыня, скоро, отнятое Григорием, должно вернуться обратно, не сомневайтесь, о документах я позабочусь, только с вашего позволения завтра утром. За Розалинду не волнуйтесь, ее дар не позволит ей погибнуть.

- Да-да, конечно… Я вам верю, несмотря ни на что, но верю… - сложила умоляюще руки мать, снова теряясь от тона слуги.

- Не желаете отужинать? - тут же поинтересовался Цетон.

- Да ты сначала кровь с себя что ли смой… - заметила язвительно Розалинда.

- Безусловно.

- Как-то не хочется… - вздохнула мать: - Я так устала за день… Столько всего пережили… Но неужели мы обречены оставаться в этой квартире?

- Ваша воля - можете ее продать, но скорее всего вы все забудете уже через неделю, останется только некий любовник, извините за мои вольности, Григорий, который отнял квартиру, но вы все у него отсудили, ибо какое право он имел. Вот и все. Никаких Воронов. Нас нет, мы повсюду те же, но нас нет.

Слова Цетона звучали умиротворяюще, несмотря на его вид и груды разорванных книг, со страниц которых стерлись отпечатки крови, и слова вновь стали видны и чисты.

Вскоре Розалинда лежала в ночной мгле, за окном уже где-то далеко забрезжил рассвет, она не могла заснуть, на новом месте никто не снился, она знала, что все это глупые приметы, что ей не до женихов, да и вообще не до людей… Она осознала в полной мере свою обреченность, она уже оказалась полностью зависима от искусных подтасовок Цетона, но теперь знала, какая участь ее ждет… Неизбежность конца вселяла ненависть к Ворону. Ее никто не предавал, мать оказалась только жертвой, слабая внушаемая женщина, гнусно соблазненная Вороном, самое ужасное, что теперь Розалинда подозревала, кем являлась и новая подруга отца. От чего-то теперь, ночью, казалось, что больше врагов не осталось, они там далеко, завербованный криминал вряд ли решит мстить за заказчика, к тому же, судя по всему, их и не так много осталось после той ночи с леской и стрельбой… Розалинда проверила револьвер - рядом с изголовьем, под подушкой, кажется, о его существовании забыл даже Цетон, а девушка не расставалась с оружием, которое, к счастью, стояло на предохранителе. Суетные мысли крутились в голове, кажется, дом в Литве не взорвали, надо бы было вызвать туда саперов, не забыть сказать про это матери перед их с Цетоном отправлением в Питер… И так далее… Брат… Все-таки что-то пугало в непоследовательности действий, когда сначала ее зачем-то притащили в Москву, хотя с умениями Цетона можно было бы сначала забрать из детдома брата.

” Сегодня был не самый лучший день

наверное, я все-таки устала

И за окном опять кипит метель

и все для жизни я давно уж потеряла….

Вот так люди и затуманивают ответ, вопрос, вернее, сам водоворот этой жизни, у них, нас. Просто нет времени в потоке бреда и опасности задуматься, а что здесь есть…

Белый вечер, черный снег,

По вокзалу скользит человек,

Строфы Блока, пустая строка:

Поступь вьюги слишком легка.

Зимним саваном у зари

Песни добрые отцвели,

Синим вереском на устах

И в глазах притаился страх.

Врос крыжовник в больную грудь.

Долго ль надо, чтоб в вечность уснуть?

Рельсы ранят казенный путь,

Много ль надо, чтоб соскользнуть…

Черным вечером до зари

Песни зимние все замели.

Он все лжет мне, а ложь убивает его. Остался ль смысл, вплавленный снегами, вот жизнь как жизнь, а стала вдруг иной, запутавшись камышным страхом врозь зимы да между нами.”

- Цетон, перестань ходит без дела, да глядеться в зеркала Нет здесь тебя, как и меня, не просто ж зеркало разбито, - прошептала Розалинда, прося чрез отрицание войти слугу, который слишком рано решил, что сон сковал затвором ночи бытие, о бытии здесь не сказать забывчиво преступно: не быть, все то, чего боялся он, не знать, так разговором ран струились в потолок туманы звуков, утонувших в гололеде над высотой закрытого окна.

Вошел Цетон, как сцена без актера или актер на сцену без конца. Он бледен был, его холодный взгляд ухабил логику пришествия весны ненужных и замызганных отбросами чернил бесследных дней, где жизнь бурлила действиями в переломе без Ответа. Его все гнали, словно бы кудесник тайн достал его из шляпы, а на деле, в душе остался только рынок, вечный май скучал тяжелым духом о грядущем лете.

- Вы звали, вот он я, пришел… И где-то, кажется, зажглась вдруг новая звезда, я видел небосвод, покинув зеркала…

- Садись, ты бледен весь, как мертвый… И кровь течет с артерии твоей…

И девушка в глухом неслышном гневе, переросшим в нежность к бытию в ночи без суеты, игры и бед обмана, приникла к его спине, когда он несмело сел на край ее постели, изъятием всего, что было ранее и для чего еще им предстояло жить…

- Как хорошо быть полным, хоть лесом, а хоть собой, а мы с тобой ведь пустые… Желтеющий лист при свечах, на них и стихи другие, для нас написали страх…

- Ты знаешь, я все же Ворон, открывший в себе тепло, отверзнуты разговором пределы в неземное окно…

- Живых живят бескорыстно, они лишь звон янтаря, а мы как дурные мысли и нам с живыми нельзя? Куда поведешь меня ты, наполнишь полетом лес? Иль новым незвездопадом все вниз, да в страну чудес?

- Нам жизнь измененьем правил, я верю в хороший путь, но тот, кто себя оставил, не в праве и в вечность уснуть…

- Разорваны здесь ступени и солнца холодный свет, оставшихся поколений, им не видать Ответ…

Но кровь манила распустившимся пионом, по законам крови не ожидать конца и дозволения от разума, где сердце оглохло от злобы, а жажда стала кольцом. Вскрытая артерия еще не зажила, Розалинда вытянутой змеей подкралась со спины, впилась зубами без клыков в солоноватый аромат шеи. Кровь напоминала томатный сок, тягучая, водянистая, девушка нарушала древний запрет, как будто рассчитывала таким образом убить Цетона, она ненасытно пила, хотя еще миг назад они словно проникли в души друг друга, дотянулись до самой сокровенной боль, но ложь и одиночество стали стеной, породив обоюдных чудовищ… Одиночества нет, есть только эгоизм в сентиментальности нелюбви. О! Если бы полюбить весь мир, тогда бы… Когда-нибудь все Вороны обретут свободу и успокоенье.

Розалинда пила и пила, расширяя рану, лицо Цетона искажалось, казалось, она причиняет ему большую боль, чем он испытал в поединке с Григорием, а его лозунгом оставалось: жизнь без боли, какой же смысл, если и сам не в силах ему следовать? В глазах темнело…

В конечном итоге, Розалинда остановилась только когда Цетон, дрожа, весь сизый, начал медленно заваливаться набок, очевидно, она едва не убила его, как будто что-то проверяя. Но упасть не позволила, поджав ноги и устроив его голову у себя на коленях, он не сопротивлялся…

- Зачем? - прохрипел он обессилено.

- Ну что, теперь я вампир, Ворон? - осуществила свое намерение девушка, считая, что это действительно возможно.

- Нет, госпожа, вы просто выпили моей крови, а я покорно потакаю вашим капризам.

Цетон поморщился от сцепившей голову боли, редкий ворон так позволял издеваться над собой хозяину, считая себя господином, но, очевидно, для Цетона Розалинда являлась госпожой не только с внешней стороны, со стороны игры, но и где-то в сто раз глубже, словно среди книг, вырванных из шкафа, сквозят загадкой лунного света тайны народов. И, возможно, Розалинде стоило читать не книги вырванностью коренных зубов из челюсти истории, а Книгу, но Книгу она не читала ни разу, и мироздание скрывалось от нее… И боль сознанья страшила больше, чем сознанье боли, где “ложный страх сильнее страха лжи”. Но выбор не за ней, она не понимала, как мать, такая хрупкая, внушаемая, слабая, и все же словно враг могла свести с ума своею жертвенной любовью. “Да сделать я тебе не дам, а попрекну, что ты не сделал сам”…

Голова Цетона лежала у нее на коленях, он понемногу приходил в себя от нежданного нападения, Розалинда ощущала себя как никогда могущественной, да-да, всю жизнь ее сгубила неуверенность, вселяемая матерью, когда неизвестно, как верно поступать, чтобы самой, но по ее правилам, которые никто нигде не разглашал. Но все-таки Вопрос… Освободиться от себя? И вновь, и вновь и кожею змеи нестись куда-то вдаль, хоть по “корням цветов” весенним сухостоем. Рассвет будил первых птиц среди внешней ночи, а Розалинда ныне ощущала, что вольная сквозь свою обреченность поступать, как умеет, как знает, как хочет, как должна, хоть долг ее ведь тоже не прописан среди зубцов сознания невечного.

Она держала его за плечи, гладила и перебирала серо-каштановые рассыпчатые волосы, он не шевелился, казалось, выражая желанием обоих слиться вот таким застывшим изваянием на веки, чтоб не судьба и не вопросы и не бездна.

- Откуда ты? Пора бы все же знать мне?

- Ведь сам не помню… Тысяча же лет… - назвал свой возраст смело Ворон: - Откуда-то с каменоломни, продали в детстве, все я жил рабом… Освободишь меня лишь ты, мы будем править, если пожелаешь, а если нет, то хоть на край земли…

- Я не хочу на край, ведь мне бы здесь остаться, но здесь не знала б я, кто ты, а вот теперь та боль за ложь тебе наградой, ведь мог сказать и раньше мне, я все прощу, но гибель брата ведет тебя к глухой стене…

- О чем вы госпожа? Мы всех спасем. Я часть той силы…

- Но блага все твои льют хитрый странный бред, весь этот карнавал, как в цирке звери… Но ты предупрежден, теперь я знаю, что контракт расторгнуть можно смертию твоей… А как же дальше жить… Ты тоже ж человек… И был когда-то им, и я б любить могла тебя… Так говоришь на тысячу и лет? На тысячу же разминулись мы с тобой… Как жаль. Весь мир осколками планет наполнен, только люди часто сто слез прольют в безумии своем, глядя на страх и счастье на экране, вся жизнь их станет лишь пустым стеклом. Останься здесь пока… Ты теплый. Пока лишь сон уносит врем вспять… Я вдруг жива, как я творю в тумане плеяды слов, не суждено понять.

Цетон вскоре оказался рядом с Розалиндой, без помыслов о низком и земном. Что им земные страхи, когда весь мир мирооткрылся вдруг воронкой звезд, единый мир летел вокруг во мраке и не просил ненужных праздных слов.

- Мы все едины в созерцании вокруг, о люди, вы едины каждый… Не размыкайте только своих слабых рук, пусть цепь из звезд вам станет верным другом, пусть мир чудес откроется вот-вот, мне страшно лишь одно - ни одному нет дела до слов моих в безумии моем, лед пал, я чувствую в потемках всю гамму чувств, рассечено стекло, Цетон ты спишь?

- Я лишь взираю в звезды, там, где царит величье и покой… Вы спите госпожа, для нас покой награда в краю сует, во скуке долгих дней… Для Ворона, пожалуй, даже смерть отрада, ведь лучше смерть, чем жить в стране теней.

- Мы потерялись долго, я не знала брода, сквозь жизнь, сквозь лесть и жадность, суету… Мой эгоизм взрастил во мне урода, отринул веру человек, да истину нашел не ту…

- Я верил ведь, а, может быть, не верил, я стал ничем в безумии речей, я проникал в сознание людей, я находил там жемчуг и алмазы, тащил наверх, все удлиняя нить, а Фрейд сказал, хоть то сказал не Фрейд: «хочешь вынести жизнь, готовься к смерти».

Не знаю, где сейчас, но смерть не получил, наверное, стать ворон мечтают те, кто слишком мало подарил любви вокруг… Засните, госпожа, ведь то последний день…

- А завтра снова ты чужой и будешь созерцать величие свое…

- Мне права не дает… Таков уж статус, я понял все, но все не в силах изменить, осталась только зависть, лишь искаженье фактов желчью о былом. Каменоломный век прошел, для пластика оставил, а грани жизни вдруг скруглились, человек в ажурном ровном как спектакле выступает, вот вместо бытия играет ролей сеть, не знаю, как сказать, но в вас одной есть пламя, заставить воронов гниющих вдруг сгореть.

- О чем ты говоришь, не слышу… Я не хочу заснуть, ведь то последний день…

Девушка прижалась к его плечу, казалось, что они вместе падают и падают, держась за руки, глядя вверх. Розалинда казалась безмятежной и в какой-то мере счастливой, но Цетон отвечал:

- Даже если сердце вдруг оживет и порвется, Ворон никогда не сможет нарушить контракт, даже при нечеловеческой расцветшей любви к хозяину, Ворон останется Вороном, он отравлен отчаянием. Спите, последний день так близко… Мы ведь едва знакомы…

- Ты следил за мной всю жизнь… Я чувствовала тебя… Я знаю, что ты реален, я чувствую твою реальность… Не ты ли свел меня с ума? Не ты лишь отравлял своим Вопросом неокрепший ум?

- Все, что было, то прошло, настоящее осталось… А будущее не видать…

- Я боюсь думать о будущем. Я вижу в будущем смерть. Она приходит и забирает всех по одному.

- Смерть в жизни только миг, а для кого-то просто продолжение нежизни.

” А я этого не понимал и не хотел понять…”

Звезды падали внутрь неба, согнутого коромыслом, кони мчались по зимней дороге, где-то снег взрывался лучами, по ночам становилось светлей. Нападал снег, и стоило заснуть. Впервые за сто лет и Ворон вдруг отправился вослед за ней в страну бездонных берегов, и снился долгий сумрак, вскоре свет, и сон был на двоих, а будущего нет.

========== Часть 15 ==========

Фиолетовое небо, исполненное булочной гравюрой снега, казалось терпким и зернистым, а за ним летели крылья ушедшего полета птиц. День прошел, настал иной, как уходит все и настает оно же вновь.

Они ушли рано, на рассвете через два дня пребывания в новом обреченно чужом доме со стертыми воспоминаниями. Мама не успела проводить, да и Розалинда не знала, что ей сказать, женщина уже ничему не удивлялась, воспоминания ее о Вороне таяли и таяли, что вселяло полуоткрытую надежду на обретение незаметного покоя.

Стальная птица отверзностью свода уносила полукругом из колодца сквозь океаны и гряды снежного солнечного царства бегущей неподвижности.

“Это не Лилия уже… Может, умерла моя девочка, а это явилась тень ее спасти нас?” - думала мать, глядя на след самолета в небе, не зная наверняка, но сердцем чувствуя, что этот Розалинды.

- Как думаешь, что она о тебе подумала? - спросила обыденно и скучающе Розалинда.

- Ровным счетом, ничего… Мы скоро вернемся, я надеюсь, - ответил Цетон, отводя глаза, словно боясь встретиться взглядом с госпожой.

- Вау! Ворон отчаяния надеется, вот так оксюморонтика, - скептически криво улыбнулась Розалинда, как будто эти злые чары ложились лишь под оголяющим покровом дня, так странно и мучительно спадая по ночам, подобно дочерям болотного царя. Облака вились неделимостью, Розалинда откинулась в мышиный сумрак кресла, расстегивая страхующие ремешки. Полет внушал ей ужас мгновенной и непредсказуемой смерти, как страх и испуг, в обычной жизни что - машина сбила, испугался, если же успел, а страх пред неизбежным теперь ощущался лишь сильней, ведь Вороны не летали.

” Вот и вечность насыщенными кругами летит за окном, словно смерть между нами, когда самовоспроизводится безумие одиночества. Кто я, скажите мне, где мое пророчество? Среди тех, кто либо сам себе противоречит, либо лицемерит. Кто-то упал, не встретился…»

А стальные крылья сквозь раскинутое поле примяли тенью лес и срослись неподвижностью с сумрачным платом асфальтового полотна в бесконечном хаосе материи. Вот снова дома, а дома нет.

- Мы не вернемся… - проговорила медленно Розалинда, когда Цетон снимал два узких чемодана с ручной клади полок: - Я не хочу, мне некуда. Как думаешь, что она хотела из меня сделать? Почему всегда рубила крылья? Каково же это… всегда слушать, что ты старательная посредственность, ничем ее не удивить, она не слышит себя… Но все равно, мы по первому зову помчались спасать ее, все-таки я ее продолжение. Лучше уходить, не прощаясь…

Очередь текла текиловым бегом через опьянение суеты сотен ворот и туннелей, сквозь стекла видимости самолетов, громадин, плавающих в айсбергах быстрого перемещения. И чем больше изобретали все более скоростные машины, тем больше осознавалось, что ехать некуда.

- Прошу… - как-то рассеянно отозвался Цетон, приглашая войти госпожу в такси, казалось, в душе его происходила некая борьба, сомнения и вопрос цены. Розалинда мертвела покоем, все отпущено, все оставлено, осталось две цели, две цели, как шах и мат, но кто бы знал, да кто бы знал, что за доской еще весь мир, как Индия за Македонией и дальше.

- Куда теперь, готовы документы? - спросила тихо девушка впервые сидящего рядом на заднем сиденье слугу.

- Да, госпожа, - отвечал механически сухо Цетон.

- Так, может, лучше б мать приехала за ним?

- Опасно, враг здесь рядом, но не бойтесь, не сейчас.

- Я - Цель?

- Возможно, но вы теперь не просто цель. Я должен вас оставить ненадолго, возможно, кто-то следит за нами.

- Я тоже ощущаю, как много Воронов вокруг, я чую гниль, я как иная, все после встречи с ней, она ведь я, а я ее не ощущаю, как будто нет, как будто сломан путь. Едины, но чужие, пусть с молоком - без меда. Амброзия для солнца, трупы для червей.

- Ваш голос стал иным, и вы сама иная.

- Мой страх исчез, как можно страхом жить, тревога бытия дошла до края, вкусила вдруг его и не могу забыть. Может, она не ведала счастья? Хотела, чтоб разрослась семья, нас стало трое детей, а на самом деле отец и мать так и оставались чужими… Она как будто обвиняет теперь меня, теперь ведь я иная, ушла я от нее, ничто не объяснить. Я в детстве помню, что научилась влюблять в себя, тащила у других, а, в сущности, не видела родных. Вот снова город мой - дожди, заливы, сфинксы, тень узких улиц, двери у метро. Вот город мой, но город ведь не дом, дом там, где я, все стерто. Что дал мне город, родина моя?

- Все сила Ворона, вы не вините мать.

- Я не виню, я просто знаю, ведь Ворон на отчаянье клюет? Кто я теперь?

- Иная, прекрасная, вам неземные песни петь… Ответьте, вы б хотели власти? Весь мир, все царство от зари до ночи?

- Зачем мне мир? Хоть мир ты обойди весь - ответа нет… Мы все одни. Юла кружится, много их, как остановится одна, так горе для других, а то, что все едины…

- Как можно знать? Но что же, мы на месте.

- Давай скорее, я не выдержу еще раз, без сарабанды только, эти взгляды… Ты возомнил себя Пигмалионом. Кого ты лепишь, мне ответь? Играешь в собственные формы.

Цетон молчал, как будто торопясь и ожидая, все ожидая, неуверенность и замкнутое торжество теснились в нем, как птицы в океане. Достигли вновь иного детдома, хотя казенность везде одна, холодом сковало все вокруг, казалось, даже иней выступил на стеклах сквозь снег мирным кителем скрытой войны. А словно бы не Цетон старался, а Розалинда…

Вот и Мотя, он не узнал сестру, он не помнил о ней ничего. Смотрел потерянным измученным взглядом сироты, вдоль позвоночника Розалинды прошла волна холода - сломлен, не помнит. Да кто же так посмел? Делить детей, бежать куда-то, все из-за нее, из-за ее безумия и боли. Никто не прав и истинно ничто, есть истина одна, а что вокруг - неясно. Кто виноват и что же есть вина, когда осунувшиеся кошмары детства смотрят сквозь окна блеклых глаз столь юных стариков. Не видно ни рук, ни ног, ни носов, ни волос, все однотипное и серо-русое. Зачем?

- Это мой брат, а я твоя сестра.

- Сестра? Ты плохая, - только недетски обреченно без логики ответил Мотя.

Темно за окнами, мозаикой декабрьской пурги, и где-то лед под снежным покрывалом, и где-то человек затылком навзничь вниз, а где-то под машину. Игра продолжилась - фигуры больше нет.

“Убить отца? Его любовницу? Других всех? Кого еще убить? И что увидит мир? Планета без людей? Сироты все мы, сквозь бездну мы творения без…”

- Пойдемте, госпожа, я все уже устроил, сейчас все проще, и сценарий есть…

- Да-да, но как же я оставлю…

Но брат все сторонился и ударил по ее руке. Розалинда онемела, но осталась равнодушна, она ждала предательства от всех, хоть от родных, от взрослых, от друзей, предательство вдруг стало ее болью, они не знали, как свели ее с ума, уйдя и оставляя среди бюрократичных стен, все ниже, дальше. Ничего, все в прошлом. Что за стыд? Стыд за стыд родных, боявшийся показать ее. Ненависть к зеркалам, зеркало все разбило. Что произошло? Где, кто, зачем? Ради чего предают люди и почему так сложно отрицать, где глаголет истина устами?..

Розалинда закрыла лицо руками, но, словно освобождаясь, провела ото лба вдоль пальцев волосами, пожарищем копны, освобождая взгляд до потолка, застывший взгляд.

- Ну, вот и все, вы заберите Матвея, - отозвался Цетон и как будто радовался, но не радовался вовсе и словно тосковал по Алине, а, может, и совсем не тосковал. В нем подготавливался бунт, холодный, четкий, время - его союзник, все успел узнать, обдумать, осознать, разрушить, потерять.

Но Мотя только бормотал:

- Вы… Вы плохие!

- Какие реплики… Не бойся, я отвезу тебя к маме.

- Мама тоже плохая, и папа плохой, и тетя…

- Какая? - узнала подробнее Розалинда, тревожно и торопливо заставляя влезть мальчика не заднее сиденье, ноги его не доставали до пола, казалось, начинали вырисовываться индивидуальные черты: курносый нос, нерыжие бесцветные волосы, остриженные “под горшок”, испуганные глаза. Вокруг царила ночь.

- Папина тетя, она выгнала маму, а мама не забрала меня… А ты плохая, я тебя не знаю!

Мальчик обреченно не верил сестре, Розалинда даже не пыталась что-то изменить, надеясь, что привезет Матвея в Москву к матери, а сама… Куда же сама? Все заметал снег, вьюга по-зимнему принималась что-то шептать, стоило только выпасть снегу, улицы не расчищали и в поздний вечерний час город казался необитаемым, необитаемо пустовали улицы, необитаемо терялся свет в окнах и все вокруг такие же люди необитаемо не видели друг друга. С Финского залива надвигался шторм…

Лилия только больно испытывала трагедию своего брата, сострадание слабо выражалось в ее ощущениях, но мучения детей она воспринимала слишком живо для ледяной принцессы…

Вошли куда-то, переломом ручки двери, какой-то средненький отель, все не мечтая о побеге:

- Ты комнату проверь.

- Да я уж и проверил, не бойтесь, госпожа, они не нападут сегодня и сейчас, засните, пусть неверный глаз вас не коснется, вы прекрасны, что ж… Нет, я слуга, я не могу столь весело звенеть, как будто я пастух на вольном косогоре, в туман зари сквозь вьюги вечно петь…

- О чем ты, право, для чего слова? И что произойдет потом?

- Пока…

Рука его скользнула по выгнутой фигуре спинки стула, столь гладкой и сухой, как кожа да не в лаке. Не стоило любви стоящего во мраке. Розалинда села за стол, Матвея раздели, отмыли, проверяя на вшей и прочие неприятные сюрпризы, но, к счастью, ничего. Обретено, свободны и несправедливость… Но что ж отец? Она боялась знать, на вилке острием лишь устрица крутилась, и устрица уж ничего ей не могла сказать. Мотя морщился, рассматривая странную еду, а сам набросился, изголодавшись, на что «попроще», посытнее, он не понимал, что сестра исполняет давнюю мечту, ей так хотелось всегда отведать их, но как-то не сложилось, как будто запрещено, да и потом… И все еще мала, впитав все детство, не оставив брода, уж лучше омут или брод, чем мель… Снег заметал многоголосьем небосвода, город застыл, конец его теперь… Так таит все всегда, когда нет больше сил идти вперед иль двигаться назад, и, может, лучше созерцать могилы, но сон земной иные думы взял.

” И все-таки как странно, когда желающие счастья безведомо, а предают, как так? За что? Что треплет изголовье? Я помню, был учитель, я плохо знала математику, а он страдал от тика, нервного, подпрыгивал порой, все кашлял странно, был добр и не уверен в себе, часто весел, как в мире все своем, но и среди людей. Мне кажется, он их любил, а рынок людских сердец, таких как он, нет-нет… Его проверяли и придирались, как будто желая довести до эпилепсии и сместить. Жестоко ведь? Но рынок не любит таких, мы торгуем собой каждый раз, каждый день перед кем-то лицемерно извиняясь, хваля, а сами утаили злобу, мы иль только я. И кто-то жертвы, кто-то идолов творит, языческий наш век сквозит сквозь крылья сфинксов, и будто равнодушье этих кошек говорит, что больше нет любви, не может быть, не может. Ведь это ужас жизни о былом, как будто кто-то знал, а выразить не может, и я уже устала думать об одном, как будто фото в затерявшемся альбоме. Мой замысел пророс травой, и больше нет прощенья, я ненавижу их, всех их за мной. И где мой револьвер? Ведь я его отдала Цетону, не забыть бы вернуть, хотя уж лучше без перестрелок. Да постой, покой нам только снится. Что теперь? Вот шрам тех звезд, что нам сиять умеют, а падают и все, и нет звезды иной… И, кажется, я знаю, нет, ведь точно не поверю… Кто светит внутрь для себя, тот дыры черные с богатством и тоской, и страхи их паучьей липкой лапой шершавят кожу судеб все невидимой рукой. Во внутреннем свеченье годы. И тот, кто идет по головам, тот топчет лишь себя, а от души его не отбелить разводы, а тело все же примет как корм деревиям земля”.

Цетон ушел, он не боялся, враг спал и спал пастух, как волки чутко, Цетон ушел, он легким бегом несся по улицам, ища все подтвержденья скорой битвы, кто-то…

Он ждал с ним разговора, безупречный Ворон как будто тоже ждал.

“Учитель и палач… Возможно, это я из-за него стал Вороном бескрылым, я все же был, а, может, нет меня…”

Вышел на Невский, возле золоченых сфинксов стоял безукоризненный и заснеженный. Ворон. Весь в черном, слуга-хозяин, древний, страшный и все пленяющий своим очарованьем темным, как будто лучше всех впитавший этот мир, весь рынок, все законы, как будто это он вертел все шестеренки и болты. Он просто ждал, а город опустел, ночная ночь в Москве, что Петербурге, зима зимой, а ночь и не у дел, заснеженные существа, похожие на моллюсков.

Ворон глядел из-под тени цилиндра, его пурпурно-каштановые насыщенные взглядом глаза пронзали насквозь. Он участвовал в своем представлении, Цетон пришел лишь сообщить, поблескивая отражением своих бесцветно желто-серых глаз, что новая эпоха грядет с его удачей, но разговор был до бессмыслицы немой. Кивнули, немного поклонились, взметнув старомодность дорогого сукна.

- Сэр! Не рад вам сообщить…

- Не стоит, сэр. Я все уже узнал, - звучал из-под цилиндра сладкий голос, сколь хитрый, сколь же и глаза, лукавость женская вертелась приговором, как будто вскоре остановиться юла. Но снег все шел, как падали и жизни, а голос был приятен, опьянял, такие голоса все доведут до жизни, в которой если есть окно, то все ж о нем никто не знал, не знал и истину и не хотели знать, а Ворон понимал и искажал искусно. Факир отчаянья, магистр страшных тайн, он наслаждался малой силой, как искусством.

И все как будто знали, что Вороны свободны, что-то держит их.

- Жизнь надоела, сэр?

- Да, жизнь скучна, учитель.

- Что за привычки, сэр, когда я вас учил? Я лишь открыл все то, что вскоре в Фрейде вы пробудили, вот уж Фрейд вампир.

- Мы раскачали мир, так подрубив основу, что обесценили здесь все, держась за ось планет.

- Да, сэр, а вы любитель слова, и что же Фрейд? Перешел во власть господина Отчаяния?

- Давно ведь, ныне…

- Знаю, мой граф, все ищет той же мести. Катарина что ж? Да, сэр Цетон, вы слишком много лжете. Цетон, ведь Цетон твое новое имя, точнее сказать, кличка.

Ворон снял цилиндр, длинная ровная черная прядь прорезала тенью его бледное вытянутое лицо молодого человека с глазами алчного и разочарованного старика. И вечная улыбка застыла узостью губ в изгибе перевернутой дуги, где впадинка под носом выдавала нечто злое и хитрое, как план, где он слуга, а все же самый главный, он господин всех тех господ, что верят во всесильность власти. И незаметно так, что даже сам поверил, что он слуга.

- Зря ты лжешь клиентам.

Он улыбался, Цетон холодел, он знал всю силу, скрытую вне этой снежной торопливой учтивости и суеты. Сейчас лишь частью Ворон был суетлив, а в чем-то торжество скрывало приближение трагедии и упиванья смертью… Как будто знал, а, может, сам решил, что стоит что-нибудь наслать, иль это в прошлом…

- Зря? - порывисто и нервно сдвинул голову Цетон: - Будто ты всегда говоришь правду?

Ворон принял гордый самодовольный вид:

- Попрошу заметить, сэр, я всегда оглашаю условия сделки перед заключением контракта, выбор жертвы: поддаться искушению или умереть, как правило, выбирают первое, люди всего лишь люди. Впрочем, ты мастер темных комбинаций, как будто не уверен в себе, не уверен, что жертва согласится, а она должна добровольно кинуться в твои сети, в этом и есть искусство быть слугой. Ты становишься тенью хозяина до тех пор, пока хозяин не умрет, не станет твоей тенью, ты ждешь, готовишь его отчаяние. Отчаяние, как вино - выдержка придает великолепный вкус и скорость поглощенья так же, и аромат неповторим. А ты, как новый человек, все торопишься, бежишь куда-то. Куда? Ведь дальше вечность, приятнее тянуть ее небольшими глотками, ощущая разноцветный вкус.

- Я знаю Воронов, которые лишь на день заключали свой контракт и получали вдвое больше, чем ты порой. Но не сейчас, твой граф - желанная добыча сотен нас, но не моя, он мне не нужен, словно мусор.

- Твой новый контракт ведь с ней, с Уникальной? И ты пришел сказать об этом мне, предупредить, как ультиматум. О, ты хитер, придумал все, все выстроил. Остерегайся, зря ты ей не рассказал все с самого начала. Попомни же мои слова - лгать клиентам опасно для тебя же самого, особенно - таким клиентам.

Ушел.

Во мраке светились сфинксы, тайны всех храня, следы тонули в снеге, и говорить все зря, Цетон почувствовал себя лишь шахматной фигурой на доске, а за доской весь мир, его и не объять, а в номере все сон туманил мысли Уникальной. И каждый раз все новый прибывал, все Ворон, Ворон, Ворон. Где-то самоубийца стоял на бортике над каналом, хотел уж спрыгнуть, но рука вдруг чья-то остановила вдруг его - Семаргл, обещал направить, подсказать, а делать-то не мог, хоть с крыльями. Кажется, собрались все, все ожидали, игра шла мимо людей, на сцене их для зрителей иных.

========== Часть 16 ==========

Розалинда пробудилась посреди ночи, Цетон вернулся, все еще дыша морозом незастывших рек. Девушка приподнялась, задумчиво спросив:

- Не пора ли все уже рассказать?

- Нет, все ж еще рано.

- И выбора-то нет, как жалко мне не себя, но тех, кто жаждет этот путь. Мне сон привиделся, там солнца тянули руки друг к другу, каждый луч все к новым… Это люди, вернее, как я хотела, чтобы были люди…

- Так быть не может, человек лишь зверь. Когда младенец вдруг кусает мать и понимает, что больно не ему, а ей, он уже не един и с ней.

- Так что же, все люди так и остаются младенцами? Ты чем-то раздражен, все тот же…

- Вы знаете, есть некий муж ученый, Колберг, вот он считал, что развитие личности начинается с полной относительности всех ценностей, но тем же и кончается, уже в сознании.

” Но я скрываю от нее последний, высший, пункт, когда все ценности и нормы вплавляются во все то, что люди называют альтруизмом, притом сознательным… Не верю сам, в то, что говорю… Да и она не верит… Но лишь власть, лишь к ней стремятся люди, лишь доминирование над подобными себе. И все на страхе!”

Девушка странно улыбалась, глядя на спящего брата, ее наполняла нежность, чуждая ей во свете дня. Лилия улыбалась, но вдруг лицо испила скорбь сквозь:

- Гляди, какой хороший… А у меня таких не может быть.

- Проклятье лишь на вас, - не понимал Цетон.

- А безумье нет, я уже отравлена людьми… - покачала головой Розалинда, глаза ее светились нездешним сизым блеском, Цетон не мог понять ее боли, не мог избавить от нее ни льдом, ни пламенем. И он осознавал свое бессилие пред ней.

- Скажи, ведь мой отец тоже… Отравлен Вороном? - задумчиво улыбалась Цетону Розалинда.

Цетон молчал, девушка продолжала:

- Ты все скрываешь от меня, но, кажется, я знаю, что Ворон - это она, его любовница, я все поняла, когда ты сказал Бонни и Клайд, лживая история об эгоистической любви. Ты бы хотел такого будущего? Вдвоем власть над всем миром с эгоизмом на двоих и ненавистью к миру и живым? Ненависть… Я не могла ее ощущать, и все же… Где Ответ? Может, солнца это и есть ответ? Когда каждый помогает другому… А путь еще долго через скорлупки этого лица, все новая и новая кожа, плотно для косметики перед зеркалом, страх и загнанность от боли, все не я, все где-то я за спиной, себя не видя… Еще идти… Не слушай, весь сок моих мыслей…

- Доброта и понятие о добродетелях зависит только от общества, в котором вы живете.

- Пусть так, а есть и вечное. Но ты-то только психологию и знаешь?

- Я лишь слуга.

- А все же, кто-то, я слышала недавно… Как бы не Бехтерева… Все изучала мозг, все его извилины и сцепления и поняла, что мысли вовсе не в нем, как будто он только расшифровывает на человеческий язык. Вот так поэт и ждет, когда заговорят через него слова.

- Вы путаете прозу жизни и вымысел художеств…

- Все Вороны готовятся к войне? Зачем их столько здесь сейчас? Что произошло?

“Если бы не Григорий! Но теперь у меня нет выбора, она полна надежды за других…”

Цетон отвернулся, не желая видеть и слушать госпожу, пожелав лишь спокойных сновидений. Но Розалинда еще долго глядела на брата, вспоминала сестру, которая едва не поплатилась жизнью за спасением родной. Как же так? И как их можно ненавидеть?

- Вы были правы, скоро нам предстоит борьба с ней, паучихой, - поведал наутро правду Цетон, как всегда с легкостью безупречно накрыв стол, укутав его белоснежной скатертью, на которую Матвей, кажется, специально, посадил уже несколько пятен.

- Могли бы и в ресторан спуститься… - пробормотала Розалинда, но ее уже не тревожили такие мелочи: - Мы должны отвести его к матери.

- Не успеем, под окнами нас ждут шпионы паучихи, посмотрите, только осторожно, кажется, нас ждут еще и снайперы.

- И после этого ты спокойно накрыл завтрак? - безразлично отозвалась Розалинда.

На фонарях нависли острием сосульки, как лезвия в истерзанной тиши, звенящей где-то там, в лесу, где металл бьет о металл. И говорить словами или говорить сквозь слово, покровы падали, все обнажая ночь, прокисшей жижей вездесуще без основы, чужие сказки уходили прочь.

- Отдай мой револьвер, не знаю, как ты пронес его на самолет, но ты же ворон, он у тебя, теперь пора отдать.

- Сейчас, вот только… Матвей, не подходите к окнам.

- А я хочу!

- Так там опасно…

- Опасно ему знать, сейчас нам от погони надо бы уйти…- поспешно говорил Цетон, зачем-то собирая вещи, а под окнами действительно скапливались странной бандой люди в черных куртках и вязаных шапках, как будто типичные бандиты. Знали ли они, кто их шеф?

- Может, вызвать полицию? - тревожно глядела в шелку штор Розалинда, волевым движением удерживая Матвея за плечи, мальчик начал ощущать опасность вокруг, Розалинда боялась за него больше, чем за себя. Ведь ни он, ни Алина не предавали ее, а остальные… Да что уже об этом, поздно, страшно, бесполезно… Как испитая насквозь вечным куполом в руке вдоль дорог сочилась ночь - быть войне, утро в предрассветный день закурилось торжеством - новая тень.

- Пойдемте на чердак, двое нас ждут возле двери, еще двое на крыше, остальные рассредоточены по лестнице.

- Кто их цель?

- Госпожа, конечно, вы.

- Почему все хотят меня убить? Вчера ночью… Ты ведь говорил с таким же вороном? Он тоже?

- Нет, он в вас не заинтересован, а вот…

- Любовница отца? Чего она боится? Да… И за что только наша семья так привлекает Воронов? Неужели из-за меня? - недовольно ожесточенно прошептала Розалинда, вцепившись в плечи Матвея так, что он поморщился: “Я никому тебя не отдам, не позволю причинить тебе вреда, ты будешь счастлив, ты должен быть, потому что я уже тупик. Ведь должен же остаться кто-то… без отчаяния!”

- Скорее госпожа, иначе сейчас они ворвутся в дверь, берите чемодан, а я беру вас и Матвея, но погодите…

Ворон стремительной стрелой разрезанного четвертинками пространства распахнул вдруг дверь и молнией негневной лески казнил двух первых, перерезав шеи. Кровь тоже ведь пожар, хотя все вне, внутри, когда сжигает души… Кровь не отмыть, когда запрет нарушен.

На крыше, отлетали все дальше, но их заметили, кажется, стреляли в Цетона, он не замечал, вцепившись в госпожу, он все играл в героя. Розалинда даже не пыталась пригнуться, она закрывала собой Матвея, который настолько испугался и был поражен полетом, что не мог и расплакаться даже. Предельный свет забрезжил наверху, как потолок сквозь ненаполненность сосулек, где отражение, как сфинкс в воде, плывет по небу перевернутым сатурнвым кругом.

А они все бежали, но, кажется, было поздно, сомнения покинули Цетона, теперь он пожалел, что Ворон, что палач, но поздно…

- Даем бой, их здесь не меньше полусотни с разных улиц, все перекрыли… Нам не убежать…

- Они лишь пешки, где королева? - дихотомией снов молчал голос Розалинды.

Смерть подстегивала ее безразличие, она не понимала, почему, если нет причин жить, никто не хочет отказаться от жизни, а все так дорожат тем, что на земле, здесь и теперь, и так жалеют оставить среди жестокости себе потомков, продолжение, и все же… Матвей смотрел испуганно и ледяные руки впивались в ее шею, он не знал, за что схватиться, чего искать, куда бежать. Он просто хотел жить, а, значит, стоило бороться за него.

Цетон приказал спрятаться за выступом стены, бандиты загнали на железнодорожные пути, скользкие и невидимые под снегом, ноги вязли, эта вязкость являлась даже в кошмарах, шла помимо ног, как будто это жизнь и вместо мыслей - прокисший снег без нужных живых слов. И только бытие - предельная любовь… Да и любовь – предельность бытия.

А снова вдруг убил, и рынок все молол, на рынке поторгуют даже смертью, это выгодно и ловкою. Только Ворон смеялся, упиваясь иллюзиями, он не пытался даже освободить хотя бы четверть своей силы, а белый-белый снег все обагрялся, расползались нитки шапок, словно угри, всегда куда-то плывущие по рекам вдоль неумытых рыб, внимавших суету тех, кто живет, а кто-то лежал на дне, уж не внимал…

Так надонных и убивал, не понимавших, что они есть, не бывших никогда. Они лишь только тени, где куском мяса плоть и тело, а каракулей душа, когда и как, и где-то… В детском доме, а, может, пьяной мать ударила в лицо, а может просто осудили без побега, был человек, а вышел - все не то… И враг остается врагом, иначе невозможно убивать, вокруг ведь люди, но они забыли, когда один протянет слабый луч, другие оторвут на сотни половинок, ведь звезды черные умеют только есть, а быть и развиваться - никогда, в бездонную дыру слова летели врозь, что говорить без мыслей и следа. И каждый корень на кладбище, для жизни поглощает трупы, прорастая сквозь крышки и тела… Вот леска - новый крик, казалось, что симфония настала, Цетон просил не видеть, а она смотрела и смеялась… Странно как-то… Приходил отец, столь грустный и застенчиво виновный, решавший говорить, когда молчала мать, а вот теперь он враг из-за вороны, какой-то падальщицы, как смешно звереть. Возможно, опьяненье не продлится дольше ее смерти, контракт расторгнут, смерть для врага, а что ему тогда? А никуда, чужие песни вновь искать, им лучше не встречаться более, как будто так всегда…

О чем же здесь забыли? И где-то страх все скрежетал меж линий передач в полосках перемен на черных проводах все обходил в замен. Розалинда держала Матвея возле себя, прижимая к стене, закрывая собой. Она не боялась ничего, смерть сейчас не беда, ей сказали - стать Вороном, а когда, вот когда…

- Госпожа, берегитесь!

Голос был опьянен, снайпер вдруг все ж промазал, цель его был Цетон, рикошетом от стенки… И пространство в огне, все расколото, льдинки осыпались в зале… Руки пели как плети, а Цетон отбежал, Розалинду одну лишь на руках он держал…

Пространство застыло.

- А Матвей? - цепенея, зыбко вился вопрос.

Тишина.

Сердце тихо остановилось, отпуская душу врозь, вот теперь вдруг стало ясно, что такое есть любовь, слишком ясно, слишком поздно. Мальчик оказался мертв, он лежал лицом вниз, к земле, и не казался мертвым.

Руки закривились ясно, Розалинда подошла, снайпера уже убили, той струной, что не спасла. А Цетон стоял и слушал плач ее и звонкий смех.

- Вы… смеетесь?

Ужас.

- Смех не нужен, я и есть тот тяжкий грех… Мотя спит, а те убиты, и я вновь сошла с ума, ты змея, ты змей извитый, ты так ждал его конца! Я же знаю, нет! Не верю! Это страшно! Это здесь! Нереально! Я не верю! Как дальше жить? Как дальше жить?

Ее плач звучал без слез воем, казалось, скоро сердце лопнет, и они прольются кровью. Как же так, ведь столько кропотливых сил, столько любви и веры, а на деле… Как мир жесток случайностями, нет здесь сил, способных отвернуть беду, пришедшую навеки.

- Что дальше жить?..

Послышался вдруг крик, Цетон не знал, куда идти, куда вести ее, откуда прятать. Здесь не осталось никого, лишь рельсы упирались в небо, слякоть для потери памяти, а эта память никогда, как никогда… Она застыла, как изваяние, она все поняла…

- Ведь ты его не спас, ты выхватил меня, а мог бы просто загородить собой, ведь ты же Ворон, это ты его убил!

- Но госпожа… Мои слова излишни, понимаю… Однако пуля бы задела вас, мое же тело не из стали, а снайперская винтовка пробивает насквозь…

- Какое уже мне дело? Ты ослушался не раз… Ты видишь… Он же мертв… Поверить не могу… Он… умер… Он убит…

И Розалинда, вновь безумная совсем, перевернула, словно куклу, тело с лицом, укутанным снегом. Большего греха не знает мир, когда бы только в сто раз и хуже не придумал человек… Мальчик остывал стремительно, хотелось, его согреть - бессмысленно. Не верилось, все нереально, это сон! Все сон! Все сон! Но нет ведь… И, если даже сон, то не проснуться от него, от жизни пробуждение одно…

- Он умер… Он убит… Его здесь больше нет, вот в этом юном теле… А как же так? Я помню, на руках его я в детстве уносила в спальню, играли мы, я его улыбки ловила, словно солнышки вдвоем с Алиной… Хоть она жива… Так где мой револьвер? И это ведь вина… Ах, вот он, все…

- Нет, госпожа, не смейте делать так! - остановил порывисто Цетон, но остолбенел от улыбки на лице госпожи, улыбке безумия и адского чада из-под растрепанных ведьминых волос. Отчаянье и боль достигли предела.

- То я не для себя…

- А для нее, ведь верно? - озадаченно молчал, все направляя, словно в нужное русло.

Но Розалинда смолкла, лед вновь сковал ее, и слезы улеглись.

” Теперь готова… Будь же ты свободна… Пора ей рассказать? А мне дорога ведь жизнь…”

- Госпожа… Теперь вы должны знать правду…

- Да, Цетон, она должна знать правду! - послышался внезапно неуместный смех, и появилась она сама, паучиха во гневе, вся в черной коже с черными глазами и с черною душой: - Она еще не Ворон, но все же… Ты никогда не сможешь контролировать ее силу! Знай!

- Однако… Мы договорились…

Розалинда отстранила слугу, на всякий случай вскинув револьвер, и что-то подсказало, что тем снайпером была как раз она, а не второй.

- Нет, пусть расскажет все, иначе…

- Постой, я сам! Не искажай же слов моих, ты, паучиха.

- Вот и расскажи, а я послушаю.

- С начала самого? Иль самую суть?

- Уж не тяни, скажи ей, наконец, что мы играли, а игры Воронов всегда и не на жизнь, а на смерть, этот фарс был мой, но ваш Цетон всегда знал, где ловушки, и часто сам же строил их.

И вправду, если в офис позвонили тогда, то, значит, кто-то знал, что там окажутся люди и не просто люди, а именно они с Вороном, а так же Цетон всегда знал адреса, где прячутся злодеи и всегда их вычислял. Розалинда сморщилась и вновь с ужасом оглянулась на брата, нет, его тело, казалось, что душа стоит подле и смотрит. А вокруг все падал, обжигая, горячий снег, и страх сильнее лжи, как смерть сознания вплавлялся в “мозговой горошек”, да это если так, то дом - “дощатый саван” - не спасал.

- Вот я для вас здесь враг, столь мерзкий, столь желанный, чтоб убить, но все-таки безо лжи.

Говорила странно та, которую именно теперь хотелось убить, не только ее и ее только, крутящую черные локоны возле высокой прически, отражающей неприятные стрелы раскосых хитрых глаз:

- А я все же не вру. Ну, так, Цетон, когда услышим оправданье? Я головы снести теперь ей не могу, ее отчаянье достигло точки знанья, пора раскрыть все тайны на ветру.

- Да, да, сейчас… Вся суть лишь в том, что вы моя, я вас люблю и… править бы хотел во славе с вами, о, Розалинда, госпожа моя. Я вечный раб, но я для вас король. Вы - Уникальная. Ведь видели уже, что делается с Вороном, не смерть, а вечный круг агонии вне ада на земле.

- Любовь для Ворона лишь только эгоизм, ты никогда бы пожертвовал моим несчастным братом ради той любви, ты бы оплакал и меня, и, может быть, себя, но не его. Не так устроен ты.

Голос Розалинды звучал беспощадным приговором, Паучиха морщилась:

- Прощайте, сантименты. Скажи короче, ты, король и шулер, ты, злодей, предатель! - вдруг злилась паучиха, кажется, Цетон пошел против законов Воронов.

- Вы Уникальная, и ваша сила в том, что вы способны даровать человеческую смерть Ворону, вы способны убить любого Ворона с одного удара или выстрела, вы слышите меня?

Взгляд Розалинды вдруг остекленел, а на губах застыла хрупкая улыбка, расшифровать ее - что гербарий не ветру проверить, страшно.

- И ты хотел убить господина Отчаяние и самому захватить трон! Ты собирался править вместе с ней! Подлец, предатель!

Паучиха злилась, женский страх жестокой формалистки разгорался в ней, все собрались не просто так, все ждали, когда появится она, Уникальная, Катарина, страшное чудовище, жившее в Лилии с рождения, прятавшееся в ее безумии. Паучиха продолжала:

- Я решила, что твой отец уж очень ничего, его отчаянья доносился сладкий аромат, тогда же подошел Цетон, сказав, что будет Вороном дочери, а ее отчаяние необходимо подготовить для поглощения, и я поверила. Игра… Все эти переплеты, все игра! Он был заодно со мной, он знал каждого из этих бандитов, он обещал им награду… И одно только он не знал и не понимает до сих пор! Ты ужасное существо, ты монстр, Катарина, мы все боялись веками появления, а ты среди людей, да, дети, такие как ты - Цветы Зла, а не жизни, вас всех бы под откос еще и до рождения! Откуда? И почему Цетон?

- Не злитесь, тетя, вам ведь не к лицу, - послышался потусторонний нарочито детский тон, и Розалинда вновь нехорошо улыбнулась, так, что рот скрывал разрезом глаза: - Вы просто завидуете, так?

- Нет, Розалинда, все не так… Она права… - неловко и понуро молчал Цетон, как будто рухнул план, и план на лжи когда-то дает трещину всегда, а трещина разъедается кислотой, ничто ее не держит, так рушатся слова, мечты и страны.

- Да, он готовил вас, как блюдо, как лучший соус. Знаете ли вы…

- Замолкни, паучиха, я сам скажу… Вот это мой рассказ: Розалинда, это все правда, она говорит ее, потому что боится, что при “правильном” развитии вы станете чудовищем, тем чудовищем, которое уничтожает все живое на своем пути, превращая его в одно лишь отчаяние.

- А ты возомнил, что такой силой безысходности и одиночества тебе будет по силам?! - сварливо и испуганно кричала паучиха до хрипа: - Я сначала считала, что мы просто соревнуемся за лучший приз, подстроили развод отца, отправили детей в детдома, не Григорий и я, а Цетон и я! Но, когда поняла, кого растит он из бутона зла, я захотела вас убить, Катарина, чудовище из вороньих кошмаров.

- Она одна дарует нам покой! Ты хочешь, как Григорий, раствориться, чтоб перестала быть? - вдруг воскликнул Цетон, как исстрадавшийся по влаге в пустыне не взывает о дожде.

- Молчи! Ты расскажи ей, как ты готовил ее отчаяние! О да! Все с самого начала! Как в детстве ей нашептывал Вопрос свой, как заставлял искать Ответ, ты сам ведь сто змеиных кож, ты сам безумен был и королеву себе растил под стать.

- Но я б не против, только вот… - и Розалинда снова обернулась на тело брата, которое уже засыпала крупа и становилось страшно, больно, хотелось эту крупу с него стряхнуть, чтобы он не замерз, но… Он был мертв, а вспоминалось, как его катали с горки и он смеялся, а все отняли не отец, не мать, а эти двое, Вороны во лжи. Теперь была и сила, всех не жалко… И этот рынок: боль не нужна, прогнил весь на крови. Боль - это суть познанья, тревога бытия с любовью жить и быть, быть для других, но снова все отняли. Откуда же Вопрос? А ведь нашла Ответ… Но солнца больше не светили, Ворон теснился в ней чудовищем, теперь она все поняла, приказ послышался размеренно и равнодушно:

- Говори! Ведь ты и есть приказ мой! Говори!

Цетон молчал, с его висков сочился хладный пот, кого боялся он, с кем танец был надменный:

- Да, это я убил. Вернее, нет - она. Она убила, я не посмел спасти. Вы расцветали, как лазурь, вы становились человеком, а я решил, что Ворону под стать лишь Уникальная, и цель моя как будто и не власть…

- Нет, расскажи ты лучше! Ну, верно, ты безволен, если так…

- Умолкни, паучиха. Все расскажу, скрывать уж больше нечего.

========== Часть 17 ==========

- Умолкни, паучиха. Все расскажу, скрывать уж больше нечего.

Я жаждал получить из вас Уникальную, но вы заставляли спасать ваших родных из всех ловушек, впрочем, я рассчитывал, что хватит встречи с матерью, когда вы осознаете, как сильно предала она, уйдя, покинув вас. Но, кажется, ты, Паучиха, ты измышляла новый план убийства, подослала Григория, чтобы он запер ее в больнице, а Розалинда повелела освободить, увидев несчастную, поверженную, растерзанную злым Вороном женщину - свою мать, и в ней проснулась только жалость, а как Алина раскололась, так тем более, весь спектр чувств, они нас оживляли…

- И ты решил, что вот остался последний ход? - подняла на него глаза полные ненависти Розалинда: - Ты решил?

- Судьба, так все сложилось, правда, не хотел… К тому же, то не я, выстрел… Она…

- Нет, не судьба, ловушки строил сам же ты! - не к месту взвизгнула паучиха, но тут же и ее пронзил все тот же жуткий взгляд, Розалинда медленно отошла за спину Цетона и прошептала ему на ухо, приказала ледяным тоном, словно разрубая им сознание:

- Убей ее! Убей их всех! Убей!

- Да, госпожа! - поклоном отозвался слуга, контракт еще был в силе.

Паучиха зашипела и вновь сразились Вороны, Цетону все казалось, что Розалинда уж простила, что будет власть и свобода, но Лилия не смотрела, она на коленях стояла подле тела брата, перебирая волосы, смахивая бережно снежинки, глухим не по-девичьи женским голосом напевала размеренно:

- Баю-баю… Баю-Бай, спи, Матвейка, засыпай…

В коченевших маленьких ручках мальчика лежал игрушечный мишка и застывшим покоем улыбался…

Оцепенение. Распалось.

Ужас прорезал сердце Цетона, когда он лицезрел эту картину, впиваясь клыками в паучье тело, казавшееся несуществующим…

И впервые за тысячу лет Ворон заплакал, едва не навзрыд, стенания вырывались рыком, он, наконец, все понял - никакая сила не стоила той жизни, что они отняли, он, наконец, все понял - поздно…

Все боль пронзила бытие его, и в боли осознание Ответа.

Так почему так поздно? Этот долгий свет!

И все сквозь смерть, никто не знал ответа…

И все разрушено, все будет плакать мать, отец уж не придет, а дочь Алина ощутит вдруг одиночество сестры и, может, не сойдет с ума, но шрамы… И все разрушили они, он, эта паучиха… Как же так? Все чувства - это боль, но человечества обряд…

И только через боль возможно покаянье, сквозь боль души откроется вдруг дверь, но поздно, поздно! Как же можно поздно! Вдруг полюбить весь мир и вдруг такой ценой!

Убей ее, убей! А слезы все катились, не убавляя ненависти к паучихе, убила ведь она. А он не спас… И говорил ему - не лги, любая ложь другим ведь убивает нас…

Паучиха превращалась в свои новые формы, она не понимала, что с Цетоном, он оставался человеком, все больше, все отчаяние, перерождаясь во что-то новое, как будто и живое, и таял его собственный лед, потоком нахлынули чувства, и боль и Ответ…

Так, значит, Солнца? Верно! Только… Как поздно понял… Как он мог понять иначе, раньше… Ворону под стать… И только не хотел с ответом перестать вдруг быть и стать ничем, стоком, что питает ненависть отчаянья в краю, где стоны, что чайки над морем… Нет, туда возвращаться невозможно… Теперь…

В ушах звучала надорванными струнами размеренная колыбельная погибшим, кажется, Розалинда все еще пела, а, может, это так когда-то пела его мать, и, может, это имя его, живое, когда еще… Но он не помнил, ускользал весь свет…

Так получи же! Паучиха! И он одной рукой лишь сжал горло чудовища, а другой разбил, но выжег вдруг, грудную клетку, вырывая сердца стук… Паучиха обмякла, стала податливой и бесполезной, смотрела все так же злобно, она не понимала, что ее ждет полное небытие, скалилась, как будто злорадствовала, а потом тихо и молчаливо издохла, подобно паршивой собаке, обреченная так никогда и не стать человеком…

Казалось, Розалинда не следила за исходом поединка, все пела сквозь снег низким, как архангельским, северным тембром, русской горюющей душой без рынка и догматов.

Подняла голову, в глазах ее не оставалось безумия, не оставалось льда, и даже ненависти… Но Цетон все понял по ее лицу, исполненному скорби, как с картины Мунка.

Слез не осталось, в душе болел ответ… Без слов, но словом, без вопроса, но без ощущения змеиной кожи, все стали собой, проникнув вдоль конца во всю суть, но поздно.

Цетон молчал, Розалинде было достаточно умереть сейчас, чтобы превратиться в Уникальную, хотя… Она не желала такой судьбы, это он прочел в ее ясных отточено взрослых глазах.

Ей что-то открылось, прошел страх, как и в нем. Он стоял вполоборота, как на дуэли Пьер, и неловко ожидал, да и что ему стоило пытаться против Уникальной… Она не стала Вороном, и Катарина испарилась в ней, и кличка Розалинда…

Цетон стоял вполоборота, не смея пошевелиться, покорно глядя на госпожу, он по-прежнему оставался верным слугой к тому же знал, что некуда бежать от Уникальной, ему, простому Ворону, да и нечего сказать в свое оправдание. Но неужели она уже стала Уникальной?

- Тысяча лет? - проговорила она, склоняя набок голову разочарованно и безразлично горько: - Мы разминулись с тобой на тысячу лет, ты тогда был таким, как мой брат… И что же, тоже погиб? Ведь ты боялся смерти… А теперь?

- Нет, госпожа, теперь нет.

Голос его охрип, но он не боялся…

И даже не удивился, когда увидел в руке Лилии тот самый револьвер без двойного действия с сильной отдачей…

Лилия прицелилась - оружие больше не дрожало в ее тонких руках.

“Может, я сплю, может, все это - только сон? Нападал снег, не знаю точно, что будет завтра, и почему оно должно быть.”

Голос. Ее голос:

- Контракт расторгнут.

Раздался выстрел…

Занавес, конец.

Content

Эльф Сумеречный Ворон Доктора Ф (СИ)