Эльф Сумеречный

Иная. Песня Хаоса

Недобрая весть

Коте уже давно казалось, что за ней наблюдают. Кто-то смотрел из леса, не человек и не зверь — некая тень, неназванное создание. Его оранжевые глаза временами мерцали сквозь заснеженные зеленые лапы елок. Потом они исчезали на какое-то время, и мысли занимала обычная крестьянская работа.

Коромысло туго давило на плечи. Тело привыкло к тяжелому труду — ткать, прясть, ходить за скотиной, смотреть за младшими детьми, стирать белье в полынье. Теперь Котя несла два больших деревянных ведра студеной воды. За ровной походкой следить не приходилось, больше заботил силуэт, что мелькнул у кромки леса и испугал возле проруби.

Показалось, словно кто-то смотрит из чащи, тихонько хрустя заиндевевшими ветками. Зимой темнело рано, и в сгущавшихся сумерках отчетливо блеснули два рыжих огонька. Нечто колыхалось невнятным обликом и вскоре метнулось прочь, задевая смерзшийся валежник. Оно не напоминало ни одного знакомого зверя, и почудилось, словно от смутной тени исходит неясное безмолвное пение. Захотелось поскорее вернуться в деревню под защиту частокола, услышать голоса людей. А то рассказывали в страшных легендах, что порой ночами рыщут по лесу создания из других мест, из-за Барьера.

— Котя, поторапливайся! Где тебя Хаос носит? — уже доносился от ворот голос матери.

Ласковых слов за свои семнадцать лет дочь почти не слышала, особенно от отчима и двух его старших жен. Мать-то он взял из жалости, опозоренную, с пятилетней дочкой. Котя поспешила с коромыслом, вскоре забывая о наваждении, лишь растирая намятые плечи и встряхивая длинной темной косой.

— Котя, помоги в избе старшей жене. Ну? Бегом-бегом! Ты ее знаешь, — поторопила мать, едва дочь сняла в сенях теплый платок.

— Да, матушка, — отвечала она, не вкладывая в голос никаких эмоций. Из отрывистых приказов и состоял ее день. А ведь когда-то все было иначе… Уже очень-очень давно.

Юлкотена — так назвал ее отец, ее настоящий отец, богатый торговый гость, который восемнадцать лет назад прибыл в их деревню из далеких стран на чудесном большом корабле с косыми парусами.

Гордый, самоуверенный и умный, он очаровал одну молодую девушку и даже взял ее в жены, скрепив союз под священным дубом в присутствии друида. Мать рассказывала, что какое-то время они были по-настоящему счастливы с мужем. Гость обещал осыпать ее сапфирами, обрядить в лучшие меха, украсить платья бирюзой под цвет глаз. Он рассказывал о дальних странах, где водились гигантские осьминоги, поведал и о закатном крае — границе Хаоса. Попутно он продавал селянам свой диковинный товар, сопровождая каждую вещицу увлекательной историей.

В их местах деревни, окруженные частоколом, не отличались богатством, поэтому жители все больше смотрели, слушали и дивились. Но гость и не за тем прибыл: его сопровождали две дюжины лучших охотников. Вместе они ходили на пушного зверя, иногда к ним присоединялись и доверчивые местные. Всем казалось, что так об их деревне узнает весь мир, придут и другие купцы, а там из забытого поселения и город вырастет. Как же все ошибались…

«Никогда никому не поверю!» — с тех пор твердила себе Котя. Она смутно помнила, как отец укрывал ее высушенными шкурами, говоря, что ей пойдет добрая шубка, обтянутая сверху голубым шелком. Она смеялась, а он называл маленькую непоседу Юлой. Но потом это имя пришлось навсегда забыть.

Пушной промысел пошел на убыль, потому что охотники слишком жадно разоряли леса с поздней осени до ранней весны. Да еще летом случилась засуха, вспыхивали пожары, и животные уходили в другие места или же задыхались в дыму. Промысел совсем оскудел. Тогда торговый гость из доброго отца превратился в раздражительного тирана. К тому же бедная мать сильно захворала. После этого отец обвинил ее в том, что она больше не сможет родить ему детей, особенно — сына. Мать сначала плакала, но потом гневно кричала, разбивая глиняные крынки. Котя тогда пряталась под лавку или забивалась в угол на теплой печи.

Тот год запомнился ей страшными воплями и руганью. А потом отец однажды выхватил кривой заморский нож и замахнулся на маму. Котя истошно завизжала, и в избу ворвались мужики-селяне с вилами и копьями.

— Убийца! Уходи из нашей деревни, — негодовали они, потрясая нехитрым оружием.

— Она же твоя жена! — восклицала старуха, жена старейшины.

Тогда отец резко выпрямился, небрежно скривившись:

— Да что мне ваши традиции? Я у себя на родине пятерых в жены возьму.

— Ну, так и увези ее! Увези с собой. Не может она родить тебе сына? У нас тоже так бывает, вторую жену берут, но первую не выгоняют, — сетовала старуха, пытаясь примирить распадающуюся семью.

— Нужна больно! Она мне надоела, слишком строптива.

Так он и ушел, торопливо поднялся на свой корабль, доверху груженый пушниной, и унесся вниз по быстрой реке вместе со своими молодцами, едва сошел лед. Из опустевшего и словно осиротевшего дома он забрал все ценные вещи, которые посчитал исключительно своими.

От него Коте остались только смоляно-черные волосы, а вместо обещанных сапфиров и бирюзы на ее лице светились ярко-синие глаза, как и у матери. В остальном приходилось довольствоваться малым: простая тусклая одежда, вышитая домотканая рубаха и сарафан. Обычно она донашивала старые вещи жен отчима. В новом доме их с матерью воспринимали кем-то вроде прислуги.

— Привадила его, синеглазая змеюка, а он вон все наши леса разорил, — часто понукала старшая жена, огромная круглолицая баба, родившая отчиму семерых сыновей, из которых выжили целых шестеро. Трое старших уже женились и построили рядом свои избы, младшие же наполняли дом вечным шумом.

— Мы-то думали, что придет, нас потом куда пригласит, торговые пути к нам потянутся, — фыркала вторая жена, тощая и худая, как палка. — А ты вон только прижила вторую змеюку. А у нас теперь в лесах не осталось даже лисиц. Да какой там — белок.

Лисиц и правда давно никто не видел, все больше рыскали волки, выслеживавшие оленей, но зайцы и белки часто мелькали в зарослях. Просто отчим никогда не приносил с охоты хорошей добычи, поэтому средняя жена винила во всех неудачах окружающих.

Мать только зло стискивала зубы, она научилась молчать. Ее сердце, казалось, умерло, ушло по реке вместе с унесшимся в далекие страны кораблем. Вот уже много лет вместо него немо застыл холодный камень. Она только выполняла грязную работу по дому и временами срывалась на дочери, уже ничего не ожидая от жизни.

— Котена! Ты коровам корм задала? Чтоб тебя Хаос взял, как же ты долго!

— Да, матушка, все сделала, — отвечала обычно Котя.

После ухода отца балованная девочка тоже научилась молчать, хотя сначала было тяжело, ужасно тяжело. Ее разум и душу прожигало это непростительное предательство. Сколько раз она засыпала под чудесные истории о морских походах, о том, что корабли порой подходили к краю света, который оканчивался прозрачным магическим Барьером. А за ним — Хаос. Нечто, окружавшее их мир, место, где жили страшные чудовища. Детская фантазия рисовала самые невероятные картины.

Лет в двенадцать Котя мечтала сбежать из деревни, стать отважным мореплавателем, увидеть своими глазами все чудеса. Но мечты оставались мечтами, а монотонная тяжелая работа день ото дня подтачивала веру в свои силы. Дни начинались одинаково: встать, умыться, быстро помолиться духам, покормить скотину, убраться в хлеву, принести воду из колодца или из реки. Осенью наступала страда, хотя лесная почва, удобренная еловыми колючками, плодоносила скудно. Бо́льшим почетом в селении пользовались умелые охотники, а не пахари.

Вечерами все женщины в доме ткали и пряли под мерцающим светом лучины. Старшая жена неплохо пела, у Коти не оказалось такого таланта, зато она научилась вышивать красивые узоры. Красная нить обычно вилась по краю льняной рубашки, превращаясь в традиционный орнамент-оберег — если запечатать им рукава, ворот и подол, то никакая злая сила не принесет хворей и бед. Хотелось в это верить, а если уж кто-то заболевал, то говорили: неправильно составлен узор.

Поэтому юная мастерица всегда внимательно рассматривала свою работу, но как-то раз ее посетили смутные сомнения. Она пыталась вышить птиц, цветы и круги оберегов, но у нее непроизвольно получилось нечто иное. Птицы напоминали сказочных животных без четкой формы и названия. И еще в голове она снова услышала неясный зов, как тогда, у проруби. Вышивка оживала для нее новыми образами, на миг словно наяву блеснули два оранжевых огонька. Сделалось страшно.

— Что это у тебя за звери? — встрепенулась вторая жена, отвлекая от завороженного созерцания.

— Не знаю, — ответила вкрадчиво Котя.

При всем своем приниженном положении она никогда не позволяла приказывать ей. Если ей и говорили что-то недовольным тоном, бранили или даже били, то она просто молчала, научилась от матери. Объяснять или оправдываться она и вовсе не умела, поэтому средняя жена замолчала, только бросив:

— Сама носить будешь. Если неправильный узор тебя сгубит, себя вини.

Котя ничего не ответила, как обычно. Казалось, она молчала и копила злобу, каждый новый удар судьбы делал ее только сильнее и упорнее. Она надеялась выбраться, она все еще верила, что однажды все изменится.

Как-то раз, в пятнадцать лет Котя попыталась напроситься в ученики охотника. Старик с косматой седой бородой рассмеялся и отказал, за ухо приведя девчонку обратно на двор.

Ох, как ей за это всыпал отчим! А его старшая жена потом носилась за ней по двору с хворостиной, но проворная девчонка вскочила от нее на крышу курятника. Толстая баба опешила от такой прыти и ловкости, оставшись на земле и потрясая своим «грозным» оружием. Сначала она требовала немедленно слезть, но иногда Котю не удавалось пересилить никому. Она чувствовала, что на высоте до нее никто не доберется, при этом сама не помнила, как это ей так удалось.

— Точно кошка! Рысь! — немного остыв, уже спокойнее злилась старшая жена. — Ух, тварь лесная! Кем только был твой отец? Не созданием ли Хаоса? Чужеземец проклятый!

— Да нет, сама я такая уродилась, — почти насмехалась девчонка. — Какое же создание Хаоса! Он как человек выглядел.

— Мало ли как выглядел, змеюка ты этакая! У тварей Хаоса нет формы, они тебе превратятся в кого угодно при желании. Ну! Ты слезать собираешься?

После того случая Котя все-таки доказала, что годится не только для прялки: ей разрешили охотиться на зайцев и другую мелкую дичь. Только времени на это совсем не оставалось. Быт женщин вращался вокруг двора и дома, где неизменно находилось множество важных дел. С возрастом строптивости поубавилось. За два года появилась некая степенность, если не сказать проще — обреченность.

— Это несправедливо. Мы работаем-работаем, а никто даже не видит, — еще в детстве протестовала Котя.

— Таков труд женщин. Если мы перестанем работать — увидят. И это уже будет худо, — настойчиво объясняла мать.

Тогда в ее тоне появлялись прежние ласковые нотки. Впрочем, тут же возникало какое-нибудь важное поручение, и она снова отсылала от себя дочь. Коте все больше казалось, что мать воспринимает ее как главную ошибку своей жизни, а редкие проявления любви к своему чаду — это временное забытье, воспоминание о тех коротких пяти годах рядом с торговым гостем, рядом с отцом.

«Может быть, я найду его однажды!» — думала иногда Котя. И в зависимости от настроения фантазировала. Иногда она представляла, что отправится в дальние странствия на большом корабле, чтобы отомстить отцу, ворвется в его богатый дворец, который она видела большой избой, приставит к его горлу нож и потребует ответов за содеянное.

Но если случалась ссора с матерью, то воображение рисовало уже другие образы: вот она мчится под косым парусом, возвращается к убежавшему отцу, а он вспоминает ее и оставляет жить рядом с собой в довольстве и неге. Но потом либо наступало утро, либо кто-то отвлекал, и оживающие иллюзии таяли, точно облачка тумана над многочисленными болотами.

Она неизменно оставалась пленницей двора, выходили женщины в основном летом-осенью в страду или за ягодами или грибами. В остальное время Котя убирала за скотиной, вычищала золу из печи, подметала полы, а до более приятных дел, например, почти священной выпечки хлеба, ее и не допускали. В большой семье отчима ее считали чужой. Кажется, общее негласное клеймо с годами начала разделять и мать.

— Ты-то здесь никто, сиди тихо, — негромко говорила она перед сном, когда они лежали рядышком на широкой лавке. — Меня вон вроде как женой взяли, а тебя вот-вот выдадут замуж за какого-нибудь старика или убогого.

— Зачем меня замуж? Я не хочу, — устало отвечала Котя.

Она не считала, что замужество принесет ей хоть что-то хорошее. Быть хозяйкой в своей избе рядом с постылым человеком — никакой радости. Хотела бы она по любви, по зову сердца, чтобы делить вместе скорби и радости. Как говорили перед духами в день заключения брака: две жизни — одна судьба. Вот так и мечтала Котя, надеялась, что все-таки найдется ей однажды красивый любящий муж.

Но добрые симпатичные парни из общины на нее и не смотрели, вернее, им запрещали отцы, напоминая о мрачном чужеземце, который разорил их лес, вогнав деревню в страшную нищету. Об их селении со времен отплытия торгового гостя, кажется, никто не вспоминал. Только летом приезжали за княжьей данью.

— Ну, надо так. Всех выдают, даже если приемная, — вздохнула мать. — Красивая ты в отца, вот вторая жена и злится. У нее-то две дочки не пойми что, рябые, кривоногие. Тьфу! А сначала им надо, потом уже тебе жениха искать. Сбагрят тебя, кровинка моя несчастная, и не увидимся больше.

Котя только плотнее прижалась к матери, но та не отвечала на мимолетную нежность, не позволяла себе снова оттаять. Она как будто боялась, что ее отвергнет собственная дочь. И со временем Коте уже не хотелось проявлять ласку и искать защиту у матери. Долгими ночами они просто лежали на узкой старой лавке спина к спине: отчим не очень-то часто приглашал мать к себе. Обычно он спал на печи с первой женой, которую еще в юности взял по любви.

Вторая же появилась, когда все думали, что первая больше не родит детей. Но тощая болезненная женщина произвела на свет только двух дочерей, которые к тому же переболели в младенчестве какой-то пакостной хворью, едва не умерев и оставшись несчастными дурочками. Зато первая жена в то время с гордостью показывала всем свой живот и через положенный срок родила здоровых мальчиков-близнецов.

Котя подсчитывала, что рябым несуразным девочкам уже исполнилось четырнадцать весен — через год и жениха пора искать. Значит, и ее ждала подобная участь, но еще не очень скоро. Пусть и наступала скоро ее восемнадцатая весна, приемную дочь не выдали бы раньше родных, в деревне ее уже считали почти перестаркой. Но Коте это не претило, она даже радовалась, ведь хотя бы ночью ее никто не трогал. Не скоро, еще не скоро — от этой мысли в тот вечер удалось успокоиться и заснуть.

А всего через пару дней мать вбежала на двор с лихорадочно горящими глазами. Дочь испугалась, что ту хватил удар или преследует злой дух из леса.

— Котя! Котя, доченька!

— Что с тобой? Родная, что с тобой? — вскинулась она, отвлекаясь от квохчущих кур и птичьего помета на соломе.

— Тебя выдают замуж!

Что-то оборвалось, сердце замерло, а в глазах потемнело. Неизбежность этого события всегда маячила где-то далеко на горизонте. Но теперь страшная весть влетела слишком быстро вместе с растрепанной матерью, платок которой вился по ветру, словно плащ вьюги.

— Ох, и за кого… За кого! Котя, доченька моя, — стенала мать, из глаз ее брызнули слезы. И в тот миг словно выплеснулись все чувства, которые она сдерживала все эти годы.

— Расскажи все по порядку! Я ничего не понимаю! — решительно прикрикнула на нее дочь, хотя саму ее сковывал страх.

— Да, да… за кого. Отчим твой ездил на торг в богатое селение, возил наши шкурки на продажу. Чем мы еще богаты…

— Ну, да-да! Вчера уехал!

— Сегодня вон вернулся… К воротам ехать боится! Его там дурманом каким-то подпоили, он и не помнит, кто это был. А потом за стол посадили с игрой злой, на деньги. Так он все, что со шкурок получил, все проиграл.

— А где же он сам?

— Его жена старшая у околицы бранит, да так бранит, что сам Хаос услышит, — стонала мать, размазывая слезы. — Приехал-то весь грязный, да у саней полозья поломанные. Ух… Хаос его возьми!

Бедная мать с непривычной злобой погрозила воротам, обернувшись, но потом снова залилась слезами.

— И что же дальше? — Котена уже смутно догадывалась, стискивая дрожащие кулаки, словно тоже желая ударить невидимых обидчиков.

— Дальше… О… О-о-о! Мы здесь люди все простые, считать-то толком не умеем, не то что играть, все в удачу какую-то верим. Он-то все проиграл, но помолился духам и думал, что отыграется: поставил свою жизнь. Его убить хотели! Ой-ой-ой, кровинка моя несчастная… Что бы с нами всеми было!

«С кем с нами-то? Со всеми его дурнями-сыновьями и глупыми дочками? — с пренебрежением подумала Котена. — Поделом им было бы!»

Отчасти она хотела, чтобы они тоже ощутили на себе, каково быть неродным ребенком и младшей женой. Если бы отчима убили, у нее бы не возникло проблем, может, ее бы даже взяли в ученики охотника. А теперь из-за глупости непутевого мужика ее жизнь стала разменной монетой.

— И вот он, чтобы жизни не лишиться, пообещал их главному, что приведет девушку ему в жены, свою дочь, — заключила мать и зашлась рыданиями. — Он еще радуется, что главный-то согласился! А не приведет, так нас всех порезать обещали!

«Вот и выдал бы одну из своих рябых! Они бы, кажется, и не поняли, где они и с кем», — злилась и сокрушалась Котя, уже без объяснений предчувствуя, кого именно в качестве дочери пообещал им отчим. Но мать зачем-то уточнила, заходясь рыданиями:

— Тебя он отдает им.

— Кому хоть? — устало выдохнула Котена.

Теперь злость прошла, накрывало какое-то полнейшее безразличие. Разве только жарко сделалось, словно и не зима. По спине покатились струйки пота, а потом охватил холод. В глазах потемнело, ноги задрожали, но тут в ворота вошла, переваливаясь, раскрасневшаяся старшая жена. Котя назло ей заставила себя не упасть.

— Ну, все, нашли твоей змеюке жениха. Под стать, — проговорила она делано ласково, не скрывая издевки. — Да не реви ты, мать! Все-таки не разбойник какой. Обнищавший торговый гость. Его на дурман-траве как-то поймали, еле откупился от острога. Вот и живет теперь, честных людей обирает.

— И что же с ним, добрые люди не водятся? Раз ему жена не нашлась, — без стеснения фыркнула Котя, вскидывая голову.

— Почему же не нашлась? — мстительно посмеивалась румяная баба. — Думаешь, старшей тебя кто-нибудь возьмет? Нет, у него уже есть две, тебя младшей пообещали. Жених как раз для тебя: ты же себя считаешь дочкой торгового гостя. Поблагодари-то отчима потом!

Котя не двигалась с места, желая выцарапать маленькие поросячьи глазки старшей жены, ее главной мучительницы. Мелькнула мысль так и поступить да сбежать в лес диким зверям на милость. Все равно в общине ее своей не считали.

— А будешь противиться, я мать твою беспутную со свету сживу, — прошипела старшая, и все планы о дерзком побеге исчезли.

Котя только сиротливо обхватила себя руками, чувствуя, что во всем мире нет для нее защитников. Она какая-то иная по воле злого рока, отмеченная общей неприязнью, словно и правда создание Хаоса. Девушки с ней не водились, не звали на весенние гадания и гуляния; добрые парни обходили. Как-то раз один предложил по весне в лесу без освящения духами потешиться любовью, но от него Котя сама сбежала, перепрыгивая через бурелом и кочки.

— Ну, все, теперь отправляйся в баню, напарься там как следует. Буду тебя, чудовище заморское, в порядок приводить сама, — приказала старшая жена.

— Может, лучше я? — негромко донесся голос обессиленной матери.

— Молчи, я главная жена, мне и решать. Все, Котена, ты должна загладить долг моего любимого мужа. Если понравишься своему жениху, он нам все простит.

«Я товар… Хаос проклятый! Я просто товар!» — злилась Котя, сжимая кулаки, с ненавистью кусая до крови тонкие губы. Крылья слегка вздернутого носа трепетали от ярости, а большие глаза щипало от слез. Но перед старшей женой не хотелось показывать и толику слабости.

Вскоре и правда натопили жаркую баню, в которой пахло дымом и хвоей. Приятно обдало ароматное тепло, но остаться наедине со старшей женой оказалось сродни пытке.

— Ишь, какие волосы отрастила, — прошипела она, с силой дергая и расплетая толстую кудрявую косу до пояса. — Все-то чую иноземную кровь. Ничего, змеюка строптивая, муж тебя быстро научит послушанию.

— Пустите! — вывернулась Котя, когда показалось, что скоро ей оторвут волосы вместе с кожей на голове.

Больше всех ее красоте завидовала обычно средняя жена, жалея своих слабоумных и некрасивых дочек. Котя бы тоже сочувствовала обделенным судьбой, если бы не отношение их матери. Старшая же жена, похоже, в бане выплескивала все еще бушующий гнев на непутевого мужа. Она с силой терла толстыми руками белую кожу Коти, оставляя царапины.

— Ох, и въелся в тебя дух хлева и курятника! — приговаривала она, словно не сама отправляла выполнять самую грязную работу. — Там бы тебе и место. Но ради моего муженька и всех нас ты у меня красавицей станешь быстро.

Котя только вертелась под сильными ударами веников и жалящими прикосновениями мочалки. Обычно ей нравилось в бане, тело приятно раскрывалось, избавляясь от пота и грязи. Каждые две-три недели в деревне почти в одно время все жарко топили небольшие пристройки и носили воду. К счастью, река протекала рядом.

Летом в ней с удовольствием купались, Котя умела прекрасно плавать. Хоть что-то доставляло в жизни радость. Она глубоко ныряла в самые темные омуты, и ей нравился неизведанный подводный мир, хотя остальные боялись его. Но «иной» не следовало беспокоиться о том, что подумают другие, все равно ее считали не то ведьмой, не то оборотнем из Хаоса.

Сказывали когда-то, что в одной деревне жил пришлый человек, вроде бы жил и жил, а потом его кто-то обидел, и у него отросли клыки с когтями. Он обратился в страшное создание Хаоса. И всю ночь он врывался в дома и расправлялся с жителями. С тех пор деревня так и затерялась в лесах, сделавшись пристанищем призраков. Поэтому в народе передавали легенду и поверье, что чужаки не приносят добра. Вот и торговый гость не сделал ничего хорошего. А дочь его расплачивалась всю жизнь, словно тоже могла превратиться в кровожадное чудовище.

Но Котя-то знала, что она просто человек, как и ее родители, поэтому в очередной раз молча злилась от несправедливости. Ей приходилось сдерживаться, чтобы не ударить старшую жену, не утопить ее прямо в деревянной лоханке. Казалось, на это хватило бы сил изворотливого гибкого тела. Но ради матери приходилось сжимать зубы, тихо выдыхая безмолвные проклятья.

— Вот, наконец-то чистая. Пора убор готовить и обряжать тебя не в обноски. Так и быть, выделю тебе свадебный сарафан. Считай это великим подношением! Все равно у меня дочерей не будет уже. Нет-нет, не свой, конечно, найду какой-нибудь, — сказала довольно раскрасневшаяся баба.

От духоты и истязания плетьми-вениками Котя уже едва слышала недобрые речи, перед глазами все плыло.

«Наконец-то меня оставили в покое. Хотя бы до завтра», — выдохнула она, войдя в теплую избу, успев вдохнуть живительного морозного воздуха.

Под вечер ее все-таки настигли непрошеные слезы, защипавшие глаза. Котя только закрыла лицо руками, отвернувшись к стене. Рядом села мать, но даже не прикоснулась, только тихо вздыхала. Кажется, она свое уже выплакала. Безмолвная и бесшумная, она напоминала скорбную тень смерти или неотвратимого рока. Котя поежилась, обратив к ней заплаканное лицо. Тихо, чтобы не разбудить уже мирно спящую избу, она отчаянно попросила:

— Родная, давай сбежим? А?

Но мать только легла рядом, уставившись в потолок и вытянув руки, словно покойник в гробу.

— Котя, ну, куда же мы сбежим с тобой? — выдохнула она. — Мы и мира-то не видели дальше деревни.

— Куда-нибудь! — гневно ответила Котя, схватив мать за запястье. — Пожалуйста, я не хочу!

— Кто же тебя спрашивает… — оборвала ее ледяным голосом мать. — Меня вот тоже никто не спрашивал. Упорхнул чужеземец, а бабе одной нельзя оставаться. Вот и нашли первого желающего, да еще сердобольным его считают. Ты и сама знаешь, какой твой отчим.

В голосе ее звучала горькая желчь, она презирала всех этих мелких людей, которые считали ее недостойной. Сначала ее превозносили, сами подговорили познакомиться с торговым гостем да быть с ним поласковее. А потом обвинили во всех грехах и жениха второго нашли поплоше.

— Небольшого ума, проклятый, — тихо ответила Котя, устремляя взгляд на пеструю занавеску, закрывавшую лежанку на печи.

— Да он не злой. Все за него старшая жена решает, — чуть смягчилась мать. — А как выпорхнул из-под ее опеки, вон что натворил. Легковерные мы в глухих местах-то.

Котя снова давила слезы, снова теребила мать за руку, но кисть оставалась холодной и безучастной.

— Ну, вот и уйдем из глухих мест. Пойдем по дороге, попросимся к кому-нибудь в услужение. За скотом ходить везде кому-то надо. А что мы здесь? Прислуживаем так же.

Мать долго молчала, только тяжело вздохнула несколько раз, а потом обняла Котю, стиснула в объятьях, снова заплакав.

— Ох, кровинка моя. Я уже не уйду никуда, — призналась она. — Я ведь под сердцем ношу его дитя теперь. И это после стольких-то лет.

Котя, которая едва не растаяла от такого редкого проявления прежней любви, резко отпрянула к стене, сев на лавке. Она рассматривала мать в кромешном мраке, отчего вырисовывался страшный черный силуэт, на котором только влажно поблескивали глаза. Коте порой казалось, что она видит в темноте.

— Как же так… Почему ты не сказала мне? — растерянно пролепетала дочь, утирая слезы. Теперь ее обжег новый гнев, новое предательство хлестнуло плетью.

— И что было тебе говорить? Легче тебе теперь от этого? — виновато, но угрюмо отвечала мать, отворачиваясь.

Котя некоторое время сидела в полнейшей растерянности, не зная, как ответить, что думать.

— Легче. За тебя легче, — сдавленно отозвалась она. — Если родишь ему сына, то средней женой станешь. А если и дочку, то все равно уже его кровь. Ну, а я… совсем теперь вам чужая буду.

Горло сдавило судорогой, прошедшей по всему телу. Росло желание спрыгнуть с лавки, выйти в чисто поле и заснуть на снегу, уже навсегда. Чужая, иная — значит, никому не нужная. Может, и хотелось обрадоваться за мать, но казалось, словно новый ребенок с каждым мигом отнимает ее, примазывает, как глиняную поделку, к этой недружелюбной избе. А первую дочь отодвигает прочь, отчего Котя сама невольно вжалась спиной в крупные бревна сруба. Но тогда же к ней потянулась мать, снова обнимая, гладя по волосам и причитая:

— Кровинка моя, мне ты никогда не будешь чужой, где бы ты ни была.

«И ведь ты даже не попыталась отговорить отчима. Даже зная, что носишь его ребенка. А ведь могла бы повлиять на него теперь», — зло подумала Котя. Порой в ней словно пробуждался зверь, порождая злые намерения, даже к матери. Но Котя постаралась успокоиться, лишь вкрадчиво отзываясь:

— Ты не пыталась отговорить его? Он послушает тебя теперь.

— Ох, кровинка моя, пыталась. Но он сказал, что если отдавать долг скотиной или зерном, то мы все зиму не переживем. Он как узнал, что станет отцом, так и сказал: «Пусть подумает о своем будущем брате, чтобы он не родился в нищете».

— Не хочу больше это слушать.

Мать только вздохнула, тихо погладила живот, который еще ничем не выдавал ее, снова всплакнула и погрузилась в тревожный сон. Котя же лежала, крепко стиснув зубы. Она боролась с ужасом, который щипал ее холодными прикосновениями за руки и за ноги, да еще с трудом смиряла гнев, прожигавший сердце.

Так прошла ночь, последняя ночь в тишине, последняя ночь свободной жизни. Грядущее казалось туманным и страшным, Котя понимала лишь одно: ничто уже не останется прежним. Она считала, что не сомкнет глаз, но от усталости все-таки погрузилась в тяжелое забытье. Но и оно не принесло покоя.

Во сне — уже не первый раз — приходил образ страшной тени из леса, горели и мерцали оранжевые глаза. Под утро Котя даже вскинулась, испуганно проснувшись: ей показалось, что кто-то заглядывает в оконце, затянутое бычьим пузырем.

Но в избе только тихо ворочались сонные люди, между досок шелестели тараканы, и первые полоски рассвета заползали зеленоватым потусторонним свечением. Медленно и неотвратимо наступало утро. Кошмары прошли, и все же откуда-то неизменно раздавался певучий зов…

Сваты

Котя никогда не считала себя сильной, поэтому со временем и согласилась на достаточно смешное сокращение имени. Котя — это лучше какой-нибудь Юлки или Тенки. К тому же ее с детства все сравнивали с юркой кошкой: старшие жены — за своеволие и проворность, а мать — за ласку и теплоту. Раньше хотелось в это верить, но после ночного разговора дочь уже не ведала, кто ее еще предаст и что вообще считать предательством.

С рассветом ей показалось, что известие о скорой свадьбе — это дурной сон, просто долгое видение злокозненной лихоманки. Но стоило немного прийти в себя после череды кошмаров, как реальность вновь обрела неприятно-яркие краски. Котя села на лавке и потерла виски, ее тяготило растертое, чистое после бани тело. Она казалась себе ужасно слабой, одинокой и всеми покинутой. В окружении знакомых людей не нашлось защитников, и выбора ей никто не оставил. Поэтому приходилось быть сильной.

Котя осторожно перелезла через тревожно вздыхавшую во сне мать. Доски пола холодили босые ноги, но льняная рубаха прилипала к телу от катившегося по спине пота, а колени отзывались дрожью. Надетый поношенный бледно-зеленый сарафан выглядел болотным огоньком в сумерках.

Бесшумно Котя встала и задумчиво взяла в руку свой девичий венчик, украшенный вышивкой — последний раз его примерять, а уже скоро распустят ее черную косу на две и сплетут под высоким женским убором, покрывающим всю голову. Обычно молодые жены с радостью принимали его, веря, что даже одежда принесет им удачу и здоровье — будущим детям.

Котя же как будто прощалась с жизнью, печально перебирая меж мозолистых пальцев стежки собственной тонкой вышивки. И вновь на мгновение узор показался ей странным, как будто чужим, вновь на нем заплясали неведомые звери, в которые складывались знакомые символы предков — вот уже не птицы с кругами, не цветы с фигурами, а когтистые звериные лапы да страшный оскал. Котя застыла и не могла оторваться, но потом с ужасом выронила повязку венчика и кинулась к глиняным фигуркам духов, которые молчаливо стояли в восточном углу избы.

— Барьер, сохрани нас от Хаоса! Тепло, сохрани от зимы! Свет, сохрани от злого морока! — зашептала она, перебирая пальцами. Десять перстов — десять духов-защитников.

Она стояла на коленях посреди спящей избы и молила об избавлении, но при этом не ведала, у кого же просить справедливости. Люди говорили, что духи мудры, следовало покориться их воле и, конечно, воле будущего мужа. Но сердце протестовало, все больше охватывал ужас — громче звучал безымянный зов. Котя поняла, что ее обращения не приносят ее огненному сердцу ни покоя, ни смирения.

«Это нечестно! Нечестно так! Матушка говорила, что свадьба — это поступок человека, его воля, благословленная духами. Но разве это похоже на мою волю? Неужели духи благословляют такое?» — протестовала Котя.

По поверью считалось, будто невеста в день свадьбы «умирает» для своего рода, чтобы присоединиться к роду жениха. Но из-за отца ее саму считали безродной, за безродного «купца» и отдавали, уже одним этим намекая, что не допроситься ей заступничества духов. И даже в баню пошла она не в окружении подруг, а со сварливой старшей женой. Обычно девушки изображали горькие слезы, постоянно напоминая о грядущем «переходе», зато Котя накануне плакала по-настоящему.

День начался незаметно, впервые без посещения хлева и курятника. С ней никто не разговаривал, вся семья чего-то напряженно ждала. Даже старшая жена приутихла в своем злорадстве, ее терзал страх за мужа. Ее полные руки подрагивали, когда она ставила хлеб в печь. Она впервые позволила ему по недосмотру покрыться горелой корочкой.

— Все из-за тебя, змеюка, — только пробормотала она, но Котя не отозвалась, будто ее и не было в избе.

Хотелось оказаться где угодно, хоть на крыше курятника, но только не в этом давящем каждой стеной доме.

«Ладно… Не всем судьба посылает хорошего жениха, одни плачут перед свадьбой, другие и после. Не я первая, и не я последняя», — успокаивала себя Котя. Завтракала она в полном молчании, заставляя себя есть чуть пригоревшую кашу и хлеб, чтобы не лишиться чувств. Она обещала себе быть сильной, а для этого тело просило пищи.

— Когда сваты обещали приехать? Что тебе сказал «жених»-то? — заволновалась к полудню жена.

Отчим сидел сутулый и постаревший: тощая бородка свалялась, глаза на худом желтом лице совсем впали. Котя даже прониклась к нему жалостью, пусть и с оттенком презрения.

— Да вот скоро… Обещал подарок прислать, — растерянно отвечал он, но пытался понукать жену: — Ты для них угощение приготовила?

— Приготовила, как же! Все по твоей милости, — проворчала она. — Стараюсь ради «дочки».

Отчим втянул голову в плечи, словно опасаясь удара. Котя смотрела на широкое лицо старшей жены и все более отчетливо понимала, кто ее главный враг. Однако уже на следующее утро этот дом обещал навсегда остаться в прошлом. Хотелось провести еще хотя бы день рядом с матерью, но радости от этого не ощущалось. Всех охватывала тревога, близняшки без причины заревели, словно почувствовали нехорошее, но к ним тут же кинулась средняя жена, воркуя, как над младенцами:

— Тихо-тихо, маленькие мои. Мама защитит вас.

— Едут! Едут! — внезапно подскочили к окну все женщины, даже близняшки, которые не понимали, почему все так оживились.

Котя же осталась в глубине избы, оцепеневшая, как узник перед казнью.

— Хозяева, открывайте ворота! Сваты приехали! — вскоре громогласно раздалось со двора.

Котя сглотнула ком, не двигаясь с места. К счастью, ее участие не требовалось. Старшая жена торопливо понесла угощение.

— Ничего, вроде люди не худые, — попутно выдохнула она.

Кажется, все просто боялись, что за долгом отчима приедут не сваты, а злые налетчики с ножами. Котя все-таки прильнула к окну: их оказалось всего трое, притом достаточно богато одетых. На ногах у каждого светились новенькие сапоги, из-под тулупов выглядывали добрые разноцветные кафтаны. Сани их тоже переливались свежей желтой краской, а мохнатые вороные кони выглядели холеными и породистыми.

«Зачем же я ему такая, из глухих мест? Если он на самом деле богатый. Только странно как они одеты, и не воины, и не крестьяне», — подивилась Котя, нервно теребя все тот же девичий венчик.

Сваты небрежно приняли угощение. Но против всех традиций далее не последовало обмена полушутливыми ритуальными любезностями, которые обычно состояли из прибауток и иносказаний. Вскоре в избу вошли только старшая жена и мать. Отчим же куда-то отправился вместе с прибывшими.

— Подарок от жениха, — недовольно проворчала старшая жена, хищно сжимая в руках резной деревянный ларчик.

— А куда же они сами отправились? — спросила Котя.

— К старейшине, — бросила старшая жена. — Сказали, что к нему у них дело. И про тебя сказать надо, что больше ты не в нашей деревне будешь.

— Да и к друиду надо бы, — напомнила о необходимом обряде мать.

— Бери подарок-то, — словно уговаривая себя, протянула ларчик старшая жена.

Котя приняла его и открыла, тут же поразившись: на дне в окружении разноцветных шелковых лент светился чудесный костяной гребень с искусной резьбой, украшенный по краю речным жемчугом. Котя медленно поднесла вещицу к глазам. Но счастья при этом не ощутила, словно так ее покупали. Иных подношений семье не привезли, видимо, включили их в уплату долга отчима.

— Хорош подарок! Не для змеюки, но ладно… — пыхтела старшая жена. — Переодевать тебя пора. Ох, еще и приданое за тебя отдавать. Ну, ничего, хватит и небольшого сундука. Ох-ох-ох, одна я на всех вас! Собирать вон как быстро пришлось. Хотя ты своему мужу-то вроде как не за приданое нужна.

— И зачем же? — встрепенулась Котя, надеясь, что прибывшие сваты поведали о чем-то важном.

— Да все для того же, — махнула на нее рукой старшая жена. — Для чего женщина мужчине?

«Чтобы рожать ему сыновей, — с налетом омерзения подумала Котя. — Как будто в рабстве. Отец сказывал, что в его стране берут не только жен, но и рабынь. И в чем же разница, раз у нас все равно нет выбора?»

— Смотри там, как следует отблагодари его за подарок после свадебного пира, — погрозила ей пальцем старшая жена. В обычное время она непременно отняла бы искусно сделанную вещицу.

Отчим так несколько раз привозил что-то с ярмарок для Коти — яркие ленты или новые валенки. За это не удавалось считать его злым человеком. В детстве она радостно принимала подарки, но очень быстро все они исчезали в недрах сундука, который сторожили старшие жены. Теперь же загребущие руки не могли добраться до символического свадебного подарка.

— Вот видишь, может, и не худой человек. Ну, плутоватый немного, но богатый, — с нежностью пела над ухом мать, расчесывая косу дочери подаренным гребнем.

К тому времени Котю уже переодели в красный сарафан и готовились окутать белым покрывалом, которое отчасти олицетворяло погребальный саван. И временами хотелось, чтобы обрядовый образ воплотился в жизнь. Но все-таки юное тело слишком любило жизнь, даже плохую и тяжелую. Котя привыкла жить и не унывать всем назло. Теперь ее, похоже, решили окончательно сломать.

— Все по-разному наживают богатство, — отвечала Котя, сдвигая руки на коленях.

Она-то помнила страшные сказки о богатых разбойниках, но не желала в них верить. «Плутоватый» — это звучало совсем не страшно, а даже забавно. Вот только давешние страхи отчима не давали покоя, а он, бывало, ходил в лес на волков. Один раз с отрядом охотников даже убил медведя. Но известно, что люди порой хуже зверей, а то и самих созданий Хаоса. Так отчим и оказался совершенно бессилен.

«Это все не со мной, не со мной!» — твердила Котя, вернее, какая-то пугливая девочка в ней, желавшая забиться под лавку и найти там убежище от всех невзгод. От этого из глаз все-таки скатились скупые холодные слезы, и, как назло, в этот момент в избу вошла старшая жена, самодовольно говоря:

— Что? Плачешь? Плачь-плачь! Много плачь! Извиняйся перед духами-то, что покидаешь их! А хотя… они за тобой-то всегда только одним глазом присматривали, чужая ты им. Можешь и не плакать.

Старшая жена бродила по избе, нервно передвигая вещи: протирала и без того чистую посуду, гремела ухватом, ничего не ставя в печь. Средняя же усердно бормотала обращения к духам. И ни в чьих движениях не ощущалось радости грядущего праздника.

— Что-то долго… куда они повели-то его, — только временами восклицала старшая жена, с опаской выглядывая через окно и выходя на улицу.

— Ничего, Котя, ничего, кровиночка моя, — ласково шептала мать, отрешенная, как будто не понимающая всеобщего страха, схватившего цепкой лапой их дом.

И все с того дня, когда отчим поехал в недобрый час на ярмарку. Котя лишь гадала, почему сваты приехали втроем, почему далекий богач с теремом прощал долг за безродную жену и кого вообще он прислал. Да ведь обычно родных невесты приглашали посмотреть на дом жениха. Но теперь, в этот мрачный холодный день, все происходило как-то неправильно, будто духи отвернулись от них. И вместо правды настала кривда — обряды сохранили только внешнюю часть без всякого высшего смысла, да и то какую-то искореженную и обрезанную. Эти люди в богатой одежде примчались на ретивых конях не веселым свадебным поездом: они пришли за уплатой долга.

— Что «ничего»? — устало спрашивала Котя, застыв изваянием со сложенными руками.

Она бы предпочла рыскать диким зверем по глухим лесам, выбиваясь из сил, или день напролет таскать от проруби на холм коромысло с тяжелейшими ведрами. Казалось, меньше бы истомилась, чем от бездействия и понимания собственной беспомощности. В горле теснился крик, но он бы ничего не изменил, даже если бы у всей деревни заложило уши, а испуганное воронье слетело с елок.

Да еще мать рядом, кажется, повредилась умом от горя: расчесывала себе и расчесывала длинные волосы, твердила ласково, что у отца такие же. И где же оказался этот отец? Все детские мечты Коти о заступничестве доброго отца, который каким-то чудом вернется в самый темный час, остались только глупыми сказками. В этот день окончательно погибло ее детство, распалось вместе с расплетенной косой.

— Все ничего, — ворковала мать, сплетая уже две косы и вкладывая в руку подаренный гребень. — Я ведь приданое тебе собирала еще с детства. Думаешь, отец твой все забрал? Я не разрешила, спрятала кое-что тогда у старейшины. Сундучок в сани должен отчим отнести.

— А нет ли среди того добра крепкого ножа? — холодно бросила Котя, сощурившись.

Она слышала от сказителей и певцов страшные предания про девушек, которые убивали себя на брачном ложе, чтобы не доставаться постылому мужу-злодею. Говорили, конечно, что души наложивших на себя руки не обретают покоя и отправляются прямиком в Хаос на поругание чудовищам. Но Коте казалось, что лучше уж предстать перед настоящими монстрами, чем покориться таким, что скрываются под личиной человека. Хотя она ничего не ведала о женихе и сватах. И неизвестность пугала не меньше Хаоса — почти одно слово, ведь никто не представлял, что находится по ту сторону Барьера и Охранных Камней в далеких морях-океанах. Котю обещали отвезти всего-то в соседнюю деревню, но ей чудилось грядущее схождение в иной мир.

— Котя! Котена! Только не вздумай так отвечать сватам и мужу! А если тебя отошлют за твой характер? Или, чего доброго, убьют, не приведи духи! — воскликнула прежним знакомым тоном мать, словно возвращаясь из чертога смертельного покоя.

Все-таки рассудок еще не покинул ее, в синих глазах заблестела привычная строгость, но смешанная с глубочайшей печалью. Коте стало слишком жалко родную: лучше бы она оставалась в полусне из воспоминаний и видений. Вот и старшие жены сели на лавку, покорившись судьбе в тягучем ожидании, и заунывно запели.

«Как будто покойник в избе!» — с отвращением подумала Котя, вспоминая длинный выдолбленный из ствола дерева гроб, напоминавший лодку. Она видела смерть вблизи в десять лет — оставила мир живых матушка отчима, достаточно добрая старушка. Но узнать ее хорошо не привелось, она хворала несколько лет на печи, а потом однажды осенью тихо умерла.

Она лежала совершенно неподвижная и посеревшая посреди избы, вокруг нее разносился сладковатый запах курящихся ритуальных благовоний и тлена, а женщины завывали песенные причитания: «Ой, богатая осень-то была, богатая — листопадная!» Листопад всегда символизировал смерть, и на миг Коте ныне почудилось, будто она тоже лежит в гробу, вроде и живая, но одновременно мертвая, смотрит в потолок на бревна и слушает плач матери.

«Листопадная… — отчего-то вспомнилось Коте. — Вот и я теперь словно лист на ветру. А корни мои далеко в жаркой стране за Круглым Морем, и дерево отторгает меня».

— Возвращаются! — всколыхнулись разом все в избе.

Мать как раз закончила приготовления женского убора — причудливой высокой шапочки — и накинула на голову и лицо Коти белый покров, отчего ощущение себя покойницей усилилось. Но Котя яростно укусила себя за большой палец правой руки, и реальность вернулась. Жизнь еще не иссякла!

Приходилось вспоминать, как хотела стать учеником охотника, как выслеживала зайцев и белок. И ей даже удавалось добраться до них с помощью небольшой пращи. Котя напомнила себе: она сильная, она со всем справится. Лучше уж быть сильной, чем превращаться в живое привидение, которому нет разницы между волей и неволей.

— Ну, как там? Как? — суетилась средняя жена у окна.

Рядом с ней запрыгали ее дочери, да еще младшие сыновья старшей жены не к месту засмеялись и заулюлюкали. Им-то никто не рассказал, что натворил их отец.

— Идут вон, — с облегчением выдохнула первая жена. — Так, муженек наш, старейшина и эти трое… Трое.

Она в растерянности помедлила, не зная, как же называть прибывших. Мать неуверенно спросила, нерешительно втягивая голову в плечи:

— Я так и не поняла, кто они. Родственники мужа? Друзья?

— Ни то, ни другое, — отмахнулась от нее старшая жена, одеваясь и готовясь выйти на мороз. — Да молчи ты. Сейчас главное молчи, я говорить за всех буду. Ох… Все за всех вечно. И думала вечно за мужа. А как сам подумал, так вот такого надумал нам на головы!

Теперь и она в открытую признавала сущую глупость ее дорогого муженька. Наверное, в молодости ей нравилось верховодить в избе, выдавая свои решения за мысли отчима. А теперь она ощутила давящую тяжесть: его проблемы тоже ложились на ее пухлые покатые плечи.

— Ой, да что же это я… Надо бы одеть тебя потеплее, — засуетилась мать, потянулась к красному зипуну, но тут на нее накатила тошнота, она пошатнулась.

Дитя в ее чреве подавало первые признаки своего существования и словно тоже протестовало против творящейся кривды. Котя едва успела подхватить мать и усадить на лавку.

— Сиди, отдыхай, воды попей, — вдруг решительно заявила средняя жена и протяжно вздохнула: — Духи милосердные, до чего дожили! Честные люди все, а до чего дожили! Разве я своих дочерей бы отдала вот так! Их же… Их… А старшая еще говорит мне давеча: «кто их возьмет? Такого же жениха скоро приведут им!»

Она заломила руки и закрыла ими лицо, впервые с нее будто маска слетела, а из широко расставленных глаз покатились слезы. Только теперь Котя понимала, что вторая жена ужасно боялась оказаться вдруг совсем бесправной младшей. А убогим ее дочерям и правда не нашлось бы добрых женихов, не польстились бы и на приданое, не столь уж богатое.

— Мама-мама, что с тобой? — обхватили ее с двух сторон ее близняшки.

— Ничего, родные, ничего. Вас со мной не разлучат, никогда не разлучат.

Ее слова изранили хуже любых угроз, Котя только стояла возле своей матери, поддерживая ее и не позволяя упасть. Мать же, словно ища защиты, вдруг уткнулась дочери в живот. Так делала Котя, когда была еще совсем маленькой. Она помнила, как пряталась в складках сарафана матери в день, когда по реке уносился большой корабль с косыми парусами. Его провожали с холма всей деревней, и селян окутывала глубокая печаль. Тогда-то и окаменело сердце матери, она еще заставила отойти от себя, холодно бросив: «Не делай больше так, Котена, ты уже большая».

И вот теперь она сама так же устало прятала лицо; в тот миг показалось, словно Котена переросла собственную мать, сделалась сильнее нее. Давящий на сердце страх улегся: ради матери предстояло быть сильной какое-то время. А его оставалось все меньше и меньше…

— Одна ты у меня, всегда будешь одной-единственной, — выдохнула мать, пока Котя исступленно гладила ее по волосам.

— Давай посмотрим, что там, — предложила Котена, приникая вскоре к оконцу.

На дворе уже стоял отчим, а перед ним застыли, словно три изваяния, все те же сваты в богатой одежде. Старшая жена тем временем выбежала к воротам и с приторной натянутой улыбкой шутливо начала:

— Ай, добрые люди, и с чем же вы пожаловали!

Она смеялась хрипом вороны, голос ее сел. Кажется, она боялась много больше оставшихся в избе. Обычно после таких слов следовал долгий веселый выкуп невесты, песни, хороводы. Свадьбы играли весной-летом, но даже если случались зимние, то никто не отказывался от веселья, слишком редкого в монотонной крестьянской жизни. Но сваты же лишь ответили холодно:

— Невесту ждем.

Трое, они будто сливались в одно единое существо и напоминали многоголового змея: совершенно разные, но одинаково зловещие. Двое молодых, третий постарше. К широким кожаным поясам у них крепились короткие мечи, но они не напоминали дружинников князя.

Котя слышала о странствующих удальцах, которые за звонкую монету продавали свое искусство владения оружием. Обычно каждого такого воина сопровождала невеселая темная история, которую он никому не рассказывал. Котя устрашилась, что именно с такими людьми ей придется проделать путь через лес в санях. Ей, одной. И только ей. Реальность навалилась и оглушила — все творилось взаправду и без ее участия, сколько бы она ни убеждала себя в какой-то силе. Она — тростник против трех мужчин с оружием.

— И какую же невесту? Нет у нас невесты, — всплеснула руками старшая жена, все еще продолжая начатую игру.

Все-таки она привыкла к традициям их деревни, по которым полагалось сначала вывести наряженную козочку или поросенка, подшучивая над сватами. Потом получить от них «выкуп», но и второй раз «обмануть», показывая обряженную в лучший сарафан маленькую девочку в качестве невесты. Обычно эту роль с великой охотой исполняли младшие сестренки или какие-нибудь родственницы. И уж только на третий раз выводили саму невесту. Так сваты отдавали дополнительные подношения друзьям невесты и семье.

«Надо же, как старается ради меня. Ах да, соседи же смотрят», — подумала Котя.

Жители селения и правда покидали свои избы, их не останавливал даже трескучий мороз. Они с интересом подступали ко двору, разглядывая богатые сани. Но, кажется, не понимали, присоединяться ли им к обряду выкупа или не стоит. Вскоре почти вся деревня во главе со старейшиной просто обступила молчаливым полукругом их двор. И выглядело это жутковато: будто пришли судить всем миром и расправляться с лиходеем каким.

Сваты же на глазах у всех резко осадили дребезжащее пение старшей жены, кажется, лишив ее дара речи резким восклицанием.

— Так, старуха, не нужны нам ваши игры, — топнул ногой один.

— Чарку зеленого вина ты нам поднесла — на том благодарим, — небрежно отмахнулся другой.

— А больше времени у нас нет, смеркается скоро, путь через лес неблизкий, — хмуро заметил третий, наверное, самый старший.

— Веди уже ее, — взмолился отчим, прячась за спину жены.

«Вот и все… Листопадная осень, богатая», — оборвалось что-то в сердце у Коти. Она поняла, что еще не одета, и собирала ее по нелепому совпадению средняя жена, торопливо наматывая платок и помогая как можно скорее надеть тяжелый тулуп. Мать же тоже оживилась, хотя еще пошатывалась. В избу, впуская из сеней холод, влетела старшая жена, отозвавшись с порога и как будто загребая руками:

— Ох, выводите. Все, змеюка, у тебя, оказывается, сундук приданого был, от старейшины принесли, в сани уже погрузили. Да подарок, подарок-то свой не забудь! Быстро-быстро!

Котя торопливо схватила со стола гребень в шкатулке, заметалась по избе, рассматривая, что еще взять. Зачем-то сунула за пазуху свой девичий венчик. Но в тот миг ей вдруг почудился неизменный зов, вещица как будто сама приказала не оставлять ее. Иных забытых вещей у Коти не обнаружилось.

— Кровинка моя, — только залилась слезами мать на лавке, когда старшая жена буквально выпихнула Котю наружу через сени.

Щеки тут же схватил мороз, кажется, выдался самый холодный день зимы.

— Вот и невестушка наша, — пропела старшая жена, показывая застывшую Котю.

Сваты оказались высоченными мужиками, они окружили с трех сторон, как три раскидистых дуба. Их обветренные лица покрывали шрамы. У одного он рассекал бровь, у второго длинной бороздой проходил вдоль щеки. Третий же щеголял перебитым носом. Они не напоминали ни крестьян, ни честных слуг торгового гостя. Хотелось верить, что, возможно, для опасной дороги через лес жених специально прислал обученных людей, воинов. Они оценивающе разглядывали Котену со всех сторон, да так, что в слоях теплой одежды она ощутила себя совершенно нагой.

— Поехали, садись в сани, — вскоре скомандовал ей старший из воинов.

— Хороша дюже, — довольно ухмыльнулся один из сватов, тот, что помоложе. — Хозяин будет доволен.

«Хозяин… Хозяин», — отметила про себя Котя, торопливо натягивая рукавицы. Не родственники и не друзья приехали за ней, а верные слуги — наемные воины. Слишком уж много страшных выдумок и песен вдруг сделались настоящим для Коти. А достаточно оказалось малого! Только в песнях герои обычно платили кровью за свои ошибки, а не за чужие.

— Чего встала? Али замороженная? — рявкнул на нее один из сватов, самый старший, самый угрюмый.

Из-под его черных кустистых бровей сверкали недобрые глаза, шальные и дикие. Но он помог Коте подняться в сани и устроил ее на шкурах, плотно накрыв ими. Только теперь по-настоящему ощущался лютый мороз, словно зима забыла, что скоро грядет первый месяц весны. Но не мороз терзал несчастную невесту, ее изнутри сковывал страх. В санях рядом с сундуком она почувствовала себя словно в берлоге у медведя или в плену у врагов. При этом на нее глазела вся деревня, но ни в ком не нашлось сочувствия.

— Трогай, — скомандовал молодому старший наемник.

И тройка вороных захрапела, готовясь кинуться прочь за частокол. Котя только сжалась в санях, натягивая до подбородка шкуру. И еще сердце ее кровью обливалось от новой боли: за всей этой суетой с одеванием и наматыванием теплого платка ей так и не удалось нормально попрощаться с матерью.

— Добрые люди, а как же духов почтить? — остановила сватов старшая жена.

Кажется, все застыли в оцепенении. Впрочем, к ее голосу присоединился и старейшина, и их деревенский друид, брат старейшины.

— Ах, да, еще духов, — отмахнулся недовольно младший из сватов.

Котя вздрогнула от грубого непочтительного тона. Они могли не уважать проигравшегося отчима, но духов чтили все. Кроме тех, кто пошел против их справедливых законов.

— Где же жених? — подошел к ним друид, опираясь на витую палку.

Говорили, что с помощью своего посоха он разговаривал с деревьями, и лес открывал ему свои тайны.

— Жених в селении ждет в своем тереме. Там и будет свадебный пир. Там и будет жить ваша дочка. Как княгиня! — хохотнул один из сватов, поглаживая черную, как кротовая шерсть, бородку.

Сравнивать простую крестьянку с княгиней тоже отважился бы далеко не каждый. Никто из селян лично не видел князя и его жену, но все верили, что он наделен силой духов, которые спускаются к мудрому правителю в день благословления его на престол. Котя же, по мнению селян, обладала связью только с Хаосом, за что безвинно и страдала.

— Так нам впрягать лошадей в сани? — неуверенно переминался с ноги на ногу отчим, словно желая убежать в избу и никуда не идти.

— Мы обряд освящения брака духами увидим? Поедем на свадебный пир? — с отчаянной надеждой спросила мать, подаваясь вперед и простирая руки.

Обычно она пряталась за спинами хозяев избы, о ее существовании порой и вовсе забывали, но теперь впервые не побоялась выйти вперед из толпы. И не остановила ее накатившая дурнота. В широко раскрытых глазах отражалось высокое зимнее небо, в них сквозила беспредельная тоска. Коте пришлось сцепить руки и прикусить до крови губы изнутри, чтобы не заплакать. Уже не за себя, а за мать, которую она вынужденно оставляла наедине с великим ее горем расставания. Одну во всем свете. А ведь еще неизвестно, переживет ли она поздние роды будущей осенью. Но Коте уже никто не расскажет, она это чувствовала.

— Зачем? — небрежно бросил один из сватов, коренастый мужик с копной рыжих, точно пожарище, волос и бурой длинной бородой.

— Но как же… — растерянно пробормотала мать. Хотя стоило бы ей и самой понять, что для недобрых людей молитвы друидов ничего не стоят.

— Оставайтесь в своей деревне, — со скрытой угрозой сухо оборвал другой сват. — Долг уплачен. Девка ладная, красивая. Хозяину понравится, и на том дело закончим.

Они рассматривали Котю, словно кобылку на торжище. Пусть они и не трогали, но хищные жадные взгляды липли, словно дикий мед, на который слетаются злые пчелы.

— А если вдруг вы нас обманули, и она хворая какая — обратно пришлем и потребуем, как изначально хотели, — подал голос третий, страшно цокнув кнутом по сапогу и рыхлому снегу.

Все трое сверкали глазами на обмершего отчима. Взрослый крепкий мужик, казалось, желал провалиться сквозь землю, готовый в любой момент заплакать от отчаяния и бессилия. Он не рассказал никому из соседей о случившемся, соврал всем, будто просто напился на ярмарке, за что его изругала жена. Но при появлении сватов селяне столпились у двора, рассматривая странных людей из-за леса. По толпе проходились шепотки, хотя для Коти они сливались в единый неразборчивый гул.

— Забирайте, забирайте ее, добрые люди! Не хворая! Совсем не хворая! Сильная девка! Хоть в прорубь может нырнуть — ничего ей не станется, — затараторила старшая жена, едва не кидаясь в ноги страшным «сватам».

Котя же сидела в санях, укутанная шкурами, но холод по-прежнему шел изнутри. Она едва не теряла сознание.

— Как же обряд-то? — все-таки подал голос старый друид, выступая вперед, и селяне молча поддерживали его.

— Обряд с духами будет в нашей деревне, — повторили ему.

— Иди отсюда, старик, — рыкнул на него старший наемник.

И друид отошел, тяжело опираясь на посох, лишь выдохнув едва слышно:

— Беззаконие творится, беззаконие. Хаос вас покарает, если дурное замыслили.

Но отвечать ему не стали, лишь приказали трогать. Звонко свистнула плеть по бокам вороных коней, они захрапели и вскинулись. Гривы развевались по ветру, вокруг поднялся небольшой снежный вихрь. Дом исчезал в нем. Или же перед глазами все плыло. Туго стянутые под убором и платком две косы давили голову, обхватывали ее тугими змеями.

— Прощай, Котя… — сквозь поднявшееся ржание и скрип саней по снегу донесся едва уловимый голос матери.

— Будь счастлива, родная! — ответила как можно громче Котена, и ей показалось, что каждый шаг коней от ворот — это путь в царство мертвых или за барьер Хаоса.

Теперь она считала, что жертвует собой ради мамы, словно воин на поле боя. Вот только не по своей воле и не от своей вины приходилось ей жестоко расплачиваться.

«Ну, вот и все. Богатая осень была, листопадная. Листопадная», — сказала себе Котя, когда сани вылетели за частокол.

Ветер ударил в лицо, словно дыхание неизвестности. Он подхватил неведомо где найденные иссохшие бурые листья, закружил их, завертел, сжимая и растирая в своих жадных руках.

— Эгей! Быстрей! — только стегал коней наемник на облучке.

Путь пролегал через лес, частокол деревни все быстрее терялся среди зарослей, вскоре он остался лишь тусклым пятном в белесом мареве. Котя, сколько хватало глаз, смотрела из саней на родные места. С двух сторон ее сторожили страшные люди, третий нещадно бил коней, пока они не перешли на бешеный галоп. Если бы не «сваты», зажавшие по правую и левую руку, Котя вылетела бы из подскакивавших на снегу саней, едва не переворачивающихся на поворотах. Но возница, похоже, знал свое дело, точно привык уходить от погонь. Они ворвались в лес, распугав птиц, которые взлетели с веток и окатили снегом. Котя почувствовала, как холод засыпался за шиворот, неуютно поежилась и дернулась.

— Эй-эй, не балуй, — буркнул недовольным басом старший из наемных воинов, когда Котя случайно задела его локтем.

— Извините, — отозвалась она сухо, но не позволяла себе лепетать или шептать. Перед такими людьми, решила она, нельзя показывать свою слабость.

Наемник же довольно скривился:

— Да, понравишься ты хозяину. Он таких девок любит.

Котя молчала, боясь спросить, куда же ее везут. В ее голове рождалось множество вариантов — один страшнее другого. Терем и уплата долга… А не в дом ли увеселений ее продали под видом замужества? Она слышала, что новый князь запретил их, назвал уделом беззаконных южан из-за Круглого Моря, которые не почитали духов леса и Барьера. Но худые люди по-прежнему собирали девок по деревням, сирот или попорченных, предлагали богатый терем и жизнь младшей жены. В обещанных хоромах участь их ждала иная, постыдная и безрадостная. А когда приезжали люди князя, то девушек выдавали за честных служанок богатого купца. Котя ужаснулась, вновь потянув до подбородка шкуру, словно ее уже раздевали. Вдруг для нее все сложилось в единую картину.

— Думаешь, мы разбойники какие? — усмехнулся все тот же бас.

Кажется, Котя все-таки выдала себя смертельной бледностью лица. Сани для нее сделались почти колодой гроба.

— Не думаю, но вы ничего о себе не рассказали, — отозвалась Котя и смело подняла глаза.

Наемник уставился на нее в упор, словно испытывая. Тяжелый долгий взгляд из-под кустистых бровей давил, как камень на грудь. Ни у пахарей, ни у охотников нет такого, только у тех, чье оружие испробовало человеческой крови. Котя испугалась, что ее ударят по лицу, принуждая опустить голову, но не сдалась. И тогда наемник гулко рассмеялся:

— Испугали мы тебя? Видим! Прости нас, глупая ты девка. Не разбойники мы и не в дом увеселений тебя везем. А у хозяина и правда терем есть, будешь его третьей женой. Да, уплата долга. Да, торопимся. И что же? Младшей женой берут тебя, как и говорили. Прежние две стары уже, а ты вроде крепкая.

«Значит, и сам он не молод», — подумала Котя, но сковывающий ужас немного отступил. Все-таки замужество лучше полного бесчестия. Хотя поверить до конца все еще не удавалось.

«Дожила, — обозлилась на себя Котя. — Уже радуюсь такому. Ну, давай, радуйся тому, что не убили еще». Покорность и временное облегчение сменились новой волной яростного гнева. Она все еще не смирилась с тем, что это ее судьба, ее участь до самой смерти.

Но даже если бы она пожелала сбежать, не сумела бы: ее повезли незнакомым путем, в лесу уже повисли сумерки. Дорога взлетала вспаханными снежными брызгами из-под тяжелых конских копыт. Ничего не оставалось, только сугробы и поземка, да еще поднимался ветер, поэтому Котя накрылась шкурой почти с головой. Отовсюду доносился скрип сбитых сугробов и негромкие переговоры наемников. Они не веселились и не пели песен, даже не отпускали скабрезных шуток. Казалось, они ведали о некой опасности, с которой Коте еще не приходилось сталкиваться. И от этого сделалось еще неуютнее. Сумерки все сгущались, провожатые зажгли два факела.

— Протянули долго. Хаос побери эту толстую бабу с ее «выкупом» и старейшину с его расспросами, — выругался один из наемников.

Котя выглянула из-под шкуры: ее уже окружала кромешная темнота. Над головой только раскинули лапы ветки, да колыхался темный покров Хаоса. Ночью свет Барьера исчезал, переходил на другой материк, как говорили, и люди оставались один на один с непознанным огромным миром по ту сторону. Но ничего в нем не видели, хотя кто-то утверждал, что сквозь ночное небо возможно узреть страшных чудовищ.

Коте посчастливилось не наткнуться взглядом на монстра, она созерцала только плотную черноту с переливами синевы. Хаос выглядел как глубокий омут: волновался бликами и смутными тенями. Коте даже нравилось в детстве рассматривать его вечерами, зная, что все они под защитой Барьера и духов. Но здесь, в лесу, опасность чудилась в каждой тени, за каждым стволом.

Вновь сердце сжалось от отдаленного странного зова, вновь девичий венчик словно ожил за пазухой, зашевелились на нем неправильные узоры. Котя рассматривала темноту леса широко раскрытыми глазами — и вот среди мглы загорелись два крупных оранжевых глаза.

«Волк!» — хотела вскрикнуть она, но язык примерз к нёбу. К тому же она давно уже знала, что это существо вовсе не волк, потому что не вьются они смутной тенью без формы и цвета, и нет у них над головами короны из ветвей. Существо же словно переливалось волнами, каждый раз меняя очертания — то волчья стать, то оленья, то грациозного снежного барса. Да еще на спине временами вздымались словно крылья. Неизменно блестели только яркие непроницаемые глаза.

«Что если кто-то прорвался через Барьер? Если меня выслеживает создание Хаоса, то мне не спастись. Но зачем я Хаосу? Я ведь не иная. Нет! Не иная. Уходи, добрый зверь, уходи в свой мир», — мысленно заклинала Котя, невольно сдавливая девичий венчик под шубой. Она все больше ощущала себя одиноким листочком, оторванным от дерева, высыхающим, рассыпающимся.

— Постой-ка, слышишь? — насторожился вдруг старший наемник, отвлекая ее.

Вокруг лес и правда скрипел без порывов ветра. Оранжевые глаза и силуэт уже исчезли, но насторожило провожатых что-то другое.

— Дорога перегорожена! — воскликнул тот, что управлял лошадьми.

— Слышу, Хаос проклятый! — выругался наемник с другой стороны, но тут же вдруг пошатнулся и придавил опешившую Котю: из спины его торчала стрела.

У нее от ужаса даже крик застрял в горле.

— Засада! — закричали оставшиеся двое, выхватывая мечи.

Через мгновение сани окружила дюжина человек, в руках каждый сжимал копье или лук. У нескольких даже обнаружились мечи и кольчуги. Но в сумерках они выглядели не лучше стаи диких зверей, а пахли еще хуже.

«Разбойники», — выдохнула Котена, обмирая. На нее давило тело мертвого наемника, впервые она столкнулась с чьей-то погибелью так близко. Она поняла, что прошлая ее жизнь окончательно рассыпалась в прах.

— Взять их! — зычно скомандовал главарь.

Злая чаща

Лиходеи подступали со всех сторон, наемники жениха встали над обмершей Котей каменными изваяниями с обнаженными мечами и факелами. В сумерках враги замерли на какое-то время, словно стая волков.

— Уходите! Золота у нас нет. Только женские тряпки, — отозвался один из провожатых.

— К Хаосу ваше золото! — прохрипел самодовольно главарь. — Мы и без тебя знаем, что у вас нет золота. Зато есть девка.

«Знают… Знают! Как будто поджидали именно меня», — ужасалась Котя. Вблизи ее бедного селения никогда не орудовали разбойники, обычно они подстерегали путников на больших трактах. Но теперь перегородили узкую лесную дорогу, окруженную непролазной чащей; на ней бы и две телеги не разъехались. К тому же они заранее повалили дерево, значит, знали, куда понесутся запряженные вороными сани.

Испуганных коней уже хватал под узцды один из разбойников. Они храпели, кусались и нестройно плясали на месте, отчего сани тряслись из стороны в сторону. Котя же сидела в глубине и видела перед собой только торчащую стрелу и спину покойника, еще теплого, но обмякшего и неподвижного, заливавшего кровью шкуру. Хотелось выбраться из тесноты саней, ринуться прочь. Только быстрые ноги не унесли бы от злых людей, взявших в плотное кольцо.

— Отдайте нам девку. Вы же такие же «честные люди», как и мы, — заигрывал с охраной главарь, огромный косматый мужик в некогда дорогом драном кафтане и шкурах. — Что вам дороже — жизнь или слово хозяину? Уйдете от своего, найметесь к нашему!

— Наемник отличается от разбойника тем, что не предает хозяина, которому служит, — отвечал неуклонно старший из провожатых.

И в тот миг Котя невольно зауважала его. Если еще совсем недавно ее и все селение напугали три человека, продававших свой меч за деньги, то теперь кровь стыла в жилах от обступившей лесной братии. Они не ведали никакого закона, никакой чести. В сумерках их силуэты напоминали диких зверей, они почти бесшумно крались по снегу.

— Ну, как знаете! — махнул главарь после недолгих переговоров.

И тут же вскипела ожесточенная сеча.

Один из разбойников запрыгнул в сани со стороны спинки, отчего Котя отчаянно взвизгнула. Прямо над ней свесилось грубо высеченное чумазое лицо с горящими безумными глазами. В руках разбойник сжимал нож, которым не успел замахнуться: молниеносным движением его сразили мечи наемников. Он сполз в сани, и Котя тихо застонала, потому что теперь ее придавливали сразу два мертвых тела. Не к добру она смерть вспоминала, не к добру зов слышала, и уж совсем не к добру чудилось ей создание Хаоса. С самого утра ее собирали будто не на свадьбу, а на похороны. Но кто бы предрек ей бесславную погибель среди леса?

Воздуха не хватало, едва удавалось следить за мечущимися огоньками факелов. Клинки лязгали о клинки, разбойники тыкали копьями, свистели стрелы, но главарь приказал им:

— Опустить луки! Вы попадете в сани, олухи!

Наемники и правда защищали сани с двух сторон и пытались отбить коней, чтобы развернуться и ринуться прочь. Хотя им не давали и подступиться, силы оказались неравны. Вновь лязгала сталь, донесся чей-то предсмертный стон.

Взлохмаченный множеством ног снег вокруг саней уже не белел, а чернел от проливавшейся крови. Котя никогда не видела столько красной руды, сока жизни. Но не ужасалась этому, куда больше страшил ее исход стремительного поединка. Она хотела, чтобы ее окутало смутное состояние нереальности, неверия, но разум оставался ясным и слишком отчетливо передавал картины происходящего, от которых бросало то в жар, в то в холод.

Вот старший наемник кинулся рысью на противника и вспорол ему живот. Пояс тулупа треснул и разлетелся, как и человеческая плоть. И вместе с лоскутами материи посыпались дымящиеся внутренности. Но Котя не испугалась, а обрадовалась — уже не дюжина, уже меньше оставалось лиходеев. Она очень плохо считала, но понимала, что их теперь не больше девяти.

Старший наемник рубился с закалкой бывалого воина, прошедшего не одну битву, уклонялся от стрел, нырял под копьями, отводил от себя клинки. Более молодой ставил на скорость: он верткой куницей юркал за спины нападавших и одним ловим движением легкого меча наносил колющие и режущие удары.

И все же натиск оказывался неравным: лес уже погрузился в кромешную тьму, а врагов не делалось меньше. Они и не думали отступать, не давая шанса на побег. Постепенно они оттеснили охранников от саней и окружили. Котя видела, как воины встали спина к спине, а их со всех сторон тыкали копьями. Но они обрубали древки с наконечниками, стремясь пробить оцепление.

Вдруг более молодого все-таки зацепили, он приглушенно охнул и схватился за правый бок. А потом с яростью безумного кинулся вперед, прямо на копья, снося сразу две разбойничьи головы. Через миг он повалился ничком на снег, из тела его высунулись обломанные копья, курящиеся на морозе окровавленными остриями.

Котя только сдавленно ахнула, когда поняла, что у нее остался всего один защитник. Старший из наемников вырвался и кинулся к саням. Котя увидела, что к ней уже лезет не в меру торопливый разбойник. Тогда она вспомнила о кинжале, которые все еще сжимал в руке мертвец. Пришлось постараться, чтобы скинуть с себя два трупа. К тому же руки и ноги нещадно дрожали, но в пальцы правой вскоре уверенно лег кривой нож, легкий и острый. Таким не рубятся в поединках, а подло колют в сердце или живот. Котя схватила его и спрятала под платком. Тут же перед ней выросла черная тень разбойника.

— Что, девица, не хочешь идти с нами? — пропел он, угрожая кривым клинком.

Сзади доносились звуки тяжелого неравного боя, последний уцелевший наемник отчаянно ругался и призывал нездешних духов в помощь. Дыхание его вырывалось хрипом, с каждым разом все тяжелее. Котя же видела перед собой широкое грязное рыло. И никто бы не пришел ей на помощь.

Разбойник потянулся к ней, почти не угрожая клинком. Котя сжалась и приготовилась, точно маленькая рысь перед прыжком. В руках ее хватало силы, не просто так с детства приучили к нелегкой работе. Она вспомнила, как праща ее поражала кроликов, вспоминала их разбитые головенки. Пушистые и ласковые зверьки вызывали порой сожаление, но уж очень хороши они оказывались в супе и на вертеле. А здесь же сочувствия никто не пробуждал.

В мгновение удара Котя не видела перед собой человека, не верила, что именно такое создание когда-то слепили из глины мудрые духи. Эту черную тень даже Хаос бы не выплюнул. Рука не дрогнула, и Котя нанесла удар, когда разбойник потянулся к ней и невольно открыл живот.

— Хаоса тварь! — взвыл он, а потом добавил еще несколько более крепких слов, схватившись за рану.

В лицо Коте брызнула кровь, окропляя некогда белый платок. Разбойник еще дергался, он замахнулся ножом, и Котя, не помня себя, нанесла еще один удар почти в то же место, всаживая нож по самую рукоять. Она знала, как разделывают мясо, знала, что надо приложить усилие.

Убийство? Она не понимала этого в миг невозможной опасности. Нож вырвался из тела, но пока разбойник двигался, Котя продолжала пронзать плоть, дырявя толстый тулуп. Варежки она потеряла, руки покрылись кровью, нож скользил под пальцами. Но она не могла остановиться, пока враг, ее личный страшный враг, не повалился на бок, испуская дух в последнем хрипе.

— Беги! — вдруг донеслось из-за спины, и она увидела, как ее последнего защитника насаживают на самодельные охотничьи копья, буквально поднимая над землей. А потом его кинули на снег и поставили на колени, держа копьями, вонзенными в спину.

— Хороший меч! — ухмыльнулся главарь, завладев оружием сраженного врага. И через миг снес ему голову.

Котя уже не видела этого, лишь слышала глухой взмах, рассекающий воздух, и влажный звук, после которого некий предмет ударился о снег. Голова… Голова.

Котя кинулась из саней раньше этого страшного момента, она наступила на труп поверженного врага, ее валенки пропитывало нечто скользкое и вязкое. Она кинулась куда-то в чащу, не разбирая дороги. В руках она сжимала два разбойничьих ножа, отнятых у мертвецов.

Ужас первого убийства не приходил к ней, все застилала необходимость спастись. Любой ценой! Как угодно! Она верила, что сумеет добраться до деревни. Может, не своей, может, совсем чужой, но хотя бы до любого жилья честных людей. Доберется — твердила она себе. Тем более, что ряды лиходеев поредели, их осталось не больше шести. А ведь сражалось с ними всего двое мужчин! И еще одного уничтожила одна девушка, которая теперь царапала лицо о кустарник.

Ноги проваливались в сугробы, слишком длинный праздничный сарафан мешал. Котя размахивала руками и, выбиваясь из сил, неслась прочь. Ей казалось, что она быстрее оленя, но постылые разоренные сани почему-то все не отдалялись.

— Куда побежала? — донеслись из-за спины голоса.

Слишком близко! Она поняла, что засаду подготовили в таком месте, где чаща смыкалась непролазной стеной. Через нее бы проскользнул разве только мелкий зверек, но не человек. В тот миг Котя пожалела, что не умеет обращаться в разных созданий по своей воле, как чудовища из Хаоса. Уж лучше быть чудовищем, чем беспомощной загнанной девчонкой. И не спасли ее даже два кривых ножа. Очень скоро ее обступили кругом оставшиеся разбойники.

— Далеко ли собралась, девка? Вхаро проводит тебя, Вхаро лучше знает, где тебе будут рады, — ухмыльнулся их главарь.

Ровные желтоватые зубы напоминали оскал, клыки выступали, точно у дикого зверя. На худом заросшем черной щетиной лице выделялись безобразные длинные шрамы. Главарь был одет в шкуры, точно дикарь, не знающий огня. Говоря каждое слово, он будто глухо утробно рычал.

«А не он ли тот монстр Хаоса?» — перепугалась Котя, но совсем не узнавала в главаре черты странного зверя. Она не могла объяснить, но почему-то связывала далекий призрачный зов с появлениями двух оранжевых глаз.

Только теперь она поняла, что эта неуловимая песня без музыки и слов не пугала ее, а успокаивала. Но в присутствии некого Вхаро ее окутывал только страх, подгибающий колени. Жадно блестели ярко-желтые глаза разбойника, в руке он держал добытый после ожесточенной стычки меч. А откуда он пришел — из мира людей или из-за Барьера — не столь и важно.

— Вхаро, да что ты с ней церемонишься? Нам ее не велели никуда доставлять, — загоготали его ватажники, оттесняя к стволу дерева. Они сжимали плотным кольцом.

— Сказали: делайте, что хотите. А известно ведь, что мы хотим! — присоединились к возразившему несколько голосов.

— Назад! — срывающимся голосом, воскликнула Котена. — Я зарежу вас! Всех вас!

Она вскинула ножи, держа их обратным хватом, хотя обе руки дрожали. Любой бы понял бесполезность сопротивления, но сдаваться на жестокое поругание не хотелось. Может, взыграла южная кровь далеких стран, может, накопленная за все годы унижения ярость. Но Котя замахнулась ножом, гневно закричав, хотя вышел жалкий девчачий визг.

— О, какая страшная, — рассмеялся Вхаро, жадно принюхиваясь длинным горбатым носом, будто к добыче.

Но ее намеревались не съесть. Котя предпочла бы стать добычей медведя или стаи волков в те страшные мгновения.

— Давай еще, девка, дюже ты забавная, — давился бешеным хохотом главарь.

Котя вжалась спиной в ствол дерева, посмотрела украдкой за него — лес, непроходимый лес. Ее бессмысленное сопротивление сломило не нападение, а этот глухой издевательский смех. Она вдруг поняла, что совершенно беспомощна перед страшными людьми. Руки неверно задрожали, когда она замахнулась для удара. Вхаро поймал за запястья, сдавил их, заставляя выронить ножи, а потом придвинул к себе, рассматривая.

— Забавная, но что с того? И ради нее-то Вен Аур прогневал самого Моля? — вдруг пробормотал нечто неразборчивое главарь и крикнул своим разбойникам: — Вяжите ее.

Через мгновение руки Коти выкрутили и стянули грубой веревкой за спиной; запястья горели, на пальцах все еще скользила и застывала кровь. Котю повели к тем же постылым несчастливым саням. На облучке уже устроился возница в рваном кафтане. Поваленное дерево общими усилиями убрали с дороги.

— Что, девка, не нравятся мои люди? Не нравится эта встреча в лесу? Но это было предрешено. Судьба и все такое! Не веришь в судьбу? А я когда-то верил, — ухмыляясь, прошептал Вхаро, закидывая несчастную Котю в сани.

Теперь ее сторожили не двое крупных мужчин, а по трое с каждой стороны. Все вместе они едва не выпадали из саней, ужасно сдавливая бока на поворотах. Временами казалось, что лесная братия ее совсем сплющит, а когда Котя жалобно стонала, ей скабрезно отвечали:

— Привыкай к нам, сестрица, мы парни горячие!

Котя только глядела прямо перед собой, она не замечала в кромешном мраке, куда ее везут. А Вхаро, сидящий рядом с возницей, как будто видел сквозь темноту.

«К кому я попала? За что? За что? За что?!» — только тихо всхлипывала Котя. И красивые картины листопадной осени с образами смерти отступали куда-то далеко, она ощущала себя не сакральной жертвой, а чем-то более неприглядным — разорванной мертвой тушей, истерзанной, никому не нужной. Постепенно к ней возвращался образ первого убийства, и от того мутило. Но она бы без колебаний нанесла разящий удар каждому налетчику, если бы у нее хватило сил.

Жаль, мечты о возмездии слишком часто оставались лишь мечтами, слишком многие так и пропадали в лесах. И не приходили к ним в заступничество добрые духи. Котя не могла считать себя какой-то особенной или избранной для их великой милости.

Но она не собиралась сдаваться. Другая девушка давно бы лишилась чувств, Котя же сидела и мужественно сжимала онемевшие кулаки за спиной. Она давила слезы и томящийся в груди крик, рассматривая несущийся навстречу лес, безрезультатно силясь запомнить дорогу. И даже зубы не стучали, разве только от холода: в суматохе с нее слетел и теплый платок, и женский убор. По плечам только метались две косы, за которые временами с силой дергали разбойники. Похоже, их это забавляло. Они наслаждались удачной добычей, уже примеряясь к сундучку с приданым.

— Золота у них нет. Проверим, что у них есть, — жадно хохотали они.

— Дележка по моему приказу! И только по моему, олухи, — гаркнул на них Вхаро.

От его голоса все притихли, а Котя и вовсе сжалась.

— О, так ему невесту везли, — дотрагиваясь до двух кос, вдруг заключил разбойник, переводя тему нехитрого разговора.

— Для чего, думаешь, мы засаду делали? Дурень, Хаос тебя возьми, вечно не слушаешь, — смеялись его приятели.

В скором времени они достигли лесной стоянки — укрепленной землянки в окружении редкого частокола. Котю бросили плашмя на вытащенную из саней шкуру. И при этом завязали рот обрывком ткани, наверное, опасаясь, что она закричит. Непримиримая пленница еще пыталась лягнуть врагов, за что получила ощутимый удар по голове, на некоторое время выбивший из нее дух.

Когда она очнулась, разбойники уже развели костер и жарили мясо, негромко переговариваясь и рассматривая добычу, вытащенную из саней. Вскоре кто-то заметил шевеление пленницы. Тут же Вхаро довольно скривился:

— Хороша девка. Крепкая. Должна всех нас выдержать.

— Так давай ее сюда, — воодушевленно гикнули разбойники.

И Котя почувствовала, что ее нутро сворачивается тугим узлом и цепенеет, отзываясь невыносимым отвращением. Теперь она в полной мере осознала, что с ней намерены сделать разбойники. От них не удалось бы откупиться, а в далеком лесном остроге не нашлось бы никакой подмоги. Котя судорожно поискала глазами выбитые у нее ножи — они бы пригодились. С их помощью, она бы перерезала веревки, попыталась снова сбежать. А если бы догнали — заколола бы себя, как в страшных старых сказаниях. Только в легендах никто не чует жуткий запах немытых тел, не слышит во всех подробностях мерзких разговоров.

— А через недельку отправим к муженьку. Вот уж «невеста» придет Игору Щелезубому. Думал, мы не найдем, как отомстить ему? — перебрасывались фразами разбойники.

— Да-да, зато наученная всему! Будет нас вспоминать на ложе с ним, — заливался лающим хохотом ватажник.

— Сначала поедим и добычу разделим. Девка никуда не денется, — мрачно оборвал его Вхаро, отделяя ножом куски жареного мяса. — А если понравится, так и не через неделю.

— Что, Вхаро, себе оставить хочешь?

— Может, и оставлю. Но вы-то ничего не потеряете! Все мое — ваше, — отзывался главарь, скаля клыки.

— Это верно, брат!

На какое-то время они погрузились в жадное поедание мяса. Котя тоже проголодалась за тяжелый день, но нараставшее смятение мешало это понять. Ее лишь мучила жажда, она кусала снег, насколько позволяла ненужная тряпица, режущая края рта. Приходилось до боли упираться гудящей головой в твердую землю, увитую переплетениями корней — лишь бы не разрыдаться. Любой стон или плач послужил бы для разбойников верным сигналом. Ведь им так нравилось терзать и мучить беспомощных созданий.

— Давай жребий, что ли, тянуть, кто первый попробует. Передеремся же. Девка-то, небось, непорченая еще, — предложил разбойник.

— Жребий? — угрожающе глянул на него страшный предводитель.

— Вхаро, понятно, первый, ты же главарь, — тут же выставил перед собой руки ватажник, с испугом улыбнувшись.

— Почитай, кто первый будет, тот и ее «муженек», — усмехнулся другой.

И они снова взорвались гадостным хохотом, от которого Котя зажмурилась, желая закрыть уши. Она с огромным трудом боролась с тошнотой и прошибающим насквозь нервным кашлем.

— Кто их, девок, поймет, — завел рассказец какой-то разбойник. — Знавал я одну в молодости: все-то строила недотрогу. Красивая девка была, плечи ровные, зубы белые, груди большие, — он даже изобразил руками фигуру, начертив ее по воздуху. — Ну, так я всегда был парень не промах, подкараулил ее у сарая как-то вечером, зажал там. Думал, первым буду, она вроде как и не сопротивлялась. А у нее там… Колодец, словом. Тьфу, может, даже женился бы, если бы не зажал!

— Вот бы тебе сюрприз был, — снова рассмеялись лиходеи, жадно чавкая кусками жареной оленины.

— Так и придушил ее — и в лес. Вот с того дня я и понял: сначала пробуй, потом женись, — отозвался разбойник, жутко довольный своей убогой остротой. — А лучше не женись вообще, если можно пробовать так.

И они снова взорвались отвратительным гоготом. От каждого их слова Котю все больше мутило, она закрывала глаза, чтобы не зареветь. Она сильная, она же сильная — так она сказала себе в деревне. Ох, а раньше-то главной ее бедой казалась старшая жена. Кто же ведал, что все познается в таком страшном сравнении.

— Эй, ты, — вдруг обратился к ней Вхаро, — поешь, что ли, а то загнешься еще.

Он подошел к ней и развязал рот, а когда она не смогла откусить и кусочка, крупный палец главаря протолкнул мясо, едва не ломая передние зубы. Котя только глухо охнула, заставляя себя работать занемевшими на холоде челюстями. Жесткая оленина не лезла в горло, но под пристальным взглядом Вхаро делалось слишком страшно.

— Ты нам живая нужна. С мертвыми пусть чудища Хаоса развлекаются, — заметил один из разбойников, который выглядел старше остальных. К тому же на нем лежала печать какой-то изможденности: под глазами наливались алые мешки, а все лицо покрывали шрамы и рытвины.

— Что? Правда развлекаются? — заинтересовались разбойники и временно оставили в покое Котю.

Она выплюнула оленину и вновь схватила чистый снег, холодящий горло. Потом главарь снова завязал ей рот.

— Да кто их знает. На Отвергнутом Архипелаге вообще такое творится… Ох… — продолжил разбойник и вдруг вздрогнул всем телом.

— А ты был там? Это же край света!

— Был. Как же.

— Брешешь! — вторили хором ему остальные лиходеи. Но сами замерли от интереса, только Вхаро небрежно скалился.

— Я одного прирезал, сына князька Молниесвета, кажется.

— У, опасно это! За такое разве не казнят сразу?

— Отец его, беды ему на голову, решил, что смерть — это милосердие. Давно это было, я сам мальчишкой был. И вот меня выслали туда, за Охранные Камни! Прямо к разрыву Барьера, — сбивчивым голосом продолжил рассказчик. — Там ведь люди живут все еще. Но странные: водятся с монстрами, жертвы им приносят, поклоняются им. В одном племени даже в жены выдают им своих девок… Да какой девок — и мужиков заодно. Монстрам разницы нет. Кого выберут, того и забирают. Живой ты, мертвый. Баба ли, мужик…

При упоминании об этом по банде прошелся шепоток отвращения. Похоже, рассказы о крае света пугали даже самых худых людей. Они-то творили беззаконие только в своих дремучих лесах.

Родина Коти — Соединенные Княжества Ветвичи — находилась в самом центре их мира, вокруг теснились среди северных сосновых лесов и южных степей соседние государства, и никто не слыхал о порядках, заведенных в далеких страшных местах.

Говорили, что Барьер в двух местах треснул в незапамятные времена, якобы задел его когтями огромный Змей из Хаоса. Тогда настала пора великой боли, множество людей погибло от хлынувших через разрывы монстров. Но пришли отважные маги-мореплаватели, которые оградили уцелевший мир Охранными камнями. С тех пор те высились неприступными рифами, которые не сумело пересечь ни одно чудовище. Но за их пределами все-таки остались проклятые земли, далекие острова. Что творилось на них, никто не ведал, но высылали туда на верную смерть самых страшных лиходеев. Это все рассказывал давным-давно отец. Котя и не думала, что наткнется на человека, который воочию видел разрыв Барьера.

Впрочем, истории ее не занимали в те страшные мгновения, они лишь давали отсрочку. Котя по-прежнему не собиралась сдаваться, она судорожно рассматривала лагерь разбойников в поисках самого маленького ножика или хотя бы острого камня. Но когда ничего поблизости не нашлось, она попыталась потянуться руками к дереву, стереть веревки, даже если вместе с запястьями. Но ее тут же опрокинула обратно набок сильная ручища Вхаро, похожая на лапу медведя. Лицо снова уткнулось в шкуру и снег, шершаво царапнувший щеку.

— Смирно лежи, — приказал главарь, дополнительно надавив сзади на шею.

Котя глухо зашипела от боли, но замерла, чтобы ей не сделали еще хуже.

— А монстры вокруг плавают в океане и из Разрыва выползают свободно, как к себе домой, — продолжал рассказчик, размахивая руками у костра. Глаза его при этом стекленели и переполнялись трепетом.

— Как же ты выбрался? — спрашивали заинтересовавшиеся разбойники, кажется, воспринимая историю как очередную небылицу.

— Как-то. На дырявой лодчонке. Не знаю, как в море чудищ выплыл, пил соленую воду, ел сырую рыбу. Только это лучше, чем стать кормом змея или еще кого. Они же непонятные такие! Не звери, не люди, не растения — все вместе и все сразу! Лучше уж смерть, чем жизнь на том острове.

— Да брешешь ты все! С края света не возвращаются, — отмахивались от него порядком притихшие разбойники.

Котя же уже толком ничего не слышала, потому что лапища Вхаро жадно перебирала ее косы и все сильнее давила на шею.

— И вообще захлопни варежку, а то от твоих россказней с девкой тешиться не захочешь, — вздрогнул другой разбойник, подсаживаясь к костру.

От его слов к горлу Коти снова подкатила тошнота, она вновь украдкой рассматривала лагерь в поисках спасения.

— Верно, радоваться надо! Такая добыча! Такое приданное с ней везли! Ты погляди, непростая девка-то, откуда у нее в сундуке золото из-за Круглого Моря?

— Добычу по моему приказу делить! Кто-то забыл? — тут же вскочил Вхаро.

— А мы не делим, мы только смотрим, — виновато пробормотали разбойники, копаясь в сундучке с приданым.

Из него покидали в грязь бережно сложенные матерью вышитые рушники, несколько сарафанов, красивые уборы, теплые пуховые платки… Зато добрались до самого дна, и там их заинтересовали поблескивающие предметы.

Котя и не подозревала, что у нее есть какое-то добро, оставшееся после побега отца. О золоте она вовсе никогда не слышала и только в руках разбойников впервые увидела тяжелые тугие браслеты, горящие желтым свечением в пламени костра. Четыре разных обруча, тяжелая крупная фибула, длинное ожерелье — все пламенело драгоценным металлом. На них змеились разноцветные узоры из яшмы и бирюзы. Но дорогие побрякушки не могли купить свободу.

«Нельзя было отдать их? Не простили бы долг?» — со злостью подумала Котя, злясь уже на мать, но тут же вспоминая, что не по ее вине она оказалась в лапах разбойников. Впрочем, если бы в качестве платы приняли ее заморское приданое, то всей этой истории и вовсе бы не случилось. Она бы уже давно заснула на жесткой лавке, а наутро пошла бы в коровник и курятник, возилась бы с безответной скотиной, разбрасывала зерно птицам, слушала горланящего дурным голосом старого петуха. И жизнь текла бы и текла по своему руслу, монотонно, серо, но безобидно.

Теперь же Котя лежала со связанными руками на шкуре, снег забился за шиворот и в растрепанные косы. Вскоре к ней двинулась огромная тень главаря. Лиходеи уже закончили дележку добычи, посетовали, что ее недостаточно.

— Добра мало с тобой оказалось, но ничего, откупишься собой, — ухмыльнулся Вхаро, наклоняясь над Котей и одним движением переворачивая ее на спину.

Она невольно вновь брыкнулась, выгнулась всем телом и закричала под тряпицей, перетянувшей рот. Если бы не кляп, то попыталась бы и укусить.

Вхаро же сдавил ее шею и низко нагнулся над ней, а потом мерзкий влажный язык провел по мочке правого уха, главарь выдохнул шепотом:

— Если будешь смирной и понравишься мне, может, отгоню своих парней, останешься только моей. Подумай об этом.

Но Котя ни о чем не желала думать, она еще никогда не испытывала такого трепета и омерзения. Ей захотелось, чтобы огромное черное небо раскололось, и Барьер впустил всех самых страшных созданий Хаоса. Лучше уж пасть их жертвой, чем терпеть прикосновения грубых жилистых рук, покрытых сажей и кровью.

Вхаро жадно потянулся к ее сарафану. Котя снова истошно закричала, хотя знала, что в лесу ее никто не услышит. Никто не придет! Перед глазами заплясали разноцветные узоры, неправильная вышивка. Накликала средняя жена — сгубили неверные стежки, не дали защиты. И под сердцем отчего-то нестерпимо жег девичий венчик. Кто она теперь? Не жена, не невеста — горькая пленница без заступничества духов.

Над ней только горели желтые глаза Вхаро, и все больше казалось, что он не человек. Котя была на грани потери сознания от отчаяния, тело ее заледенело, когда Вхаро все-таки дотронулся до нее, медленно сдавив бедро, пока сквозь одежду.

— Хороша. Не терпится испробовать, за что Вен Аур покинул Хаос. Но не дождется он своего приза, как не дождался я. В этом мире ожидания не оправдываются, — ухмыльнулся Вхаро, вновь бормоча нечто непонятное, да не как безграмотный разбойник.

О ком он говорил? Почему? Он словно совершал свою собственную месть. Но Котю не интересовали ничьи жестокие игры! Она бы с радостью в них не участвовала.

Внезапно сквозь заросли метнулась некая тень, разбойники подскочили со своих мест, запалили в костре факелы, озираясь. Тень вновь метнулась, кружа возле лагеря. Коте на мгновение почудилось, что она узрела знакомые оранжевые глаза и корону из ветвей на фоне развевающейся длинной шерсти.

— Вхаро, что это? — забеспокоились разбойники.

— Зверь. Волк, наверное, — беззаботно отозвался Вхаро, но тут же бросил Котю и обнажил меч.

Спустя миг один из разбойников истошно завизжал недорезанной свиньей — тень резко дернула его за ноги и утащила в темноту одним неразличимым рывком. Вскоре из-за деревьев донеслись звуки короткой борьбы, а потом на поляну в костер вылетела отгрызенная окровавленная ступня в лапте, точно предупреждение остальным.

— Волк, говоришь?! — разом ухнули в оцепенении разбойники.

Двое наугад пустили из луков стрелы, еще двое метнули копья, один замахнулся факелом.

— Хаос тебя возьми! Ты подпалил нашу землянку! — выругался на него другой, когда соломенная влажная крыша занялась огоньками пожара.

Но вот вновь через тусклые блики пламени метнулась тень с горящими глазами, и новый разбойник рухнул навзничь с перегрызенным горлом.

— Взять его! Взять! — зарычал Вхаро, размахивая мечом. — Эй, зверь! Выходи! Сразимся как мужчины!

«Мужчины… Кто из вас сражался как мужчина? Нападаете, как свора одичалых собак», — со злостью подумала Котя, и она радовалась, лицезрея смятение на перекошенных рожах.

Главарь же будто и не испугался, а его ватажники сжались у костра, словно считая, что пламя защитит их. Поздно — все духи давно отвернулись от бесчестных лиходеев.

— Это тварь не нашего мира… За нами пришел… Хаос! — дрожащим голосом пробормотал разбойник, которому удалось сбежать с Отвернутых островов.

— К Хаосу из какого мира! У тебя есть клинок! — оборвал его Вхаро и со страшным оскалом кинулся в темноту.

Казалось, скоро полетит и его рука или нога, но нет, очевидно, он сцепился с тенью и как-то выдерживал ее молниеносные атаки. Зверь же не сдавался и не уходил, он хрипел и выл, словно шаг за шагом пробиваясь к лагерю.

«А что если он охранял меня все это время?» — подумала Котя, вспоминая, какое странное умиротворение ощущала каждый раз при появлении оранжевых глаз среди чащи, пусть потом и тревожилась. Но теперь она желала победы безвестной тени, загадочному пришельцу. Из зарослей же доносилось жадное рычание и звуки борьбы. Разбойники не видели, что там творится, но вот один из них крикнул:

— Надо помочь Вхаро!

И они ринулись вперед, размахивая клинками и мечами. Котя тем временем кое-как сумела встать на ноги. Ее бросили без присмотра, и она не раздумывала, что происходит за ее спиной — доносились крики, лязг оружия и страшный рык. Почудилось, будто уже не одного, а двух диких зверей.

Котя добралась до костра и схватила оставленный кем-то короткий кинжал, тут же принялась торопливо резать веревки. Вскоре постылые путы отпустили ее, она вытащила тряпицу изо рта, глотая воздух полной грудью; стремительно схватила пуховый платок и два золотых браслета из выпотрошенного сундучка. И кинулась в неизвестность, в противоположную сторону от разбойников.

Звуки борьбы доносились из-за спины, но ее больше никто не хватился. Ноги подкашивались, вязли в глубоком снегу, Котя заставляла себя бежать, быстрее и быстрее. Несколько раз хотелось упасть и умереть, заснуть в снежной постели навсегда — слишком больно пекло в груди, ледяной воздух ободрал горло и растрескавшиеся губы, на глазах замерзали слезы. Но беглянка непреклонно двигалась вперед, вновь сжимая в правой руке кинжал, на левой поблескивали бесполезные золотые браслеты. Она не ведала, куда ее увезли, и золото, возможно, помогло бы добраться до дома. Только где этот дом?

***

Она блуждала по лесу в кромешном мраке, перебиралась через коряги и бурелом в поисках дороги. Больше всего Котя боялась вернуться случайно к лагерю разбойников. Но что-то подсказывало ей: лиходеи не уцелели, никто из них больше не устроит засады. Но что же создание Хаоса? Не выслеживал ли монстр одинокую потерянную странницу?

Котя прислушивалась к стонам ветра в застывших ветвях, к скрипу снега под промокшими валенками — больше не доносилось ни единого звука. Во мраке глаза уже не помогали, Котя шла ощупью, натыкаясь на стволы и трухлявые пни. Один раз она едва не провалилась в мелкое болото, под ногами затрещал лед, плюхнулась лопнувшим пузырем густая жижица.

«Надо дождаться утра», — подумала странница, когда добрела до неглубокого оврага, который защищал от ветра. В нем вроде бы не обитало диких зверей, поэтому Котя устало забралась под свисавшие корни дерева. Объятья их клокастых лап немного ограждали от стужи. Но ночной холод неизбежно заползал под одежду. Усталые ноги нестерпимо гудели, колени дрожали, ступни горели, а сидеть на корточках оказывалось еще тяжелее, чем брести, прокладывая неверные тропинки.

«Как бы теперь не замерзнуть насмерть», — думала Котя, дыша на онемевшие пальцы, пытаясь шевелить ими. Пуховый платок кое-как согревал голову и плечи, но сарафан и зипун прилипли к разгоряченному бегом телу, и теперь капельки пота начали постепенно остывать, отчего пробегали волны озноба. Котя еще надеялась выбраться живой после всего, что случилось, после ее чудесного освобождения.

«Нет, спать нельзя!» — говорила она себе. К тому временами ей чудилось, что вокруг рыскают уцелевшие разбойники, этот отвратительный Вхаро.

«Кто же такой Вен Аур, и почему за ним идет какой-то Моль?» — невольно подумала Котя, вспоминая брошенные несколько раз слова. Но первое имя отчего-то воспринималось знакомым, точно так кликали какого-нибудь забытого родича или же давнего друга.

Вен Аур — словно так и шептал бессловесный далекий зов. Аур-Аур-Аур — разносилось по лесу, все отчетливее с каждым мгновением. Котя в полусне встала и выбралась из своего убежища, вытащив из-за пазухи венчик с неправильными узорами.

«Значит, веди меня», — доверилась Котя в самый темный час неразгаданной ворожбе. Она видела шевелящиеся стежки, которые точно светились в крошечной темени и велели выбраться из оврага. Вен Аур-Аур-Аур — доносился зов, отражавшийся от деревьев, звеневший тонким призрачным голосом. Котя шла и уже не понимала, спит ли, или действительно двигается. В теле появилась небывалая легкость, даже ноги уже не так ныли, не проваливались неловко в сугробы.

И вот она вышла на свободную полянку, посреди которой лежал на боку крупный грациозный зверь. Он тяжело дышал и не двигался. Котя сразу поняла, что именно его она столько лет пыталась вышить на всех рубахах и венчиках, именно его видела порой во сне. Теперь он предстал не смутной тенью, а явился во плоти, и затерянная странница осторожно приблизилась к нему.

Светлая густая шерсть струилась шелком, стать его напоминала не то волчью, не то рысью. На крупных длинных лапах покоилась вытянутая узкая морда, более изящная, чем у собак или волков. Внимательные треугольные уши венчала не шерсть, на них рос мягкий зеленый мох с крошечными белыми цветами, а вокруг вилась самая настоящая корона из сложных переплетений тонких веточек.

«Не человек, не зверь, не растение — а все сразу», — вспомнила рассказ разбойника Котя, заворожено рассматривая создание Хаоса. Но она не боялась, зверь показался ей невероятно красивым, он светился во мраке, точно воплощенный дух-заступник. От него исходил пряный аромат весеннего леса и сладкий запах свежей травы, но Котя ахнула — на левом боку серебристую шерсть окропила ярко-алая темная кровь. Она еще быстро сочилась, выходила толчками при каждом вздохе и вилась паром.

Существо приоткрыло оранжевый глаз, и Котя испугалась совершенно человеческого осмысленного взгляда. Зверь устало приподнял голову, слегка обнажив длинные острые клыки, которые еще алели недавней кровью противников, но ее слизывал длинный раздвоенный язык.

Несомненно, его привел Хаос, смешавший в своем темном чреве всех тварей земных и растения, преобразивший их на свой лад. Но только благодаря этому странному зверю Котя осталась жива, к тому же относительно невредима. Не удавалось больше называть его чудовищем. Настоящие монстры еще недавно сидели у костра, а теперь, наверное, лежали мертвыми в зарослях — и поделом.

— Ты ранен… — прошептала Котя и бесстрашно сорвала с головы платок, прижимая его к ране, стараясь остановить кровь.

— Ране-е-ен, — протянул выдохом зверь, но тут же встряхнул лохматой головой, увитой короной ветвей. — Но несерьезно. К утру пройдет, просто нужно вр-р-ем-я-я.

Он устало растягивал слова, они исходили не из приоткрытой пасти, рядом с которой вился белый пар — Котя отчетливо слышала их у себя в голове. Далекий зов наконец-то привел ее, и теперь в нем различалась речь. Но ныне больше волновал длинный след от меча на боку зверя.

— Ты говоришь, — спокойно отозвалась Котя.

Пугаться или изумляться она не намеревалась, слишком уж утомилась от всего произошедшего. К тому же зверь спас ее от ужасной участи. Еще тогда Котя догадалась, что действует он по плану, неуклонно возвращаясь и продумывая каждую атаку. Так не поступает неразумное лесное создание, страшащееся огня и факелов.

— Ты не удивлена? — спросил он, поворачивая голову и вытягивая длинную шею.

— Слишком устала, чтобы удивляться, — отозвалась Котя, прижимая платок, стремясь разорвать его на несколько полосок. — Надо тебе помочь, Вен Аур.

— Откуда ты узнала мое имя, Котена? — встрепенулся зверь, перебирая лапами и слегка выпуская длинные белые когти.

— Оттуда же, откуда ты мое, — пожала плечами Котя, словно ничего необычного не случилось.

В те мгновения она видела только кровь, переживала за терзающегося от боли зверя. Он получил эту рану из-за нее, кем бы он ни был.

Котя с силой рванула подол сарафана, отделяя несколько длинных полосок ткани от него и от нижней рубахи. К замерзшим пальцам вернулась чувствительность, ткань сопротивлялась, но силы в верных руках хватило.

— Приподнимись! — решительно приказала Котена новому знакомому, уверенная, что ее послушают.

Так удалось обмотать крепко связанные тряпочки вокруг его поджарого жилистого тела. Под шерстью выступали мышцы и ребра, как у тренированной охотничьей собаки.

Котя плотно перетянула края повязки, хотя ей раньше не доводилось лечить глубокие порезы. Все больше делала травяные отвары и прикладывала припарки, если кто-то в семье хворал. Теперь же на руках алела свежая кровь, покрывая запекшуюся, разбойничью. Те же руки, та же девушка — убивала и лечила. Коте казалось, что с ножом тогда кинулся кто-то другой, не она, впрочем, вины за совершенное она по-прежнему не ощущала, просто не успевала. Теперь она думала только о ране и вскоре отметила, что кровь больше не сочится.

— Все, достаточно, добрая девица, — вскоре выдохнул с благодарностью зверь. — Нужно просто отдохнуть. Нам обоим.

От его слов Котя поняла, насколько измучена, но с опаской спросила:

— Разбойников больше нет?

— Нет. Я убил их, — спокойно, отрывисто отозвался зверь. — Садись, ты не выберешься из леса, если замерзнешь насмерть. Раньше утра твои глаза ничего не увидят.

— Полагаю, выбора у меня все равно нет, Вен Аур, — отозвалась Котя и неловко дотронулась до лоснящейся шерсти на загривке неведомого зверя.

В ответ он боднул мягким лбом, точно домашний кот. От этого Котя даже улыбнулась, совершенно не испытывая страха. Тепло… Наконец-то тепло! А рядом защитник, пришедший из Хаоса в тот миг, когда она едва не прокляла весь свет. Котя привалилась к теплому правому боку Вен Аура, и новый друг укрыл ее длинным пушистым хвостом.

— Кто ты все-таки? — пробормотала она, подбирая ноги под тулуп.

— Все вопросы завтра.

Шерсть согревала и дарила покой, Котя глядела на бездонную переливающуюся черноту Хаоса над головой — вот и узрела она пришельца из далеких краев за Барьером. Только оказался он добрее худых людей. О намерениях его не удавалось догадаться, но Котя слишком измоталась для расспросов.

Пережитые кошмары навалились на нее тяжелыми видениями, но впервые ей казалось, что она не обязана никуда бежать, никуда стремиться. Терзавший всю жизнь далекий зов вдруг прекратился и разлился в душе спокойной мелодичной песней. Или то был лишь сон посреди заснеженного леса…

Спутник

Котя открыла глаза уже утром и долго рассматривала распростершийся над ней купол неба. Дневной свет Барьера скрывал вьющийся по ту сторону Хаос. Прежде только низкий деревянный потолок знаменовал пробуждения, теперь потребовалось время, чтобы понять, почему вокруг струится серебристый мех, а под ногами влажно скрипит подтаявший снег. Тяжелая голова гудела, несколько мгновений Котя не понимала, в каком мире очутилась.

Лес встречал ее сотней звуков и шорохов: переговаривались птицы, недалеко снежная шапка с мягким шелестом упала с дерева. Все переливалось зеленовато-синими оттенками — над верхушками сосен и елей брезжил поздний рассвет. Конечно, долго поспать не вышло, к тому же в это время Котя обычно уходила в хлев к рано просыпавшейся корове и другим животным. При мыслях о доме навалилась тяжелая оглушающая тоска, застучала в висках свежими, как зияющая рана, воспоминаниями. Дом остался далеко, и старую жизнь похитил злой рок.

Накануне она убила человека, пусть разбойника, но все же мать ей с детства твердила, что женщина создана, чтобы дарить жизнь, а не отнимать ее. Хотя другая часть сознания подсказывала: для защиты дозволено преступить старинный запрет духов, поэтому чувство вины отступало, зато приходила неприятная трясучка. То ли после всего пережитого, то ли в озябшее тело все-таки закралась дурная хворь. Глупо и бездарно умирать от нее, когда удалось вырваться из лап жестоких лиходеев. Вернее, когда ей помогли выбраться… Котя вскинулась, вспоминая о том, кто согревал ее всю ночь, и о его ране.

«Теплый… Значит, жив», — подумала она и успокоилась, дотрагиваясь до жилистого мехового бока неведомого зверя, ее спасителя. Вен Аура.

Он пошевелился и поднял голову, встряхивая короной из ветвей и шевеля ушами. Красивый грациозный зверь. Но он был созданием Хаоса, а ими запрещено восхищаться. Они ведь способны принять любой облик, навести любой чудесный морок. Котя устрашилась своей давешней доверчивости.

«Морок для чего? Если бы он хотел меня съесть, то уже съел бы. Так зачем защищает?» — терялась в догадках Котя, рассматривая не без удовольствия, как тянутся длинные передние лапы. Из них выглянули крупные загнутые когти, но потом убирались обратно, оставляя мягкие подушечки. Вен Аур сонно хлопал глазами, и на этот раз они оказались травянисто-зелеными, больше не пламенея языками костра.

— У тебя были оранжевые глаза. А теперь… зеленые… — поразилась Котя, забывая пожелать доброго утра. Хотя принято ли так у созданий Хаоса? Там ведь нет смены дня и ночи. Она не ведала, поэтому не утруждалась соблюдать ненужные приличия.

— Да. Тебя ведь пугали оранжевые? Я решил изменить цвет, — отозвался ей Вен Аур, будто ничего необычного не случилось.

— Как так «решил»? — потрясла головой Котя.

«Решил он! Вот бы я решила крылья отрастить, обернуться ястребом, облететь весь свет. А теперь я даже не знаю, в какой стороне дом», — с сожалением подумала Котя, вспоминая о невероятной природе существ, принадлежащих Хаосу. За Барьером совершались чудеса, о которых не слагалось песен, лишь страшные легенды.

— Решил и все тут. Моя двадцатая весна еще только через год, а значит, я пока могу менять себя, как вздумается, — дернул плечами Вен Аур, улыбнувшись. Морда его оказалась слишком выразительной для звериной, Котя глядела на нее и видела человеческое лицо. И это смущало ее настолько, что к щекам приливало тепло.

— Какой странный…

«Странный монстр!» — мысленно продолжила Котя, но убоялась, что Вен Аур умеет читать мысли. Да и обижать его не хотелось, он ведь не делал ей ничего плохого.

В деревне бы его, без сомнения, закидали камнями, насадили бы на копья, и ее заодно лишь за то, что посмела заговорить с чудовищем. Но бескрайние просторы леса не подчинялись правилам людей. Вокруг лишь переговаривались птицы, мелкие пичужки деловито порхали над поляной. Одна из них, красногрудая с серыми крыльями, подлетела к Вен Ауру и безбоязненно села на корону из ветвей, наверное, приняв ее за дерево. Зверь поднял глаза и не шевелился, тепло улыбаясь небесной твари, до тех пор, пока она не улетела, перепорхнув на вековой дуб.

«Птицы не боятся его. Может, не так страшен Хаос? По крайней мере, не все его обитатели», — утешала себя Котя, вспоминая, что животные всегда верно чуют дурные намерения. Когда приехали злополучные сваты, дворовый пес лаял и злобно рычал, хотя тогда несчастная невеста не обратила на это внимание.

Невеста… Она ведь все еще оставалась ею, жених все еще ждал уплаты долга. Котя раздумывала, куда ей направиться. Домой или дальше, к постылому будущему мужу? Впрочем, она оглядывалась вокруг: мирная полянка, темнеющая чаща, огромные колючие лапы елок — ничто не выглядело хоть сколько-нибудь знакомым. Сваты завезли ее далеко окольной дорогой, а разбойники еще дальше потаенными тропками.

Оставалось лишь надеяться на Вен Аура. Могла ли она предположить, что единственным защитником окажется загадочный странник из-за Барьера? А если он намеревался бросить ее? А если рана на его боку все еще не позволила бы идти? Котя терялась в догадках, а все намерения разбивались о беспомощность в случае возможного побега или немощи защитника. Она не умела по-настоящему охотиться, и не нашлось бы средств для исцеления серьезных ран. К тому же ее саму все больше трясло, голову стягивал обруч. Это пугало.

— Как твоя рана? — спросила обеспокоенно Котя.

— Как я и обещал: почти зажила. Меч Вхаро оказался остер, но нас не так-то просто убить, — не без гордости сообщил Вен Аур.

При упоминании главаря разбойников Котя поежилась, давя подступившую к горлу тошноту. Она вспомнила сальные покрытые сажей руки и как будто вновь ощутила липкий язык на своем ухе. Она надеялась, что когти Вен Аура оторвали и эти похотливые руки, и злокозненную голову, которая направляла их.

Сопротивляться собственной законной злобе не удавалось. Пусть и существовал орден Белых Друидов, которые утверждали, будто жизнь любого человека священна, но, наверное, они никогда не сталкивались с такими лиходеями. И все же… Накануне Котя и сама убила, вонзила нож в живот врага, не раз и не два. Она вновь притихла, рассматривая свои пальцы. Вен Аур, кажется, отнимал жизни без колебаний, как настоящий воин. Или зверь. Кто же? Кто? И кто она сама отныне?

— Тебе часто приходилось убивать? — спросила Котя, пристально глядя на Вен Аура.

Она искала оправдание себе, но молитвы и обращения к духам не давали ей ответов, кто она после совершенного, виновата ли хоть в чем-то. Ей казалось, что нет. И от этого делалось стыдно, будто она неправильная и беспощадная, как мужчина-воин.

— Чаще, чем я хотел бы, — нахмурившись, отозвался Вен Аур. — Я знаю, тебе вчера тоже пришлось. Я понял это, когда зов изменился, в нем словно появился звон стали.

Спрашивать, о каком зове твердит Вен Аур, Котя не стала — она и сама прекрасно помнила безмолвную песню, которую не уловить ушами. Она вплавлялась прямо в сердце, пронизывала тело, будто незримо прораставшие корни. И рядом с новым другом зов разливался дополнительным теплом, как прикосновения далекой весны.

— Иногда приходится убивать, чтобы не убили тебя, — ровным спокойным тоном продолжал Вен Аур. — Так мы выживаем в Хаосе. Так вы выживаете здесь. В этом нет ничего дурного, если не ты нападаешь первым.

— Значит, ты не нападал первым?

— Обычно нет. Только если хотел есть. И не на людей, если ты об этом.

«Если у них в Хаосе нет различения между животными, людьми и растениями, значит, они едят друг друга без всяких правил и запретов», — подумала с недоверием Котя. И это устрашило ее, она поняла, что находится рядом с хищником, потусторонним и непонятным. Если бы ей пришел на выручку волк или медведь, вряд ли она бы доверила животному свои секреты и переживания, вряд ли отважилась бы сидеть рядом с ним. Но обычные лесные обитатели и не ответили бы, она же столкнулась с необычным.

До сих пор Хаос представал чем-то далеким, местом из легенд, поэтому теперь Котя отчасти казалась себе героиней какой-нибудь сказки. Вот только большинство из них заканчивались страшным поучительным концом: доверилась девица зверю-проводнику, а в конце он завел ее в чащу и обглодал косточки. Так уж повелось в Ветвичах, так уж воспитывали матери своих детей. А Котя как будто позабыла обо всех наставлениях. Или все сказки слагали трусоватые люди, поэтому истории лгали. Лучше бы лгали.

— Вен Аур… Так кто же ты? — несмело спросила Котя, невольно поглаживая укрывавший ее хвост, служивший единственной надежной защитой от стужи.

— А ты еще не догадалась? — отозвался собеседник. — Если быть точным, мое имя: Дальред Вен Аур.

— Дальред — это имя рода? — предположила Котя. У нее-то осталось только единственное имя Юлкотена, а имя рода отец унес вниз по реке за Пустынь Теней и Круглое Море.

— Нет, просто мне так понравилось, — отвечал зверь. — У нас не принято давать имена, мы их сами выбираем.

Голос его лился бархатистой и приятной мелодией, будто он мурлыкал. Не хотелось двигаться и уходить от спасительного тепла.

— Значит, и родителей у вас нет? — спрашивала Котя с интересом.

Временами ее мучил вопрос, что существует по ту сторону Барьера, по каким законам там живут. И вот представился случай узнать, а Вен Аур оказался словоохотлив.

— Наоборот! Это у вас детей порой бросают, у нас — никогда.

«Что творится, духи милосердные, я же говорю с созданием Хаоса! И о чем? О бытовых мелочах?» — поймала себя на мысли Котя.

— Правда, мои родители явно не в восторге от того, что я сделал, — виновато, как напроказничавший мальчишка, продолжил Вен Аур. — Одно хорошо — в Хаосе никто не имеет права ограничивать твою свободу.

— Что же ты сделал? — невольно улыбнулась ему Котя.

Ее новый знакомый слишком уж потешно опустил голову на лапы, будто пес, который украл охотничью добычу у хозяина.

— Сбежал за Барьер, как видишь. Думал посмотреть ваш мир, — отозвался Вен Аур и вновь улыбнулся.

Хотя показалось, что он не договаривает, стремясь утаить что-то важное. Простое любопытство — даже для создания Хаоса — слишком слабый мотив, чтобы рисковать собой и пробираться в незнакомый мир. Самые отважные путешественники не посмели бы заглянуть за границу Хаоса лишь затем, чтобы узреть неведомые чудеса.

— И только для этого? — недовольно ответила Котя. — На что тут смотреть… Живем, охотимся, землю пашем. На что еще смотреть в Ветвичах?

Ей не нравилось, когда ее обманывают, к тому же она не замечала ничего интересного в своем простом неприветливом мире. Елки как елки, звери как звери — ничего необычного, все на своих местах.

— Это для тебя все привычно, а для меня все ново. Да ты сама, верно, не выходила дальше околицы, и еще учишь.

— Выходила! — запротестовала Котя. — Иногда. Я охотилась! На кроликов.

Тут она поняла, как по-детски прозвучали ее слова, и заметила, что Вен Аур улыбнулся, а потом засмеялся, но вздрогнул, видимо, боль в боку вернулась.

— Болит?

— Нет, — конечно же, не признавался он.

«Упрямый мальчишка!» — подумала Котя, но тут же удивилась, почему воспринимает зверя как человека, почему непринужденно разговаривает с ним, а временами и краснеет от его слов, то смущаясь, то гневаясь и переживая.

Между тем, рассвет уже достаточно озарил лес, еще громче заговорили птицы, у края поляны промелькнула тень деловитой лисицы, ищущей мышиные норки. Пища требовалась всем, и Котя поняла, что тоже голодна. Но в зимнем лесу не найти ягод или плодов. Если бы Вен Аур поймал кролика или белку, ее бы не удалось изжарить. Для разведения костра не оказалось инструмента.

— Мне надо выбираться из леса, — проговорила растерянно Котя, поднимаясь на ноги.

Затекшие колени ныли, во всем теле разливалась ломота. Как ни странно, уходить от Вен Аура не хотелось, она бы еще долго могла говорить с ним о разных пустяках, будто знала его всю жизнь. Как будто неуловимая песня всегда вела к нему, лишь рядом с ним наступало умиротворение.

Когда она впервые услышала этот зов? Кажется, в тот год, когда вышла из поры отрочества и расцвела. Тогда еще мать обещала, что скоро обязательно подыщет ей хорошего жениха, тогда они обе еще на что-то надеялись. Не сбылось. Пусть стараниями и происками старших жен, но мать все-таки предала, не настояла на своем тогда. Они все вместе убили веру Коти в возможность счастливого соединения любящих сердец. Теперь ее посетила ненормальная идея остаться с диким зверем и жить в лесу. Она бы научилась. Но Котя тут же отмахнулась от нее, как от очередного глупого наваждения.

— Оставайся со мной, девица. Весь мир посмотришь, — точно по-настоящему читая мысли, предложил Вен Аур, хитро щурясь. Он встал на лапы, отчего неумело стянутая повязка соскользнула с его тела, но из-под нее уже не потекла кровь.

— Не живет человек с лесным зверем! — твердо отозвалась Котя, гордо вскидывая голову.

— Куда же пойдешь ты?

А этот вопрос опрокидывал и оглушал, она и сама не представляла, как ей теперь поступить. И Вен Аур как будто намеренно усугублял ее смятение. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, от него исходило тепло. К тому же он оказался первым за много лет, кто охотно разговаривал с ней, спрашивал, интересовался ее планами. Словом, считал человеком, а не безмолвной вещью в избе вроде ухвата или кочерги.

Конечно, мать тоже любила ее, но этим и ограничивался доселе ее мир. Девушки и парни ее возраста в деревне уходили от нее, отшатывались, как от больной. Добрые родители крепко вбили им в головы, что от «иной» они наберутся только дурного. Сначала маленькая Котя плакала и не понимала, почему дети не играют с ней. Ведь когда отец еще не ушел, она носилась в своей детской рубашонке вместе со всеми. И вдруг все изменилось! Вскоре она смирилась, а на попытки соседских мальчишек задирать ее отвечала метко брошенными камнями да палками, за что заслужила прозвище «злюка-змеюка». Выходит, она и правда всю жизнь хранила осколок Хаоса, тягу к нему, раз уютнее всего оказалось с безназванным созданием.

— Я не знаю, — после долгого нерешительного молчания ответила она. — Если вернусь домой, то за отчимом приедут наемники моего жениха. А жених…

— Ты любишь его? — казалось, тревожно вскинул голову Вен Аур. Он будто ревновал, но ведь животным не заключать браков с людьми, даже самым красивым и добрым.

— Люблю? — скривилась Котя. — Я его никогда не видела! Я даже имени его толком не знаю! Меня отчим проиграл в недобрых забавах под дурман-травой. Отправили через лес в уплату долга.

Голос ее надломился; когда она рассказала об всем сама, то еще острее почувствовала безобразную несправедливость. И не находилось от нее спасения, только остаться на поляне в лесу, отрастить клыки и когти да самой обратиться в зверя.

— И после этого ты хочешь вернуться к людям? — поразился Вен Аур, шерсть его гневно топорщилась. Похоже, он презирал человеческий род.

— В лесу я остаться не могу, — обреченно ответила Котя.

— С вами всегда так. Всегда создаете себе запреты, — тряхнул по-собачьи головой зверь.

— Да я просто с голоду умру! — отмахнулась Котя, неуверенно сжимая кулаки: — А возвращаться… Никуда не хочу. Ни домой, ни к жениху.

— Голод не помеха, когда ты со мной! — подскочил Вен Аур и завилял хвостом.

Котя пыталась понять: у кошек это означало волнение или неудовольствие, у собак же, напротив, веселье. Кажется, в этой повадке новый знакомый напоминал именно собак, потому что он резво кинулся на край опушки, оставляя на какое-то время растерянную спутницу в одиночестве.

Она лишь слышала скрип ломающихся веточек, но вскоре он затих. Лес застыл тишиной, отчего пробудился страх одиночества. Котя неуверенно стояла посреди поляны и прислушивалась. И вот донесся истошный предсмертный визг какого-то мелкого существа, вскоре Вен Аур появился на поляне с кроликом в зубах. Он нес его, победно вскидывая голову, крепко держа острыми зубами.

— Ешь, — воодушевленно кивнул он, кладя кролика перед Котей.

— Нужно развести огонь, — неуверенно предложила она.

Мертвая тушка с перегрызенной шеей была еще теплой, водянистые крупные глаза зверька остекленели, в них застыл ужас. Его поймал хищник. Но Котя и сама несколько раз несла в деревню такого же небольшого кролика. И каждый раз мать отворачивалась, говорила, что это не для женщины дело. Но Котя просто хотела есть, поэтому не задумывалась об убийстве. Как и теперь. Ее больше заботило, как развести костер в зимнем лесу.

«Был бы у меня хоть лук или праща», — пожалела она о тетиве или полоске плотной кожи, с помощью которой удалось бы покрутить самодельное сверло на дощечке. Тряпичный венчик вряд ли помог бы в этом деле, он и так сослужил бесценную службу.

— Зачем? Ешь так! — предложил Вен Аур, приветливо пододвигая лапой тушку, покрытую мехом. Снова в его движениях и интонациях почудилось некое лукавство.

— Если человек вкусит сырое мясо, то станет зверем, — ответила решительно Котя.

«Может, я этого и хочу? Слишком долго меня называли чужой, неправильной», — подумала мимолетно она, наклонившись над кроликом.

Вен Аур услужливо отхватил кусок, чтобы не мешала шерсть. Открылось нежное розовое мясо. Котя дотронулась до него и попробовала откусить. Со всей силой она вонзила крепкие молодые зубы, но нутро ее тут же стянулось тугим узлом. Едва удалось подавить дурноту. Голод столкнулся с древним запретом и человеческой природой. Котя выронила кролика и выплюнула попавшую в рот сырую кровь.

— Не получилось, — выдохнул разочарованно Вен Аур и заметно помрачнел, опустив хвост и прижимая его к задним лапам.

— Что не получилось? Что ты задумал, зверь? — заметалась Котя, опасаясь чем-то прогневать создание Хаоса. Возможно, теперь-то и начинались ее опасные испытания.

— Я думал, у тебя сейчас прорежутся клыки. И мы станем похожи друг на друга, — фыркнул Вен Аур, а потом двинулся к ней, отчего Котя испуганно прижала руки к груди.

Он обнюхал ее со всех сторон, точно намеревался съесть, приподнялся на задние лапы и потянулся носом ко рту, точно еще раз проверяя наличие клыков. Но там оставались обычные человеческие зубы, и Котя не чувствовала в себе никаких изменений.

— Да что же такое… Ты обычный человек? — недоуменно вопрошал Вен Аур, отходя на небольшое расстояние и пристально рассматривая. — Как же так…

— Всегда считала, что да, — пожала плечами Котя, не имея ни малейших догадок о том, что происходит.

— Неужели обычный… Ничего не понимаю. Ничего! Проклятье, сколько лет мне еще искать и не находить. Я устал!

Он выпустил когти и зло царапал покрытый ледяной корочкой снег. Тонкие вытянутые ноздри гневно раздувались, а глаза вновь приобрели оранжевый оттенок, в них появилось тяжкое томление, сравнимое почти с мукой.

Котя стояла рядом, стирая рукавом кроличью кровь с подбородка, она ничем не могла помочь. А хотела бы! Она почувствовала себя виноватой, она не оправдала его надежд и сама печалилась: ей не находилось места ни серди людей, ни среди созданий Хаоса. Везде ее считали чужой и лишь ошибочно принимали за свою, а она зачем-то ото всех отличалась.

Ох, мать, глупая мать, польстившаяся на речи торгового гостя! Порой Котя представляла, как сложилась бы ее жизнь, родись она от отчима. Вряд ли на ее долю выпадало бы меньше работы, но это и не тяготило, в деревне все усердно трудились. Зато с ней бы охотно говорили, у нее бы появились друзья, а потом хороший муж, дети. Возможно, она бы стала даже чьей-нибудь первой женой, распоряжалась бы в собственной избе. Теперь же она стояла в нерешительности среди морозного леса, а Вен Аур, низко опустив голову, лишь напряженно шевелил ушами и вслушивался. Он отходил на край поляны, потом вновь приближался, тыкался носом в бесполезные золотые браслеты из приданого, потом снова обходил со всех сторон. Котя стояла неподвижно.

— Ничего не понимаю, — вскоре пробормотал он и встряхнулся.

— О чем ты? О чем?

Котя пыталась выяснить, в чем ее вина, что случилось неправильного после неудавшегося поедания кролика. Возможно, она нарушила древний обряд гостеприимства созданий Хаоса. Но потом припоминала, что у них нет никаких ритуалов. Она просто не превратилась в монстра, как предостерегали духи и как желал на самом деле Вен Аур.

— Уже не важно, — смягчился он, кивая Коте сухо, с меньшей теплотой: — Пойдем, попробую вывести тебя из леса на дорогу. А там уж решишь, где твой жених или где дом.

— Ты знаешь, куда идти? — спросила Котя, радуясь, что за разочарованием не последовал гнев.

Но все-таки сердце жгла неразгаданная обида, словно ее оскорбил близкий человек. Так поначалу ранили неласковые слова матери, но с годами они сделались привычными, Котя разучилась их по-настоящему слышать. С Вен Ауром так не удавалось.

— Понятия не имею, — признался он растерянно. — До сих пор вслушивался в зов, по нему и шел. А зов-то на тебе заканчивается! А ты тут. Эх, зов… В какой стороне твоя деревня?

Он приподнял морду, обеспокоенно переступая с лапы на лапу. В его движениях появилась нерешительность.

— Я не знаю, — прошептала притихшая Котя. — Там была река, исток недалеко, но река уже широкая.

— Здесь нет никакой большой реки поблизости, — пробормотал Вен Аур, и Котя поняла, что они оба заблудились.

— Я не знаю! Не знаю, куда меня завезли! — воскликнула она, потрясая кулаками.

Она слишком устала страдать за чужие ошибки. То за глупость матери, то за наивность отчима, то за самоуверенность сватов-наемников, отправившихся в сумерках через лес, то теперь за нерешительность Вен Аура. И все выставляли виноватой именно ее, поэтому Котя снова злилась. Гнев позволял ей существовать, хотя она любила жизнь, даже если жизнь ее не любила.

— Я знаю еще меньше, я, считай, вообще странник из других мест, — неуверенно, но с вызовом ответил Вен Аур. — В Хаосе нет дорог, только зов! И свобода среди темноты. А у вас все так сложно, все отдельно… Деревья молчат, звери не говорят, а люди творят вообще непонятно что.

От его жестокого тона и слов Котя ощутила влагу, повисшую на ресницах, горло сдавила невидимая рука, на языке защипало. И она невольно горько расплакалась, в ней что-то сломалось.

Вен Аур отверг ее, она потеряла единственного, первого и последнего друга, да еще посреди леса. Теперь и он лишь приказывал ей, недовольно понукал и злился на то, что она неправильная, «иная». Котя понимала бессмысленность собственной обиды, но растоптанная уязвленная гордость вместе с разбитой робкой надеждой делали ей очень больно, впивались мелкими иголочками, отчего слезы все текли и текли. А потом вспоминалось и все остальное — снова нападение разбойников, первое убийство, главарь Вхаро. И рыдания продолжали душить ее, отчего она упала на колени, срываясь с всхлипов на глухой кашель, давящий на грудь. Мир вокруг нее помутился, через завесу слез он представал видом из слюдяного оконца, какие вставляли в теремах.

— Что это с тобой? — прозвучал виноватый голос Вен Аура.

— Я неправильная. Везде неправильная! Для всех! — в отчаянии воскликнула Котя, но тут же устыдилась собственного надломленного голоса.

Раньше она никогда не срывалась: ни унижения, ни угрозы не выдавливали из нее и слезинки. Теперь же они лились щедрым водопадом, тут же неприятно замерзая на щеках, а нос распух и хлюпал. Отрезвило прикосновение меха, Котя торопливо отерла слезы и отняла ладони от лица — Вен Аур обернулся вокруг нее клубком, обвил ноги и дружелюбно ткнулся влажным носом в щеку:

— Я такого не говорил.

Котя еще вздрагивала, силы и выдержка покинули ее, она ласково прильнула к мягкому лбу и какое-то время наслаждалась теплом, перебирая веточки короны. Затем Вен Аур отстранился и объяснил виновато:

— Я ведь сам заблудился в вашем мире. Я такой же потерянный странник, как и ты.

Котя кивнула ему, несколько раз вдохнула и выдохнула, и, кажется, временно успокоилась. Вен Аур тоже. Больше он не говорил про некий зов.

— Попытаться зажарить его, что ли, — неуверенно пробормотала Котя, глянув на кролика.

— Что вам для этого нужно?

— Огонь. Костер. Помоги мне собрать веточки и трут. Я попробую.

Вместе они побродили по поляне, ободрали примерзшую кору с нескольких деревьев.

— Эх, был бы сейчас со мной мой друг Огневик, — вздохнул мечтательно Вен Аур. — Он бы дыхнул жаром, как обычно. Как он нас развлекал, бывало.

Котя робко улыбнулась, не представляя, на кого же походил этот друг, раз дышал огнем, и тут же устрашилась, каких бед наделало бы такое создание, если бы его прогневали чем-то люди.

— Ты говорил про зов… Но, может, ты ошибся? Может, тебе надо вернуться домой, за Барьер? — неловко спросила Котя, складывая веточки, кору и сухую труху из дупел.

— Даже если бы хотел вернуться… Это не так-то просто. Разрывы Барьера открываются не каждый год, — отозвался погрустивший Вен Аур. — И в мир ваш я отправился только ради этого зова. Но я что-то делаю неправильно. Это точно! Хаос-то не может ошибиться.

— Но что такое Хаос? — спрашивала Котя, раскладывая на снегу дощечку, подкладывая под нее кору и беря тонкую палочку.

Спутник по указке проделал когтем небольшое отверстие в дощечке.

— Хаос — это все, что за Барьером, — объяснял Вен Аур задумчиво. — Говорят, однажды в Черную Дыру провалилось множество миров. И некоторые уцелели, отгородились Барьерами, так сработала их магия, а все остальные смешались. Что такое Черное Дыра и как так «провалились» — не спрашивай, мы сами не знаем, это все легенды «древних» наши такие. Так, дай-ка мне!

И он схватил передними лапами дощечку и принялся быстро вращать палочку в углублении. Котя потеряла дар речи, когда когтистые лапы в мгновение ока превратились в сильные мужские руки с длинными ловкими пальцами. Она даже зажмурилась, испугавшись, что уже бредит. Из последних сил она гнала от себя черную тень хвори, надеясь, что ее устрашат языки пламени и добрая еда. Пока Вен Аур с завидным старанием добывал огонь, Котя подхватила ножик и привычным движением освежевала кролика, ловко сдирая с него шкурку.

— Получилось! Как же у вас интересно! — воскликнул с детской радостью Вен Аур, когда кора под дощечкой начала тлеть.

Котя тут же подхватила разгоравшуюся заготовку, поднеся ее к кучке из тонких веточек, заботливо укрывая от порывов ветра.

— Это вот так вы и готовите свою пищу? Как странно-то. Нет, я уже видел, но не так близко, — все с тем же глуповатым восторгом продолжал Вен Аур, этот страшный монстр Хаоса, этот непреклонный воин.

Котя невольно рассмеялась, хотя горло ее тут же сдавил кашель. Ох, как ей это не нравилось! Ей бы выйти поскорее к своей деревне, но оба не знали дороги, к тому тушка кролика буквально просила, чтобы ее зажарили. Вен Аур помог соорудить из веток вертел, потом руки его вновь обратились в лапы. Уже не осталось сил удивляться всем чудесам неведомого создания.

Котя просто радовалась, что у нее есть теперь помощник. Он вновь приветливо обвился вокруг нее. Котя совсем отогрелась и на какое-то время вновь чуть не позабыла, что обязана куда-то идти, а потом устыдилась этого. Но лишь после того, как насытилась, оставив больше половины кролика и предлагая ее Вен Ауру:

— Будешь?

— Жареное мясо? — с недоверием спросил он.

— Вкусное, чего бояться? Это же не сделает тебя человеком, — пожала плечами Котя.

Он призадумался и согласился, вскоре с удовольствием уплетая свою законную добычу. Котя невольно потянулась к созданию Хаоса и почесала его за ухом, отчего он еще более довольно заурчал, хрустя косточками. На миг сделалось даже жалко, что пища людей не превратит его в человека. Котя вновь услышала зов и безотчетно попросила сам Хаос. Или ей лишь показалось.

— Пойдем. Надо найти дорогу, так или иначе, — вскоре прервал ее нестройные раздумья Вен Аур.

Пришлось затушить костерок, забросать его снегом и отправиться через неведомую чащу. Провожатый старался разведывать дорогу, временами проваливался по грудь в снег, недовольно фыркал, возвращался, искал обходной путь. Он утверждал, что его чуткий нюх должен почуять приближение человеческого жилья. Но уже сгущались сумерки, а они все шли и шли куда-то. Хотя бы удавалось не петлять и не бродить кругами: Вен Аур хорошо помнил собственные следы и приметы леса.

Они брели все дальше, каждый раз надеялись, что за следующим деревом окажется дорога или какая-нибудь деревня. К концу дня Котя начала громко кашлять. Ее все-таки одолела злая хворь. Темнеющий лес перед глазами поплыл, ноги не согревались даже в валенках, а от теплого меха Вен Аура лишь проходили новые волны лихорадки.

— Полезай на меня, донесу! — обеспокоенно предложил Вен Аур, в зеленых глазах отразилась искренняя тревога.

Он подставил спину, но Котя лишь оперлась на высокую холку, доходившую ей до груди.

— Нет… Я сама дойду, — выдохнула хрипло.

Она еще не доверяла, не настолько, чтобы ехать верхом, даже если ноги дрожали. К тому же не хотела обременять, Вен Аур и сам измучился от бесполезных поисков, лапы его все глубже проваливались в снег. Ночь сгущалась, обессилев, потерянные путники остановились на дне встретившегося оврага.

— К-кажется, здесь я спасалась от разбойников. Если вернуться к их лагерю, найдем и дорогу, — выдохнула устало Котя, прижимаясь к Вен Ауру.

Он оплел ее длинными лапами, буквально укрывая собой. Но ее все сильнее бил кашель, прежней живости не осталось. Она крайне редко хворала, крепкая и неугомонная, но многочисленные потрясения все же подкосили ее. Будто неуспокоенный мстительный дух Вхаро наслал на нее злую лихоманку.

— Тебе надо к людям. Хоть в твою деревню, хоть в другую, — почти в отчаянии твердил Вен Аур.

— А с тобой нельзя остаться? — сиротливо спросила она в полусне, зарываясь плотнее в мягкую шерсть.

— Я не знаю. Сейчас точно нельзя. Я же не знахарь какой, у нас-то все само заживает! — отвечал Вен Аур и негромко заскулил. — Прости меня, что не пришел сразу на помощь! Какой же я дурак, побоялся, что твои провожатые меня увидят… Только не сдавайся!

Он тыкался в ее щеку, облизывал влажным теплым языком, терся лбом. Неукротимое создание Хаоса повергла в смятение человеческая болезнь. А Котя лежала в его объятьях и хотела бы остаться в них навсегда, но так ей подсказывало лишь искаженное сознание. Перед ней плясали тени, множество образов, страшных, неразборчивых. Они сплетались причудливыми узорами, перемешивались, меняя восприятие вещей. Казалось, она отправляется в странствие по иным мирам, казалось, она обязана умереть, чтобы возродиться другой, совсем другой.

— Говоришь, если вернуться к стоянке разбойников, то найдем дорогу? — донесся из-за плотной завесы голос Вен Аура.

— Уже… утро? — прошептала она, с трудом разлепляя спекшиеся губы.

Лицо горело, а руки и ноги будто погрузили в прорубь. Точно призрак главаря Вхаро терзал ее, тянул за собой. Не зря воины после сражений совершали молитвы десяти духам, а если спать ложились в поле, то чертили вокруг себя охранные знаки от неуспокоенных врагов.

— Да, утро. Надо идти. Мне кажется, я слышу человеческие голоса в отдалении.

— Что если это другие разбойники?

— Нет, не думаю. Давай, надо встать, надо подняться, — убеждал ее Вен Аур, подныривая под руку.

Встать получилось не сразу, тело налилось тяжестью. Котя злилась на свое бессилие, слишком непривычное для нее. Сколько раз быстрые ноги носили по земле, сколько раз верные руки споро делали самую сложную работу! В поле она быстрее других девок, изнеженных любимых дочек, собирала урожай. А в лесу наваливала на себя больше остальных хвороста и шла себе, почти не гнулась, даже нестройно напевала. Теперь же ее еле-еле держал порядком уставший спутник. Он с тревогой рассматривал ее.

— Хаос мудр. Я пойму его замысел, обязательно пойму. Хаос мудр, — временами бормотал он и будто принимал свои личные испытания.

— Нет, мы здесь не шли тогда, вернее… не бежали… налево, — еще указывала путь Котя, постепенно вспоминая свой ненормальный рывок.

Вскоре среди деревьев показался сгоревший запорошенный снегом лагерь разбойников. Новых там и правда не оказалось, только маячила полусгоревшая землянка, а на снегу все еще валялось разбросанное приданое, смешанное с грязью и золой распыленного ветром костра. Чуть дальше в лесу виднелись едва различимые продолговатые холмики, укрытые белым саваном снега — тела разбойников, развороченные, разгрызенные не лучше тушки кролика.

Едва верилось, что Вен Аур, этот добрый и даже иногда смешной проводник, способен на такое. Впрочем, Котя и от себя никогда не ожидала, что сумеет отнять чью-либо жизнь. Но, видно, прав оказался странник из Хаоса: нападающие сами виноваты. Смирение грозило бесчестием и многими мучениями, так что Котя только зло плюнула в сторону мертвецов, отгоняя их мстительных призраков. Но не помогло, потому что трясучка только усиливалась.

— Вот и они. Тебя искали! — воодушевленно воскликнул Вен Аур, и Котя услышала голоса, которые доносились из-за деревьев. — Иди к ним!

— Уходи! Уходи в лес, пока они не заметили тебя. Скорее, Вен, скорее! — поторопила его в свою очередь Котя.

И в сердце ее поселилась печаль: возможно, они больше никогда не встретятся, а ведь он впервые показался настоящим другом. Но копья и луки охотников или воинов могли вновь ранить его. А у него на боку едва зажила прежняя отметина.

— Ну, не стой же! Не стой! Они наверняка вооружены! — мучительно отгоняла от себя Вен Аура обессиленная Котена, голос ее срывался то на кашель, то на горький вой.

— Я еще пойму волю Хаоса. Не забывай меня! — бросил на прощание Вен Аур и кинулся в чащу.

Он посматривал из зарослей и в случае опасности немедленно бросился бы на врагов. Но он ушел, оставил.

«Вот и все, вот и все», — с болью думала Котя, медленно оседая на снег. Так ее и нашли в окружении разбросанного приданого у разоренного сундучка.

— Это она! Живая! — донеслись разрозненные радостные голоса.

Из-за деревьев вышли несколько мужчин в добротных тулупах и с мечами. Они напоминали убитых провожатых.

— Вот она, невеста Игора, — радостно говорили они.

— Неужели ж живая?

Кто-то дотронулся до ее плеча, перевернул на спину, но она уже не видела лиц.

— А разбойники Однорукого все мертвые! — поражались новые голоса, но они звенели и исчезали, словно отражались ото льда.

— Да что тут стряслось?

— Не важно, несите ее в сани скорее.

Несколько рук бережно подхватили ее, и она с разочарованием поняла, что окружным путем ее все-таки доставляют к постылому жениху. Если бы удалось выйти к родной деревне… Хотя что там? За ней бы второй раз приехали наемники-сваты, повезли бы уже с большей охраной. А остаться в лесу с Вен Ауром не позволяла человеческая природа.

«Откуда они знали, что разбойники повезут меня именно сюда? А, впрочем, уже не важно… Вен… Вен Аур, не покидай меня… Пожалуйста! Мне так страшно!» — в отчаянии думала Котя, проваливаясь в небытие.

Клетка

Она шла, очень долго шла и шла по заснеженному лесу, а потом бежала. Ее преследовал злобный дух с горящими желтыми глазами. Уже не человек, уже без оболочки. Он гнал к самому Хаосу, заставлял кидаться в темноту, как в самый глубокий омут.

Или же она плыла? Да-да, она просто нырнула в жаркий летний день, а холодная вода обжигала горящую кожу, и водоросли тянули ко дну. Говорила ей матушка не плавать так далеко от берега, пугала, что утащат утопленницы да водяные. Но из темных омутов глядел неподвижно бархатистый покров, переливался бликами, как тот, в ночном небе. И он манил. Только в кромешном мраке люди видели, где на самом деле живут. Крошечный мир, слабый, уязвимый. Жестокий.

«Лишь половина мира… Другая откололась и плавает по ту сторону Хаоса в такой же пустоте. Как и сотни других расколотых миров», — шептала желтоглазая устрашающая тень, кусала за мочку уха, обжигала каждым словом. Вхаро. Снова пришел мучить и терзать.

«Вен! Вен Аур! Вытащи меня! Вытащи отсюда!» — бессильно просила Котя и отбивалась, отбивалась руками, вскидывала ноги, но их притачали ко дну цепкие лапы водорослей. И она задыхалась, в горло заливалась вода… Или огонь? Что-то страшное, что-то темное, высасывающее жизнь, лишающее воли.

«Я люблю жизнь! Даже если не взаимно!» — безмолвно всхлипывала в бессильных попытках выбраться Котя и лишь упрямее рассекала руками темную толщу, лишь напористее работала ногами. Но ее сдавливал кашель, скручивал тугим канатным узлом.

Она очнулась на какое-то время, с трудом приоткрывая глаза — ее куда-то везли, над головой светился Барьер, их вечное божество, их защитник, их залог жизни. А по ту сторону таился Хаос. Слишком тонкая стена для нашествия смутных теней. И Котя видела сквозь нее только мрак, только далекие неизведанные дали, ужасные, но по-своему притягательные.

Она рассмотрела в этой темноте тени, они приходили и среди света дня. Уже не монстры, но нечто иное, непознанное, далекое и гибельное. Летающие скелеты в бледных одеждах, они дотрагивались до неясных созданий, обитателей потусторонней неизвестности. И те умирали, исчезали, рассыпались частичками пепла. От этого вида лишь пронзали новые волны трясучки.

«Разрушающие… Они — смерть, — со скрытым содроганием прошипела мрачная тень главаря Вхаро. — Они — смерть созданий Хаоса, они — смерть людей. Они — истинная природа Черной Дыры, начало Хаоса и его конец».

Котя ничего не осознавала, ее пронизывал страх. Она лежала на санях с широко раскрытыми глазами, но при этом ничего не видела, не слышала, не понимала, давясь кашлем и морозным воздухом, который выворачивал грудь, словно раскрывая ее острым ножом.

Она не помнила, кто и куда ее нес. Воздух потеплел. Обдало жаром натопленной печи, но духота вцепилась когтями в горло, вырвала сдавленный хрип. Потом чьи-то руки перенесли ее тело на что-то мягкое, теплое и успокаивающее, наверное, застеленную лавку в горнице. Котя глядела на себя, будто со стороны.

«Умерла я уже? Вен Аур, как жаль, что мы больше не встретимся», — печалилась она, рассматривая свои прозрачные руки. Но только желала вырваться из плена чужой большой избы, так сразу ударялась о шершавые доски. Что-то не так! Не так! Призраки умеют проходить сквозь стены, призракам не страшен Хаос и Разрушающие, и худые люди их не удержат, и мирские печали не поймают. А она только билась и царапалась зверьком в ловушке. Ей чудился то колодец, то погреб, то жаркое пламя печи, будто закрыли ее внутри, зажгли дрова и захлопнули заслонку. Ее сжигали заживо! Она глухо замычала, давясь не то воздухом, не то дымом, а крик застрял в горле, как гадкий клубок шерсти.

— Ой, как мечется, — доносился чей-то гудящий голос.

Чьи-то сморщенные руки переворачивали на спину, заставляя распахнуть глаза. Под спину подкладывали подушки, и тогда удавалось вздохнуть.

— Ну, что, живая? — говорил кто-то с любопытством, без сочувствия.

— Да живая, живая. Дышит вон и дергается, — сварливо отзывался кто-то.

— Ох, и что теперь Игору сказать-то?

— Ничего не говорить! Выходить ее надо! За знахаркой иди, а я мёд пока разведу с брусникой.

Потом к губам подносили питье, заставляли глотать, но получалось с трудом, Котя выла и плакала, не осознавая, что от нее просят. Она не задумывалась, где находится, на нее надвигалось нечто ужасное из-за завесы Хаоса, нечто тянуло костлявые руки. Бледное лицо с черными провалами глаз — это смерть, ее смерть! Котя бежала и снова билась, снова чьи-то руки укладывали ее, обтирали лицо, снимали одежду, оставляли только в рубахе. Больно царапнули золотые браслеты, которые словно бы вросли в руку.

— А ей повезло, не успели лиходеи свое черное дело совершить, — говорил первый неуверенный голос.

— Да, чистая еще. Ничего, прогоним мы от тебя лихоманку.

«Я не дома… И это не мама», — с сожалением понимала Котя. Помнится, она сильно заболела только после побега отца, все плакала, сердилась, а потом однажды сбежала в лес. Ее, упрямую и озлобленную, нашли только через два дня. Случилось это осенью, она вымокла и продрогла. Так и слегла, еле отбили из жадных лап смерти, но с тех-то пор Котя поняла, что жизнь лучше прикосновений этого ледяного небытия. И теперь сражалась с ним всеми силами, всей душой. Потому что, если жив, еще возможно что-то исправить. А в смерти уже ничего — только лежать в гробу-колоде под всхлипы и причитания.

«Листопадная, листопадная… Лети-лети, листочек! Лети на самый край света!» — все заливался страшный голос Вхаро. Он скакал смутной тенью, он тянул лапищи, которые обращались в щупальца. Но на чудовище из мрака вылетал ослепительный зверь с серебристой шерстью, вгрызался в черный студень тьмы, отгонял его рыком.

«Вен… Вен Аур… Не дай мне пропасть», — твердила Котя и цеплялась за этот образ, как утопающий. Она хотела еще раз увидеть его, она верила, что он не предал, просто у них не осталось выбора тогда в чаще.

«Как же я устала! Я просто немножко отдохну, немножко», — нестройно говорила себе Котя, когда вновь к ее губам придвигался переслащенный отвар, напоенный ароматами летних трав.

Она засыпала и уже не отбивалась от видений, больше не тянули к ней лапы Разрушающие. А потом снова приходили страшные образы, чудилось, будто окунают в сугроб с головой, затем снова кидают в печь. И так по кругу. Она скребла бревна, стесывая ногти, потом затихала, когда снова ее переворачивали на подушках.

— Очнулась. Вроде бы, — неуверенно промямлил кто-то, обтирая лицо влажной тряпицей.

Котя слабо застонала и приоткрыла глаза — потолок, над головой оказался потолок. Только не привычный, низкий и серый, а высокий. С него свешивались охапки высушенных душистых трав.

— Почитай, две недели без памяти лежала. Ох, суровая зима выдалась, холодная, — снова послышался скрипучий сварливый голос.

«Это и есть терем тот, о котором твердили наемники?» — подумала Котя, постепенно приходя в себя. По вискам струйками сочился пот, но вместе с ним в теле как будто появлялась легкость, а в мыслях — ясность. Частичками восстанавливалась картина случившегося, но две недели стерлись без следа, их украла хворь. Время пожрали Разрушающие, о которых говорил призрак. А взаправду ли все было или мороком — не узнать.

Теперь же вокруг постели сновали две суетливые тени, двигались по горнице, то проверяли печь, то поправляли травы. Тусклая лучина отбрасывала длинные блики, оставляя лица в густом полумраке.

Сперва показалось, что Хаос все-таки забрал из мира живых. Потом один из силуэтов приблизился, оказавшись немолодой высокой женщиной, худой и жилистой, словно лошадь. Впечатление дополняло вытянутое лицо с длинным носом. Высушенную обветренную кожу густо покрывали морщины, расползались от глаз, теснились у истончившихся губ. Из-под красного убора выглядывали седые прядки. Женщина была много старше матери Коти и даже старше первой жены отчима. При этом она не растеряла живости, тут же бойко подскочила и начала разговор:

— О, очнулась! Здоровьица, девица! Давай знакомиться, горе ты наше новое. Я — Ауда, старшая жена Игора. А это у нас… да подойти ж ты! — она махнула второй тени. — Это у нас Вея, младшая жена. Может, и средней станет скоро. Но если ты сына родишь Игору, будешь ты средней. Но я-то старшей останусь, — она принялась без устали трещать, самодовольно вскидывая голову: — Мы с ним как? Две жизни — одна судьба. Хотя какие жизни, такая и судьба.

Вея подошла неуверенным шагами. Она разительно отличалась от старшей жены: полноватая, с круглым лицом и вечно опущенными бесцветными глазами. Она выглядела подавленно, но держалась спокойно. По возрасту она, наверное, оказалась ровесницей матери. Ох, мать, мама, матушка! К кому отдала? Кому проиграл отчим? Впрочем, Ауда и Вея дурного пока не делали.

— Кто же тебя так? — спросила неуверенно Вея, будто еще не догадываясь.

— Лихие люди, — выдохнула Котя. Голос застревал в горле хрипом, снова приходил кашель.

— Пей-пей, — с участием сказала Вея, поднося к растрескавшимся губам плошку с ароматным питьем.

Котя вспомнила вкус, этим отваром отпаивали две недели, далекие и страшные. Теперь же борьба за свою жизнь лишь продолжалась, уже не с хворью сражаться приходилось. Кто-то ее врачевал, утешал раны, полученные в лесу, лечил кашель. Но для чего? Для чего вокруг нее суетились две жены? Котя почувствовала себя поросенком или курочкой на убой, ведь с ними тоже обращались почти ласково перед тем, как умертвить.

— Очнулась она! Можешь посмотреть! — крикнула кому-то Ауда, выглядывая из двери просторной горницы.

Ее темно-зеленый сарафан висел как на палке и развевался, словно на соломенном чучеле. Таких еще жгли по весне во славу Барьера.

— Да на что тут смотреть, старая? — послышался скрипучий недовольный голос, но, кажется, его обладатель не злился по-настоящему, больше подшучивал над своей старшей женой.

«Игор», — обреченно поняла Котя, замирая на своем ложе и невольно натягивая одеяло из ткани и шкуры под самый подбородок.

Вскоре в горницу быстро вошел мужчина в красном кафтане и сафьяновых сапогах. Нет, не мужчина — старик. Такой же, как первая жена, точно не муж ее, а брат-близнец — тощий, длинный, с лошадиным лицом. Обветренную кожу вспаханного морщинами и небольшими шрамами лица на щеках покрывала редкая седая бороденка; спину согнули годы, плечи опустились. Но ярко горели мутноватые серые глаза, они метались, точно быстрые стрелы, как у коршуна. Игор улыбнулся, и оправдалось его прозвище «Щелезубый» — между желтыми передними зубами и правда чернела щель, через которую он постоянно присвистывал и прицокивал.

— Ну, вот! — недовольно отозвался он, ударяя себя по коленям. — Я ждал брачного ложа, а она только хворь нам принесла. Какой же это возврат долга?

— Но ехала она с твоими людьми, — тут же решительно осадила его Ауда. — Твои же хваленые наемники из Аларгата охраняли! Не уберегли, видать. Чудом жива осталась да непопорченная.

— Это мы еще узнаем, — поморщился Игор, свистнув через щель. — Скоро узнаем. Вы-то, две старухи, ни на что не годитесь. А я еще сыновей прижить хочу.

Он довольно подбоченился, вскидывая голову и отбрасывая со лба завидно густые седые космы. Возраст его определить не удалось, зато весь его образ сопровождала тень плутовства и лихих дел. Он не пытался прикинуться благородным князем или торговым гостем, а в дорогом кафтане щеголял точно в насмешку над честными людьми.

— Ну, что тут смотреть? Ладно, врачуйте дальше ее. Как поправится, пир и устроим. Заодно гостей побольше соберется, — махнул он рукой и у порога спросил: — Как ее зовут-то?

— Да, как тебя звать-то? — обратилась Ауда, повторяя верной тенью каждое слово.

— Да-да, как зовут? Ты-то нам не сказала, — второй тенью добавила Вея.

— Ко… — Горло сдавил кашель, Котя набрала побольше воздуха и просипела: — Юлкотена.

— Родичи из-за Круглого Моря были, стало быть, — кивнул Игор, сощурившись. — Ага… Ладно, Тенка, говорят, южная кровь сильная. На тебе и проверим!

Ее все-таки обозвали Тенкой, но не хотелось, чтобы этот человек трепал ее привычное знакомое имя. Котя, почти как кошка. В доме отчима ее будто и сравнивали с неразумными тварями, а теперь ей нравилось свое имя: оно напоминало прозвища созданий Хаоса, роднило чем-то с Вен Ауром. Была бы она кошкой или лучше рысью, так и осталась бы с ним в лесу. И не взяла бы ее под добрым мехом никакая стужа.

Тенка — небрежное обращение, противное, как и весь Игор Щелезубый. Он скрылся за дверью горницы, донеслись его шаги по лестнице. Очевидно, они находились на втором или третьем этаже.

— Как же, приживет он, — со скрытой злобой проскрипела Ауда. — Ох, взял ведь нас тоже молодыми. Сначала меня, потом ее, а теперь старухами обзывает. А мы еще бабы в соку.

Она самодовольно подбоченилась, а Вея прижала руки к груди и забормотала:

— И все требовал, требовал от нас чего-то. А у самого от дурман-травы детей-то не может быть, небось.

Котя лежала на подушках, вдыхала успокаивающие ароматы. Она обдумывала, что ей теперь делать. Жены не выглядели ее врагами, но и союзники из них не выходили. Ауда явно помнила, как по молодости они понимали друг друга с Игором с полуслова. Они до сих пор перекидывались тайными взглядами и шуточками. Понимала-то в чем? В беззаконных делах, не иначе. А Вея выглядела сломленной, опустошенной. Такой предстояло сделаться и Коте, превратиться в Тенку. Тень… И чем это лучше? Разрушающие убивают, от их прикосновений даже создания Хаоса рассыпаются пеплом. Но что делать, когда при жизни обрекают умереть? Исчезнуть… Котя сдерживала слезы, сжимала зубы. Вновь сковывал бессильный гнев, но оставалось только впиваться зазубренными ногтями в исцарапанное бревно стены.

— Добрые женщины, можно ли мне куда-то уйти? Зачем я ему? — взмолилась Котя без особой надежды.

— Зачем? Ты слышала: будет пробовать в последний раз, — пожала плечами Ауда.

— А вот сбежать даже не думай, — проговорила Вея, шепнув на ухо, когда Ауда отошла к печи. — Он ведь тоже разбойник, а не купец, и напали на тебя не просто так — это лихие люди Однорукого были, у них с нашим муженьком давний спор вышел, — она возвысила голос. — Но кто-то их подрал, ты говоришь?

— Да. Медведь, — не моргнув, соврала Котя.

— А тебя как не тронул? — заинтересовалась Ауда.

— Да я в снег упала и лежала, как мертвая.

— И что же, один медведь всех-всех лиходеев разорвал? С оружием? — недоверчиво нахмурилась старшая жена.

— Да. Но я не знаю. Наверное, лишилась чувств. Я не видела.

Рассказывать про Вен Аура показалось страшным проступком, предательством его доверия. А то еще снарядили бы отряд наемников-охотников, излазили бы леса да гати, нашли бы чудесного зверя и изрубили. Котя ужаснулась своим измышлениям.

— Ох, и натерпелась ты страху, — выдохнула Вея.

— Выздоравливай, — воодушевленно хлопнула ее по руке Ауда. — Нам свадьбу еще готовить.

— А если сбежишь, так на твою деревню набегут люди Игора, разорят родную избу, заберут то, что посчитают уплатой долга, — продолжила Вея.

«Мне что такая свадьба, что разбойники. Все едино», — с горечью думала Котя. Вскоре она вновь погрузилась в сон, силы еще не вернулись к ней. Зато больше не мучили страшные видения, лицо больше не горело, руки и ноги не мерзли. Хворь отступила, ушла обратно к Разрушающим, как цепная собака, не получившая кость.

Через два дня Котя уже смогла встать, небольшие шажки получались не лучше, чем у малого ребенка, приходилось хвататься за стены. Но постепенно тело вспоминало, сколько ему лет. Никакой работы не поручали, поэтому Котя разумно пользовалась возможностью отдохнуть.

Она все еще твердо намеревалась сбежать, она верила, что вновь ее найдет Вен Аур. Не бросит же! Хотя… Она не сумела превратиться в создание Хаоса, она не подошла ему. Возможно, зверь счел, что так ей лучше. Только теперь вернулся томящий далекий зов. Он то приближался, то исчезал, будто кто-то кружил возле деревни.

Неизменно все ближе придвигался черный день свадебного пира. Игор временами заходил в горницу, рассматривал невесту, спрашивал, как ее здоровье. Рядом с ней всегда находилась одна из жен. Они часто пряли, Вея сосредоточенно ткала и вышивала. Ее молчание давило, а трескотня Ауды раздражала. Но благодаря ей удалось узнать побольше о будущем злополучном муженьке.

— Он страшный? — спросила как-то несмело Котя.

В тот день она уже переоделась в зеленый повседневный сарафан, а на лавке разложили пред ней новый, праздничный, обещая, что именно в нем она предстанет на пиру.

— Страшный? Не очень. По крайней мере, нас не бьет да лихих своих молодцев не подпускает, — ответила Вея, отвлекаясь от работы.

— Если он дурман-травой людей отравляет, почему же на него не найдется управа? Неужели сюда не приезжают люди князя?

Котя отчаялась найти правду, в ее деревне все считали, что раз уж духи благословляют князя на престол, то у слуг его и следует искать справедливости.

— Приезжают, а как же, — довольно хмыкнула Ауда, увлеченно рассказывая: — И уезжают с данью не только князю, но и себе. А то, что разбойники в лесах — так кто же проверит, чьи они. Дань не мешают собирать, не грабят мытарей — и все, никто не узнает. Игор-то за столько лет знает, кого можно трогать, а кого нельзя. Есть у него и враг, Однорукий, вот на него все и валит, если вдруг случается попутать, кого грабить.

— Но это же беззаконие какое творится! — вскинулась Котя, с трудом заставляя себя казаться покорной и спокойной.

Это помогло бы в ее побеге. Только каком? Понять, как действовать, все не удавалось. Из горницы ее все еще не выпускали.

— Творится, а что поделать. Так научились жить, по-другому не умеем, — пожала плечами Ауда.

— Откуда же дурман-трава берется? — отвлекала ее Котя, словно бы интересуясь.

— Везут с Аларгата под видом разных товаров, — охотно отвечала Ауда. — Так Игор и разбогател, а был-то никем, считай. Я же его первая жена, с юности с ним.

— И вы ему помогали во всем этом?

— Чем могла. Я-то в юности тоже была не промах! Обольщала гостей его, отвлекала на себя внимание врагов. Они как рот разинут на красу, так Игор и украдет у них, что ему нужно.

— Но это же бесчестно! За такое духи не прощают! — все не могла упокоить негодование Котя. — У меня в деревне воров заживо в землю закапывали. Помню, один раз со всей семьей, сказали «сорняки вырывать с корнем надо».

— Ох, и крутые у вас нравы! — поразилась Ауда, а потом продолжила, злобно сверкая глазами: — Да что ты тут! Да, бесчестно. Для тебя бесчестно. Но, знаешь, когда тебя забирает хоть кто-то из дома увеселений, пойдешь с радостью и с таким, как Игор, лишь бы быть его одной, а не общей да каждого встречного.

Котя замолчала, хотя не устыдилась ни единого своего слова. Худые люди лучше честных находят для себя оправдания.

— Неужели добрый человек не забрал бы? — отозвалась она, низко склоняя голову.

— Добрым молодцам и добрые девицы нужны. И родилась я на улице, а не в теплой избе с тятенькой и матушкой.

— У меня тоже отец ушел за Круглое Море, иначе бы не отдали…

— И все равно: посмотри на себя — ровная вся, губы алые, груди тугие. — Ауда ткнула Котю в живот. — Эх… вышел бы только толк.

— Не хочу я быть женой человека, который нажил так богатство, — прошипела сквозь зубы Котя.

Ауда сморщилась и резко хлестнула по щеке и губам, Котя отпрянула.

— Да что ж ты заладила! Будешь перечить, так он запросто отдаст тебя в дом увеселений! — с угрозой нависла над ней Ауда, но очень быстро заулыбалась: — Лучше жить в достатке да помалкивать. Теперь-то глянь, какой терем у нас. Так-то и лучше, чем на улице. Живем тихо, не в городе, не в деревне, богатство скопили. Только вот детей не прижили, — она вздохнула и погрустнела, опускаясь на лавку. — Эх… А я ведь любила-то его по молодости. Лихой был да горячий. Бывало, обовьешь его руками, целуешь жарко, а он тебя как укусит… Ух, как зверь дикий! — От воспоминания глаза ее загорелись и вновь померкли. — Но потом все ушло куда-то. Разлюбил он меня. И я сама себя. Все думала: виновата, что богатство все это передать некому будет. В доме увеселений с девками всякое случается, больно делают, не берегут. Думала, может, и я виновата. Так я и надоумила его взять вторую-то жену.

— Тоже из дома увеселений? — шепнула Котя, озираясь на молчаливую Вею.

— Нет, наоборот! Нашел в этой деревне, — тоже негромко отозвалась Ауда. — Хорошая была девица, отдавала ее вдова хворая, совсем плоха уже была тогда. Взял без приданого. Все еще сказали, что пожалел. Да толку тоже не вышло. Уже много лет — и ничего. У других в избах тесных мал мала меньше, а у нас в тереме тишина.

Котя слушала ее и проникалась невольным сочувствием к безответной Вее. Она-то не участвовала в дурных делах, но и на такую жизнь не жаловалась, потому что другой не знала. Котя тоже не в хоромах родилась, но, наверное, слишком глубоко засел в ней дух свободолюбия, опьянили в детстве рассказы о далеких морях.

— Тоскливо мне порой, ой как тоскливо, — пожаловалась Ауда, старея сразу на несколько лет, скрываясь в тени угла у печи. — Такая печаль сердце ест. Я бы и чужого понянчила, к груди бы прижала, пела бы ему колыбельные.

Она с мечтательной нежностью схватилась за работу, смяла полотно с недоделанным узором, словно и правда качая на руках ребенка.

— Что если духи так наказали вас? — зло сорвалось с губ Коти, с такой ненавистью, будто змея ядовитая слетела.

Самой неприятно сделалось. За это она получила новую пощечину, но сочла ее заслуженной.

— Опять ты со своей честностью, — прошипела Ауда, скаля редкие гнилые зубы. — Может, и наказали, Хаос их разберет. Но лучше бы тебе постараться. Ты молодая, крепкая. Вон и румяная вся, и руки сильные, и бедра широкие — должна справиться. Если справишься, можешь даже дитятко свое не любить, не пестовать, мне сразу отдашь, и я уж буду.

Котя ужаснулась при мысли, что ее дитя намерена отнять эта отвратительная старуха. Хотя больше страшила мысль о том, что придется до конца своих дней остаться в этом тереме.

— А если дело не во мне, а в нем? Что со мной будет? — воскликнула Котя, вспоминая слова Веи.

— Не вздумай сказать ему, что дело в нем, — предостерегла Ауда. — Я помню, как-то меньшая жена — считай, уже средняя — сказала ему. Так он ее исколотил! А как кричал! Никогда нас не бил, а здесь я его еле угомонила, умолила. Помнишь, Вея?

— Помню-помню, — выдохнула несчастная женщина.

— И что же мне делать? — спросила Котя, закрывая лицо руками.

— Живи с нами. Что еще тебе остается? — уже утешала ее Ауда. — Еды хватает, одевать тебя будет красиво. Работы немного, есть помощницы да помощники.

— Если лет через пять он поймет, что и с тобой ничего не получается, может, угомонится, — протянула Вея, заканчивая узор на полотне, рассматривая его в скупом свете слюдяного оконца терема. Горница оказалась хоть и просторной, но сумрачной.

— Да-да! Просто будем жить, — воодушевленно закивала Ауда. — Я ему говорила — давай возьмем на воспитание сиротку какую-нибудь, если уж богатство передать кому-то хочется, возьмем младенчика, так он и знать не будет, что чужой чей-то. Нет — упрямится. За такие слова уже мне попало. Все-то только свое семя посеять хочет. Но не прорастает оно ни в ком.

Так прошло еще несколько дней. Котя нашла себе привычную приятную работу: вышивала узоры. Кашель ее уже почти не бил, не нападал тяжким ударом. Вскоре она достаточно окрепла, чтобы посмотреть весь дом. Ауда охотно показала свои «хоромы». Терем, в целом, оказался просто избой в два этажа с несколькими сенями и комнатами. Подклеть уходила почти под землю, но там царила сырость, поэтому посмотреть ее не дали.

Ауда не замолкала ни на миг, она охотно рассказывала, где и какие вещи, как получены, откуда привезены. Некоторые оказались из далеких неведомых стран, часть купленная, часть украденная, о чем Ауда не стеснялась говорить. На нее даже прикрикивал Игор:

— Ну, старая! Это в прошлом! Теперь я торговый гость!

— Знаю я, какой ты гость, — бесстрашно смеялась ему в ответ жена, но без зла. И он так же ухмылялся ей, подмигивал, а Котю будто и не замечал вовсе. По крайней мере, заговорить с ней не пытался, чему она лишь радовалась. Она с трудом не морщилась от таких речей и прибауток про воровство. К счастью, у Игора находилось много дел, он отлучался из терема, но зато неизменными стражами оставались его люди, мрачные мужики, все с оружием. У многих оказались длинные изогнутые мечи, от жителей Ветвичей наемники отличались смуглыми лицами и горбатыми носами.

— А вот здесь-то мы уже столы скоро расставим, — показывала нижнюю горницу и сени Ауда. Похоже, подготовка к свадьбе увлекала ее больше, чем остальных. Коте снова чудилось, словно все происходит не с ней, не по-настоящему. Две недели в бреду, полумрак верхней горницы — все выглядело дурным сном. Достаточно только открыть глаза. Но не удавалось. И далекий зов ничего не говорил, лишь жег и мучил — он как будто совсем приблизился. Котя выглядывала из всех окошек, нарочито интересуясь унылым видом на двор или на лес. Она надеялась заприметить оранжевые глаза у околицы или уже возле терема. И одновременно страшно переживала за прекрасного неведомого зверя. Возможно, он бы уже никогда не вернулся, ведь он ничего не обещал.

— Вот тут, во главе стола, жених с невестой сядут, — объясняла Ауда, указывая на стенные лавки.

— Почему на свадебный пир нельзя родных пригласить? — вздохнула Котя.

— Нельзя. А то узнают, чего не следует. На праздник-то съедутся все давние знакомые Игора. Все-все, кто дурман-траву ему помогает возить из Аларгата, кто продает ее по всем Ветвичам. Обещали прислать подарки. Он на праздник не поскупился, ты уж поверь, — довольно отвечала Ауда. — Вот и тебя скоро оденем в шелка да бархат. А убор тебе какой придумал! Эх, а у нас свадебка была под открытым небом, и оба в лохмотьях стояли. Посмотрели тогда друг на друга — и рассмеялись. И брачным ложем первым был у нас лесной мох.

Она вновь улыбалась воспоминаниям. Кто-то радовался и такой неправильной жизни, но Котя ужасалась, что навеки ее измажут в черной смоле бесчестных дел жениха-старика. И если бы еще привязалась к нему, как Ауда в свое время! Женское сердце непостижимое, порой принимает и беззаконие по слабости своей природы, лишь почуяв силу мужчины. Не каждая понимает, для чего эта сила — во вред ли или во благо.

— Только у вас-то он все равно любимый был, — со скрытой завистью пробормотала Котя.

Ее нараставшую с каждым днем привязанность к созданию Хаоса тоже многие сочли бы страшным преступлением, едва ли не более тяжким, чем воровство.

— А тебе постылый. Знаю, — отмахнулась Ауда то ли с сочувствием, то ли с издевкой; милосердие из нее выжгла жизнь. — Но перетерпишь и привыкнешь. Все привыкают. К чему угодно можно привыкнуть, если не думаешь об этом. Вот вроде оно есть, а ты его не видишь, не слышишь, не чувствуешь. Этому я в доме увеселений научилась. Тяжелее мне было, чем тебе, глупая. Тогда еще не запретили их, нас никто и не думал защищать.

Котя только вздохнула, не найдя, что ответить. Следующие несколько дней они почти безвылазно просидели в высокой горнице, вышивая рушники и рубахи. Царило тягучее молчание, разговоры не складывались, а красиво петь ни одна из них не умела. Ауда выглядывала в окошко и наставляла:

— О, тихо сидим в горнице. Гости прибыли. Сейчас с дурман-травой мешки сгрузят, в подклеть унесут. Носу не кажем, а то еще осерчает.

Игор улаживал перед пиром свои темные дела, получал, наверное, звонкую монету, потому вместе с гостями прибывал товар.

— Что такое дурман-трава? Страшное такое слово, — спрашивала Котя, не представляя, что же так затуманило сознание отчима в тот роковой день.

— Отчего же страшное? Дурман-трава и нужной иногда бывает, — отозвалась Ауда. — Например, когда у человека боль сильная. Он выпивает настойку и засыпает. Или когда врачевать надо. Знаешь, как кричат люди, когда им без дурман-травы приходится руку или ногу отнимать? Вот! Не знаешь! А я видела как-то. Ехали мимо деревни раз, давно еще, а там охотника медведь подрал. Нас еще тогда благодарили за чудесный настой. Охотник, правда, все равно умер, но зато спокойный и даже будто счастливый.

— Так что же, дурман-трава, чтобы умирать счастливым?

— Нет. Можно и жить. Когда совсем тоска на сердце. Только потом без нее радости уже не чувствуешь сам, — вздохнула Вея.

— Игор-то как разбогател? Продавал и продает лекарям половину, ему все благодарны. А вторую половину — уже без ведома слуг князя, — не без хвастовства продолжала Ауда. — Уже для тех, у кого тоска на сердце. В домах увеселения и харчевнях придорожных можно попросить всегда к меду сыченому или вину зеленому, если их не хватает, чтобы печаль залить. Главное, условный знак понимать.

— И все-таки это зло.

— Зло-добро… О чем толкуешь? — возмущалась Ауда. — К чему? Вон тебя саму продали ни за что, долг тот на самом деле покрыли бы твои золотые браслеты заморские. И как тебе после этого жить?

«Только кто долги-то честным людям навешивает? Кто дурман-травой с пути правды уводит?» — злилась Котя, не принимая никаких оправданий, но невольно призналась:

— Тяжело.

— Вот и вижу, что тяжело. А сколько таких, как ты? А скольких продают в дома увеселения? Или еще куда. Да и просто, не все могут выдержать свою жизнь. Вот и просят сонных видений, — воодушевленно говорила Ауда, не отрываясь от споро идущей работы, но вдруг остановилась и, уставившись в пол, добавила: — Каждый имеет право умирать счастливым. Разве нет? Вот и подумай, дурное Игор делает или нет.

Котя сжимала кулаки, сдерживалась, но, в конце концов, вскочила с места, выбежала на середину горницы и закричала:

— Дурное. Совсем дурное! Люди потом еще хуже себе делают, только в видениях и живут. Или вы мне дурман-травы предлагаете?

В ней теснился бунт, хотелось выбежать прочь из терема. Она уже жалела, что ее нашли в снегах. Умерла бы или нет — природа в лесу решила бы, а теплый мех Вен Аура согрел бы не хуже шкуры убитого зверя.

— Нет-нет! Упаси духи. Ты здоровая нужна, сильная! — запротестовала Ауда. — Это нам уже все равно. Я-то старуха, как он говорит. Он со мной и не ложится уже.

Она вновь то ли утешала, то ли издевалась, задевая крайне болезненную тему. Котя изо всех сил старалась не думать о брачном ложе, уверяла себя, что до того времени что-нибудь придумает или обманет мужа в темноте. Но чем больше она силилась не представлять страшный миг, тем чаще являлся он смутным предчувствием. И Котя думала, что просто не доживет — сердце разорвется от ужаса и отвращения. Игор оказался ничем не лучше Вхаро. Среди людей не нашлось ей защитника, а среди зверей, возможно, отрекся последний.

— Да и со мной все реже, — недовольно подала голос Вея.

— Зато с тобой, почитай, каждую ночь постарается, — вновь оскалилась Ауда.

— Совсем о нас забудет. Кто мы теперь? Вещи ненужные, — выдохнула Вея, неподвижно и безразлично глядя прямо перед собой, как неживая. — А ты его новая забава. Вон как всю увешал речным жемчугом и шелками.

Подарки Игора лежали в сундуке, Ауда же с наслаждением показывала их и примеряла на Котю, приговаривая, что в прежние годы радовалась бы столь щедрым подношениям.

— Это же из-за моря Кахи везли, из самого королевства Лагг, — восхищенно твердила Ауда, в который раз любуясь свадебным сарафаном.

Алая ткань лоснилась множеством тончайших узоров, жемчуг и яшма украшали край подола, пояс и рукава.

— А где это? Королевство Лагг, — заинтересовалась Котя.

Отец всегда говорил о землях к югу и не упоминал об этой далекой стране.

— В рассветной стороне. Ничего-то ты не знаешь, — смеялась старуха, вновь перебирая свои сладкие воспоминания. — А мы с ним по молодости весь мир посмотрели, то он матросом нанимался, то с караванами ходили. В рассветной стороне еще много-много стран лежит и островов. Ну, а за ними… — она осеклась и выплюнула с отвращением: — Отвергнутый Архипелаг, туда-то не приведи попасть. Однажды мы чуть не погорели на воровстве в королевстве Лагг, вот тогда бы нас сослали монстрам из Хаоса на съедение. Но ничего, как видишь, живые! — она рассмеялась карканьем вороны. — Сбежали тогда, так с тех пор в Ветвичах и сидим. Спокойно здесь.

— Что будет со мной, если муж ваш попадется? — поежилась Котя.

Вен Аур, конечно, не напоминал монстров из легенд, но не просто так ходила дурная слава про те острова; все ведали, что создания Хаоса непредсказуемы. Странно было повстречаться с одним из них.

— Известно что! — с наглым торжеством продолжала смеяться Ауда. — Про мужа с женой как говорят? Две жизни — одна судьба. Скажут, что помогала тоже. Ты поняла? Никому не расскажешь?

Коте казалось, что ее мажут дегтем, окунают с головой в черную вязкую смолу, отчего она вновь сжала кулаки:

— Но это не так!

— И кто же тебе поверит? Знаешь поговорки-то? Крестьянское слово сказано — ветром подхвачено. Купеческое слово — бронзовая подкова. Только княжье золотое — тяжелое да литое, — все насмехалась старуха.

— Да уж, купеческое. Знаю я, какое оно, «купеческое», с тех самых пор, как в этом тереме живу, — впервые недовольно сверкнула на нее глазами Вея, и Ауда, как ни странно, успокоилась. — Никому не верь, девонька. Никому не верь. Люди что создания Хаоса.

— Создания Хаоса… честнее, — чуть не выдала себя Котя.

— Тебе-то откуда знать? Видела будто их? — фыркнула на нее Ауда.

Но Коте пришлось смолчать, прикусив язык. Она лишь безмолвно умоляла: «Вен, Вен Аур! Услышь меня! Вытащи меня отсюда! Куда угодно вытащи!»

— Не видела, — согласилась она, возвращаясь к работе.

— Вот и мы не увидели, — примирительно кивнула Ауда, продолжая ворковать: — Когда свадебный пир будет, ты не вздумай плакать.

— Почему?

— Не принято. Так ты оплакивала свой «переход», у своих духов прощение просила, а так ты уже у нас.

— Да уже и духи к тебе привыкли.

«О духах говорят! Да в этом месте только злые мороки водятся», — вновь подумала гневно Котя, но снова смолчала. Наверное, вот так и привыкают к самым дурным людям, закрывают глаза на их поступки и на собственное ничтожное положение.

— Просто Игор ненавидит слезы. А уж если его друзья соберутся, так и вовсе. В Аларгате на похоронах не плачут даже, не поймут, осерчают еще. Лучше улыбайся им и молчи. После пира, как на ложе поведет тебя, тоже не смей плакать. Ну, а когда уже темно будет, можешь ничего не делать, он сам разберется.

— Ты отвернись потом к стене, когда он заснет, и там уже тихонько поплачешь, — с участием шепнула Вея, украдкой дотрагиваясь до руки Коти.

Хотелось бы предложить этой доброй женщине бежать вместе, да она бы уже не согласилась, смирилась. К тому же Котя до сих пор не ведала, как бежать из терема.

— Ты тоже плакала? — спросила она.

— Плакала. Не от боли, а вот сама не знаю, от чего.

— Глупые вы обе! Эх, была бы я помоложе! — махнула на них Ауда. — Все вспоминаю и Аларгат, и море Кахи — степи бескрайние, волны черные. И ночи наши, без терема, да куда там… даже угла своего. И все мне кажется, что тогда-то и было счастье. Только мы в темноте и Хаос над головой.

«Хаос над головой», — эхом отозвалось в мыслях Коти. Она тяжко вздохнула, чувствуя себя неправильной: теперь она просила защиты не у десяти духов, а у создания Хаоса, обращалась к нему, как в безмолвной молитве. С мыслями о Вен Ауре она и заснула в ту ночь, а наутро ее растолкала Ауда:

— Вставай, пора тебя к пиру готовить.

— Можно я на двор выйду? Воздухом подышу, — попросила Котя, сонно потирая глаза. При словах о пире все ее тело сковывало холодом.

— Только не вздумай бежать.

— Куда же я побегу? — нарочито показывала смирение Котя.

— Куда сбежишь — за все твои родные расплачиваться будут, — предупредила Ауда. — Если пойдешь к ним, так молодцы найдут тебя. Игор-то вольные мечи из самого Аларгата вывез еще. Это тоже в стороне восхода страна, за морем Кахи. И там лучшие ратники, которые никому не служат, только мошне.

— А если я не к родным пойду? Он их тоже мучить станет? — спрашивала Котя, с трудом играя глупую простушку.

Ауда уже раскусила ее после всех разговоров, ведь к тому времени они уже прожили в тереме около месяца.

— И куда же ты пойдешь? К диким зверям на поругание? — подбоченилась Ауда, улыбаясь. — Не станет, если тебя в деревне не найдет. Только идти-то тебе, я вижу, больше некуда.

Похоже, она уже не верила в серьезность слов несчастной невесты и воспринимала их как шутку. Котя же получила новую надежду: если бы выбралась просто в лес, то матушку и домашних никто бы не тронул. Только прежний дом уходил в далекое-далекое прошлое, недостижимый, затерянный среди лесов.

— Некуда, некуда, — соглашалась она. — Да я и не ведаю теперь, в какой стороне моя деревня.

— Да выпусти ты ее уже, румянее на пиру будет, — кивнула Вея. — И куда ж она сбежит? Двор-то сторожат молодцы.

— Да шутит, старая, шутит, — довольно рассмеялась Ауда. — Выходи, конечно, а то бледная стала. Только возвращайся быстро.

Настроение у старшей жены было прекрасное, она почти светилась, все больше посмеивалась, подшучивала над разместившимися на нижнем этаже многочисленными гостями. Расписная гридница наполнялась гомоном и топотом: уже сдвигали столы. Котя проходила между них бочком, стараясь, чтобы никто ее не увидел. Ее и так провели с закрытым белой накидкой лицом. Ауда сама надела на нее добротную шубу — очередной подарок Игора — и вывела на высокое крыльцо, неизменно сопровождая и украдкой давя на левое запястье.

Котя остановилась, вдыхая морозный воздух. Зима пошла на убыль, дни сделались длиннее, а ледяной наст уже не ложился на ноздреватый снег. С крыльца открывался вид на обширный двор богатого хозяйства. Все сарайчики и хлева находились с другой стороны терема, у парадного крыльца только останавливались сани. Котя впервые увидела терем снаружи: он напоминал скорее высокую избу, нежели сказочное строение, в котором живут князья. Хотя резные причелины и тонко сделанный охлупень в виде головы коня на крыше явно выделялись среди серых потемневших изб, расположившихся дальше по пригорку. Недалеко за крупной шумной деревней маячили верхушки леса. Терем стоял на холме, откуда открывался прекрасный вид даже за высокий частокол. Котя обратила взор к чернеющим стволам заснеженных деревьев.

«Вен Аур! Вен! Вен! Где же ты?! Здесь такие же разбойники, как в лесу! Только еще опаснее! У них мечи наняты из Аларгата, где бы он ни был. И две старые ведьмы наставления дают такие, от которых я в колодце готова утопиться. Мне страшно, Вен, мне так страшно. Лучше бы я обратилась тогда зверем лесным».

Она искала оранжевые глаза, всматривалась до сорванных морозом слез в далекую кромку леса, но — ничего, никого.

Только от ворот пошел какой-то светловолосый парень в теплом зеленом кафтане и алых сафьяновых сапогах. Котя недовольно посмотрела ему вслед: «Наверное, очередной лихой молодец Игора. Много их здесь, и все подсматривают, подслушивают. Не деревня, а змеиное гнездо. И сюда-то на ярмарки честные люди приезжают! Нет мне спасения! Нет…»

Свадьба лиходея

Красный стол, то есть свадебный пир в доме жениха, собирался на первом этаже терема. Гости текли нескончаемым потоком, а две жены и невеста ожидали наверху. Пока что доносились непотребные песни скоморохов, под которые с удовольствием тихонько пританцовывала Ауда.

Котя помнила, что сначала молодых принято вести к друидам и десяти деревянным столпам — олицетворениям духов-защитников. На свадьбы ее, разумеется, не приглашали, но никто не запрещал своевольной девчонке украдкой наблюдать из зарослей за веселыми празднествами.

— Бывало, как пойду в пляске, как взовьюсь, — посмеивалась Ауда, грациозно поводя острыми плечами, пока Вея накрывала голову и лицо Коти белым полотном. Почти как мать недавно, да вовсе не мать.

Свадебные сборы обратились в личный кошмар, уже второй раз пришлось пройти через все это. В бане-то ее еще несколько раз парили не из традиции, а чтобы хворь изгнать. Но второй раз надевать праздничный сарафан и скрывать лицо под белой тканью — какое-то наваждение, дурной повторяющийся сон, от которого нет пробуждения.

— Все, спускайтесь к саням, — кратко приказал один из слуг Игора.

И Котя вновь похолодела. Во всем теле поселилась ломота, как будто вернулась злокозненная лихоманка, кровь отхлынула от лица и рук. Пальцы не слушались, застежки дорогой шубы выскальзывали и терялись в зеленом шелке. Никогда ей не доводилось носить столь дорогую одежду, но она давила нестерпимой тяжестью.

— Вот и невестушка вышла! — приветствовал ее Игор у крыльца.

Там уже стояли расписные сани, и статные гнедые кони копытами били. До этого постылый жених оживленно говорил о чем-то со своими мрачными друзьями. Наверняка даже в день собственной свадьбы не забывал о торговле дурман-травой.

Котя с болезненным упорством размышляла, готова ли принять такой способ нажиться так же спокойно, как это сделала Ауда в свое время. В конце концов, многие женщины радовались бы беззаботной жизни в тереме. В Коте же лишь возрастало негодование. Возможно, говорило некоторое презрение к недостойным людям из-за высокого происхождения беглого отца. Хотя считался ли он честным купцом у себя на родине? Никто не ведал.

Котя задумалась, что в деревне с ней обращались не так уж плохо, а она всех тайно ненавидела. Конечно, ведь в детстве отец прочил ей чудесную судьбу, богатый дом, жениха из торговых гостей. А потом обманул и оставил. И с этим жалящим сердце обманом Котя жила многие годы. Возможно, поэтому яростно сопротивлялась уговорам о прощении лживых людей.

— Садись в сани, да поживее! Чего застыла? — шепнула из-за спины Ауда, украдкой подталкивая.

— Хороша! Ох, хороша! — только свистнул жених, усаживаясь в санях и норовя обнять невесту. Котя без утайки отшатнулась от него, вжимаясь в самый угол. Уж что говорить о честности или бесчестии его занятий и торговли — все ее естество противилось обществу старика. Изо рта у него пахло кислятиной и луком, а космы волос из-под высокой шапки развевались по ветру, точно угрожающие голые ветви лесной чащи.

— Трогай! — приказал вознице Игор и обратился к невесте: — Что же ты? Боишься меня? Ничего, сегодня ночью после пира научу тебя не бояться.

От таких речей Котя едва не лишалась чувств, прижимая к груди руки в теплых рукавицах. Запястья тяжело стягивали кандалами памятные браслеты — то немногое, что уцелело из приданого. Но Игор бы не взял их в уплату долга, он наслаждался этой свадьбой не меньше, чем первая жена. Они оба словно проигрывали по второму разу то, что не получили в юности, только вот Котя во всем этом действе ощущала себя лишней.

Лучше бы ее выгнали в лес или отправили работницей на скотный двор — она бы больше обрадовалась. Теперь же весь свадебный поезд несся резво через всю деревню, вспахивая свежие борозды на дороге. Свет Барьера искрами играл на снегу, взбитом в молочную пену, слепил глаза, отчего по щекам текли слезы. Котя украдкой стирала их и злилась, не позволяя им превратиться в настоящие рыдания. Только не среди гоготания молодцев, скоморохов и двух жен. Да еще Игор над ухом запел дурным голосом весеннего кота.

Все сливалось в давящий клубок, шелка и меха стискивали гигантскими змеями, обвившими тело; чудилось падение в колодец. Котя запрокидывала голову и видела над собой распростертые крылья купола неба, а за ним неизменно представлялся ей Хаос. Это дневной свет обманывает, маскирует. А на деле-то человек всегда один на один с этой пустотой по ту сторону.

— Вот мы и прибыли, невестушка! — радостно возвестил Игор, ловко выскакивая из саней еще до того, как кони остановились.

Котя же сидела и чувствовала, что колени ее подгибаются, а ноги дрожат сильнее, чем при нападении разбойников. Да ведь ее на веки вечные связывали перед лицом духов! И говорили, что жены остаются с мужем даже после смерти в Чертоге зеленых ветвей. Недостойных мужей терзают твари из Хаоса, а жен… То ли прощают, то ли заодно мучают. Друиды по-разному сказывали.

«Я не останусь! Хоть цепями прикуйте, а после смерти дух мой убежит все равно», — подумала решительно Котя, но на том и закончилась ее борьба.

Они прибыли в священное место, которое устраивалось в каждой деревне у края леса, но в пределах частокола — круг из десяти деревянных столбов изображал всех духов. Земля, Вода, Огонь, Воздух — по левую руку. Жизнь, Смерть, Война, Мир — по правую руку. А по центру высились Надежда и Равновесие — верховные, творцы и проводники всего сущего. Так десять столпов, десять перстов, десять проводников немо взирали на притихшую свадебную процессию. Рассказывали, что существовал когда-то одиннадцатый дух. Хаос, брат Равновесия. Но смутьянов, которые говорили такое, немедленно заставляли умолкнуть.

Котя рассматривала безмолвные изваяния — не лица, а лишь узоры — и видела в них только дерево, покрытое искусной резьбой. В этот день свет Барьера навсегда померк для нее, а духи не приходили на помощь. Если бы воспламенилась верхушка идола Надежды, или все они вдруг пошатнулись, то Игор бы, наверное, содрогнулся и понял, что это дурной знак.

Но ничего не случилось, все шло слишком гладко: в центре святилища стоял друид. Котя помнила проводника воли духов из их деревни, мудрого старца, честного и доброго. Именно он последним заступился за нее и посулил беды за творящееся беззаконие. Но этот незнакомый друид с хитрым видом поглядывал на Игора, даже подмигивал ему, обмениваясь короткими фразами. Затем он откашлялся и начал долгую речь о том, как священный брак связывает двух людей в одну судьбу, как великий дух-кузнец — верный слуга духа-Жизни — свивает два стальных прутика.

«Он не может быть моей судьбой!» — вскричала молча Котя, но губы ее смерзлись, она едва стояла, окруженная хищными взглядами людей Игора. Среди них не нашлось ни родственников, ни настоящих друзей, только наемники, прислужники да другие лиходеи, которые помогали в бесчестных делах.

— Две жизни — одна судьба! — подытожил свою речь друид, вскидывая длинные рукава ритуального одеяния, на белизне которого вышивкой змеились все духи, попиравшие Хаос.

Но Котя смотрела себе под ноги, видела только самый край одежд, отчего рассматривала символические изображения поверженного Хаоса. И с ужасом представляла, что на копья так же могут насадить Вен Аура — слишком уж много вооруженных людей окружало. Молчаливые наемники из Аларгата не выпускали из рук кривые мечи.

— Признаешь ли ты, создание духов, Игор, что Юлкотена — твоя судьба? — донесся через пелену голос друида.

— Признаю! — воодушевленно и беззаботно крикнул жених. Вернее, уже почти муж.

— Признаешь ли ты, создание духов, Юлкотена, что Игор — твоя судьба? — спросил друид, и Котя подавилась ответом.

На мгновение она задумалась, что случится, если она ответит «нет». Может, тогда загорятся верхушки столпов? Может, тогда духи придут к ней на помощь? Друид повторил вопрос.

Воцарившаяся тишина давила, ощущались пронизывающие угрожающие взгляды, особенно со стороны Ауды и Игора. Остальные-то наслаждались зрелищем, возможно, отказ бы позабавил наемников. Котя вспомнила, что ждет ее в случае неповиновения — дом увеселений. И, вероятно, вместо первой брачной ночи уже к вечеру пришлось бы ублажать каждого из гостей и наемников. Нет, такой исход страшил ее еще больше, чем мистическая связь двух жизней. Она решила усыпить бдительность своего похитителя, согласиться, показаться совсем покорной. А потом бы, может, придумала, как сбежать. Только времени на это оставалось все меньше и меньше.

— Да, признаю, — глухо отозвалась Котя и в тот миг лишилась всякой веры в духов.

Ничего не случилось, гром не грянул, даже легкий ветерок не повеял. Духи связали ее жизнь с жизнью бесчестного лиходея, все творилось перед их лицом, но они безмолвствовали. Не верилось, что после смерти на веки вечные придется мучиться с Игором. А если так, значит, у Хаоса больше мудрости и справедливости, чем у духов.

— Две жизни — одна судьба! — провозгласил друид, вскидывая руки, и за ним повторили все остальные.

Затем новобрачные обменялись золотыми цепочками, которые повесили друг другу на шеи. У крестьян менялись обычно серебряными, совсем уж бедные и вовсе обходились связанными крючком разноцветными веревочками. Зато у бесчестного купца хватало денег на все, кроме совести. Ее-то не купить, как и любовь.

Игор откинул полотно с лица Коти и потянулся к ней. Она украдкой вывернулась, поцелуй мазнул по губам, но большая часть пришлась на щеку. Впрочем, никто не заметил, а больше одного раза не полагалось, так что Игор только слегка скривился. Наверняка уже обдумывал, как отыграется с наступлением темноты. Котя же отвернулась от него и села в сани. Отворачивалась она и на свадебном пиру.

Сначала — за неимением другой родни — вокруг стола со степенным видом обошли Ауда и Вея, как будто возвещая новый порядок, пришествие нового члена их семьи. Старшая жена несла себя чинно, Вея следовала за ней тенью, нестройно и неуверенно бормоча обращения к духам. Остальных гостей рассадил дружка, какой-то толстый мужик с черной бородой, кажется, именно с ним Игор разговаривал у саней. Жениха с невестой проводили к небольшому отдельному столу, который поперечно примыкал к основному, длинному, уставленному множеством яств.

Сначала жених с невестой отломили по куску круглого хлеба. И вскоре грянул пир, званые гости без стеснения и излишнего следования традициям накинулись на мед и заморские вина, попутно опустошая блюда с жареным мясом, головами сыра, пирогами и другой богатой снедью.

Неприглашенные, посторонние — позастольники — в большом количестве толпились в сенях. Похоже, местные в деревне вполне уважали Игора. А вот знали ли о дурман-траве… Да, он принес им процветание, у них устраивались шумные ярмарки, к ним везли товары, чего не удалось добиться в свое время от отца Коти. Но разве от этого легче? Сердце сдавливала тоска, хотелось бежать прочь, вырваться из терема, растолкать локтями эту медленно хмелевшую толпу.

— Не пей, старый, забыл, что ли, как с Веей в тот раз вышло? — где-то посреди буйного веселья шикнула Ауда на мужа.

Она сидела рядом с Котей на правах новой родни и женской половины дома. Игор отмахивался, но меда с вином действительно много не вкушал.

«Вероятно, они и правда хотят наследников всего этого. Не золота попросили, не другой уплаты долга. И теперь Ауда наставляет как его! Эх… Красивый терем, нечего сказать, — размышляла Котя, сжимая кулаки на коленях. — Но почему за счет меня? Красота… Пир… Достаток… Еда… Все пустота! Любовь? Просто торговля».

И на свадебном пиру, когда Игор несколько раз лез целоваться под шумные благопожелания, Котя потеряла свою веру в любовь. Ее отнял этот кислый запах лука, вскоре смешавшийся с духом пряного меда и еды. Она только изворачивалась, но даже на щеках губы постылого жениха оставляли будто бы кровоточащие язвы.

— Медведица идет!

— Людоедица! — вскричали внезапно две старшие жены.

И вскоре в дверях появился скоморох, а рядом с ним и правда топтался на цепи молоденький подросший медвежонок. Страшный зверь глухо ревел, но рык больше походил на плач испуганного ребенка.

«За что мучаете-то создание лесное?» — с горечью подумала Котя; обычно на свадьбах ограничивались ряженым человеком. Считалось, что в медведя не способны обращаться твари из Хаоса, к тому же страшный зверь отгонял их, потому что был примерно равен по силе многим из них. Если уж в лесах водились медведи, то все говорили, что чудовищ опасаться не стоит. Главное — самому не попадаться хозяину леса, ведающему медом. Так его образ и вошел в часть свадебного пира, сделался символом плодородия и деторождения.

Потом молодых сажали на печь, когда вытащили из нее горячее блюдо с запеченной птицей. Для Коти все слилось единой картиной, она смотрела себе под ноги или на колени, временами искала нож, надеясь спрятать его под одеждами. А там уж — либо себя, либо жениха. Но Игора не удавалось провести, он молча ненавязчиво пресекал все попытки добраться до опасных предметов.

К концу вечера Коте только оставалось неподвижно сидеть и давить слезы. Она ненавидела. Как же она ненавидела! За короткий день она окончательно потеряла веру и в любовь, и в духов. Все придумали люди, все облекли в красивые слова. В Хаос она тоже не верила, ведь Вен Аур так и не появился. И вот уже пир для жениха с невестой завершался, продолжаясь для гостей: молодых под прибаутки проводили наверх, на брачное ложе. Голос Ауды доносился громче всего, она хлопала и притопывала, вспоминая разные присказки и напевы.

— Только не плачь, запомнила? — шепнула на прощанье Вея, но у самой в глазах стояли слезы.

Котя поддержала бы ее, но у самой душа металась перепуганной птицей в силках.

Игор схватил Котю за руку и повел наверх. Мелькнула ненормальная мысль «случайно» споткнуться на ступеньках да сломать себе шею или хотя бы нарушить слишком нахальное веселье гостей. Впрочем, неосторожный шаг «товара», то есть невесты, лишь вызвал бы новую волну смеха.

Котя кое-как поднималась по лестнице, убор сдавил голову, цепочка душила, шелка одежды впились в тело так же, как костлявые пальцы Игора. В груди томились рыдание, ребра разрывал дикий вопль.

Горница наверху оказалась просторной и душной, в ней царил полумрак, на широкой лавке уже призывно расстелили медвежью шкуру. Игор зажег масляный светильник.

«Что делать? Что?!» — с содроганием подумала Котя, внезапно понимая, что за все это время у нее так и не создался план побега. Терем по-прежнему охраняло множество наемников, часть из них пировала и напивалась, но часть по-прежнему несла свой караул. Узкие слюдяные оконца с крепкими рамами не давали и шанса выбраться через них. А добротные бревенчатые стены, кое-где покрытые росписью и резьбой, хоть скреби, хоть кусай — не поддадутся. Вот разве только оставался масляный светильник. Но это не побег, а гибнуть в пожаре — страшно. Котя терялась, тяжелейший выбор навалился на нее, не оставляя и шанса выжить. От нее все отвернулись, но она не собиралась сдаваться.

Только Игор затворил дверь, как она непроизвольно выдернула руку и метнулась в противоположный дальний угол, вжимая голову в плечи. Больше ей ничего не оставалось, она уже не вполне сознавала, что творит. Да и что толку стремиться к двери? За ней-то ждали наемники, а старая ведьма Ауда первая бы закинула обратно в страшную клетку.

— Что, женушка? Моя ты теперь, духи скрепили. И не стой там, в углу! — рассмеялся Игор, медленно приближаясь и развязывая пояс кафтана.

Вышитая шелковая рубаха висела на худом теле со впалой грудью, как половая тряпка.

— Эй, ну ты, строптивая! Подойди уже!

— С-сейчас, — пробормотала Котя, рассматривая исподлобья жениха.

Она чувствовала: если вжаться в угол, он подойдет и скрутит ее не лучше Вхаро, выламывая руки. Оставалось тянуть время, ждать чего-то… Но чего?

«Зов! Зов где-то рядом!» — вдруг поняла Котя, прислушиваясь к своему сердцу, которое едва не умерло во время проклятого пира. Во всем этом гомоне она не сразу поняла, что же дает ей призрачную надежду на спасение. Зов все еще переливался беззвучной музыкой. К тому же очень близко.

«Но что если они изловили Вен Аура? Что если он там, внизу? И они выставят против него медведя, заключая пари? — ужаснулась Котя, уже слишком хорошо представляя все вероломство худых людей, но одернула себя: — Нет! Я должна верить в него! Он здесь! Он не бросит!»

Тогда она медленно потянулась к золотым браслетам, стаскивая их с запястий и нарочно возясь долго с неподатливыми кольцами, да еще приговаривала:

— Ох, заморские…

— Помочь тебе, м-м-м, женушка? — приблизился к ней Игор.

И Котя поняла, что наоборот привлекла его внимание. Глупо! Как же глупо! Руки ее задрожали, а пальцы скрючились, когда проклятый жених жадно схватил за талию, обнимая со спины. Хотелось впиться ему в глаза, выцарапать их — посмотрели бы тогда его дружки, как бы он торговал дурман-травой. Но как будто предчувствуя такой исход, Игор схватил Котю за запястья, сдавил в одной руке сразу оба. Она, не скрываясь, поморщилась. Вновь обдало кислятиной от дыхания старика. В глазах защипало от ненависти и отвращения… Или… Или… От дыма!

— Пожар! Горим! — вдруг донеслись бешеные крики снизу. — Амбар! Конюшня! Товар!

— На нас напали!

Игор тут же потерял всякий интерес к Коте. Он подскочил на месте, схватил кафтан и вихрем вылетел из комнаты. Но выбраться ей все равно не удалось бы: с внешней стороны опустился тяжелый засов.

«Запер! Запер меня! Безумный!» — ужаснулась Котя, чувствуя, что едкий запах дыма усиливается с каждым мигом. Возможно, запер ее не Игор, возможно, он намеревался скоро вернуться. Но заслышав о товаре, он позабыл обо всем на свете. Третью жену он бы и новую нашел, зато богатство растерял бы безвозвратно. А может, так пытался сохранить ее от врагов: внизу пир превращался в побоище, судя по звукам.

Половицы скрипели от топота множества ног, переворачивались столы, разбивалась посуда, вскоре донеслась ругань, с ними перемежались боевые кличи и крики боли. Коте никогда не доводилось наблюдать сражения или даже настоящую охоту. Она обмерла, вслушиваясь.

Наверняка враги проникли под видом гостей. Слишком широкую свадьбу закатил Игор, за всеми не получилось уследить, не каждого в лицо знали. Доносился лязг металла, топот сапог. И наползал дым, влетал в щель под тяжелой дверью, отчего Котя попыталась навалиться на нее, выбить плечом. Но лишь ушибла руку, глухо застонав от боли. В суматохе ее бы не хватились, возможно, это Вен Аур ради нее устроил поджог, заодно уничтожая запасы дурман-травы. Хотя нет…

— Однорукий напал на нас! — пронеслось чье-то восклицание.

Кажется, это о нем упоминали разбойники Вхаро, какой-то давний враг Игора.

Огонь стремительно пожирал терем. Котя тяжело закашлялась, дверь уже ощутимо раскалилась. Затем на потолке проступили многочисленные отметины: сначала дерево почернело, обуглилось, но потом сквозь прорехи пробились первые языки пламени. В панике Котя снова накинулась на дверь, уже колотила по ней руками и ногами, то пытаясь выбить, то просто зовя на помощь. Но о ней совсем позабыли. Снаружи по-прежнему ревел бой. Вот кто-то гулко ударился спиной о стену и, кажется, сполз по ней, чтобы уже никогда не подняться. Вот донесся лязг стали. Промелькнул рев испуганного медведя, потонувший в гуле голосов и вое пламени.

Но прислушиваться вскоре не осталось сил: дым терзал грудь, языки огня пожирали толстые бревна, плавя их не хуже весенних лучей, которые легко топили снежные сугробы. То, что мнилось незыблемым, утекало водой и рассыпалось пеплом.

«Сгорю все-таки… Сгорю, как и хотела. Не хочу! Нет! Не надо!» — бессильно утешала себя Котя, но все в ней противилось скорой гибели. Столько смертей уже на нее нападало, а она ото всех уходила. Неужели на этот раз не удалось бы обмануть еще одну?

Из горла вырвался истошный крик, когда потолочная балка прогорела и с грохотом рухнула на пол, окончательно отрезая от последнего пути к спасению. Котя кинулась к окну, но кованая рама не поддавалась, превращаясь в решетку. Проклятый Игор только спасал свое добро, даже не прислал никого за ней. Или этого кого-то убили по дороге. Котя надеялась, что Игора там кто-нибудь уже прирезал кривым ножом. Ведь все из-за него.

«Мама! Мама! Куда ты меня отдала? На кого оставила?» — расплакалась покрытая сажей Котя, закрывая лицо руками. Дышать становилось все тяжелее, от дыма она почти лишилась сознания. От безысходности она прижалась спиной к окну, подальше от горящей балки, превратившей в стену огня дверь и любой путь к побегу.

Жадные языки неукротимого пламени все быстрее ползли по полу и стенам, грозя подобраться к подолу сарафана. Котя отступила, но задела масляную лампу, лишь дополнительно подкормив своего врага. Огонь вздрогнул и радостно придвинулся, норовя опалить брови и лицо. Не верилось, что это конец. Лучше уж замерзнуть в лесу! От холода просто засыпают, а от дыма и огня мучаются, терзаются! Впрочем, Котя практически лишилась чувств, сжимаясь в дальнем углу. Сказывали, что от дыма задыхаются, но нет, она все еще оставалась в сознании.

Она не смирилась с тем, что умрет. Только жизнь порой не оставляет выбора, не приходят добрые духи, не находится великих чудес. И все-то кажется, что страшные вещи случаются с кем-то другим. Погибель простирала к Коте загребущие руки, выглядывая из хищных оранжевых соцветий. Огонь подступал все ближе, накатывал ураганной волной.

«Это конец? Конец? Мама! Мама, за что?» — только подумала Котя, запрокидывая голову в рыданиях. Она поняла, что не дождется помощи. Лишь бы это закончилось! Лишь бы все это скорее завершилось! Она хотела проснуться, хотела оказаться у проруби в холодный зимний день, пить воду, от которой стыли зубы, дышать морозным воздухом. Но ее сжигали заживо, как в тяжком бреду, точно напророчила себе такую смерть.

Внезапно раздался громкий треск, пламя метнулось в сторону, и в комнату ворвалась воплощенная живая тьма, подобная образу самой ночи. Раздался утробный рев. Окно вылетело вместе с рамой, неведомая сила выворотила его с корнем, но от притока воздуха пламя лишь больше взыграло, обрушиваясь на несчастную. Только между ним и Котей выросла непроницаемо черная стена без формы и названия. Лишь горели ярко-оранжевые глаза.

— Хватайся за шерсть! — прорычало создание, и Котя едва узнала в этом темном облаке Вен Аура, ее Вен Аура.

Теперь-то он превратился в настоящего монстра из Хаоса. Он окутал темным облаком, спасая от пламени. Руки сами потянулись к нему и намертво вцепились в шерсть.

Котя не помнила, что совершалось дальше. Кажется, она летела верхом на самой тьме, выпрыгнувшей со второго этажа. Удалось вдохнуть полной грудью, ощутить холодящие прикосновения студеного воздуха, покидая объятый пламенем терем. Внизу все еще шел бой, истошно ржали кони, вопили люди, и все это смешивалось с диким ревом пламени. Кровля занялась факелом, дерево обугливалось, терем складывался внутрь себя, погребая под останками убитых и раненых. Но Котя уже вырвалась, освободилась. Ее вызволил Вен Аур, он не предал, он неведомым созданием пришел на зов. И даже если бы за ним прорвался сам воплощенный Хаос, Котя обрадовалась бы и ему. Лучше, это все равно лучше, чем сгореть заживо.

На дворе она увидела распластанное окровавленное тело Веи, на мгновение остолбенела, сделалось горько и тяжко. Но чья-то рука дернула ее в сторону. Рука? Почему рука? Она не поняла. Все творилось, как во сне. Огонь прорезал сгустившиеся сумерки, бешеными псами плясали тени, кидались отблесками огня.

— Надо уходить! — прорычал Вен Аур над ухом.

И Котя куда-то бежала. Ноги вязли в снегу, а некто то петлял по чужим дворам, то искал лаз в частоколе, сжимая ее запястье. Пришлось вспоминать детские игры, когда случалось лазать там, где взрослые запрещали. После всех потрясений этого тяжелого дня Коте едва хватало сил, чтобы перепрыгивать через плетни и пробираться между толстых стволов частокола. Но кто-то помогал ей, кто-то вел ее. И она не понимала — зверь или человек, человек или зверь. Хаос.

Очнулась Котя уже далеко за околицей на незнакомом холме. Она стояла подле Вен Аура, его серебристая шерсть покачивалась в такт налетевшему ветру. Он вернулся, он спас.

Котя неподвижно следила за заревом в центре деревни — это догорало злое место. Постылый терем, в который ее везли, в котором она чуть не потеряла веру не только в духов, но даже в того, кто обещал спасти ее любой ценой. И он спас, он не обманул. Лишь щемило сердце при воспоминании о Вее: ей не нашелся добрый защитник, и судьба не увела от удара ножа. Ее убили просто так, возможно, из одной забавы.

— Оденься, — послышался знакомый голос.

Котя обернулась и увидела, что Вен Аур придвигает ей лапой стащенный у кого-то тулуп. Она благодарно приняла одежду.

— Спасибо. Ты снова спас меня. Говорящий зверь, — осипшим от дыма голосом отозвалась сдавленно Котя.

Она призналась себе: она ликовала от того, что теперь она снова рядом со своим добрым зверем, заступником и спасителем. Уже своим.

Но одновременно наваливалась тяжесть неопределенности. Раньше-то все выбирали за нее, все указывали, как ей поступать, что делать. Теперь же, с прибытием создания Хаоса, ее окутала пугающая свобода и необходимость самой выбирать путь. Возвращаться к Игору, если он выжил в огне, она бы не стала даже под страхом смерти, руки сами потянулись к шее и с ненавистью сдернули золотую цепочку. А что уж слова клятв, которые освятил подкупленный друид — не столь важны. Ведь не благоволят духи тем, кто ведает о дурных делах лихого торговца, но соглашается с ними. Нет, слова такого друида явно не достигли ушей десяти покровителей. Да и существуют ли духи вообще? Котя точно узнала лишь одно: создания Хаоса реальны, одно из них вынесло ее из огня, когда все люди забыли о злополучной невесте.

— Повезло, что я затерялся среди гостей на свадьбе, — улыбнулся Вен Аур, подныривая у Коти под рукой и ласково утыкаясь лбом в плечо, слегка царапая ветвистой короной.

— Как же среди гостей затерялся дикий зверь? — поразилась Котя.

Не сумел же он принять облик медведя или лошади! Хотя после того, как неведомое черное облако выбило раму вместе со стеклышками, возможным казалось поверить во что угодно. Хаос непредсказуем и непознаваем.

— А вот так, — хитро рассмеялся Вен Аур, вновь обращаясь на миг в нечеткое лилово-черное облако.

Но оно изменялось, свивалось новыми линиями. И вот перед Котей предстал статный молодец, ее ровесник. На голове его золотились густые волны кудрей, тонкие губы изгибались в лукавой улыбке, отчего-то уже знакомой. Четко вылепленный нос с приподнятыми узкими крыльями тоже неведомо напоминал звериный образ. Ясные зеленые глаза смотрели ласково и задумчиво, уже совсем человеческие, но одновременно они светились в темноте и выдавали, что Вен Аур происходит не из людского племени.

Котя с испугом вспомнила желтые глаза главаря Вхаро. «Да ведь он тоже из Хаоса был!» — поняла она, и тут же воскресли в памяти звуки ожесточенной борьбы двух зверей. Отчего-то до сего времени она не верила, что создания Хаоса умеют обращаться в людей, а Вен Аура воспринимала скорее как доброго лесного проводника. Но когда он предстал в облике широкоплечего стройного парня в красном кафтане и сафьяновых сапогах, Котя ахнула.

— Так вот ты какое, создание из-за Барьера… из Хаоса!

«Да ведь это он пошел от ворот тогда! Накануне! Он ходил возле терема в человеческом обличии!» — вспоминал она день перед этой дурной свадьбой.

— Да, но я в твоем мире, — улыбался Вен Аур, уперев руки в бока.

Похоже, ему нравилось красоваться перед пораженной девушкой. Ей это не пришлось по душе, потому что она всегда не переносила заносчивых хвастунов.

— Зачем? Зачем ты пришел ко мне? — пробормотала она, безотчетно желая, чтобы Вен Аур вновь обратился в мягкого теплого зверя. — Зачем появился в моей жизни…

— Я слышал зов, — пожал плечами Вен Аур. — Кто-то зовет меня в твоем мире. И чем я ближе к тебе, тем отчетливее это слышу. — Пойдем, надо уходить от деревни. Наемники из Аларгата могут следить за нами в лесу.

Он схватил Котю за руку. Тогда она вспомнила, что через дворы он вел ее тоже в человечьем облике. Пришлось вновь бежать, хотя в груди пекло и кололо. Вен Аур уводил от деревни через чащу и бурелом, но, кажется, на этот раз он разведал некий путь.

— Все… Не могу дальше бежать… Нет… — выдохнула Котя, когда перед глазами заплясали разноцветные точки. — Почему ты в человечьем облике?

— Здесь легко наткнуться на людей. Не хочу показывать свою силу и природу, — коротко отозвался Вен Аур, напряженно прислушиваясь.

При этом скругленные человеческие уши у него по-звериному шевелились и отчасти заострялись. То здесь, то там проявлялась его истинная сущность: когда он нервничал, из подушечек пальцев показывались рысьи когти, а зеленые глаза хищно загорались.

— Погони пока нет, — успокоился он, вновь совершенно сливаясь с человеческим обликом. — Пока отдохнем.

— Ты не мог украсть лошадей? — выдохнула Котя, хватая чистый снег.

В груди горел пожар, она боялась повторно заболеть, впрочем, уже ни за что не вернулась бы к недобрым людям. К тому же терем спалили, возможно, возвращаться стало некуда. И стоило остановиться, вновь навалились мучительные размышления о том, как дальше жить.

— Не мог. Пытался, но они от меня отшатываются и кричат, боятся, точно волка. Я все-таки хищник для них, — виновато отозвался Вен Аур.

— Хаоса порождение, — задыхаясь, отозвалась Котя.

Она все еще хотела, чтобы вновь перед ней предстал чудесный зверь, потому что в присутствии доброго молодца к щекам невольно приливал румянец, да еще она корила себя за неосторожность: она-то доверилась ему, точно животному-проводнику, но пребывание рядом с мужчиной делалось несколько смущающим.

— Какой облик для тебя первичен? — спросила она, измученно усаживаясь на поваленный дуб, стряхивая с него снег. — Кто ты? Зверь? Человек?

— Ни тот, ни другой, — ответил Вен Аур, не прекращая улыбаться и, похоже, слегка насмехаясь. — Все сразу. Но превратиться полностью в человека мне удалось впервые. Знаешь, мне даже понравился этот облик. Да и не видел я иного способа вызволить тебя из терема, недели две разведывал вокруг, нашел брешь в частоколе. Хотел ворваться в окно спальни, когда тебя туда повели, но тут начался пожар.

— Ты спас меня. Спасибо. Спасибо, — выдохнула Котя, кутаясь в тулуп.

Вен Аур сел рядом и попытался обнять ее, как раньше, согревая. Они ведь провели рядом целую ночь, даже две ночи, но теперь Котя невольно вывернулась. К тому же слишком свежи оставались воспоминания о мерзких прикосновениях Игора, она даже проверила щеки и края губ — нет, не осталось там язв.

Но Вен Аур наивно заглядывал в глаза, искренне не понимая произошедшей перемены, а от него исходило по-прежнему звериное горячее тепло, точно он не сбрасывал мягкую шерсть. Котя с минуту подумала и устало привалилась к его плечу, радуясь, что не в одиночестве переживает все эти потрясения.

— И все-таки, что за зов? — спросила она немного погодя.

— Зов судьбы. Каждый из нас, едва вступив в пору юности, ищет свою пару, свою настоящую любовь, с которой доживет до самой смерти, — объяснил Вен Аур.

— Любви нет. Есть долг и торговля, — с холодной отстраненностью ответила Котя.

За прошедший в тереме месяц она будто постарела, обросла непроницаемой чешуей. А в день свадьбы и того хуже — едва себя не потеряла от негодования. В людей-то она давно не верила.

— Кто же ожесточил тебя так? — вздохнул Вен Аур, и улыбка исчезла с его лица.

— Жизнь.

— А ты поверь, что любовь есть. — Он погладил по голове, но тут же отрезал вкрадчиво: — Хотя… мне ты тоже не очень нравишься. Ты просто человек.

— Не нравлюсь? — фыркнула Котя, бойко вскочив на ноги, точно позабыв об усталости. — Ну, и хорошо. Ну, и хватит этого с нас.

Она не понимала, из-за чего вдруг сердится, ведь никогда не считала себя самолюбивой. Никогда не просила, чтобы кто-то называл ее красивой, но отчего-то слова Вен Аура задели ее. Он же словно запрещал себе что-то и тоже не глядел на Котю лишний раз.

— Ты намерена возвратиться? — спросил он.

— Нет. Только не в этот дом!

— Да я не про терем. Как же твоя деревня? Они ведь обещали разорить ее, если ты вернешься? Игор не погиб в огне, надо было мне убить его.

Он невыносимо спокойно рассуждал о необходимости отнять чью-то жизнь, не как матерый воин, а как зверь, которому не ведомы человечьи запреты.

— Не надо! Вен, не все так решается, — отозвалась Котя, хотя отчасти желала смерти лиходею. — Да, обещали. Но я не пойду в свою деревню пока что. Да и не знаю я, в какой она стороне… потом, может быть, вернусь. Надеюсь, люди Игора посчитают меня мертвой. В спальне все завалено горелыми балками. Вряд ли кто-то разберет.

Вот и совершился ее выбор, слова сорвались с губ быстрее, чем оформились в мысли. Но она больше не сомневалась в одном: родная деревня для нее закрыта. Если бы она вернулась вот так — не невеста, не жена — то ее бы, возможно, и вовсе на порог не пустили, убоявшись гнева духов. А если бы еще Игор надумал искать ее там — и вовсе опасно.

— Но могут и разобрать, когда все уляжется, — обеспокоенно заметил Вен Аур. — И куда ты направишься?

Котя замерла в нерешительности, продолжая медленно жевать снег, согревать и топить во рту колючие снежинки, холодящие обожженное жаром горло. Заодно замораживались ноющие мелкие ожоги на ладонях. Вновь она оказалась посреди леса без теплых рукавиц, без платка, только в чужом тулупчике да в прожженном шелковом сарафане и дорогих красных сапогах. Зато запястья все еще сжимали браслеты из-за Круглого Моря. Котя подумала, что стоило бы их продать, возможно, у нее бы появились деньги, чтобы устроиться где-то. Но что она умела? Разве только вышивать. Но и этого не мало, лишь бы рядом оставался защитник, пусть она и смущалась, когда тот превратился в человека. Ничего больше не останавливало.

Да, вот так все и решилось, и на душе сделалось легко, с глаз будто спала пелена. Свободна! Она совершенно свободна рядом с Вен Ауром и может пойти, куда вздумается, как и хотела в детстве. Но никто не говорил, что свободу покупают столь страшной ценой, никто не предрекал, что от свободы трясутся поджилки. Голова кружилась от нахлынувшей радости, которая смешивалась с ужасом неведомого. Отныне каждый новый день начинался бы по-разному, а опасность ступала след в след за ней. Но лучше бежать от нее, чем медленно угасать в тоске и отчаянии, как сломленная покойная Вея.

— Пойду подальше, в большие города. Я слыхала о таких! — воодушевленно отозвалась Котя, раскидывая руки, точно обнимая весь мир; она намеренно храбрилась. — Они окружены каменными стенами. И еще там большие терема. Пойду кому-нибудь в услужение, домой-то все равно уже не вернуться. Да и какой это дом! — Она мрачно опустилась на поваленный дуб и сжалась в комок, тихо шипя: — Все предали, все продали!

— Позволь хотя бы проводить тебя, — добровольно вызвался Вен Аур, склоняясь над Котей и заглядывая ей в лицо.

— Все еще хочешь, чтобы я осталась с тобой? — улыбнулась она в ответ, и сама поразилась дерзости слов.

Зеленые глаза с оранжевыми прожилками завораживали. «Или я хочу, чтобы ты остался со мной», — призналась себе Котя. Зверь, человек или создание Хаоса — не столь важно, ей не встречались раньше подобные, отважные и добрые.

— Не так уж и хочу, пытаюсь понять, откуда зов, — обиженно вскинулся Вен Аур, вновь призадумавшись: — Может, ты выведешь меня к такому же оборотню, как я. Что-то связано с тобой, это точно. Но ты человек, а я создание Хаоса, мы явно не созданы друг для друга. Но погибнешь ты — погибнет и зов.

Вновь почудилось, что больно ударили в грудь, оттолкнули, отгородили от себя, поэтому Котя в тон резко отозвалась:

— Хорошо. Значит, я для тебя вроде путеводного огонька. Ладно, так проще. Я тоже хочу понять, почему слышу зов. Нам надо идти, — деловито продолжала она. — Ты знаешь, где ближайший такой город с каменными стенами?

— Теперь знаю. Пока ты хворала, я разведал дорогу, поспрашивал у крестьян. Но все равно пешком путь неблизкий. Верхом на мне быстрее выйдет, — предложил Вен Аур, вновь внимательный и добрый.

Он собирался обратиться в зверя. Но теперь отчего-то не хотелось этого.

— Верхом? Да на тебе? Чтобы ты меня в Хаос умыкнул? Обойдусь, и свои ноги носят, — бросила неприветливо Котя, не ведая, стыдиться ей собственных слов или же, наоборот, еще больше негодовать.

Вен Аур утверждал, что она для него вроде сигнального костерка, который ведет к истинному зову, но при этом по всему обращению воспринимал он ее как-то иначе, в чем, возможно, не признавался себе.

— Ладно, если не верхом, пойду с тобой в этом обличии, — довольно улыбнулся Вен Аур.

Ох, как же лучилась его хитрая и наглая улыбка, какие же искры проскальзывали в глазах! Котя отворачивалась и прятала щеки, чтобы не выдать себя. Впервые она понимала глупых женщин, которые порой забывают о благоразумии, попадаются в ловушку чьих-нибудь прекрасных глаз, сильных рук или сладких речей. Но без оглядки присоединяться к их числу не спешила.

— Что люди-то добрые обо мне подумают? — отозвалась она.

— Хочешь сказать, в истинном облике людям будет спокойнее меня увидеть? — рассмеялся Вен Аур. — Девица с молодцем — это, конечно, страшнее девицы с невиданным зверем.

Котя улыбнулась своей глупости, а потом задумалась о том, что лучше бы ей переплести две косы в одну, а шелковый сарафан выменять на самый простой зеленый в ближайшей деревне. Дорогая ткань не слишком пострадала в огне. Так бы и дошли, не привлекая внимания. К тому же неведомым образом за пазухой вновь оказался ее девичий венчик с неправильными узорами. Кажется, его принес Вен Аур, до того оставив себе.

— Но, знаешь, у нас нет истинного облика, — объяснял он. — До двадцатой весны мы превращаемся в кого угодно, мы пробуем, в какой форме над удобнее, наши тела постоянно меняются. У меня еще год на раздумья.

— Меняются, как настроение?

— Да, под настроение. Мы всегда потешались над родителями, когда превращались во что-нибудь новое, но они нас всегда узнавали. С родителями нас тоже связывает зов. Мы слышим сердца друг друга, поэтому я всегда точно знаю, что с моими близкими, здоровы ли они. А когда кто-то умирает… мы испытываем часть их боли и чувствуем это даже на расстоянии.

Котя притихла. Она хотела бы так же слышать сердце своей матери. А отца… нет, его бы она не хотела чувствовать на расстоянии. Ушел за Круглое Море и ушел — пропади пропадом.

— Что же после двадцатой весны? — заинтересовалась она, пока они медленно встали и двинулись дальше через чащу в поисках широкой дороги к далекому городу. Ночь уже скрывала стволы деревьев, над головой вновь навис темный омут Хаоса.

— Мы застываем в выбранном обличии. Но если до той поры мы еще не нашли, от кого идет зов, то мы способны измениться ради найденной судьбы.

— Зов — это вроде как любовь? — вдруг осознала Котя.

— Зов — это наш единственный закон. Это предназначенность судьбой. При этом порой любовь возникает не сразу, — охотно рассказывал Вен Аур. — Но Хаос мудр — мы не знаем ни одного случая, когда пары не были бы счастливы. Бывает так, что кто-то не успевает найти свой зов, погибает… Тогда кто-то на другом конце Хаоса остается одинок до конца своих дней. Но они обязательно встретятся в следующем перерождении, уже совсем другие. Больше в Хаосе нет законов и ориентиров. А вот за Барьером у вас… все сложнее, намного-намного сложнее.

Вен Аур нахмурил золотистые брови, тонкие у переносицы, густые ближе к вискам. Интересно, выбрал ли он сам такой образ или скопировал его с какого-то человека? Наверное, придумал сам, иначе не угадывались бы в нем знакомые черты зверя.

— Может быть, зов подвел тебя? Ты ведь не можешь быть человеком, ты должен вернуться в Хаос, к себе домой, — предположила Котя, радуясь, что разговор отвлекает ее от тягот дороги.

Она уже устала и хотела спать, а лес все больше скрывался от нее, она шла почти вслепую, держа за руку проводника.

— Может быть… Но зов не может подвести. Существуют скрытые оборотни, которые попали почему-то к людям, но принадлежат Хаосу. Когда они вкушают сырое мясо, то превращаются в наших. Я думал сначала, ты из таких, раз от тебя исходит зов. Думал, ты изменишься. Обычно так бывает. Но нет, ты просто человек, — недоумевал Вен Аур.

— Так это не пустой запрет предков… — поразилась Котя.

— Наши миры тесно сплетены. Ваши запреты — наша природа.

— Хочешь сказать, Хаоса не следует бояться?

— Почему? Вам — следует. Человек там не выживет. Мы сильнее и хитрее, в нас не угасли звериные инстинкты. Мы почти с рождения готовы к борьбе за выживание, — бессовестно бахвалился Вен Аур, воодушевленно размахивая руками, но внезапно напрягся и негромко продолжил: — Но в Хаосе много «настоящих» монстров. Гигантских змеев и кальмаров. Один змей поглотил целый мир, от него только островок один остался, осколок города. Ох, и страшное место стало! Огневик рассказывал как-то… Эти монстры поедают и нас, и друг друга. Да, Хаос не для людей. Наша жизнь — охота и поиск.

— Какие ужасы… — Котя похолодела. — Нет, я не хочу в Хаос! Не говори мне, как там страшно!

Показалось, что лес сдвигается, и вновь вернулись все кошмары пережитого, но Вен Аур приободряющее тронул ее за плечо:

— Эх, ладно, человечья девушка, нам надо куда-то идти с тобой. Я, знаешь, тоже не болтовней досужей питаюсь. А в этом теле еще и холодно. Надо бы найти нам место для ночлега.

Зверь или человек?

В лесу разливалась неподвижная тишина, изредка пели пригожие разноцветные птицы. Кое-где пролегал след дикого зверя. Несколько раз удавалось поймать кроликов. Вен Аур даже не превращался в свою звериную форму, хватало ловкости и в человечьей. Разве только Котю смущали его повадки. Когда спутник взвивался в резвом прыжке, для нее смешивались контуры человека и животного, распадались нестройным колыханием. Но он неизменно приносил добычу.

За два дня пути изжаренные кролики показались прекрасным лакомством, куда более вкусным, чем все яства на злополучном свадебном пиру. Котя терялась в догадках, кто же она теперь. На черных волосах по-старому красовался девичий венчик, на шее не висело цепочки, но ведь вся деревня видела, как Игор взял себе третью жену.

— Что же нам делать-то? Примут ли люди? — сокрушалась Котя.

— Люди. Так уж тебе нужны люди, — только отзывался Вен Аур, встряхивая светлыми кудрями.

— Нужны. Видишь, не лесной я зверь, — как будто виновато напоминала всякий раз Котя, а сама следила за реакцией провожатого.

И не без удовольствия она ловила разочарование на его лице. Все-таки обижало, когда он называл ее сигнальным огоньком. Любую девушку обидит такое обращение.

«Только не привязывайся к созданию Хаоса! Ты же обещала себе не быть доверчивой!» — тут же одергивала себя Котя, вспоминая, как ушел за далекие моря ее собственный отец. Вроде бы человек, вроде бы не бесчестный разбойник. А клятва перед духами для него так и осталась пустым словом. Уж для создания Хаоса она и подавно ничего не значила. Зато Игор со всей напыщенностью провел церемонию, а потом бросил в горящем тереме, кинувшись спасать добро. До сих пор отчетливо являлись страшные прикосновения лап огня. И костлявых рук женишка.

— Вен, я вот вспомнила… Как же я не задохнулась в дыму? — задумалась Котя, когда они остановились на ночевку, разбив небольшой лагерь возле поваленного дерева. Оба уже научились разводить небольшие костерки. Так и ночевали, хотя все равно мерзли.

— Почему ты должна была задохнуться? — подивился Вен, пробуя на зуб поджаренного кролика.

С удивлением он обнаружил, что в человеческой форме сырое мясо не кажется ему вкусным и вообще съедобным. Еще боялся, что совсем обратится в человека, но такого волшебства не случилось. Все еще показывались у него когти, и глаза загорались в темноте.

— То есть… ты не понимаешь? — покачала головой Котя, точно объясняла простые вещи малышу. — Терем горел. На меня уже обрушилась балка. Обычно люди погибают от дыма, а не от огня. Если нет воздуха.

Она догадывалась, что многие вещи для пришельца из-за Барьера покажутся непонятными и даже странными. Вен Аур крепко призадумался, потирая кончик тонкого носа.

— Хм, а вы слабы. — Он тряхнул головой. — Может, было отворено окно?

— Нет, ты же сам его выбил, — припоминала Котя.

На нее тоже сваливалось постепенное осознание произошедшего чуда. Она помнила, как в родном селении у соседей загорелся амбар. Конечно, всем миром бросились его тушить. Вот тогда-то несколько человек едва не сгинули в дыму, да и сама она, еще совсем девчонка, опалила брови. В груди потом страшно пекло еще несколько дней. А ныне она спокойно вдыхала морозный воздух, в котором постепенно появлялись смолистые ароматы весны.

— Странно… — протянул Вен Аур, глядя на костерок. — Есть такая особенность у созданий Хаоса: связанные зовом могут поддерживать жизнь друг друга. Например, если один серьезно ранен, а другой здоров, то он делится жизненной силой.

Котя вздрогнула, ее пронзило странное предположение:

— А это значит?..

— Не знаю. Ничего не значит, — резко отрезал Вен Аур. — Это же только с созданиями Хаоса так. А ты просто человек.

Котя сжала зубы, хотя и сама не понимала, из-за чего на нее накатил внезапный гнев, смешанный с обидой. Она будто ревновала к несуществующей сопернице. Да и о чем вообще шла речь? Она же совершенно не знала Вен Аура.

— И ладно. Рада, что я человек. А ты радуйся, что из Хаоса. Мы оба рады тому, кем родились, — недовольно отозвалась она, отворачиваясь.

— Да-да. Тоже повод не печалиться, — в тон ей отозвался Вен Аур, демонстративно отворачиваясь в другую сторону.

Выглядели они по-детски, тем более, сидели все равно рядом на стволе дерева, как две птицы на ветке. Мороз не интересовался, какие разногласия мешали разумным тварям.

— Глупый вышел разговор, — невольно улыбнулась Котя.

Кажется, Вен Аур неумело копировал привычки и жесты людей, их реакции на слова. Разве только иногда зажигались то зеленым, то оранжевым прозрачные глаза.

— Глупый. Возможно, я сам глупец, — виновато потупился он, но сжал кулаки, тяжко вздыхая.

Они оба слишком запутались в том, что шептал им зов. Котя знала одно: рядом с Вен Ауром сердце ее успокаивалось. Она не ведала, куда идти, не видела, что готовит ей будущее. Но рядом с ним ощущала себя точно странник, дошедший до цели. И только она решилась поверить в это, как спутник сам принялся отгонять ее от себя.

— Наверное. Идешь рядом с сигнальным огоньком, да сам не ведаешь, куда и зачем, — пожала плечами Котя.

Путешествие для него и правда не имело определенной цели, а верст он преодолел ой как немало. От Барьера Ветвичи со всех сторон отделялись горами, степями и лесами. Но для чего-то же молодое создание Хаоса пришло к ним! И явно не со злыми намерениями. Хотелось помочь ему, отплатить за спасение, найти вместе с ним эту его заветную «судьбу». Даже если сердце подсказывало: искать-то уже нечего. Но не поддаваться же древним заветам самого Хаоса. Котя поймала многозначительный виноватый взгляд Вен Аура.

— Все не так. Не упрощай.

Зов или не зов… Сам по себе Вен Аур оказался мягким, хоть и вспыльчивым. Обижаться он не умел.

— Ты сам говорил, что с людьми все сложно. Вот я и пытаюсь для тебя упростить, — отозвалась Котя.

Голос ее прозвучал резко, она невольно уперла руки в бока. Всегда так делала, когда вступала в жаркий спор. Вернее, так делала старшая жена, а своевольная девчонка бесстыдно и бесстрашно копировала ее привычки. Не уняли ее упрямства ни уговоры, ни угрозы, ни розги. Только закалили.

— Не надо упрощать! Я же не зверь! — запротестовал Вен Аур.

— Но есть ли в тебе человек? — задумалась Котя, кусая длинный кончик косы. — Если говорят, что создание Хаоса не зверь, не растение и не человек, а все сразу… Значит, у вас есть выбор, кем стать. Не только обликом, но и духом.

— Какие странные речи ты ведешь, — ответил Вен Аур и с тайной надеждой заглянул в лицо: — А ты хочешь, чтобы я стал человеком?

Он слегка обнял ее, она вздрогнула, когда длинные ласковые пальцы провели по ее плечу, спустились на талию и осторожно притянули к себе. Все тело охватил приятный жар. Тепло посреди заиндевевшего леса. Переливчатые глаза спутника искрились тайной надеждой. Но он и сам себе не признавался в ней. Он же сам гнал любой намек на понимание. И все-таки их неизбежно тянуло друг к другу.

— Я… Я не знаю. Я пока тебя не знаю, — проговорила Котя, но вырвалась. — А зов… Для людей его недостаточно. Пока что.

Она не верила своим словам. Слишком уж знакомым казался ей Вен Аур. Он уже два раза спас ее, а теперь шел вместе с ней к городу, приносил добычу, а ночами обращался в звериную форму, чтобы укрыть мягкой шерстью. И за все это время ни в чем не упрекнул. Даже если мало одного зова, человеческих поступков вовсе не мало.

Котя задумалась об этом и сама перехватила узловатые пальцы спутника. Вен Аур сжал ее ладонь, вновь делясь спасительным теплом. Не хотелось ничего говорить, потому что их неверие им самим мешало. Оба слышали безмолвную песню. Но они не нашли верного ответа на свои вопросы и лишь потупились.

С того дня они мало переговаривались. Да еще обоих изматывал неблизкий путь, особенно Котю. Ноги у нее мерзли и болели. Хотя летом она бегала обычно без обуви, но после трех дней пешего странствия ступни покрылись крупными водянками. Кожа зудела и пульсировала, пока они не прорвались.

— Не смей совать их в снег! Заболеешь! — заботливо предупреждал ее Вен Аур, когда Котя пыталась вытащить стопы и окунуть в сугроб.

Спутник тоже утомился, золотистые кудри поблекли и свалялись, щеки впали. Впрочем, оба радовались свободе.

— Куда же мы идем-то… — лишь временами сетовал Вен Аур.

Он озирался по сторонам, но неизменно с надеждой смотрел на Котену.

— В города. В стольный град, — твердо отзывалась она.

Раньше бедное создание Хаоса четко искало свой ориентир, а теперь-то только воля человека задавала направление.

— Куда ты — туда и я, — отзывался Вен Аур и шел рядом по заснеженной дороге.

Временами она терялась, петляя и совсем исчезая под снежными заносами.

— Тут жилье неподалеку. Колеи видишь? — обращал внимание Вен Аур.

Он прекрасно чуял направление в лесу. Не приходилось сомневаться: если они выбрали эту дорогу, то уже не собьются. Но оба не очень-то знали, куда именно идут. Да еще в каждом шорохе мерещились разбойники Игора или еще какие лихие люди.

— Вижу. Эх, в баньке бы попариться. Сарафан этот выменять на обычный… Все-таки парча, — отвечала с тоской Котя.

В тот же вечер они набрели на крошечную деревеньку. Избы в ней не имели окон, а вокруг их обитатели не выстроили надежного частокола. Снег занес поселение до утепленных дерном крыш, делая жилища похожими на большие сугробы.

— Люди добрые! — позвала неуверенно Котя. — Примете ли странников?

Она засомневалась, что хоть кто-то выйдет навстречу. Где-то в кособоком хлеву замычала корова, заблеяли козы. А стоило приблизиться Вен Ауру к околице, как на разные голоса залаяли и завыли собаки.

— Ой, Вен, только не показывай себя, — забеспокоилась Котя, сжимая руку спутника.

Тот кивнул, несколько раз моргая, чтобы убрать зеленое свечение в глазах. Он нервничал, впервые вот так открыто приближаясь к людскому поселению.

Навстречу им вышел неприметный старичок с длинной бородкой. Представился старейшиной. Он беззлобно улыбнулся, осаживая крутящегося рядом бурого пса:

— И кем же вы будете?

— Странники. В град княжий идем, — объяснил Вен Аур, выступая вперед.

Врать почти не приходилось, чему Котя радовалась. Все-таки духи не благоволят лжецам, а не помешало бы заступничество. Хотя считалось же, что в Хаосе нет ни правды, ни любви, ни жизни. Но спутник доказывал обратное. Может, духи обратили бы на него свои взоры.

— В услужение, — добавила Котя, пока старейшина понимающе качал головой, сложив сморщенные руки на клюке.

— Долго вам еще идти, места у нас глухие, — донесся голос старушки, вышедшей следом за мужем. Она тоже опиралась на сучковатую палку.

— Все-то в услужение идут, или в дружину, или в лесную братию от дани подальше. Мало нас осталось.

— Не убоитесь ли странников пустить переночевать? Нам ничего не надо. Погреться бы немножко. Всему рады будем, что предложите, — ответила Котя, разводя руками.

Скрывать свое странное одеяние она смысла не видела.

Вскоре у них узнали имена и пустили в избу старейшины. В ней царил полумрак, чадила лучинка, щипал глаза дым, но от натопленной по-черному печки исходило приятное тепло.

— Ой, не странники вы, не странники. — догадалась вскоре старушка. — Беглецы какие? На тебе-то свадебный сарафан красный, а венчик девичий. Как так?

Воспаленные глаза пытливо оглядели путников, отчего Вен Аур неуверенно опустил голову. Ему еще повезло, что селянам не пришло в голову испытывать их. Многие сперва осыпали чужестранцев пеплом, смешанным с медвежьей шерстью, говорили, так истинный облик всех недобрых созданий проявляется. Наверное, в затерянной среди лесов деревеньке не нашлось отважных охотников, которые бы притащили шкуру страшного зверя. Жилища в ней покосились, по пути к избушке не встретилось сильных мужчин. Все больше старики.

— Погорельцы мы, — почти не солгала Котя, с наслаждением уплетая простую полбенную кашу.

Вен Аур сначала с недоверием поковырял угощение ложкой. Отказываться означало раскрыть обман, поэтому он потянулся к каше с не меньшим удивлением, чем Котя — к сырому мясу недавно. Но потом попробовал и оценил, радостно улыбнувшись. Временами забавляла его наивность.

— Ах, вот что… — сокрушенно покачала головой старушка. — И кем вы будете друг другу? На брата с сестрой не похожи.

— Да я… — Вен Аур открыл рот и замер, едва не выдав себя.

Котя незаметно пнула его ногой под столом, чтобы спутник ненароком не выпустил когти от волнения. Очевидно, он за все время пути не придумал, кем представиться.

— Жених это мой, — тут же бойко ответила Котя. — Прямо перед свадебным пиром пожар случился, меня уж к духам почти собрали, а тут… Ничего у нас не осталось. Вот идем в услужение к князю наняться. Мне бы вот сарафан выменять. Уж не нужен теперь, свадьбу отложили. Теперь бы жилище себе найти, добра скопить хоть немножко.

Голос ее звучал взволнованно и грустно, временами дрожал. Половину складного сказа и выдумывать-то не пришлось. Конечно, погорел чужой ненавистный терем, но ведь и у них ничего за душой не было.

— Да, я ее из огня еле успел вытащить! — закивал Вен Аур и тоже ни в чем не солгал.

— То-то вы в саже все, как из Хаоса вылезли! — всплеснула руками старушка. — Умыться бы вам! Эй, дед, пустим в баню их?

— Воды у нас много, не обеднеем, — кивнул до того задремавший старейшина. Он поморгал из-под мохнатых бровей и вскоре пошел растапливать баню.

— Я вам помогу! — тут же встрепенулся Вен Аур. — Хотите, дров могу наколоть побольше? Хоть на всю зиму!

Старичок одобрительно покачал головой и улыбнулся.

— Эх… был бы у нас сынок такой, — едва слышно сокрушалась старушка. — Да умерли все. Какой же мор здесь прошел, сколько молодых забрал! А потом и вовсе лихие люди ходить стали, как к себе домой.

Котя вздрогнула. Без верного защитника она почувствовала себя одиноко, хотя всю жизнь привыкла держаться отдельно от людей, никому не подчиняться. Но с Вен Ауром все оказалось иначе, он успокаивал, а смущение рядом с ним настигало крайне редко. То ли из-за того, что она впервые нашла его в облике неведомого зверя, то ли из-за загадочного зова.

— Ох, и споро работает твой жених! Мне и делать ничего не осталось, — вскоре довольно проговорил старейшина, усаживаясь у печи.

Котя выглянула из-за двери, но тут же устыдилась своего безделья:

— А я воду принесу! Можно взять коромысло?

— Бери, конечно, бери.

Вен Аур на дворе без устали колол дрова, на высоком лбу блестели капельки пота. Он скинул с себя дорогой кафтан и остался на морозе в одной лишь рубахе. От разгоряченного тела почти валил пар. Топор в его руках пел, быстро рассекая самые неподатливые поленья.

— Ой, щепки у тебя как летят, — загородилась рукой Котя. — Глаза береги!

— Да умею я кое-что, ты не думай, — улыбнулся он, подмигнув. — Я тебя еще удивлю.

— Не сомневаюсь, — отозвалась Котя, невольно улыбаясь. — Хотя зачем…

Если он считал ее лишь путеводным огоньком, то и показывать себя с лучшей стороны ничто ему не велело.

— Ты за водой? Осторожней там за околицей.

— Ручеек рядом совсем. Колодцев нет у них, — отмахнулась Котя.

Но как только вышла в лес, ее охватила тревога. Все-то ей мнилось, что по следу идет кто-то. Кто-то смотрел сквозь заросли желтыми глазами. И она ужаснулась, узнавая в них Вхаро, проклятого главаря. Вскоре видение рассеялось отблеском вечернего света на заснеженных лапах пахучих елей.

«Все в порядке. Вен рядом, он слышит зов. Всегда слышит зов», — успокаивала себя Котя, привычно набирая полные ведра. Она корила себя за то, что превратилась в такую трусиху. Раньше-то и по лесу бродила с радостью, и за околицу мечтала вырваться. Но ведь раньше ее не пленяли, не выдавали замуж за мстительного разбойника. Она и не знала, кого теперь бояться, но чувствовала, что козни судьбы не закончились.

— Жених-то, поди, богатый был? — спрашивала уже в избе старушка.

Котя к тому времени успела смыть сажу в бане. Чистое тело благодарно раскрывалось от тепла и новой одежды. Теперь избавлялся от пыли-грязи Вен Аур. Он вроде бы не дичился людских привычек.

— Не очень. Да нет уже тех богатств.

В уплату гостеприимства она оставляла один из браслетов, да еще вымела да вычистила всю избу. Помогать приветливой старушке оказалось делом приятным. Она работала по своей воле, а не приказу старшей жены. За время пути Котя поняла, как приятно самой принимать решения. И как приятно, когда рядом шагает верный добрый защитник. При мысли об этом сердце сжалось не то благотворной радостью, не то унынием.

— Так откуда вы, говоришь? — все так же выпытывала старушка, рассматривая полученный парчовый сарафан.

Котя же радовалась, что на ней красуется самый обычный, широкий не по размеру, старый, будничного зеленого цвета.

— С Больших Омутов.

Название это Котя слышала только один раз, когда отчим ездил в далекую деревню. То ли по делам охотничьего промысла, выменивая на что-то шкуры, то ли по иной причине. Впрочем, старушка тоже не выбиралась из своей глуши. Она только доверчиво кивала:

— Издалеча идете-то. У нас в Малых Дубочках редко странники бывают. Места глухие. Ой, и разбойники недавно здесь орудовали.

— Какие же разбойники? — поежилась Котя.

— Да все Однорукого лиходеи, слышали, может. Осторожнее будьте, когда пойдете.

От неприятно знакомых имен по спине прошел мороз. Котя ниже наклонила голову, делая вид, будто старательно вычищает ореховые скорлупки из-под стола.

— Вот уже и ночь на дворе, — сказал старейшина, входя в избушку и внося морозные порывы.

За ним проследовал Вен Аур. Кудри его теперь вновь светились золотом даже в отблесках тусклого печного огня. Он ясно улыбнулся Коте, словно опять красуясь собой. И это вновь не понравилось или, скорее, насмешило. «Хвастун!» — беззлобно подумала Котя.

— Да, куда уж вас гнать на большую дорогу, — кивнула мужу старушка. — Но в избе-то у нас места нет.

— Пустите хотя бы в сарай переночевать. Мы и тому рады, — скромно попросила Котя.

Ей и самой не нравилось лишнее внимание. А еще она боялась, что хозяева как-нибудь испытают странников посреди ночи. Например, подвесят над изголовьем спицу или прочтут молитвы духам. Хотя под спицей и подковой Вен Аур и так беспрепятственно проходил.

«А если создания Хаоса — не зло вовсе?» — подумала Котя. Слишком уж не напоминал ее новый знакомый все страшные образы из мрачных сказок и побасенок.

— Жених? — недоверчиво усмехнулся Вен Аур, когда странникам выделили место в сенном сарае.

Он примыкал к дому одной стеной, отчего в помещение доходило тепло от печи. Котя уж отвыкла, проведя несколько ночей в чистом поле. Впервые полностью отогрелись руки и ноги. Тепло наполняло живительной радостью, пока за стеной выла поднявшаяся пурга.

— Надо же было что-то сказать! — хмыкнула Котя, хотя ее разбирал смех.

Она понимала, что такими священными словами шутить нельзя. Но требовательный тон Вен Аура развеселил. Да еще впервые за время пути она не измоталась настолько, чтобы сразу сковал тяжелый сон.

— Вы всегда так «что-то говорите»? — допытывался собеседник.

— Не всегда, а когда нужно. Но нехорошо это, — притихла Котя, зарываясь в сено. — Вы в Хаосе совсем не врете друг другу?

— Нет, ну почему… Просто… «жених», — протянул неопределенно Вен Аур.

Он устраивался рядом, по привычке согревая своим теплом. В человеческом облике они целомудренно спали спина к спине.

— Не говорить же мне: «я сигнальный костерок, а куда идем, сами не ведаем». Так бы нас и выгнали сразу или за юродивых приняли.

И они негромко рассмеялись, опасаясь, что старики услышат. Но Вен Аур погрустнел:

— Я и не хотел, чтобы ты так говорила.

— Сам же так назвал, — взыграла обида в Коте.

Злопамятной она себя не считала, но все же рядом с Веном испытывала какую-то ревность к той… истинной любви создания Хаоса. Они ее вроде бы искали, но оба не представляли, существует ли она вообще. А пока все больше привязывались друг к другу. Жесткая и резкая Котена впервые отмечала, как приятно не таиться, не огрызаться, не прятать свою боль.

— Сам назвал, сам не верю, — выдохнул Вен Аур. — Ты говорила, что человека во мне нет. А вот я и кашу ел, и в этом теле держусь почти без усилий. Как думаешь, достаточно я человек?

Он слегка дотронулся до плеча задремывавшей Коти и повернул к себе. Сквозь темноту проступало его взволнованное лицо, слишком близко… Зов бился, точно растревоженное сердце. Они чувствовали друг друга в тот миг слишком отчетливо, будто не существовало ни сарая, ни избушки, ни мира вокруг. Лишь светились в темноте оранжево-зеленые глаза, лишь колыхалась безмолвная песня.

— Посмотрим. Знать бы нам, для чего достаточно, — отозвалась неуверенно Котя.

Вен Аур отвернулся, закрыв лицо сеном, засыпав себя почти целиком. Их обоих окутывал цветочный запах высохших летних трав, но после бани от спутника он все равно исходил сильнее. Он не отделялся от природы, вышел из Хаоса как ее неизменная часть. Но ведь и люди зависели от нее, просили заступничества и милости. Так ли много существовало между ними различий? Котя не ведала, только чувствовала рядом живое тепло.

Она не привыкла обманывать себя, если речь шла о чувствах, скрывать их от самой себя или отгонять. Да, ей нравился Вен Аур. Она приняла эту мысль так же легко, как то, что Вхаро и Игор ей были отвратительны. Зачем же усложнять? Хватало и других насущных проблем.

— А мы правда идем в услужение? — ворочался Вен Аур.

— Правда. Если тебе человеком быть, то надо ремесло какое освоить.

— Тяжело это.

— Тяжело, мне самой страшно. Ну, а что нам делать?

— Идти, — выдохнул он.

На какое-то время они вроде задремали, хотя Котя слышала, как за стенкой стонет и кряхтит на лавке кто-то из стариков. Где-то у околицы тревожно завыла собака, отчего заблеяли козы.

«Не к добру воет», — испугалась Котя, сжимаясь в клубок. Сено не выглядело надежной защитой. Если бы кто вздумал поджечь избу, так беглецы сгорели бы первыми.

— Вен Аур… — отвлеклась от страшных домыслов Котя.

— А? — сонно пробормотал он.

— Какое у тебя имя настоящее? И как ты его выбрал?

— Дальред — прозвище, которое я взял, когда вышел за Барьер. Просто так, как добавка в имени. Веном меня называли родители. Ауром я сам назвался в детстве.

— Почему? — спросила Котя.

— Потому… Потому что… аур-аур-аур-р-р-р…

Он обвился вокруг нее, положил голову на плечо; осторожно обняв, потерся по-кошачьи лбом и замурлыкал. В переливах на вдохах и выдохах и правда различалось мерное колыхание слова «аур-аур-р-р-р». Мурлыканье напоминало убаюкивающую песню.

Котя закрыла глаза и увидела картины весенних лугов, множество ярких цветов, услышала щебетание птиц. Перед ней раскрывался целый мир чудесной страны снов. Кошмары не заглядывали в нее под звуки размеренной мелодии. Плечо слегка поглаживали длинные пальцы Вен Аура, и Котя заснула, сжимая его ладонь. Так и прошла ночь, мирная, наполненная покоем. Первая ночь без тревог и кошмаров. Но при свете дня все оказалось обманом — опасность не миновала.

Путники поняли это, когда попрощались со старейшиной, покидая гостеприимную деревеньку. Вен тогда повел носом и едва сдержался, чтобы не выпустить когти.

— Что такое? — испуганно встрепенулась Котя, наматывая истертый, но добротный платок.

— Н-не знаю, — неопределенно нахмурился спутник.

Он вроде бы успокоился. И вновь потянулась исчезающая лента дороги, ведущая в далекую неизвестность, на юг. По рассказам, именно там находился княжий град.

Вновь по обе стороны вырубленного тракта потянулись треугольники елок и разлапистые сосны. Возле деревни еще встречались следы полозьев, но вскоре дорога вновь затерялась в лесах.

— Волки воют, — прислушалась вскоре Котя, когда удлинились тени от верхушек деревьев.

— Да нет, это собаки, — вздрогнул и, казалось, ощерился Вен Аур. — Лай слышишь?

— И правда… — округлились глаза Коти. — Ой, Вен… Беда! Дым!

Над лесом поднимался черный столб, уродующий вычищенную морозом синеву неба. Он разрастался огромной серой тучей.

— Да это же Малые Дубочки! Погоня за нами! Так и знал, проклятье, — выругался Вен Аур и невольно заслонил собой спутницу.

— Неужто сарафан один мой зло принес? Как узнали, что помогли нам… — посетовала Котя, но осеклась, когда деревья зашлись натужным скрипом. Кто-то ломал ветки, множеством сапог разбивали ледяной наст. И вскоре на дороге показался собственной персоной Игор Щелезубый в окружении своих страшных наемников из далекого Аларгота.

— Вот она, женушка моя! — гадко пропел «жених-муж», подбоченившись. — Али думала, что я не догоню? От деревни дороги всего две — в твою глухомань и в ближайший город. В глухомань мы уже наведались, повезло твоим, что не прятали тебя. А вот этой пакостной деревеньке не повезло.

— Что вы с ними сделали? — бесстрашно воскликнула Котя.

Она вспоминала безобидных стариков, кособокие избы, скромное угощение — эти люди и так жили бедно, а им принесли еще больше скорбей.

— Пожгли им все! Будут знать, как сарафаны парчовые у меня красть! — рассмеялся Игор, взмахнув, как флагом, сжатым в руке свадебным нарядом. Котя поморщилась, уже ненавидя эту красную тряпицу.

— Да еще у них в ватаге Однорукого все мужики были. Ничего, всех порубили у терема. И главаря их.

«Ой-ой, это же мы в деревеньке лиходеев ночевали-то! — поразилась Котя, понимая, почему во дворах не заметила мужчин. — Но как же так… Не заслужили они все равно! Изверг проклятый ты, Игор!»

— Зачем я вам? — спросила она, пока Вен Аур сверкал глазами и оценивал, сколько противников их окружило.

Котя намеренно тянула время, надеялась заболтать врага. Да он не повелся, только свистнул через щель в зубах:

— А я непонятно сказал в первый раз? Зачем жена мужу, молодцы?

Те загоготали, наемники поигрывали кривыми саблями, беря в кольцо. Их оказалось больше дюжины. Они наступали бесшумными тенями в темно-желтых тулупах. У всех на поясах висели мечи. Выглядели они по-разному, но воспринимались единой жуткой тварью. У многих, правда, не хватало какой-нибудь части одежды — рукавиц или шапок. Еще всех, включая злополучного Игора, покрывала копоть. Пожар в тереме не прошел для них даром, наверное, лиходей лишился большей части своего товара. И Котя радовалась этому.

— Свадебку мы сыграли, друиды нас осветили, — продолжал глумливо Игор. — Все, милая, все, пташка, пора возвращаться в клетку. А за твой побег устроим-ка брачную ночь прямо здесь, а мои молодцы пусть посмотрят, им все забава. Не хочешь? Нет? Тогда иди сюда и не упрямься! Не испытывай терпение Игора!

Он попытался приблизиться и схватить за руку. Противно скалились мелкие кривые зубы, а глаза бегали, как у хорька в курятнике.

— Не тронь ее! — рыкнул Вен Аур и лишь плотнее загородил собой.

Котя боялась, что враги все разом накинутся на него. Она помнила, что в звериной форме он расправился с целой ватагой разбойников. Но ведь они не годились в подметки хорошо вооруженным бойцам из Аларгата. Да и успел бы спутник перекинуться в свой другой облик? Превращения в бою видеть еще не приходилось.

— А это еще кто с тобой? Ах, вот ты что удумала! Нашла себе молодого хахаля! — подивился Игор, тут же торжествующе расхохотался, но рот его противно скривился. — Точно о тебе говорили: змеюка синеглазая! Ату его, ребята! Ее не трогать! Еще пригодится.

Наемники двинулись вперед. Котя чувствовала, что ноги и руки заледенели, а в голове застучала кровь. Она прижалась к спине Вен Аура, стала его глазами с другой стороны. Дюжина против одного — немыслимо.

— Ничего не бойся, — только шепнул Вен Аур.

И облик статного молодца растаял, точно снег весной. В считанные мгновения остались узнаваемыми лишь глубокие зелено-оранжевые глаза, но ныне в них горел огонь. Вместо вытянутой улыбающейся морды красивого зверя предстал яростный оскал длинных клыков. Котя испугалась бы, не знай, что под шкурой чудовища скрывается ее верный защитник. Наемники же опешили, останавливаясь с оружием наголо:

— Да это же… Создание Хаоса!

По их радам пронесся нестройный шепоток. Одинаково грубо вылепленные нахмуренные лица исказились смятением.

— Не трогайте ее. Она — моя, — утробно прорычал Вен Аур, отгораживая Котю от обидчиков.

И от его голоса она невольно поежилась. А посланник Хаоса с диким ревом бросился на врагов, не убоявшись мечей.

Он впился в шею первого наемника, ударом могучей лапы опрокинул второго, разрывая его грудь когтями. Котя опешила, узрев, как на снег полетело вырванное сердце. Она с ужасом закрыла лицо руками, но тут же вспомнила, что их окружают. Она заставила себя смотреть.

— Сзади! — крикнула тут же.

Но Вен Аур и сам прекрасно чуял опасность. Он развернулся и боднул врага короной из острых ветвей, тут же вгрызаясь в глотку неприятеля. И украшение на голове больше не выглядело бессмысленным, даже забавные белые цветочки на ушах не скрашивали образ опаснейшего хищника. Вен Аур сражался с яростью и силой медведя, уклонялся от ударов сабель с проворством куницы, а хитростью не уступал лисам. Временами он перекидывался в иные образы — мелькнул и человек, и неведомое создание с крыльями, поэтому наемники рассекали клинками только воздух.

— Как медведь! Эй, рогатину, рогатину давайте! — кричали друг другу враги.

Вместо рогатины использовали подвернувшиеся длинные палки. Они пытались ткнуть ими с разных сторон, взять в кольцо, чтобы нанести удар. Котя стояла в стороне, бессильно сжимая кулаки: она бы только помешала. Вен Аур беспрестанно работал лапами и клыками, перекусывая сабли, палки, а временами и руки.

— Змеюка! Оборотня подсунули! Оборотня! — сокрушался пораженный Игор, который тоже не сражался, только оружием махал издали. — Да какие с ней дети… Убейте их обоих! Убейте, скорее же!

Тогда же двое наемников отделились от остальных, направляясь к Коте с мечами. Она кинулась с дороги, вновь через сугробы, болезненно вспоминая свой безуспешный побег от разбойников. Наемники из Аларгата везли ее через лес в тот раз, они же нашли ее после злоключений в лесу, они же доставили в терем. Но теперь по приказу хозяина готовились беспощадно уничтожить. Ныне Игор преследовал ее сам. Сразиться с Вен Ауром ему не хватало сил или смелости, а беззащитную девушку зарезать — для это всякий «герой».

— Вен! Вен! — отчаянно закричала Котя, когда над ней занесли клинок.

Тогда же голос ее слился с зовом, закружился в ветвях, подхваченный кличем ветра. Оранжевые глаза Вен Аура загорелись огнем. И он освободился из плена рогатин. Посреди бела дня настала кромешная тьма, воплощенная в черном облаке. Последний раз такое заслонило от огня, совершив нечто невозможное для человека или зверя. Теперь же черный вихрь несся на выручку, стремительно раскидывая подступавших врагов.

Клинки отлетели, переломленные пополам, погнутые мощной лапой. До ушей донесся громкий рев, а затем крики противников. Котя зажмурилась, когда в лицо ей брызнула чужая кровь. Послышался хлюпающий звук разрываемой плоти и хруст костей под клыками. Сердце оборвалось, Котя почти лишилась сознания, хотя раньше считала себя сильной. Нет, она была обязана оставаться сильной! Поэтому открыла глаза, поэтому воочию узрела, как огромный ловкий зверь накидывается на истошно орущего Игора.

Вскоре настала тишина. Уцелевшие наемники замерли поодаль, не успев подоспеть с тяжелыми рогатинами. Вен Аур воспользовался их промедлением, накинулся и разорвал когтями, не замечая взмахов сабель.

— Монстр! Оборотень! Хаос! Спасайтесь! Хаос грядет! — кинулся наутек последний разбойник. Голос его срывался в поросячий визг, точно он вмиг позабыл годы обучения в воинских крепостях Аларгата.

— Хаос настал, — страшно пророкотал рев зверя, когда Вен Аур одним прыжком повалил последнего наемника, впившись когтями в его спину. — Вот и все. Она — моя.

Враги затихли, на дороге остались лежать их распростертые тела. Казалось, на них напало двое или трое огромных медведей. Больше никто из животных не сумел бы нанести столько страшных ран.

Котя вышла на дорогу, машинально отряхивая снег с юбки. Под ногами слишком громко скрипел вспаханный, перемешанный с кровью снег. Или это в ушах звенело? Слишком ярко алели красные пятна. Или в глазах темнело? Вен Аур топорщил шерсть, глаза его налились огнем. Он оказался в своей родной стихии — вот что говорил весь его вид. Котя стояла пошатываясь, ее окружали окровавленные разорванные тела. Разбойников Вхаро она не видела, с ними зверь разделался в чаще. А теперь при свете дня снег слишком ярко обагрила кровь. Слишком испугаться за себя Котя не успела, не как в тот раз с похищением. Зато теперь она узрела, насколько опасен ее спутник, насколько беспощаден к обидчикам. И едва ли соотносился его хищный образ с милым мурлыканьем в сенном сарае.

Он еще рыскал в лесу вокруг, вынюхивая возможных недругов, но вскоре вернулся. По мере приближения он превращался обратно в человека. Но вид клыкастой морды испугал, она навечно запечатлелась перед глазами. Хотя вскоре предстало пригожее лицо. Лишь на губах неизменно алела сырая кровь. Вен Аур спешно слизывал ее и отплевывал: в человеческом облике этот вкус ему не нравился.

— Спасибо тебе за спасение. Но вовсе я не твоя, — как-то резко отозвалась Котя, выпрямляясь.

Больше ничего не пришло на ум. Она никогда еще не видела столько мертвых людей. Слишком много, слишком реально.

— И это вся благодарность, на которую ты способна? — приподнял брови Вен Аур.

Он вел себя слишком спокойно, как будто ничего необычного не случилось. Ничего необычного для него. И это пугало даже больше, чем понесшие заслуженную кару лиходеи. Только ночью Вен Аур умильно мурлыкал, только накануне с удовольствием помогал старому деду колоть дрова. Но настоящий его облик предстал лишь теперь, на поле брани. Убийца, привыкший с детства проливать кровь. Не человек — все-таки зверь. Или же зверь поступал человечнее, когда уничтожал бесчеловечных людей? Ответ терялся.

— Уж извини, не научили, — порывисто вскинула голову Котя, сжимая кулаки. — Меня никогда не благодарили, вот и не привыкла сама… благодарить.

Но она отошла к ближайшим кустам, потому что внутри болезненно скручивался скромный завтрак, и вскоре он исторгся наружу. Вся бравада прошла. Котя заплакала, приближаясь к Вен Ауру и утыкаясь в грудь своему оборотню. Пусть убийца, но ведь воинам-дружинникам тоже приходится убивать. Ради кого, ради какой цели — вот что важно. Это немного успокаивало. И все же в душе горел пожар.

— Ну, за что все со мной так? За что все это? Ведь и в городе найдутся злые люди! — всхлипывала Котя, стараясь не смотреть на трупы.

Вен Аур гладил ее по волосам, слегка встряхивал за плечи, прижимал к себе. Он просил не смотреть на сотворенное им кровопролитие. Котя ничуть не переживала об убитых наемниках. А на труп Игора и вовсе хотела плюнуть, но все-таки сдержалась. Все же этот человек в свое время тоже испытал немало боли, а после смерти уже не люди его судили. Наказание за злодеяния ему теперь назначали мудрые духи. Но Котя ему нисколько не сочувствовала. Ее перепугал Вен Аур, вернее, тот лютый зверь, в которого перекинулся добрый и внимательный спутник. Теперь-то вновь стоял рядом добрый молодец. Вновь из зеленых глаз исчез оранжевый пламень.

— А ты останься со мной. Хотя со мной тоже опасно, — говорил он мягким тоном.

— Даже если иногда ты человек, в тебе больше зверя, — заключила Котя, обреченно качая головой. — Ты можешь жить в лесу, а я нет. Пойдем до города.

— Да. Зверь, — мрачно отозвался Вен Аур и тут же жестоко бросил: — Точно. Мы не можем быть истинной парой. Я ведь существо из Хаоса, а ты человек.

— Так уходи в свой Хаос! — воскликнула Котя, заламывая руки.

Ее все еще трясло, а слезы катились из глаз.

— Не могу, пока не найду. Но зов упрямо указывает на тебя! Это немыслимо, — выдохнул он. — Я могу обращаться в человеческий облик, я оборотень. Но я не человек. Хотя я слышал историю о полукровке, который жил с моим собратом. Они тоже слышали зов.

Он потихоньку уводил с места побоища. Но Котя только обессилено шептала, когда взгляд натыкался на чье-нибудь растерзанное тело:

— Ты убил их. Всех убил.

— Убил. Не смотри, не смотри! — просил Вен Аур.

Он будто бы извинялся. Длинные когти и острые зубы разрывали плоть страшнее, чем меткие удары мечей или стрел. Но сердце Коти выцарапывали эти взволнованные сбивчивые слова. Искренние, трогательные. И все-таки ужасные после совершенного.

— Смотри-не смотри… А за мной как кровавый след. Может, я правда оборотень? — отрешенно пробормотала Котя.

Она не видела света дня вокруг. Ей представлялась тяжелая ночь, которая сгущалась вокруг нее.

— А ты хотела бы им быть? Хотела бы оказаться созданием Хаоса? — с тайной надеждой спрашивал Вен, ведя вперед и не отпуская из своих объятий.

— Зачем? Чтобы твой зов соединил нас? Не хочу я ни по зову Хаоса, ни по долгу людскому. Если и сыщется суженый мне, то хотела бы я только по зову сердца, — твердо отозвалась Котя и освободилась.

Так они и покинули место нападения и кровавой расправы. Бойни. Поединком это противостояние никто не назвал бы. Теперь Котя понимала, почему так боялись пришельцев из Хаоса, почему не поминали их лишний раз. Да ведь на них не нашлось бы управы! Вен Аур в истинной форме не поддавался описанию. Он был опасен. Даже теперь, в этом приятном облике, от него исходила опасность, сочилась дымом из-под светлой кожи.

— Сердца… — выдохнул он устало и грустно.

Котя обернулась к нему:

— У вас, как у зверей диких, все только зовом меряется?

«Кто же ты? Зверь или человек?» — терялась она в догадках, не ведая, как самой оценивать теперь Вен Аура. Он убивал с легкостью и жестокостью зверя, без наслаждения, но и без понимания неестественности этого деяния. Хотя защитить кого-то от врагов, если обладаешь силой — что может быть естественнее? Во вред свои способности спутник еще ни разу не обращал. И Котя немного успокоилась. А вот Вен Аур мучительно раздумывал:

— Нет, не только зовом. Но если бы ты оказалась оборотнем, все стало бы понятнее и проще.

— Проще для тебя. Но не для меня.

— Ладно, пойдем дальше. Выбора у нас все равно нет.

«Выбора нет», — подумала Котя, тут же вспоминая свою деревню. Игор сказал, что наведывался туда, но никому не навредил. Верилось с трудом, хотя ватагу разбойников селяне всем миром отогнали бы, затворили бы ворота. Шевельнулось желание вернуться домой. Но тогда пришлось бы навсегда расстаться с Вен Ауром. И этого не хотелось.

— У меня нет. А ты можешь вернуться в Хаос.

Ведь у него и правда существовал выбор. Она бы вернулась домой к себе, а он — к себе. Тоже неплохой исход. И все-таки не этого желала Котя. Она знала: зов не отпустит их, заставит вновь разбираться в загадках мироздания. Или вновь заставит проходить тяжкие испытания.

— Не могу уже, пока не пойму, откуда на самом деле зов. Да и, Котя, теперь я переживаю за тебя. Ты мне стала другом, — отозвался с участием Вен Аур. Вновь с надеждой приподнялись брови, а мягкие черты лица исказила растерянность.

— Человек — друг созданию Хаоса? — недоверчиво ответила Котя, но все-таки оттаяла. Слишком уж она привыкла огрызаться, точно и из нее вырастили пугливую зверушку, а не человека.

— Почему нет? — ободряюще пожал плечами спутник.

— Надо помочь селянам в Дубочках, — отвлеклась от своих мрачных мыслей Котя, глядя на дым. Он уже почти иссяк, должно быть, пожар потушили.

— Да живы ли они вообще. Ох! Надо.

— А вы в Хаосе друг другу помогаете?

— Помогаем, так и выживаем. Друзей бережем, врагов едим, — все так же легко рассказал Вен Аур, вновь поразив Котю.

Но осуждать его не удавалось. Он просто не разумел, как живут люди.

«Что же он у меня? Вместо верного пса?» — подумала Котя, не понимая своего отношения к спутнику. Она не желала расставаться с ним, но связывало ли их то, что прочно связывает именно людей? Ведь к хорошей собаке или лошади тоже привязываются, не желая отпускать. Котя не любила усложнять, но на этот раз поняла, что все-таки без этого не обойдется. Предстояло многое осмыслить. Впрочем, Вен Аур нравился. Оба его воплощения. Даже после того, как она лицезрела, на какую жестокость он способен. Нет, ничего дурного он не совершил. Оба раза лиходеи получили по заслугам. Котя молча простила его.

Чувство это окрепло, когда они вернулись в Малые Дубочки, вернее, то, что осталось от несчастной деревеньки. Если раньше кривые темные избы хотя бы стояли, то теперь большая их часть распростерлась по земле сгоревшими дотла головешками. Тихо скулили собаки, оскаливаясь на перепуганных коз. Уцелевшая скотина норовила убежать в лес на милость голодным волкам. По пепелищу бродили старики и женщины с детьми, отыскивая хоть что-то уцелевшее из скарба.

«Жены-дети разбойников Однорукого? Эх… Жалко-то как их все равно», — подумала Котя. И ведь похищали ее лиходеи из этой ватаги, может, даже мужья этих горьких погорельцев. Да теперь никого не осталось, ни Игора с его теремом, ни Однорукого с бедной деревней. А несчастным людям предстояло как-то дальше жить и зимовать без запасов.

— Чем помочь вам, люди добрые? — первым начал разговор Вен Аур, бродя по сгоревшей деревне.

Он искал глазами старейшину с женой. Котя тоже боялась, что их убили первыми. Но покрытые копотью старики сидели возле чудом уцелевшей избы. Впрочем, у них сгорел амбар и сарай с сеном. Неспроста мучили Котю дурные предчувствия. Повезло еще, что они вышли на рассвете, разминувшись с Игором.

— Уходите! Вы зло нам принесли! — внезапно прошептала жена старейшины. Глаза ее безумно расширились, каждое слово точно вгоняло щепу под ноготь.

— Я убил лиходея Игора! Свободны вы теперь и от него, и от Однорукого! — нахмурился Вен Аур.

— Убил… ты же его и привел к нам! Лжецы! Сами вы разбойники и прелюбодеи, — выплюнула с отвращением старуха. — Беглая невеста… Ишь чего удумала!

— Игор меня у отчима выиграл бесчестно, дурман-травой его опоил, — попыталась оправдаться Котя.

Ее задело обидное прозвище. Ведь они с Вен Ауром не делали ничего предосудительного. Они еще разобраться-то не могли, кто зверь, кто человек. Но людская молва все извращает.

— Там, на дороге, наемники из Аларгата лежат мертвые, у них золото есть. Возьмите его, купите хотя бы зерна, муки себе на зиму! Вы имеете на это право после того, что сделал с вами Игор, — пытался советовать Вен Аур.

Но его не слушали. Или глаза его предательски блеснули слишком яркой зеленью.

— Уходите, а то рогатиной гнать будем! Как тварь их Хаоса поганую, — глухо погрозил старейшина, тряся своей неизменной палкой.

А потом несчастный дед заплакал. Пропала и его деревня, и сарай, и амбар, и банька, и запас дров, которые наколол Вен Аур. Котю охватила глухая тоска, она понимала, что никак не поможет этому горю. Их просили уйти — больше им ничего не оставалось. Тем более, от обидных слов Вен Аур невольно сжимал кулаки, явно сдерживая свою звериную сущность.

— Пойдем, — только мягко дотронулась до его руки Котя.

Ее охватывала опустошенность. Только теперь она поняла, что больше за ней не гонятся призраки прошлого — ни Игор, ни Однорукий, ни долг отчима. Она теперь законно носила девичий венчик: не успела стать женой, потому не вдова.

— Да, пойдем, — кивнул Вен Аур.

Когда они покидали деревню, Котя заметила рядом с избой какое-то мерцание в снегу.

«Мой браслет», — догадалась она. Его, наверное, вытащили из разграбленной избы да выкинули в суматохе поджогов. Котя надела холодное украшение на левую руку и закрыла рукавом.

«Ну, что же, отец, не из-за тебя ли за мной беды стелются шлейфом? — раздумывала Котя. — Или из-за того, что я избрана Хаосом? Я — иная. Неужели это правда? Неужели это проклятье для всех, кто ко мне будет добр?»

В свою родную деревню она не имела права возвращаться, чтобы не принести еще больше бед. Так ей мнилось, так она чувствовала. Возможно, с того дня, как услышала зов, у нее не осталось другого пути: только вперед.

Доля изгоев

Котя не спала сутки и еще один день. Они шли вперед по дороге, изматывались, но отдохнуть ночью не удавалось. После всех потрясений, после кровавого побоища и сгоревшей деревни она просто не могла сомкнуть глаз.

Ее терзала тревога за свой дом, пусть неприветливый, но все-таки родной. Целую ночь она лежала, уставившись широко раскрытыми глазами в темноту ночи. Сказывали, там когда-то в незапамятные добарьерные времена светились «звезды», но никто уже не помнил значение этого слова.

Котю окутывало безмолвное созерцание Хаоса. И пусть его пришелец согревал своим теплом в зверином облике, образ неизведанной давящей пустоты сковывал сердце. Вен Аур тыкался влажным носом в лицо, пытался поговорить. Но спутница лишь неподвижно лежала, опершись на мохнатый бок. Она сложила руки на животе и замоталась в платок. Но холод заползал под кожу ледяными иглами, замораживал чувства. Котя просто лежала без сна и отдыха, прислушиваясь к негромким звукам ночного леса: далекому вою волков, уханью совы. Но стоило закрыть глаза — перед ними вставала кровавая пелена, метались тени с мечами.

Покоя не наступало, лишь длилось изматывающее ожидание чего-то посреди мрака. Ничто не помогало забыться. На нее накатывал безотчетный страх, сдавливал незримой рукой шею, тянул в груди душащим камнем.

— Вернуться бы в родную деревню. Узнать бы, что у них все хорошо, — вздохнула Котя.

Она вспоминала мать и ее будущее дитя — за них она волновалась. Остальные-то жители никогда не занимали мысли. Вырваться из-под их терзающей «опеки» она всегда мечтала. Но пугающими образами вставали разоренные Малые Дубочки.

— Ты же говорила, что мы пойдем вперед, — отвечал Вен Аур.

Он временами задремывал. Ему требовался отдых, поэтому Котя просто не шевелилась, храня его сон, хотя понимала, что чуткие уши вернее уловят приближение опасности.

— Говорила… — вздохнула Котя, переворачиваясь набок, зарываясь лицом в шерсть.

Кажется, она все-таки задремала, провалилась в тягучее забытье, вдыхая травянистый аромат и перебирая шелковистые цветы на ушах спутника. Только это по-настоящему успокаивало.

Но отдохнуть так и не удалось. В предрассветный час разбудил нараставший неразборчивый рокот, который перекрыл истошный возглас Вен Аура:

— Прячься!

Над лесом словно бы стрекотало полчище саранчи. Жесткие крылья насекомых производили режущие слух жужжание. И Котя подскочила, зажимая уши.

— Что? Кто? — непонимающе воскликнула она.

В пределах видимости свисали с ветвей сосульки, стекали первой весенней капелью снеговые шапки. В лесу было спокойно. Звук шел откуда-то сверху, а потом Котя поняла, что и вовсе — частично из головы.

Он чем-то напоминал знакомый зов, безмолвный, теснящийся в сердце. Но зов согревал и успокаивал, позволяя доверять спутнику, а этот неведомый звук пронзал страхом. Котя в замешательстве кинулась куда-то вперед, проваливаясь в сугроб, но ее тут же сгребли в охапку сильные руки Вен Аура. Он опрометью кинулся под ближайшую корягу.

Вековой дуб свалил ураган, и его растопыренные корни торчали застывшими щупальцами чудовищ из сказок. В их переплетении и удалось найти ненадежное укрытие, а «неправильный» зов приближался. Котя тихонько застонала, сжимая виски. Вен Аур тоже сцепил зубы, он морщился и тряс головой. Когда Котя негромко охнула, он зажал ей ладонью рот, призывая слиться с корнями и мерзлой землей. Их уже не заботило, сколько снега набьется за шиворот. По спине не от него шел мороз.

«Что происходит? Что?» — терялась Котя, зажмуриваясь и цепенея. Вен Аур рядом ошалело уставился куда-то перед собой, прямо в небо, закрытое перинами туч. Серое и настолько низкое, что сквозь него прорастали верхушки елей. Котя даже подумала, что оно вздумало упасть, потому что нечему больше так скрежетать. Но нет: какая-то тень прорезала лес, обожгла слух и голову самым громким завыванием своей неразборчивой мелодии. А потом исчезла, метнулась вбок, оставляя в облаках прореху и белесый след, точно отблески молнии. Вскоре все стихло.

— Что это было? — выдохнула Котя, когда Вен Аур отпустил ее, тяжело привалившись к дубу.

Он прерывисто дышал, будто едва ушел от погони. Под глазами на молодом лице залегли черные тени, как от долгой бессонницы. Котя не видела еще, что бы ее спутник кого-то боялся. Но бесстрашные, как известно, долго не живут. И без супостатов мало кто свой век коротает.

— Враги мои, — подтвердил догадки Вен Аур мрачно. — С твоими мы покончили.

— Так вот почему мы упрямо идем в княжий град! — всплеснула руками Котя, вытряхивая из-под платка снег и вытаскивая из косы мелкие веточки.

Тонкие корни норовили уткнуться в лицо, запутаться в волосах, поранить глаза. Котя обрадовалась, что можно покинуть их неудобное убежище. Но в минуту смертельной опасности оно их и спасло. Хотя Котя все еще не представляла, какой именно.

— Да, назад пути нет. Разве только потом когда-нибудь. Пока по нашему следу идут, — отозвался Вен Аур.

Он потупился, сожалея о вынужденном вранье. Теперь-то Котя желала, чтобы он выложил все без утайки.

— Знаешь, я и не хотела бы уже. Не примут меня, выдали же уже замуж, — пожала она плечами. — Но кто твои враги?

Вен Аур не упрямился, даже наоборот — вскинулся и распрямил плечи, словно бы сбрасывая ношу.

— Меня преследует Генерал Моль, — ответил он.

— Кто такой «генерал»?

— Ну, как воевода, — пояснил Вен Аур заморское слово.

— У вас есть воинские чины? — поразилась Котя.

— Нет. В Хаосе мы не делимся на ранги и сословия. Просто он сильный и любит себя так называть, — непринужденно отозвался собеседник, все еще высматривая нечто на небе. Коте не верилось, что какое-то создание наблюдало за ними с вышины. Судя по всему, его приближение сопровождалось болезненными для обоих странников звуками. Песня да не песня — как кривое отражение в мутной лужице.

— За что он тебя преследует? — вздохнула Котя, пока Вен Аур отряхивал кафтан и старательно забрасывал снегом угли костерка.

Так они делали каждый раз, опасаясь погони. Не Игора, а мало ли еще кого… Оказывается, некого Генерала Моля.

Уже зацепился за верхушки рассвет, заснуть бы все равно не удалось. Им, как обычно, предстоял долгий путь.

— Да как сказать… За дело! — немного промедлив, отозвался беглец Хаоса. — Ведь для нас единственное преступление — это вторгаться в ваш мир. Кто уходит за Барьер, обычно не возвращается. Мы здесь слабее, чем в Хаосе. А Генерал Моль считает, что его долг — убивать таких смутьянов, как я.

Котя застыла на мгновение, как громом пораженная. Ей не верилось, что Вен Аур с риском для жизни кинулся в неизвестность. И все ради чего? Ради какого-то зова? Так ли он важен? Но сердце само ей подсказывало — важен, без него собственная жизнь представала тусклой и неполной, будто оторвалась да потерялась часть души. У людей не так, а созданиям Хаоса, очевидно, тяжелее.

— Так зачем же ты пришел из-за Барьера?

— Услышал тебя! — воскликнул Вен Аур, но тут же замялся: — Вернее, не тебя, а тот зов, который позволил нам отыскать друг друга.

И опять его слова ранили, пусть и случайно. Котя только сглотнула ком. Она не имела права мучить Вен Аура, подвергать его опасности. Он пошел против законов своего мира. И если не ради нее, то ради кого же? Возможно, они искали какого-то потерянного оборотня, по ошибке попавшего в мир людей.

— Но если это опасно, то, может, тебе лучше вернуться? — предложила Котя, дотрагиваясь до плеча спутника. — Я не пропаду, честно.

— Пропадешь, — выдохнул угрюмо он, а потом лихорадочно сверкнул глазами. — Но дело даже не в этом. В Хаосе нет законов, нет сословий. Да у нас даже нет деления на животных и растения! Мы можем представать совершенно любыми. Я вообще случайно выбрал облик человека.

— Но только наполовину, — заметила Котя, углядев выпущенные звериные когти на пальцах Вен Аура.

В сильном волнении он обращался в ту форму, которую считал соответствующей ситуации. В княжьем граде за такое могли и убить — сжечь или побить камнями.

— Да, и то только наполовину. Многие из нас выглядят немыслимо для вашего мира. У нас даже нет разделения на полы, — невозмутимо продолжал Вен Аур.

— То есть мужчина ты тоже по чистой случайности? — смутилась Котя, чувствуя, как к ее щекам приливает краска.

После нового потрясения такие рассказы немного развеселили. Она представила Вен Аура симпатичной девушкой, своей ровесницей. И чуть не рассмеялась, сама не понимая, из-за чего. Но он пришел в облике мужчины, значит, кого бы они ни искали, это создание было все-таки женщиной.

— Получается, так, — улыбнулся Вен Аур. — Но все сложнее. Хаос тоже неслучаен. Знаешь, Котя… В Хаосе есть единственное правило: встреча с судьбой. Понимаешь, к чему я?

— Встреча с… со спутником жизни? — подытожила Котя.

Она-то уже давно поняла это, но не считала чем-то романтичным. В ее деревне «судьбу» на всю жизнь выбирали обычно родители жениха и невесты.

— Да, так и есть. Многие из нас долгие годы мечутся, вслушиваясь в зов, и ищут часть своей души, свою судьбу, того, с кем они пробудут до самой смерти.

— А если они не понравятся друг другу? — предположила Котя.

Обычно несчастливые пары, сговоренным семьями, перед совершением обряда утешали тем, что любовь для господ, или что любовь придет после свадьбы.

Порой так и случалось: у женщины появлялись дети, мужчина трудился в поте лица. Кто-то притирался друг к другу, кто-то просто не задумывался. В череде трудовых забот вроде бы и некогда помышлять о любви или нелюбви. Это княжнам в высоких теремах рассказывают истории о великих чувствах, вот они и вздыхают, вот и печалятся, когда их замуж выдают. И все-таки даже в простой крестьянской деревне чаще светились улыбки на лицах тех, кто на свадебном пиру не отворачивался друг от друга.

Да и сама Котя только недавно чуть не испытала все «прелести» замужества без хоть какой-нибудь искры или взаимного уважения. Впрочем, о лиходеях лучше вообще не думать: слишком ярко представали в голове картины растерзанных тел. Хотелось верить, что есть не только договоры семей. Но тоскливо делалось от того, что в Хаосе похожим незыблемым законом служил некий зов. Для людей закон — слова родителей. Для созданий Хаоса — воля их единого родителя и покровителя. Свободы чувств и воли просто нет. Котя все поняла именно так.

— Как так «не понравятся»? — искренне поразился Вен Аур. — Хаосу виднее. Если они не понравились при первой встрече, но продолжают слышать зов, значит, встреча случилось не в том месте и не в то время. Но это редко. Сложнее найти… — Он остановился напротив Коти, заглядывая ей в глаза и невольно сжимая ее пальцы в своих. — А теперь представь, что я годами метался среди Хаоса и не мог понять, откуда исходит зов. И каждый раз я останавливался у барьера, в конце концов, поняв, что «песня» идет с другой стороны.

Котя рассматривала его непонимающе, но так велела голова, а сердце уже все слишком давно поняло и приняло. Для нее не существовало других мужчин, она не представляла, что кто-то еще так же заглянет ей в лицо, так же улыбнется изогнутыми тонкими губами. Рядом с Вен Ауром в горе и радости Котя чувствовала необъяснимое спокойствие, не боялась показаться слабой или смешной.

— А я ведь тоже всегда чувствовала себя «иной», — вымолвила она сдавленно, но тут же осмелела и продолжила: — Значит, ты покинул свой мир ради меня?

— Да. Ты моя судьба, хотим мы этого или нет, — наконец-то признал Вен Аур.

Он придвинулся к ее лицу, склонился над ним и дотронулся кончиком носа до ее носа. Возможно, для существ Хаоса это означало поцелуй. Котя видела, как кошки или собаки нежно терлись мордашками. Но ведь у людей-то все иначе. А хотя они, затерянные в лесах, уже забывали, кого и как называть, кого и кем величать. Вовсе не оборотня какого-то они искали. Все уже давно нашли. Да не ведали, что с «находкой» делать.

— А если мы не хотим? Что с нами будет? — встрепенулась Котя.

Она не желала, чтобы ее связывала воля Хаоса. Или же она просто все неправильно поняла. Вен Аур отстранился и попятился, точно получил пощечину. И Котя осознала, что сама все портит каждый раз.

— Я тебе противен, да? — грустно произнес он, опуская голову и отворачиваясь.

— Нет. Нисколько, — взволнованно выдохнула Котя, извиняясь. — Просто не хочется думать, что мы рабы воли Хаоса. Он такой страшный!

— Ничуть не страшный, — смягчился Вен Аур, в который раз оправдывая свой мир. — Хаос… Ну, он просто другой. Там все иначе. Мы сами выбираем, как выглядеть, над нами не властны законы вашего мира. Кроме «песни», она как будто соединяет наши миры. Но Генералу Молю этого не понять.

Котя поежилась, вспоминая нестройный стрекот и рев. Она еще не представляла, как выглядит новый пришелец Хаоса, но уже смертельно боялась его.

Чтобы как-то отвлечься, она спустилась с места стоянки к тонкому ручейку. В пути у них не было никакой поклажи и утвари. Жажду утоляли снегом или холодной ключевой водой. От нее стыли зубы, приходилось долго держать ее во рту, только потом нерешительно пропуская в горло. Одни только пойманные зверьки, поджаренные на костре, кое-как согревали. Иногда попадались кролики, иногда белки. Птиц Вен Аур не трогал. Мелкие пичуги необъяснимо тянулись к нему. В истинной форме им нравилось сидеть на короне из ветвей, а в человеческой они безотчетно стремились к нему, не распознавая угрозы. Он ведь и правда никому не желал зла, а все, кто изведал остроту его когтей, поплатились за дурные дела. Но вот некий Генерал Моль считал, видимо, иначе.

— И где же он? — спросила Котя, кое-как умываясь, но тут же стирая ледяную воду. Мороз нещадно схватил за щеки.

— Летает по лесам в поисках, — пожал плечами Вен Аур, набирая и себе воды.

Вначале пришлось объяснять ему, что лакать прямо из ручейка у людей не принято. Он долго не понимал, но потом все-таки научился пить из горсти.

— Летает? — потрясла головой Котя, поправляя платок.

— Думаешь, он просто так Моль? Что, по-твоему, делает моль? Конечно, летает! Только представь моль размером с огромного разбойника. И с руками-мечами, со шпорами на ногах, а на теле в чешуе-панцире. Да еще с крыльями, как у моли. Вот. Он их как плащ складывает, когда пешим идет. Но это редко.

Котя снова поежилась, на воображение она не жаловалась. А от дурных снов, усталости и постоянно ноющих ног ужасающие картины возникали сами собой.

— Зачем ты меня так пугаешь? — пожаловалась она и подняла глаза на небо.

Но оно теперь только кидало белесые заряды снежинок. Начиналась пурга, хотя в лесу уже разносились желанные запахи скорой весны.

— Что поделать… Мир вокруг жесток. И не только в Хаосе, — вздохнул Вен Аур.

— Да это я уж знаю.

— Поглядел я на людей. Вот не пойму: почему вы нас чудовищами величаете? Отличий-то мало. Есть добрые, есть злые. Кто-то дурное делает, кто-то помогает.

Простая мудрость Вен Аура находила живой отклик в сердце, отчасти потому, что Котя всегда считала так же. Она не понимала рассказов о страшных монстрах из Хаоса, в которых их выставляли единственным неопровержимым злом, будто люди так стремились скрыть свои скверные поступки. Котя не видела так уж много различий между ней и спутником.

Они задумчиво пошли дальше, переждав порывы ветра и пургу под тем же старым дубом. В течение дня странники не вспоминали в коротких разговорах ни о нападении Моля, ни о несостоявшемся поцелуе. Их влекло друг к другу, в этом сомнений не оставалось. Но нападение врага Вен Аура доказывало, что их не примут ни среди людей, ни среди созданий Хаоса. Они нарушили своей встречей старинные законы обоих миров. И теперь это останавливало Котю. Она чувствовала себя бесприютной, борющейся против слишком сильных противников, коими стали непреложные традиции.

— Если за тобой идет Моль, куда нам отправиться? — посетовала она, когда они вышли на дорогу.

— Туда же, куда и идем. В княжий град, — твердо ответил Вен Аур. — Моль не нападет посреди толпы народа.

— Так ты используешь мои беды, чтобы самому скрываться? — почти обиделась Котя, но снова отругала себя за слишком острый язык. За него-то и бывала бита старшей женой. Говорили, от отца-купца унаследовала, торговые-то гости умеют красиво завлечь словом или же наоборот отогнать нежеланных покупателей.

Кем же он все-таки был? Котя подумывала, не отправиться ли на поиски вместе с Вен Ауром. Возможно, в заморских странах им бы нашлось пристанище. Но они уже который день брели до города, а путь все не сокращался.

— Так ты сама предложила. Я не думал, что Моль меня настигнет. А если буду жить тихо среди людей, так и вовсе забудет обо мне. О нас, — ответил Вен Аур.

И последние его слова вновь отозвались болезненной сладостью, согревая замерзшие щеки. Котя еще больше краснела каждый раз, когда замечала хитринку, возникавшую в глазах Вен Аура. Порой ему нравилось смущать ее, но по-доброму, без непристойностей.

— Ты бы согласился жить среди людей? Вот как в Дубочках тех несчастных. Жизнь-то у нас нелегкая. Радоваться надо, если скучная. Я вот все говорила себе, что скучно живу, вот и получила на свою голову, — невольно пожаловалась Котя.

Теперь все ее детские стремления показались нелепыми. Но и возвращаться она не желала, хотя надеялась со временем как-нибудь передать весточку матери.

— Да неплохая жизнь. Мне пока все внове. Но от скучной работы я тоже не бегал никогда, — ответил Вен Аур.

«Как же мы жить-то будем в княжьем граде? Надо бы сразу о работе узнать, а еще бы сказать складно, кто мы да откуда», — беспокоилась Котя.

После истребления ватаги Игора она вздохнула свободнее, не опасалась каждый миг погони. Но теперь по лесам полз нехороший слушок про оборотня из Хаоса, который растерзал разбойников. Наверное, разнесли его погорельцы из Дубочков, некому больше. И зря путники сказали им, что победили лиходеев.

Из-за этого странников не пустили на ночлег в одну деревеньку, на которую они натолкнулись вечером. В ней избы стояли побогаче — с окнами и печными трубами. Зато собаки там оказались злые, как и старейшина.

— Вы кто такие? — сказал он, хмуря лысеющий лоб и топорща черную бороду.

— Странники, идем в княжий град, — заученно ответила Котя с приветливой улыбкой.

— Вот и идите своей дорогой! — мотнул головой старейшина.

А псина его кинулась на Вен Аура. Он ловко выставил руку, но пес сомкнул челюсти на предплечье, вырвав клок ткани из кафтана.

— Да так ли странников встречают! — возмущенно воскликнула Котя. — Мы не лихие люди какие, не с оружием к вам пришли.

— Но и не гости, — отозвался старейшина, потрепав за ухом пса. — Что, недоброе чуешь, Дозор? А? Не оборотни ли вы?

— Да какие оборотни, — глазом не моргнув, соврал Вен Аур, нарочито недовольно рассматривая дыру на рукаве.

— Мой Дозор чужаков сразу различает! Подите прочь, пока я не выпустил на вас других собак! — зычно приказал старейшина.

Так и пришлось уйти, не испробовав каши, не погревшись у печки.

— Не укусил он тебя?

— Да какой это укус. У ваших зверей и зубов толком нет, — отмахнулся Вен Аур на стоянке. — Рукав вот жалко.

Он обратился в звериную форму на ночлег, а когда вернулся в человеческую утром, то кафтан сам собой залатал прореху. «Шерсть это твоя что ли в человеческом облике? — подумала Котя, слегка опешив. — Но в бане-то ты мылся без нее. Наверное. Вот кудесник».

Она впервые задумалась, как выглядел Вен Аур в бане, обнаженный. Наверное, такой же мускулистый и поджарый, как и в звериной форме. Она вновь смутилась и устыдила себя за такие несвоевременные мысли. Впрочем, они хоть немного согревали, когда прогорел утлый костерок из трута и веток. Мысли и мягкая шерсть. Котя научилась воспринимать спутника единым созданием в разных его ипостасях. Но не люди. Для них само слово «оборотень» означало вечное клеймо опасности.

На следующий день в другой деревеньке у самой дороги сцена почти повторилась. Хотя бы собак не спустили.

«И так нас будут гнать отовсюду. Готова ли ты к этому, Котена? Готова ли?» — размышляла Котя, когда и следующую ночь они коротали на лесной опушке.

Впрочем, лес ей уже казался родным. Здесь никто не указывал, как верно поступать. Природа сама решала, устанавливая свои жестокие законы. Кто-то выживал, кто-то умирал, сливался с прелой землей.

Так они наткнулись на замерзшее тельце рыси. Хищник то ли умер сам, то ли напоролся на острую корягу при прыжке. Глаза лесной кошки остекленели и постепенно сгнивали, шерсть свалялась и померкла. Котя остановилась в нерешительности, держа в руках веточки для костра. Ее охватило неопределенное оцепенение. Она испугалась, что они могут не дойти вовсе до города, а так же застыть среди лесов, вмерзнуть в рыхлый снег.

— Пойдем отсюда, — ткнулся в щеку влажным носом Вен Аур, призывая отвернуться.

Вскоре он вернулся в человеческую форму, чтобы развести костер. Котя сидела в темноте, кутаясь в платок. Подол сарафана у нее давно заиндевел, вся одежда отсырела. Спасал только тяжелый тулуп, но к концу дневного перехода он тянул непомерной ношей. Снег не превращался в удобную подстилку, слабые костерки горели недолго и давали мало тепла. Все больше служили, чтобы изжарить дичь, а иной раз странники ложились и вовсе голодными. Котя задумалась, что такова отныне участь изгоев, нарушивших законы обоих миров. Всегда кто-то отмечен знаком счастья, а кто-то — печатью скорби. Так и в деревне случалось: у одних десять детей выживало, а у иных ни одного.

Вот и нарекали в народе «иными» тех, кто либо сам без причин несчастливо жил, либо смерть за собой повсюду нес. А если от его злого рока страдали односельчане, так и изгоняли за околицу в лес. Котя больших бед другим не приносила в деревне. Но как выехала за ее пределы, так и заметила, что никому возле нее счастья нет. На одного Вен Аура не действовало. Может, и прав был Хаос. Или духи. Может, страшными совпадениями вели к чему-то.

Котя очень устала, но все еще не утратила твердости духа, как и ее спутник. Но все же со всех сторон наступали неведомые враги, наползали с ночной мглой. Хорошо хоть Генерал Моль больше не появлялся. Зато вскоре встретился кое-кто другой… Не менее опасный.

Это случилось ранним утром. Лес порозовел от нежных рассветных лучей, бедно-желтый свет сочилась чересполосицей сквозь облака. Свежий ветер доносил тепло, воздух уже не обжигал кожу. Котя с наслаждением потянулась, разминая затекшие руки и ноги.

— Вот мороз и отступает, — довольно проговорил Вен Аур, помахивая хвостом.

Он тоже поднимал длинную морду к небу, но как только они вышли на тракт, вновь превратился в человека.

— Генерал Моль далеко, хотя я слышу треск его крыльев. Но далеко. Если не буду превращаться в свою другую форму, он нас не найдет. Не признает меня, — объяснил он. — Придется ночью найти деревню. Не хочу больше выпускать ауру Хаоса при превращении, наведет еще на нас… Мало не покажется.

— Будь по твоему, не замерзнем. Но мне все равно кажется, что за нами кто-то идет, — выдохнула Котя, невольно озираясь.

Места пошли глухие. Дорога петляла и терялась, местами зарастая низким кустарником. Говаривали, что скоро появится много деревень вблизи града. Здесь же мелькали только охотничьи землянки, да и те заброшенные. А что хуже всего: ночью постоянно чудились шаги в чаще, еще от самых Дубочков. Но кто-то не осмеливался приблизиться, то исчезая среди ветвей, то приближаясь. Вен Аур утверждал, что это дикие звери бродят. Но чутье подвело его на это раз.

— Идет, еще как идет, — вдруг донесся ответ из-за деревьев.

Вен Аур тут же развернулся на голос и ощерился, выпуская когти. Они ожидали увидеть Генерала Моля, или Игора, или Однорукого. Котя и сама не знала, кого именно. Но только не восставшего мертвеца!

Из чащи сверкали страшные желтые глаза, особенно выделявшиеся на потемневшем осунувшемся лице с длинным носом, похожем на клюв ястреба. Спутать его с кем-то Котя не могла.

— Да это же тот же главарь разбойников, — прошептала она.

Сердце упало, в ногах появилась непреодолимая малодушная слабость. Тут же она вспомнила, как лиходей чуть не раздел ее да потом терзал черной тенью в горячечном бреду. Вен Аур убил его, они даже тело видели под снегом. Или не совсем? Она смутно помнила ту страшную ночь. Они видели тела разбойников, но не их атамана. Теперь же «мертвец» стоял вполне живой и угрожал кривым ножом. Тулуп на нем был порван, шапки и рукавиц не нашлось и вовсе. Выглядел он как оборванный нищий, зато оружие сжимал, как воин.

— У меня имя есть, девка! — грубо бросил он в своей манере. — Вхаро назвался себе на беду.

— Ты сказал, что убил их всех! — воскликнула Котя, прячась за плечом Вен Аура.

Она боялась и ненавидела Игора, опасалась Моля, но от присутствия Вхаро впадала в необъяснимый ужас.

— Убил. Только… — неуверенно пробормотал Вен Аур, а потом сжал кулаки, восклицая: — Вхаро, ты не человек!

— А ты догадливый, сучоныш, — ухмыльнулся главарь разбойников. — Да, древесный волчонок, твоя мать была наверняка волчицей, а отец каким-нибудь ходячим деревом.

— Не смей говорить о них! — прорычал Вен Аур.

Вхаро сверкал желтыми нечеловеческими глазами. Так вот почему Котя так боялась его! Он него тоже исходил зов Хаоса, но другой, искаженный, противный, причинявший не меньше боли, чем стрекотание крыльев неведомого Моля. Теперь же он без утайки выпустил когти.

— Не сметь? — усмехнулся Вхаро, огибая кругом. — Поверь мне, Аур, очень скоро ты их позабудешь! Как забыл я своих. Как я забыл всё, что было за Барьером в Хаосе. У тебя еще на ушах цветы. Но, помяни мое слово, либо Моль доберется до тебя раньше, либо ты бросишь эту затею с зовом.

Голос его понизился, он щурился и скалил клыки. Выглядел он более не как главарь, а как лютый зверь, загнанный, но от того лишь более опасный.

— Не брошу! — выкрикнул с рыком Вен Аур, но удивился, небрежно бросив: — И с чего ты так печешься об этом?

— Убирайся за барьер, ушастый! — фыркнул на него Вхаро. — Мне проблемы с Молем не нужны. А он пришел за тобой! Ты привел его!

— Но он идет за мной.

— Все равно. Меня тоже зацепит, не иначе. А я столько лет скрываюсь. Убирайся! Мне оставишь эту девку, у меня с ней кое-какие счеты. Да, красотка? Однорукого убили наемники Игора, я теперь сам себе хозяин.

— Зачем тебе Котена?! — возмущенно ответил Вен Аур, готовясь напасть в любой момент.

Котя испуганно прижалась к спине спутника. Она помнила, как легко он победил наемников из Аларгата, но теперь речь шла о таком же создании Хаоса. Только Вхаро выглядел более взрослым, истрепанным и озлобленным, как матерый волк или старый медведь.

— Ну… хоть что-то! Не все же тебе! — гадко рассмеялся Вхаро.

— Хозяин сам себе. Значит, свободен? — отчего-то подала голос Котя.

Она надеялась, что удастся разойтись мирно. А если уж этому Молю так нужны жертвы и преступники от Хаоса, пусть покарает того, кто заслужил.

— Был свободен и раньше! — взвился голос Вхаро, но тут же сорвался в гадкий сипящий шепот. — Служил только тому, кто платил больше. С ним и свободы в лесах больше.

— Ты же создание Хаоса! Когда к человечьим богатствам так проникся? — с отвращением бросил Вен Аур.

Вероятно, он чуял «своего», но все лучше понимал, насколько Вхаро «не свой», чужой. А главарь все смеялся, наступая с ножом:

— Да не сдались они мне! Плевал я на них. Я сейчас совсем свободен.

— И снова на лихие дела только свободен? — отозвалась Котя.

Ее снедало беспокойство, но она не желала ничем выдавать свою слабость.

— На какие же еще? — ухмыльнулся Вхаро, а потом отчего-то вздохнул: — Других уже не умею. Это как личина, да к лицу притачали.

Но в следующий же миг тело его дернулось единой черной вспышкой. Вен Аур оттолкнул Котю в сторону. Она полетела в снег, пропахав носом по земле. Когда протерла глаза, то поняла, что иначе бы Вен Аур просто не спас ее от стремительной подлой атаки врага.

— Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы Моль нас всех сцапал? — рычал Вен Аур, сжимая между ладоней клинок, подрагивавший у самого его лба. Длинный силуэт Вхаро нависал над ним черной тенью.

— Нет, — хитро ухмылялся главарь. — Я уничтожу тебя в человеческом обличии. Тебе ведь тоже придется в нем оставаться. Вот и проверим, чего ты стоишь. А девка твоя будет призом. Должен же быть какой-то приз в поединке.

При этих словах Вен Аур яростно заскрежетал обнажившимися клыками. Ногой он ударил супостата в живот, отталкивая от себя. Вхаро отпрянул, пошатнулся, но ловко удержался на ногах.

— Котя! В сторону! — приказал Вен Аур, когда двое неведомых созданий в облике людей сцепились в смертельном поединке.

У них оставался всего один нож. Вен Аур схватился на рукоять, намереваясь выбить его. Но Вхаро перекидывал оружие из руки в руку, сжимал то прямым, то обратным хватом. Он метил в незащищенное горло противника и в живот.

Котя молча сетовала, что раньше не додумалась снять с наемников Аларгата их кольчуги. Но тогда бы в деревнях не поверили никакой лжи про погорельцев и дальние Омуты. Да и Вен Аур не привык к доспехам.

— Котя… Имя-то какое. Звериное, — отзывался Вхаро. — Что, решил, что она наша? Я бы рассказал тебе про этих «наших»! Любишь сказки? Правильно! Ты любишь сказки. А жизнь — это не сказка, а сплошная грязь.

Он вновь сорвался на утробный рык, перемежающийся с криком раненого зверя. И кто бы сказал, из-за чего так… Но в пылу поединка это никого не интересовало.

«Нож! Один нож мы все-таки забрали!» — вспомнила Котя, дотрагиваясь до своего пояса. Она вспомнила, как Вен Аур украдкой наклонился над одним из убитых врагов, а потом перекинул ей оружие. Для охоты оно пока не пригодилось: кролики да белки попадались в цепкие когти спутника. Но теперь даже маленький клинок мог бы спасти его.

— Вен! Лови! — воскликнула Котя, бесстрашно кидаясь наперерез.

Она поскользнулась на запорошенной наледи и едва не напоролась на вскинутый нож Вхаро. Вен Аур чудом успел подхватить ее и вновь откинуть назад. На этот раз она больно приложилась копчиком о землю, но ни в чем не обвиняла, иначе бы враг пронзил ее сердце. Зато теперь в руках Вен Аура оказался коротенький нож.

— Что, в человеческом обличии не так интересно? — ухмылялся Вхаро, обходя кругом.

Противники отскочили в разные стороны, но лишь для того, чтобы снова схлестнуться и сцепиться. Они давили друг друга, лягали, душили, хватали за запястья, чтобы отвести клинки. На мечах поединки происходили совсем иначе, как-то изящнее и честнее. А кривой кинжал — оружие лиходея. Вхаро в совершенстве владел им, а Вен Аур едва уклонялся. Он сохранял природную грацию движений, отскакивая от выпадов в последний момент, точно в танце. Но при этом не успевал достаточно ловко атаковать.

Котя спряталась за стволом дерева, чтобы не мешать поединку, который происходил прямо на заснеженной дороге.

— Это пари! Это ставка, как в игорном доме Игора! Кто-то из нас первым не выдержит, кто-то выпустит ауру Хаоса. А потом на нее прилетит Моль. Или кто-то первый умрет! — выкрикивал с клубами пара Вхаро. Желтые глаза горели двумя болотными огнями.

— Согласен. Двое нарушителей Барьера на Княжества Ветвичи — слишком много, — зло выдыхал Вен Аур, отражая выпад кинжала своим коротким лезвием, стремясь выбить оружие из руки супостата.

Генерал Моль шел на зов ауры Хаоса — вот, что поняла Котя. Значит, на самом деле Вхаро служил не Однорукому. И горемычную невесту похищал не от одной тяги к злату. Он просто боялся, что его настигнет Генерал Моль. Если бы Котя погибла тогда, в лесу, с ней бы исчез и зов, на который шел Вен Аур. И он бы вернулся в Хаос. А Вхаро… продолжил бы свои бесчестные дела. Все подтверждалось. Слишком отчетливо, слишком много совпадений. И от того Котя вдвойне желала победы своему спутнику. Доброму и отважному.

Он сосредоточенно хрипло дышал или же слегка рычал. Оба с трудом держались в человеческом теле. Но пари стоило того: их общий враг желал получить хотя бы одну жертву. Котя подумала, что этот Генерал Моль — настоящее чудовище Хаоса, если его боится даже главарь разбойников.

Вхаро атаковал совсем не как трус, он обрушивался ураганом коротких метких ударов и подсечек. Два уже пришлись по касательной. Дорогой кафтан Вен Аура вспороли несколько борозд, а на правой руке от плеча потянулась кровавая струйка. Котя ахнула, но прижала рукавицы ко рту, чтобы не закричать. Нет, она затаилась тихой мышкой, чтобы не мешать, не отвлекать. И боялась в тот миг не за себя, а за Вен Аура. Он столько раз рисковал собой, чтобы защитить или спасти ее.

— Убирайся в Хаос, древесный волчонок! — рычал Вхаро. — Убирайся, пока не поздно!

Он повалил Вен Аура на снег, и Котя все-таки вскрикнула. Она попыталась подбежать, ударить камнем или палкой главаря. Но Вен Аур тут же остановил ее:

— Назад!

Он ловко перекатился вбок, нащупав в снегу свой выбитый нож, а потом вскочил на четвереньки. Он напал звериным прыжком, взметнув снег. Метались две неуловимые тени, вгрызались то ли зубами, то ли клинками, в белесых клубах не различались человеческие и звериные черты. Котя только радовалась, что на белом покрове остается не очень много красных пятен. Вен Аур был жив, и она всей душой желала, чтобы он поскорее уничтожил Вхаро — ее последнего страшного призрака, идущего по следу. А с Генералом Молем они бы как-нибудь справились, особенно в княжьем граде.

Но Вхаро не уступал в силе, он выкручивал руки и ставил подножки. В самый неподходящий момент он оказывался за спиной, Вен Аур едва успевал извернуться или пригнуться. Но несколько раз и он приближался к победе. Он расчетливо изматывал противника.

Вскоре Котя поняла, что Вхаро нападает стремительно и бездумно, опираясь лишь на ярость и беспощадность. Вен Аур же четко продумывал каждый свой удар, каждый выпад. Он уже несколько раз обманывал врага, делал вид, будто открывается для кинжала, но в последний миг уходил в сторону. Вхаро ловил лишь воздух, а Вен Аур успевал занести руку для более мощного удара. Но не срабатывало. В последний миг подлый главарь разгадывал каждый прием.

«И все же они прирожденные бойцы», — думала Котя, едва успевая следить за стремительными движениями. Наемники из Аларгата при всей их выучке уступали по скорости и выносливости принявшим человеческий облик созданиями Хаоса. Даже в неудобном двуногом теле они метались двумя тенями, то сталкиваясь, то разлетаясь в разные стороны. Разве только искры не сыпались.

Вскоре донесся хриплый рык, оба рухнули в снег, начав бессмысленно колотить друг друга. Они пытались вдавить в землю, задушить, размозжить головы о камни. Но ни один из них не сдавался. Ни один из них все еще не перекинулся в другую форму. А если бы на дороге схлестнулись два неведомых зверя, Котя, верно, испугалась бы еще больше. Или же нет… Ведь не из-за внешней оболочки она желала победы Вен Ауру.

Внезапно лес прорезал короткий вскрик боли, мучительный, наполненный ненавистью. Котя обмерла, сжимая зубы. Мгновения неопределенности повисли для нее часами, пока она силилась разобрать, кто ранен. На снегу горели кровавые пятна, но Вен Аур поднялся бодро. Он победно улыбался, хищно, решительно. В такие моменты он пугал неуловимым сходством с Вхаро. Оба — звери, выкованные вечной борьбой. Но все же главарь напоминал кривое отражение Вен Аура.

— Ты думаешь, это конец? — проревел главарь, отскакивая на некоторое расстояние.

Он прижимал левую руку к ране на бедре. Из нее толчками выливалась кровь. Котя знала, что от таких ран люди умирали за считанные минуты. Создания Хаоса поражали живучестью. Но все, кто носит горячую руду жизни, гибнет от ее потери.

— Ты проиграл! Смирись или умри! — рявкнул Вен Аур. Он едва сдерживался от превращения, обнажая когти и клыки.

«А ведь Моль мог настигнуть нас, уловив силу Хаоса по трупам на дороге. Он же не знает, кем был Игор. Не только люди их видели», — подумала Котя. Они оставляли слишком много следов, которые не объяснялись простыми совпадениями. Если бы все приписали поверженному Вхаро, то очередные убийства затерялись бы в череде его злодеяний.

— Все? Вхаро не смирится никогда! — взревел главарь, и тогда через человеческие черты полезли страшные контуры второго образа.

Он обратился в четвероногое создание, напоминавшее волка с вороньей головой и черными крыльями, сквозь которые сыпались искры. При свете дня он выглядел отвратительным угольным пятном, растрепанным, распространявшем запах паленой кожи, точно сожгли пергамент.

«От Вен Аура пахнет весной, а от Вхаро… Смертью», — подумала Котя, пока монстр неуверенно стоял поодаль, тяжело дыша. С птичьим клекотом он кинулся на Вен Аура, а тот все еще не принимал звериный облик.

Когтистые лапы летели к лицу верного защитника, но Вен Аур с нечеловеческой быстротой уклонился, а потом стремительно пролетел под брюхом твари и полоснул ножом. Выпотрошить не удалось, но «волковорон» встал на дыбы, каркая или крича. С него слезали уродливые буро-черные перья, возвращалось человечье обличие. Лишь запах паленого не исчезал. Котя раньше и не замечала, как глубоко он въелся в главаря.

Вскоре на снег упал поверженный Вхаро. Вен Аур подскочил к нему и откинул в сторону кинжал. Котя проворно подхватила вражеское оружие. Она подошла, понимая, что поединок закончен. Вхаро скорчился на снегу, безуспешно закрывая глубокую рану на бедре, другую руку он прижимал к животу. Грязная одежда на нем покраснела от алых пятен.

— Проклятье Хаосу… — стенал он, прерывисто дыша. — Я уже не могу держать даже свою истинную форму. Проклятье Хаосу! Будь проклято все! Вен! Ты слышишь? Слышишь, древесный волчонок, хочешь стать таким же?!

— Значит, ты тварь из Хаоса без силы Хаоса. Интересно. Я еще гадал, как в прошлый раз тебе удалось достать меня, — чеканя каждое слово, недобро отозвался Вен Аур.

Он стоял со спокойным и даже надменным лицом. Хладнокровным и каким-то чужим. Котя поняла: он готовится прикончить поверженного противника. Нет, она не хотела, чтобы ее добрый Вен Аур превращался в палача. В поединке духи — или Хаос — не решили все смертью лиходея. В таких случаях полагалось отпускать проигравшего. Но опасного врага проще, конечно, убить.

— Он же ранен, истечет кровью, — прошептала невольно Котя.

Еще мгновение назад она желала смерти вероломному разбойнику. Но теперь он корчился на снегу, в целом, жалкий и сломленный. Он потерял свою силу Хаоса и даже в истинной форме оказался слабее Вен Аура в человеческом обличии.

— И что нам с ним делать? Дай мне его добить! — встрепенулся недовольно Вен Аур.

— Нет! Не надо, — твердо отозвалась Котя.

Она представляла смерть главаря в сражении, но вот так добивать пленника ей показалось отвратительным. Духи не велели.

Перечить ей пораженный Вен Аур не решился. А она стянула с Вхаро кожаный пояс и, как умела, сдавила его ногу. Кровь еще сочилась, но уже не так сильно. Вхаро поразился не меньше Вен Аура. Видно, другие законы в Хаосе. Не принято помогать врагам. Впрочем, Котя от себя сама не ожидала. Она старалась не думать, как поступила бы, окажись в такой же ситуации Игор. Но он напал, пытался убить, так что получил воздаяние сразу же.

— Ты еще рану мне перевязать решила? Не трудись, девка, я все равно околею в лесу, — недовольно мотал головой Вхаро, исступленно хватая зубами снег. — Был бы созданием Хаоса настоящим… Проклятье…

Котя терялась в догадках. Хотя больше ее заботили раны Вен Аура, она тут же осмотрела его плечо, но вскоре не без гордости убедилась, что отважный спутник отделялся легкими царапинами. Не как в первую встречу. Теперь он вернул Вхаро должок.

Главарь все еще истекал кровью. Котя неумело придавила куски его разорванной рубашки к ранам. Вхаро же вертелся, пару раз попытался вскинуться, но Вен Аур прижал его коленом, приставив нож к горлу. В тот миг ее добрый спутник не ведал пощады, но больше в нем не читался портрет палача. Этого вполне хватало по отношению к их общему врагу.

— Ха, Котя, а это умно! Он здесь как живая приманка останется, — ухмыльнулся Вен Аур, довольно скрещивая руки и кивая Вхаро: — Ничего, не околеешь, не успеешь, ты сейчас выбросил ауру Хаоса. По ней тебя найдет Моль, отвлечет от нашего следа.

— Так кто ты, если не создание Хаоса? — спросила Котя.

Главарь тем временем с трудом сел, прислонившись к стволу сосны. Оранжевая смола запуталась в косматых черных волосах, на лицо посыпались зеленые иголки. Вен Аур тут же связал врага веревкой, которую разбойник с собой же и нес. Котя испытала отвращение, предполагая, что это ее он надеялся связать, как купленную на рынке козочку. Но Вен Аур решил их спор иначе, решительно и смело.

— Я создание Хаоса, — глухо отозвался Вхаро.

Его смуглая кожа побледнела, приобретя землистый оттенок. Он тяжело дышал, покрытый испариной. Вероятно, в живых он остался только благодаря силе Хаоса. Теперь же он проиграл и впал в безразличие к себе. Он не верил, что Генерал Моль пощадит, если найдет. Поражала спокойная смелость перед неизбежностью. Словно он ждал этого.

— Тогда почему человек? — продолжала спрашивать Котя.

— Проклятье… Хочешь услышать эту историю? — сипло рассмеялся Вхаро, но уставился не на Котю, а на ее спутника. — А, знаешь, Аур, она будет поучительной для тебя! Слушай, пока я жив. Может, сам уберешься куда подальше от своей девки человеческой. Видишь, сейчас какая добрая-то…

— Ну, рассказывай, пока жив, — снисходительно позволил Вен Аур, настороженно прислушиваясь к обычным звукам леса. — Смотрю, ты долго прожил в человечьем теле. А я к своему только привыкаю.

Стрекота крыльев не доносилось, значит, их общий злой рок летал где-то далеко. Оставалось некоторое время, чтобы послушать обещанный сказ. Котя смутно чувствовала, что в истории Вхаро кроются некие ответы. Ведь он тоже как-то попал через Барьер в мир людей. Однажды. Для чего-то.

— Ну, слушай… Слушай, — выплюнул Вхаро, а потом глаза его померкли, как во сне, даже голос сделался плавне и спокойнее. — Я тоже услышал зов, мне было пятнадцать. Я почувствовал этот нестерпимый звук, зов. Зов… Если для нас это закон, для людей — пустой звук! — Вновь глаза его загорелись двумя лихорадочными угольями, он зашептал, обращаясь только к Вен Ауру: — Они не такие, Вен, они не такие! Я нашел ее, нашел и принял ради нее это человеческое обличие. Так оно и застыло на мне к двадцати годами, как у нас бывает! Я теперь не могу вернуться в Хаос, я теперь почти человек, слышишь? Просто человек! И ты таким станешь ради своей… синеглазой змеюки. Нельзя верить людям, нельзя!

— Так ты любил? — спросил Вен Аур, хмурясь и переглядываясь с Котей.

— Любил. Или не любил… Слышал зов. И принял это за любовь. У нас как: услышал зов, нашел другой конец связавшей цепи — и все, до смерти. А у людей… — Вхаро запнулся, облизнул потрескавшиеся губы и, низко опустив голову, продолжил: — Прожили два года вместе, вроде и любил, а потом родился у нас ребенок. Сын. Полукровка, но слабый, хворый. И умер почти сразу.

Он оборвал себя. Ни один мускул не дрогнул на лице, но отчего-то эта неживая маска показала больше боли, чем любые гримасы.

— Мне так жаль… — вырвалось у Коти.

— Не нужна мне твоя жалость! — яростно проревел Вхаро. — Поздно! Сгорело все и выгнило! — Но он выдохнул и вновь повествовал монотонно и бесстрастно: — Да, было так. Вот она-то плакала, а я утешить не мог, а мне тоже больно было. Но потом… — И вновь безразличная восковая маска на лице. — Она начала искать утешения в чужих объятьях. Не одних, каждый раз разных. И не понимала, что я зверь, я чую чужой запах на ней, чую прикосновения чужих рук. А мне всегда говорили: «Зов! Зов все сделает, Хаос мудр, Хаос все мудро решает». Но не для людей. Когда зов уносится за Барьер — это явно ошибка, путает людское племя Хаос. Все это злые проделки мироздания.

Вен Аур с каждым словом Вхаро все больше хмурился, его ясные глаза темнели, отливая нехорошим оранжевым. Он кидал встревоженные взгляды на Котю, потом отворачивался, встряхивался, точно отгоняя наваждение.

— Но почему ты стал… таким? — спросил он.

— Я убил ее! — отрезал Вхаро, осклабившись. — Не выдержал, когда застал в сарае с очередным ее… Продажная тварь! Гулящая баба! — От его выкриков с ветки взлетела ворона, но он снова перешел на шепот, на этот раз зловещий. — Да что вспоминать, давняя история. Я возненавидел людей, но уже был заперт в человечьем теле. Я вырезал тогда всю деревню. Всех ее хахалей, а ее успел познать, наверное, последний мальчишка в селении. Как же, шли к ней, а потом мои ворота дегтем мазали. Все, теперь там лишь призраки, труха развалин и мхи — как картина того, что осталось от моей души. Ну, давай, осуди меня за это!

Котя застыла с открытым ртом: вспомнила старинную историю про оборотня, который жил в деревне под видом человека, а потом однажды обратился в истинную форму да перебил всех. Сколько лет минуло с тех пор, она не ведала. Явно это случилось еще до ее рождения. Кто-то все это выдавал за нравоучительную сказку, кто-то за страшную быль. И вот как все оказалось.

— Так это был не просто сказ?! — воскликнула она с болью. — Целую деревню? Но ведь… Но ты убил женщин и детей! Ты столько судеб оборвал!

— А моя судьба? Что от нее осталось? — прошипел отчаянно Вхаро. — Я потерял и сына, и в тот же день жену. И в людях не нашел ни поддержки, ни сострадания. Котена! Тебя ведь тоже ненавидела вся деревня, неужели не хотелось разрушить ее?

— Я бы сказала, что так рассуждают создания Хаоса. Но я знаю, какой Вен Аур, поэтому не скажу так. Это ты, ты болен своей злобой, — с достоинством ответила Котя, выпрямившись.

— Ну-ну, лечица нашлась.

— Пойдем от него. Иначе я его убью, — отрезал жестоко Вен Аур.

Он ударил по стволу дерева над головой поверженного врага, но калечить того не стал. Посыпались шишки и иголки, отчего пленник недовольно заморгал.

— Что, не хочешь разрушать созданный образ? Слабак с цветами на ушах! Древесный волчонок! — проклинал его Вхаро.

Но Вен Аур с Котей отошли от дерева и, не оборачиваясь, двинулись прочь по дороге.

— Надо уйти подальше, Моль нас не услышит. Для него аура Хаоса — как пятно на карте, — сказал Вен Аур.

— Да, — кивнула ему Котя. Но больше говорить отчего-то не хотелось. И вкус победы оседал на губах пеплом.

Долго еще вослед неслись ругательства, а потом стихли. Измученный Вхаро прислонился затылком к стволу дерева, насколько увидела издалека Котя. Вскоре он негромко запел осипшим голосом:

— Жила любовь далеко в весенней стороне.

Я был всегда желанным. В то время, как во сне…

Котя отвернулась. Отчего-то на глаза наворачивались слезы. Вен Аур тоже замолчал. Они оба не жалели беспощадного Вхаро. Он совершил слишком много зла, даже если пережил утрату и предательство. В конце концов, даже у созданий Хаоса есть выбор, как распорядиться своей судьбой.

Но его история потрясла их, раскрыла правду про зов. Все-таки они не искали неизвестного оборотня. Вен Аур пришел именно к Коте. Вхаро тоже однажды прорвался за Барьер ради своей горемычной жены.

«Они наивнее людей. Они верят, что Хаос все мудро рассудит, — думала со скорбью Котя. — Но люди не ведают о его мудрости. Люди сложны. Или глупы. Это как посмотреть. Значит, я могла бы отвергнуть Вен Аура, закрыться от зова и никуда не идти с ним. Но… Но ведь я иду! И не из-за одного зова Хаоса. Или… Или из-за него?»

Вен Аур молчал, долго и ожесточенно. Никто бы не подсказал, какие мысли мучили его. Говорить не хотелось, сердца обоих странников терзало смятение. Вхаро остался на верную погибель, но несколькими меткими словами словно бы вернул себе победу. Котя верила Вен Ауру, надеясь, что это взаимно. Она бы никогда не посмела поступить, как жена Вхаро. И все же…

«Что такое зов? Как у животных слепая воля, или как у людей зов сердца?» — подумала Котя, и эта мысль засела в сердце острым шипом.

Предвестники новой жизни

Они шли в неизвестность, двое потерянных детей разных миров. Но все-таки вместе, отдавшие себя на милость заснеженного пути. Лес тянулся долго, несколько нескончаемых дней. Дорога слишком утомила, Коте хотелось погреться у печки, снять сапоги. Она устала от вкуса жареного мяса без специй, даже если попадались вполне сочные кролики. Ей хотелось хлеба и масляной каши. Она вспоминала, как доила корову и несла в избу теплое парное молоко, как взбивали сметану и сквашивали творог. Она тосковала по матери, временами корила себя, что дома-то ее почитают за мертвую. Но вперед уверенно вела общая с Вен Ауром цель.

В деревне его бы не приняли, а уходить от него Котя не желала. Пусть и боялась неосторожно брошенных слов Вхаро. Идти вместе, болтать о пустяках, преодолевать трудности — все это не пугало и приносило радость. У Коти впервые появился настоящий верный друг. Она отвечала взаимностью, подбадривала его и рассказывала о людском племени. Но как только речь заходила о любви… Даже не о ней, потому что напрямую Вен Аур не решался заговорить. Как только неосторожно встречались их взгляды или же нежно тянулись друг к другу руки, Котя терялась. Неужели все это направлял только первобытный животный зов? Не верилось. И все же сердце глодали сомнения.

«Ничего, в городе ждет много других забот», — подумала Котя. И чем реже она возвращалась к мучительной теме, тем легче становилось на душе.

Генерал Моль не появлялся, не ранил слух стрекот крыльев. Зато песня, что звала почти всю жизнь, постоянно теплилась в груди щемящей радостью, неразумной, непереводимой. И не существовало слов, чтобы выразить это безымянное чувство предназначенности друг другу. Котя даже благодарила Вхаро за то, что проклятый разбойник отвратил Вен Аура от идеи искать еще кого-то. Улеглась смешная ревность. Но росло беспокойство о насущных мелочах.

— Как думаешь, здесь тоже слышали об оборотне? — вопрошал спутник.

— Не знаю, — отвечала ему Котя.

Приближение к человеческому жилью возвестили отдаленные женские голоса. Они доносились сквозь лес мелодичным эхом, перелетая меж оттаивавших стволов. Хотелось побыстрее найти пристанище. Котя надеялась, что их не прогонят. Пение притягивало радостной безобидностью, оно манило знакомыми переливами. Даже усталые окоченевшие ноги повиновались теперь лучше.

Вскоре из-за поворота показалась деревня. Крупная, с добротными избами, на крышах которых торчали печные трубы, она зазывала и манила. Даже собаки не залились слаженным лаем в присутствии Вен Аура. Ему все лучше удавалось сохранять облик человека.

Какой-то мужик въезжал в деревню на розвальнях с хворостом и охотничьей добычей, так его низенькая лошаденка даже ухом не повела. Котя усмотрела в этом добрый знак: в ее спутнике даже животные больше не чувствовали хищника из Хаоса.

— Ой, Котя, мы попали в деревню сумасшедших! — подивился Вен Аур, издали рассматривая селение.

Уже не раз отвергнутые странники остановились нерешительно у околицы.

— Да нет, что ты! — от души рассмеялась Котя, прикрывая рот рукавицей.

— Будет человек в своем уме с крыши орать?

На большинстве крыш и правда стояли по две-три женщины, простиравших руки к небу. Это их пение и разносилось далеко по лесу. Вен Аур непонимающе хлопал глазами.

— Да это они весну закликают. Веснянки поют! Ты послушай слова. Мы с матушкой и женами отчима так же делали, — объяснила Котя, довольная тем, что знает об этом больше спутника.

Он-то весь мир посмотрел, пока до нее добирался.

— А зачем на крыше?

— Чтобы лучше слышала.

— Весна, что ли? Так она не живая, и ушей у нее нет, — обиженно буркнул Вен Аур и, подбоченившись, продолжил: — Ерунда все это. Весна приходит, потому что Барьер где-то нагревается, а где-то остывает. И так посменно. Если будет всегда лето в одном месте, магия прожжет его, как полотно, вот и перемещается она. Сдается мне, разрывы Барьера случились как раз из-за перегревов, хотя все про когти Змея твердят.

— Ой, много-то ты знаешь. И сам-то в это веришь? — отмахнулась привычно Котя.

— Конечно, верю. Мы больше вас о Барьере знаем. И о том, что было до Хаоса. Самые старые из нас ведают немало. Они, говорят, еще видели сам Хаос, видели, как он перемешивал много миров.

— Пусть ведают, а нам весну покликать тоже надо. Хоть какая радость. Если все знать да объяснять, никаких праздников не останется.

От собственных слов душу запорошила нежданная тоска. Она оседала снежными хлопьями воспоминаний и сожалений: возможно, уже никогда и ни с кем не приведется кликать весну или отмечать день равноденствия. Хотя на шумные гуляния деревни никогда не звали. Прыгать через костер не велели, в хоровод молодежь не приглашала. А если и случались весенние гадания или зимние, на смену года, так Котя совершала их одна или в компании матери. Хотя родная и не любила заглядывать в будущее, говорила, что это дело духов.

Котя же разные способы выведала и ведь верно себе все предсказала. Вечно у нее выходил то невиданный зверь, то выпадала дальняя дорога — где воск капнет, где колья в заборе закончатся на слове «чужеземец», где зернышки россыпью лягут. Так и случилось долгое странствие. Возможно, скоро их изматывающий путь обещал закончиться. По всем признакам приближались они к стольному граду.

— Люди добрые, пустите странников на ночлег? — спросила Котя у того же мужика, который вез хворост.

Он нахмурил кустистые брови, засомневался, но кивнул и повел к старейшине. Котя снова представила себя и Вен Аура погорельцами из Омутов. Она надеялась, что в этих краях никто не слышал о далекой деревне и не помнил, когда там случались пожары. Да и про сожженный терем Игора с третьей женой, как Котя надеялась, тоже не донесла молва.

— Странники, говорите. Люди ли вы? А то вон слух про оборотня идет, — привередливо рассматривал их старейшина, но все-таки пригласил к себе в избу.

По стенам тянулись длинные лавки, от печи исходило дурманящее тепло. Жилище напоминало добротный дом отчима. Странников приветствовала жена старейшины, двое ее сыновей с женами и маленькими детьми. Да еще друид, который помахал над ними зажженным ароматным веником. Котя испугалась, что чудодейственные колдовские травы выдадут Вена, заставят его выпустить когти или обрасти шерстью. Но он только звонко два раза чихнул от дыма, встряхнулся и радушно улыбнулся. Котя успокоилась. Если и существовал настоящий способ раскрыть вторую сущность, то седобородый служитель духов его не ведал.

— Вроде не оборотень, — заключил он. И вскоре попрощался, выходя из избы.

— И не враг вам, — кивнул серьезно Вен Аур.

Еще перед входом в избу он показал нож и отдал его хозяину в знак мирных намерений.

— Да, боимся мы теперь оборотня, — посетовала жена старейшины, расставляя на столе еду.

— Какого такого оборотня? — хлопала широко раскрытыми глазами Котя.

Во всех деревнях, куда их пускали, сложнее всего оказывалось убедительно лгать. Еще недавно она сама твердила бабке Ауде, как нехорошо обманывать людей. И вот превратилась в странницу-лгунью. Но, видно, с Вен Ауром иначе не получалось, он ведь тоже дурил всем головы, когда показывался человеком. Или не совсем? Или действительно обращался? Не хотелось, чтобы он потерял свою силу, свою вторую форму, как Вхаро. Ведь оттого и превратился тот в бесчестного разбойника, отторгнутый Хаосом, оплеванный людьми.

— Ой, страшного, — сетовал старейшина. — Говорят, летает над лесами и весями. Размером с медведя, но с крыльями. Вроде и человек, а кто видит его вблизи, так рассказывают — не человек, а насекомое, как моль-переросток с броней и плащом из крыльев.

«Генерал Моль… Этого еще не хватало. Все-таки идет по нашему следу», — подумала Котя и поймала понимающий встревоженный взгляд спутника. Им предстояли новые испытания. Но хотя бы из деревни не гнали, а потчевали за одним столом с хозяевами. Котя ликовала, когда во рту сладостным угощением таял свежий хлеб, а на губах оставляло белые разводы жирное молоко.

— Как же они живы остаются? — спрашивал Вен Аур встревожено.

— Он их просто отпускает. Другого кого-то ищет. Говорит, беглое создание Хаоса. А нам все одно: чудовища из-за Барьера. В нашей деревне двое, кто встретил ту моль… Так мы их в отдельной избе теперь держим, как заболевших, травами окуриваем, скверну изгоняем.

Котя потупилась и вздрогнула. Она невольно заметила в углу десять столбиков на приколоченной к углу полочке — изображение десяти духов. И ведь ничего не делали они, не обрушивали кару за то, что Вен Аур приносит «скверну».

«Хаос сам по себе не зло, хоть и чужой нам. Зло — это чудовища, обитающие в нем. Но разве не живут чудовища и среди людей? Да и чудовище ли Генерал Моль, если отпускает безвинных людей невредимыми?» — подумала Котя и теснее придвинулась на лавке к Вен Ауру.

Потом вновь им разрешили попариться в бане, но спать велели снова в хлеву, на полатях среди сена: жены побоялись за своих маленьких детей. Старейшина слишком любил внучат, и Котя его не осуждала. Путники отогрелись и могли снова просто отдохнуть.

«Нет, так не поступают с теми, кто просто друг», — подумала Котя, привычно зарываясь лицом в широкую грудь Вен Аура. В лесу это оставалось единственным способом согреться, когда он перестал обращаться на ночь в теплую звериную форму. Теперь же словно вошло в привычку. Или влекло неведомое притяжение.

— Вен, а этот Моль… Он и правда людей не трогает? — спросила Котя сонно.

— Получается, что так.

— Значит, он лучше Вхаро.

— Для меня не лучше, — отозвался Вен жестко, но тут же ласково погладил по волосам.

Котя не противилась. Но их не связывало ничего предосудительного. И все же появилась между ними некая нежность после объяснения природы зова. Если два мира связывала песня, так ли надо протестовать двум юным сердцам?

Наутро путь продолжился, странники распрощались со старостой и снова оказались в лесу. Вен Аур прислушивался к стрекотанию крыльев, Котя тоже прижимала руки к груди и кусала губы. Они ведь почти достигли своей заветной цели, поэтому вдвойне не хотелось попасться врагу. Мысль о том, что Генерал Моль намерен убить Вен Аура, страшила, отчего сердце сжималось. Котя переживала уже не за свое выживание в лесной глуши: она не представляла, как останется одна, без согревающего зова, связавшего их. Спутник говорил, что гибель «судьбы» похожа на отрезание частицы души, так ему рассказывали. Он встречал в Хаосе потерявших свою пару. И все выглядели угрюмо, как лес в конце осени. «Нет, лучше об этом вовсе не думать», — отмахнулась от мрачных мыслей Котя.

— Все-таки идет по следу. Нам надо спешить. Среди людей он ничего нам не сделает, — встряхнул головой Вен Аур.

Котя тоже улавливала отдаленные скрежетания, напоминавшие первый весенний гром. Они неприятно резали слух, будто кто-то нестройно гремел железом. Где-то далеко, где-то над лесом. Над черно-зелеными верхушками елей, облитых золотым светом, где стелилась сизая дымка перистых облаков. Лес оживал, сбрасывал оковы, земля набухала влажными запахами. В воздухе разливался пряный аромат возвращавшейся к жизни природы. Но обманная красота весны таила для странников те же опасности, что и губительная стужа зимы. Они шли по дороге, озираясь на каждый куст, раскинувший лапами ветки. С них уже текла капель, зрели первые почки. Лес плыл безмятежностью, Моль нигде не появлялся. Беглецы все-таки запутали след, успели убежать вперед. Хотя Котя задыхалась, ей чудилось, что они не идут в прежнем темпе, а несутся, как тогда, от терема Игора.

— Вхаро ему, очевидно, оказалось мало, — недовольно ворчал Вен Аур, не сбавляя темп.

— Может, Вхаро и вовсе сбежал, — предположила Котя, поправляя платок и вскидывая голову.

Тревога теснилась в душе. Минутное милосердие к лиходею не сулило ничего хорошего. Кто-то жестокий подсказывал Коте, что стоило прикончить врага — самый действенный способ избавиться от проблемы раз и навсегда.

— Я хорошо его привязал! Моль наверняка убил его, — обиделся Вен Аур.

Часто он себя переоценивал. Слишком самоуверенный, слишком хвастливый, пусть и обученный диковинным приемам боя. Котя недовольно покачала головой, но перевела тему:

— Далеко ли до города?

Вроде бы она научилась женской хитрости: не обижать спорами, но и не соглашаться во всем.

— Судя по деревням, что нам встречались, не больше дня пути. Постой, кто-то едет…

По дороге разносилось мелодичное позвякивание колокольчика на дуге. Вен Аур и Котя с опаской сошли с тракта и притаились возле обочины, готовые в случае опасности схорониться за ближайшим вековым дубом. Они уже пару раз скрывались от незнакомых путешественников, которые проносились мимо них в санях. Лошади всегда всхрапывали и прядали ушами, а возницы опасались, что поблизости волк. Но на этот раз прятаться не пришлось. Сани остановились рядом с ними, а знакомая лошаденка смирно рассматривала темно-карим глазом Вен Аура, не признавая в нем хищника.

— Эй, молодые! Куда путь держите? Никак в княжий град? — окликнул их радушный голос.

Розвальнями, где лежали завернутые в ткань шкуры, правил заросший клокастой бородой мужик в тулупе. Наверное, вез трофеи на продажу.

«Да это тот же охотник, что в деревне первый нас увидел», — подумала Котя и немного успокоилась.

— Да, туда, — кивнул Вен Аур, выступая вперед и дружелюбно улыбаясь.

Он приблизился к розвальням и даже не побоялся погладить лошадь по щеке. Животное только переступило с ноги на ногу и всхрапнуло, выпуская пар, но не взбрыкнуло и не отшатнулось. Похоже, Вен Аур тоже удивился такой перемене.

«Неужели ты становишься совсем человеком? Может, тогда Моль от тебя отстанет? Больше не почувствует ауру Хаоса? Ты стал человеком, когда принял, что это возможно? Ведь так у вас все устроено? Лишь на вере в себя и на зове», — терялась в несмелых догадках Котя. Отчасти ей делалось страшно, что верный защитник потеряет свою силу, отречется от отца и матери, останется в чужой стороне. Так неправильно. Слишком большая жертва.

— Садитесь, довезу. Скучно мне одному. Вот хоть девица споет нам, — пригласил охотник, махнув рукой.

От такой помощи они не отказались, надеясь теперь попасть в город засветло.

«Ой, лучше бы тебе не знать, как я пою», — подумала Котя, почувствовав, как щеки краснеют. Вечно ее распекала старшая жена за плохой голос, да Котя и сама чувствовала, что не попадает в общий хор, когда женщины заводили песню в избе за пряжей или на поле.

— Лучше я разговором развлеку, — тут же выручил Вен Аур.

Так они и сели в розвальни, осторожно сдвинув ценные трофеи. Просто сколоченные сани оказались для Коти более привычными, чем вычурные, расписные, присланные сватами Игора. Вскоре мимо замелькали елки, лошадка бойко шла рысцой, временами переходя на шаг.

— Ну, давай, расскажи. Ты-то из далеких краев: имя нездешнее, — кивал охотник, обращаясь к Вен Ауру.

Тот же, не моргнув глазом, начал рассказ:

— Верно. Отец мой был торговым гостем из дальних стран, да женился на матушке из Ветвичей. Так и жили в Омутах.

«Складно-то как врет. Хитрость у вас, наверное, тоже в крови», — подумала Котя, улыбаясь. Вен Аур наплел о себе такого, что простодушный охотник совсем заслушался, развесив уши.

К концу пути у рассказчика сел голос, но он продолжал живо жестикулировать, описывая красоты дальних стран. Вот о них он не врал. Сказывал, что на Отрезанном Просторе живут кочевые дикари, заплетающие длинные косы и мажущие их жиром. А скачут они не на лошадях, а на неведомых пятнистых рогатых созданиях, вроде как прямо из Хаоса пришедших. Там много травы, а еще развалин старых городов. Зато в Пустыни Теней никто не живет, только из трещин в сухой земле вырывается горячая вода, а иногда и огонь. Котя тоже заслушалась. Давным-давно ее отец упоминал гиблые места — Пустынь Теней. Но потом всегда повествовал о соседних с Ветвичами странах и его родной заморской Империи Велла.

Так за разговорами дорога пролетела незаметно. К тому же не болели ноги. Вскоре завороженный возница встрепенулся:

— Вот и град княжий. Вот он наш Дешть Стольный.

Котя в дымке различила земляной вал, а за ним в отдалении деревянные стены. И где-то уж совсем далеко на холме плыли в синем мареве белокаменные стены детинца. Там-то и жил князь в своих хоромах, но странники даже не надеялись увидеть правителя.

— Спасибо, что подвезли, — поблагодарил Вен Аур, когда сани приблизились к деревянным стенам.

— Чем отплатить-то вам? — смутилась Котя.

— Да вон какими историями уже отплатил! Э-эх! Чего только в мире ни бывает! — восторженно отозвался охотник. — Вы к кому-то в гости?

— Да нет, погорельцы мы. Счастья здесь попытаем, — смутился Вен Аур.

Умел же он солгать, да сказать правду. Котя подивилась, как быстро он уловил натуру людей, как легко приспособил ее под свою сущность.

— Ну, пытайте. Тяжело вам будет, молодые, — вздохнул помрачневший охотник. — Тяжело. Времена-то нынче неспокойные.

— Что рассказывают? — нахмурилась Котя.

— Разное. То разбойников в лесу растерзанными найдут, будто пять медведей на них напало, то деревню сожженную. То и вовсе создание Хаоса к нам пожаловало. До города слухи быстро долетают. А какие новые из города, так я их привожу к нам в деревню.

«Не одно создание-то. Больше, чем ты себе представляешь», — мысленно ухмыльнулась Котя. Ей нравилось, что она теперь ведает о чем-то намного больше, чем остальные. Раньше все новости долетали до нее обрывками, а за частоколом и вовсе расстилался незнакомый мир.

— И какие же новые в городе? — интересовался Вен Аур.

Охотник ссутулился, недовольно озираясь, будто опасался, что кто-нибудь подслушает.

— Недоброе говорят. Ой, какое недоброе, — полушепотом начал он. — Будто князья наши опять ссору затеяли. А в прошлый мой приезд так и вовсе по торговым рядам воевода с дружиной ходил. И мимо меня лазутчика вели.

— Какого такого?

— На четвертование. Он вроде оружейный конец поджечь собирался. Мы люди мирные, нам ссор не надо. При отце моем и так князья ссорились чуть не каждую весну. А где ссора князей, там простому народу беда.

Котя помнила, что еще до ее рождения Соединенные Княжества Ветвичи вовсе так не назывались. Землю делили разные ветви древней княжеской династии. Происходили все из одного корня, а потом отдалились друг от друга. И братья ненавидели своих родичей, искали случая захватить их земли. Тогда-то шли страшные усобицы, а родная деревня Коти, по рассказам стариков, уже три раза сгорала дотла. Но простым людям нет дела до раздоров правителей: они упрямо восстанавливали избы и снова засевали умасленную пеплом землю, продолжая свой тяжелый труд, надеясь, что их дети не станут свидетелями нового разорения.

— Беда… Беда. Это ты верно говоришь, — посетовала Котя.

Вен Аур не понимал их, ведь в Хаосе не существовало князей и стран.

— И кому легче-то от верности? Ладно, молодые, не горюйте. Будем живы, духи выведут! — махнул им на прощанье охотник, направляя розвальни к реке, протекавшей через город. Там-то и находились торговые ряды. Но странники искали ремесленные мастерские.

Они опасались, что их не пустят в город, примут за лазутчиков. Еще на подъездах пришлось украдкой выбросить изукрашенный чеканкой разбойничий нож. Стражники-дружинники в кольчугах и плащах спросили имена, пощупали одежду, чтобы найти клинок в случае чего. Да и пропустили. Не стали окуривать веникам, не пригласили друидов. Видно, не созданий Хаоса опасались, а лихих людей.

— Ну, что ж, можно здесь задержаться, — довольно кивнул Вен Аур.

В городе он успокоился, потому что здесь Моль уж точно не посмел бы его искать.

«Но мы же здесь тогда заперты, как в ловушке! Выйдем — и Моль доберется. Хотя… Зачем нам выходить? Вот найдем работу в мастерских. Так и проживем здесь всю жизнь», — подумала Котя, озираясь по сторонам.

В Стольном Граде Деште ей решительно не понравилось: слишком много людей сновало по узким улочкам. Почерневшие деревянные мостовые скользили наледями. На раскисших дорогах толкались неповоротливые розвальни и сани. Всюду царили гам и гул, множество голосов перекрикивали друг друга, сливаясь в общий рев. До того представлялось, что большой город — это как ее деревня, только покрупнее. Она и не представляла, что вокруг окажется так много снующего в разные стороны люда. Кто-то то и дело толкал локтем, норовя спихнуть в грязь. Кудахтали в деревянных клетках куры, которых везли на продажу, ржали лошади.

— Как тут интересно! Прямо как у нас, — одновременно совершенно восхищенно осматривался Вен Аур.

Ему почему-то нравилось в толпе. Возможно, неразборчивое пестрое сборище из разных сословий — дружинников, торговцев, ремесленников, крестьян — напоминало ему смешение самых разных существ в родном Хаосе.

Среди людского моря проскальзывали черными змейками карманники. На глазах у Коти у почтенного горожанина, вероятно, кузнеца, попытались украсть мешочек с деньгами.

Широкоплечий пузатый мужчина в летах о чем-то говорил с другим, таким же. Они степенно шли по улице, оба мускулистые и красно-загорелые не по погоде. Слегка опаленные окладистые бороды и брови выдавали в них кузнецов или оружейников. Они направлялись в свою кузницу, когда мелкий воришка шмыгнул в их сторону, пересекая улицу. Он извернулся гибкой куницей и попытался подсечь ножиком тесемку мешочка.

Котя равнодушно за этим наблюдала, практически задыхаясь в людском море, а вот Вен Аур на месте не стоял. Он вжал голову в плечи, а потом метнулся вперед, как ястреб на жертву.

— Вен, что ты…

Но Вен Аур кинулся быстрее лиходея. В толпе никто не заметил, как он применил свои способности Хаоса, пролетев в один прыжок целую улицу.

— Вор! Держите вора! — воскликнул тут же кузнец, когда заметил.

А карманник уже сучил ногами среди конского навоза и снега, стремясь отшвырнуть от себя срезанный мешочек. Но так лишь больше людей увидело его преступление.

Вен Аур не отпускал: он поставил «добыче» ногу на грудь и привычным уверенным движением давил коленом на шею, заодно выкручивал руку. Котя устрашилась, что спутник выдаст себя, выпустит когти или покажет зубы. Но он сдерживался, даже без особых усилий, судя по спокойному торжеству, написанному на лице. Вен Ауру нравилось находиться в центре внимания, и теперь он этого добился, потому мрачно радовался. Котя судила об этом как-то непроизвольно, наверное, по состоянию зова. Порой тот становился тревожным, порой колыхался покоем. Теперь же в нем отзывалось настороженное ожидание.

— Ох, и ловкий ты молодец! — подивился кузнец, подбирая свои деньги и пересчитывая. Одну монету он вручил Вен Ауру.

Тот не сразу понял, что с ней делать, почему считать наградой.

— Да тебе это, — шепнула подбежавшая Котя.

Недобрые намерения чувствовал, выходит, а выгоду человеческую не понимал.

Через миг сквозь небольшую толпу зевак протолкались два дружинника с мечами.

— Отойди, это уже наше дело, — приказали они Вен Ауру, пока вор с ужасом дернулся, пытаясь сбежать.

Воины поймали его за руки, вытрясая появившийся откуда-то из бесформенных рукавов короткий ножик.

— Нет! Не надо! Не хочу! — завопил с ужасом вор, когда его подтащили к краю мостовой и заставили вытянуть правую руку на деревянный настил.

Котя невольно закусила губы. Она слышала, что в их деревне кого-то зарыли заживо в землю за воровство, но не видела расправ вживую.

— Вы ему руку собрались рубить? — пробормотал подавленно Вен Аур, радость его испарилась, уступив место замешательству. — А это обязательно?

Он с неодобрением посматривал исподлобья, кажется, не совсем понимая, что происходит. Если создания Хаоса не копили никакого добра, то и о воровстве монет немногое знали.

— Не тебе судить, чужеземец. Ты, бишь, только в город вошел, я видел вас у ворот. Не учи, как нам жить, — прикрикнули на него стражники.

А вор таращил гноящиеся мелкие зенки, словно умоляя Вен Аура вступиться за него. Но никто не шевелился.

— Верно. Мы за свой труд монету получаем. А у него что? «Ремеслом» они это называют, — презрительно бросил кузнец, по-свойски хлопнув широкой ладонью Вен Аура по плечу, призывая не мешать.

Котя тоже надеялась, что спутник не сглупит.

— Жители Дештя! Вы все видели, что свершилось преступление! — возвестил верный страж града.

Котя отвернулась, когда дружинники взмахнули мечом. По улице разнесся истошный вопль, переходящий в скулящий плач. Потом потерявшего сознание вора утащили куда-то прочь, наверное, чтобы посадить по замок. А на деревянном настиле осталось кровавое пятно, но очень скоро множество ног перемесили его с землей и талым снегом.

«Ну, вот, не успели попасть в город, а уже нажили себе врага», — сокрушалась Котя, хотя и не испытывала никакого сочувствия по отношению к карманнику. Но от произошедшего в ней поселилось смутное недоброе предчувствие. Зато Вен Аур оказался иного мнения насчет случая и печали не предавался, пусть и с трудом поборол неприязнь от отрубания руки вору. Вероятно, жестокость не претила ему. Он бесстрашно подошел к кузнецу и прямо спросил:

— Добрые люди, вам подмастерья не нужны?

Дальше он повторил всю историю, которую за время путешествия успел выучить и украсить подробностями настолько, что почти сам в нее поверил. Котя подумала, что вот так Вхаро тоже позабыл о том, как жил в Хаосе. Поверил в свою ложь, которую рассказывал селянам. Оборотни умели сливаться с людьми не только обликом, но и образом мыслей.

«Только не потеряй себя ради меня», — просила мысленно Котя, замечая, что спутник становится все более изворотливым. Пропало в нем очарование лесного дива. Но появилось какое-то иное, очарование уверенного в себе человека, сильного мужчины. Вен Аур недолго поговорил с кузнецом. Происшествие помогло ему быстро заслужить доверие.

— В дружину попробовать не хочешь? Ты вон какой ловкий, — спрашивал кузнец, кивая на городских стражей, которые настороженно проходили по улице, высматривая возможных сообщников лиходея.

— Да нет, я человек мирный и к командам не привык, — отмахивался скромно Вен Аур. При необходимости он умел показать себя кротким и послушным.

«Мирный… Ой, врун! Но к командам точно не привык», — мысленно комментировала Котя, сдерживая язвительную улыбку. Она удивилась своей зависти: ей-то места так легко пока не нашлось.

Только теперь она поняла, что придется пойти в услужение на чей-нибудь двор портомойкой или, если повезет, пряхой. Так она и хотела изначально, на большее девочка из глуши и не рассчитывала. Но теперь вспомнились все ночи в лесу и на сене, короткие объятья, случайные взгляды. Тоскливо и сумрачно сделалось на душе, город представал враждебным единым существом с множеством лап и глаз. Оно разделяло с Вен Ауром. И зачем странники так стремились попасть в этот бурлящий котел? Ведь и в какой-нибудь деревне нашлась бы работа, построили бы избу на отшибе. И дело с концом. Хотя в половине деревень их вовсе не приняли, а другая половина тоже не ждала чужеземцев. Зато стольный Дешть не показался суеверным.

«Но нас здесь никто не ждет. По крайней мере, меня. А хотя где нас ждут? Некуда бежать, нас нигде не ждут», — подумала с тайной горечью Котя.

Тем временем Вен Аур вышел из кузницы. Глаза его блестели лихорадочной радостью. Он совсем не понимал, что сулит им стольный град.

— Котя, останешься со мной в кузнице? — воодушевленно спросил он, ласково, но слишком резко схватив за руку. — Они сейчас до вечера подумают, посмотрят, что я умею. Если оставят, то у нас будет свой угол в общей избе, отгородят занавеской.

Говорил он торопливо, глотая слова, словно захлебывался свалившейся на него удачей. В деревне рассказывали, что такие подарки судьбы всегда не к добру. Если случалось кому-то отличиться на охоте или быстро разбогатеть, так все и судачили, что скоро либо амбар сгорит, либо первенец у него умрет. Иногда поверья и домыслы бесследно тонули в яде злых языков, но иногда и сбывались недобрые предсказания. Котя поежилась:

— У нас… Где же это видано, чтобы девица с молодцем рядом жила в общей избе.

Она представила большую длинную избу с десятью-двенадцатью молодцами, вообразила завистливые и, что скрывать, голодные взгляды на себе. Стало неприятно, не о такой судьбе она мечтала. Неужели уже желала вместе с Вен Ауром затеряться в лесах с дикими зверьми? Он с полной готовностью принимал человеческую жизнь, скрываясь от гнева Моля. Но что теперь двигало им? Необходимость сбежать? Древний зов? Человеческие чувства? Котя терялась.

— Так ведь только пожениться надо. И все! Никто не осудит! — беззаботно отозвался он.

И та легкость, с которой эти слова слетели с его обветренных губ, оглушила Котю, заставив замереть на месте. Челюсть свели невысказанные слова возмущения. Но разве не того она желала? Разве не о том мечтала с юности? По зову сердца, по зову судьбы… Зову. Да, зов велел им быть рядом, навечно вместе. Только он же однажды обманул Вхаро. И мелькнувший черной тенью образ главаря посеял сомнения. Коте нравился Вен Аур, от его прикосновений по телу разливалось приятное тепло. Она точно знала, что это взаимно, хотя они ни в чем не признавались прямо. Но любовью ли назывались эти незрелые случайные чувства? Пусть беглецы и прошли долгий путь бок о бок, но они неизменно принадлежали к разным мирам, а в городе их никто не ждал.

— Вот слишком ты прыткий! — сжав кулаки, бросила Котя. — Я в город шла? Шла! Пойду работу искать и себе. А там и посмотрим, как дальше жить.

Вен Аур отшатнулся от внезапной резкости ее тона. Котя ощутила укол совести, поэтому примирительно переплела его пальцы со своими. Ей казалось, что они прощаются. На мгновение она почти согласилась на спонтанное предложение. Но природное упрямство не велело принимать его сразу, без раздумий.

Себе Котя объяснила, что им сперва следует прижиться в городе, нажить хоть какого-нибудь добра, а Вен Ауру и вовсе привыкнуть к своему новому телу. Но в глубине души Котя понимала, что это все отговорки и простой страх маленькой девочки, которая так до конца и не исчезла из нее после всех злоключений. В лесу она без страха льнула к Вен Ауру в поисках тепла. А здесь, среди людей, она снова смущалась, запрещала себе лишний раз смотреть на него, потому что слишком дурманил лукавый изгиб тонких губ и блеск зеленых глаз с приподнятыми уголками. Котя решительно встряхнула головой, точно отгоняя наваждение.

— Кузнец сказал, что в прядильной мастерской на княжьем подворье вроде нужны мастерицы. Ты петь не умеешь, но зато вышивала красиво, ты сама так говорила. Венчик еще с тобой. Покажешь им. Может, и возьмут, — вторя ее мыслям, хмуро обратился к ней Вен Аур.

Похоже, он чувствовал себя немного обманутым. Но минутную неловкость развеял зычный голос кузнеца. Тот уже надел коричневый кожаный фартук, его щеки раскраснелись от жара раздуваемых мехов.

— Что, девица, в услужение пойдешь? — обратился он, слегка подслушав разговор. — А как же жених твой? Вы погорельцы вроде. Чай перед свадьбой беда случилась. Как же так…

— Да, в услужение бы мне пойти теперь, — кивнула с деланной беззаботностью Котя. Но улыбка вышла вымученной.

— Ты только знай, кузница-то на отшибе. Рядом только оружейники и гончарная слобода у реки. А прядильни на княжьих и боярских дворах в детинце.

— Ничего, люди добрые, нам все сойдет. К труду не привыкать, — миролюбиво отозвалась Котя.

— Хорошо. Вижу, что люди вы честные. Вот и беду от меня отвели. У лиходея-то нож был. И кто его знает… на днях одного гончара убили вот так же в толпе, среди бела дня. Он, бедолага, стоял, рану в боку зажимал, сказать-то ничего не мог. Никто даже не понял. Подбежали, когда он упал и уже неживой оказался. Так что, может, духи послали твоего жениха мне на выручку. Ты если на подворье пойдешь, так и скажешь: поручился за тебя кузнец Бала.

— Могу ли я проводить невесту свою? — спросил обеспокоенно Вен Аур. Он вертелся рядом, точно встревоженный пес, разве что не скулил.

— Проводи. Только чудно у вас как-то. В услужение — это, значит, в общий дом со всеми служанками она у тебя пойдет. Не боишься отпускать-то? Али ссора меж вами вышла? Хотя не мое это дело. Иди, только чтобы мигом вернулся. За спасение-то благодарю, но коли хочешь быть подмастерьем, спуску давать не буду!

Кузнец пожал плечами и на всякий случай погрозил вослед кулаком, наказывая возвращаться. Вен Аур кивнул ему, Котя вежливо улыбнулась.

Они шли по городу, пересекая незнакомые улицы и дворы, все больше дивясь. Котя переживала, что одна ни за что не нашла бы путь к каменным стенам детинца. Вот вроде отовсюду его видели, на холме возвышалась величественная крепость, а добраться до нее по прямой дорожке никак не удавалось. Все-то петляли и изворачивались улочки. Какие-то между мастерских шли. Иные заворачивали в жилые дворы или торговые ряды.

— Как же все запутано здесь, — жаловалась Котя.

— Да разве? — поражался Вен Аур. — Народу много, у всех свои дела. Мне здесь нравится. Мне и в лесу нравится, но и здесь нравится.

— У вас в Хаосе так же?

— Городов у нас нет. Но есть большие места, где мы все вместе живем. Кому как нравится. Кто на пустошах, на просторе. А кто вместе. Говорят, это нам от миров до-Хаоса осталось в наследство. Там обломки-громадины такие. Говорят старики, в мирах до-Хаоса жили в огромных теремах из металла, камня и стекла. А мы вроде как на развалинах их собираемся. Но я не верю.

— Да как жить-то в таких? — поразилась Котя.

Она и не ведала, что существовали какие-то миры до Хаоса. Дом из железа и стекла вызывал в ней оторопь.

— Кто их знает. Странные были тогда создания. И еще у них самоходные телеги были, тоже железные. Некоторые такие телеги даже летали! И летали между мирами, — беззаботно рассказывал Вен Аур.

Долго обижаться или злиться он не умел. Уж если кто-то его слушал, он и вовсе забывал обо всем на свете, лишь довольно ловил удивление на лице собеседника.

— Ну, это уж совсем сказки какие-то! — потрясла головой Котя. И вдруг ее окликнули:

— Котена! Вот так дела! Мы же тебя мертвой почитаем!

Они шли к детинцу через торговые ряды и, чтобы сократить путь, выбрались к реке. Там и воздух оказался посвежее. Лед уже почти сошел, восстанавливалось судоходство. Возле деревянных мостков качалась простенькая лодочка с парусом. Из нее-то и звал по имени смутно знакомый голос.

— Дядька Краш? А вы как в стольный град попали? — подивилась Котя.

Нежданный знакомый приходился ее отчиму трехродным братом по отцу, к Коте он относился беззлобно, а проще сказать — вовсе никак. Она не помнила, чтобы за всю ее жизнь этот суровый обветренный годами мужчина хоть раз говорил с ней.

— По торговым делам! Пряжу везу, шкуры. Да и всего понемногу, — миролюбиво отозвался он, но нахмурился: — Что же ты, пропащая девка, как здесь оказалась? Выкладывай все! А то приезжали к нам люди муженька твоего… Двух собак убили, разбой в деревне чуть не учинили. Да мы тоже не слабые, за рогатины взялись. Но все равно все избы перевернули чуть не вверх дном, все тебя искали. Как же ты, мужняя жена, сбежать посмела?

Котя вжала голову в плечи, но своим знакомым селянам спуску не привыкла давать. Ее печалило, что все-таки родная деревня пострадала по ее вине. Хотя все зло на нее навел непутевый трехродный братец Краша.

— Потому что муж мой разбойник и лиходей оказался! — смело отозвалась Котя, подаваясь вперед. — У него и не сваты вовсе были, а наемники из Аларгата. Я не сбегала. На свадебном пиру пожар вспыхнул, его враг давний отомстить решил. А меня Игор в огне так и бросил!

Дядька Краш задумался, сдвинул на широкий низкий лоб шапку, подбоченился, разметав полы тулупа.

— Вот оно что… Так мы и поняли, что разбойники. Ну, а это-то кто с тобой? Али полюбовника нашла без родительского благословения?

«Да уж, на одного уже “благословили”», — со злостью подумала Котя, но старалась не разжигать былых ссор. Больше ее деревня не тяготила, не указывала, что делать. Вен Аур вздрогнул, очевидно, не зная, стоит ли вмешиваться в разговор, но все-таки ответил смело:

— Я ее из горящего терема вытащил.

— И от разбойников отбил, — согласилась Котя. — Игор со своим врагом друг друга так и убили. Ничья я теперь. Не жена уже!

Дядька Краш задумался, поскреб пегую бороду и вскоре ответил:

— В деревню бы тебя вернуть. Но знаю, что никому ты там не нужна. После всего, что случилось, тебя со свету и вовсе сживут. Все толкуют, что ты горазда только беды на наши головы навлекать.

— И не возвращайте, дядька Краш. Весточку только принесите. Матушке передайте, что живая я. Пожалуйста, дядька Краш.

Котя сложила руки, умоляя прислушаться к ней. Похоже, трехродный брат отчима оказался более понятливым и мягкосердечным, чем большинство селян.

— Ладно, живи здесь, как знаешь, — махнул он. — Матери твоей передам.

— Как она там?

— Жива. Сына брату моему теперь носит под сердцем. За тебя, понятно, переживала. Так переживала, что чуть не слегла, но ничего. Вы порода крепкая, не то еще переживете. Ей не привыкать терять кого-то.

Котя сдержала непрошеные слезы: ради матушки она бы вернулась. Только бы обнять ее, утешить, доказать, что невредима. Но после налета Игора обратного пути совсем не осталось. Последняя ниточка, связывавшая с домом, оборвалась, когда лодочка скрылась за углом какой-то избы или мастерской. Котя молчала, стремясь как-то осмыслить короткую встречу, слишком потрясшую ее без особых причин. Под старенький тулуп проникал холод, пальцы подрагивали, и в душе поселилась противная слякотная тяжесть.

Чтобы как-то отвлечься, Котя спросила у Вен Аура, который тоже погрузился в свои думы:

— Значит, остаешься среди людей?

— Пожалуй, — вкрадчиво отозвался он.

— И как же твой второй облик?

— Потерпит. Поживу человеком. Понаблюдаю за тобой. И, Котя… Рассказ того лиходея открыл мне глаза. Я не ищу никакого оборотня. Я уже все нашел.

Они почти дошли до детинца, на воротах стояли дружинники князя. Это означало, что скоро придется распрощаться. Встречи обещали быть короткими и редкими. Поэтому Вен Аур невольно привлек Котю к себе, прижал, не стесняясь прохожих. Но тут же отпустил, хотя она в ответ тоже прильнула к его плечам, дотронулась ласково до щеки. Теперь-то он признался открыто и честно. Но в чем? В чувствах или в предназначении Хаоса?

— Барьер… Зов… Все так сложно, Вен. Мне кажется, все слишком сложно, — всхлипнула Котя, все-таки утирая ладонью слезинки.

Вен Аур звонко поцеловал ее в щеку и снова потерся носом о нос по давней привычке. Коте почему-то давно уже казалось, что они целовались. Но в иной форме. С Вен Ауром ведь все иное.

— Тебя напугал рассказ Вхаро? — потупился он.

Верный спутник не хотел отпускать, а она не желала уходить в прядильни. Но оба понимали, что так нужно. Еще рано. Еще не время.

— Да. Вы принимаете зов за то, что у нас называется любовью. И ошибаетесь, — отговаривала его Котя, но сама не верила.

— Просто каждый из нас готов измениться ради того, чей зов услышал. А вы… как застынете в своем облике, так и все. И не только в облике, в душе у всех вас тоже свои стены, — сокрушенно отозвался Вен Аур. Он вновь отошел на шаг.

— Не правда. Говорят, для тех, кого любят, еще как меняются.

— Ну, так дай мне шанс!

Глаза его вновь лихорадочно блестели, расплескивая искры. Но уже не от радости, а от дикого томительного отчаяния. Образ знакомого доброго зверя просвечивал на лице с острыми скулами.

— Это… Это как признание? — задрожала Котя, но сглотнула комок в горле и успокоилась.

— Считай, что так.

— Только в чем? Вдруг нас обманывает зов так же, как обманул Вхаро?

— Мы не Вхаро с его женой. Поживем — увидим, — примирительно отозвался Вен Аур.

«А, может, и у Вхаро была любовь. У людей ведь тоже любовь порой умирает от горя», — подумала Котя, все вспоминая и вспоминая гнетущий рассказ предательства. Вхаро. Проклятый лиходей все-таки вышел победителем. И вновь даже в посмертии — если вообще умер — являлся недовольной тенью, будоражил и вносил смятение.

— Хорошо. Сейчас бы узнать, что мы умеем, — согласилась Котя, хотя у нее без причины поджилки тряслись от того, что ожидает в прядильнях. — Ничего плохого не случится, если я хотя бы до осени поработаю пряхой. Взяли бы еще.

Но взяли ее достаточно быстро. В детинец их пропустили без разговоров, едва Вен Аур назвал имя кузнеца-оружейника Балы. Да еще мимо прошли знакомые тех стражников, которые браво схватили вора. Так Вен Аура уже считали человеком неплохим, даже если почти оборванцем из дальних мест. Но препон чинить не стали.

Княжье подворье оказалось больше всех известных Коте, а уж хоромы с множеством украшений на высоких деревянных срубах и вовсе не шли в сравнение с простеньким теремом Игора. Охлупени венчали головы коней, а вокруг на причелинах и стамиках танцевали резные русалки: так говорили, что князь ведет род от водной стихии. Но рассмотреть красоты богатой жизни почти не удалось. Как только Котя спросила у проходящей мимо прислужницы, не нужны ли девушки в услужение в прядильне, к ней подошла сухопарая женщина в летах.

— Нужны. Кто будешь?

И вновь пришлось врать, рассказывать складную историю про погорельцев, но уже не упоминать, что они жених с невестой.

— Понятно. Никто, значит, — кивнула ей женщина и представилась Юреной. — Все, идем со мной. Не одна пришла? Понимаю. Но полюбовника к нам не води и бегать к нему не смей, — строго пригрозила она. — Будешь прясть вместе со всеми. Ты пока никто, мы тебя не знаем. Если и заслужишь что-то, то только честной работой.

За ее разговорами Котя даже не успела попрощаться с Вен Ауром или условиться о встрече. Юрена шла быстро и решительно. Котя едва поспевала, то и дело оглядываясь. Спутник растерянно смотрел вослед.

Княжьи хоромы остались в стороне, Юрена повела к длинным одноэтажным избам, которые тянулись вдоль белых стен детинца, прилипая к ним. Одна из них и оказалась прядильней, где десять — или больше — девушек разных лет пряли и жили. Коте сразу не понравилась духота и одновременно сырость сумрачного помещения с низким потолком.

— Осмотрись пока, потом в баню. Нам вши в пряже не нужны, — сухо распорядилась Юрена, потом схватила за руку, поглядела на пальцы: — Хорошие пальцы, тонкие, но к работе привычные.

«Что ж, наверное, хотя бы выгляжу я прилично, раз меня взяли», — подумала Котя, на всякий случай, пряча под рукавом рубахи браслет — последнее, что осталось с ней из приданого.

Так и началась ее работа. Хотя в тот день ей не успели выдать шерсть на пряжу — уже смеркалось, и девушки после скудного ужина готовились ложиться спать.

— Смотри мне! Нить должна быть ровной и не рваться. Завтра я посмотрю, что ты умеешь, — пригрозила ей Юрена.

Она постоянно покрикивала на девушек, но, в целом, выглядела скорее уставшей, нежели злой. Говорили, что не каждую пряху оставляли, потому что шерсть для мастерской состригали с каких-то особо ценных коз и овец, привезенных из рассветных земель как подношение князю.

«Ничего, справлюсь», — решила Котя, хотя ее все еще снедала тоска от того, что Вен Аур где-то в городе, слишком далеко, за гончарным концом у кузнецов-оружейников. А она здесь, в неприветливой чужой избе, которая и домом-то не называлась. Но судьба сто раз предлагала ей поступить иначе: остаться с Игором, вернуться в деревню или затеряться в лесах. Котя сама выбрала такую участь, поэтому не жаловалась.

— Тебя как звать? — с интересом спросила ее одна из девушек.

— Котена.

— Желя, — миролюбиво представилась девушка. — Мы теперь на одной лавке спать будем. Ты не храпишь?

Она забавно улыбнулась, и Котя заметила россыпь бледных веснушек на круглощеком наивном лице. Девушка оказалась симпатичной: нос уточкой, чуть вздернутый, но аккуратный и маленький, длинная русая коса, почти белая, как березовая кора, да круглые светлые глаза.

— Не наблюдала за собой такого, — рассеяно отозвалась Котя.

— Вот и славно, — приветливо сжала ее плечо Желя.

Пожалуй, она понравилась. Котя не привыкла, что люди способны вот так просто ей улыбаться, особенно ее ровесницы.

Спали все девушки в тесной длинной избе. Кто-то на лавках, кто-то на полатях. На печи грела ноющие кости бабка Юрена, которая приказывала им, а все больше — ругалась. Котя и не догадывалась, что монотонная работа так утомляет. Раньше-то за день она успевала и на скотный двор, и за водой, и подмести, и еще множество разных дел. Здесь же каждый знал свое место. За скотиной ходили другие, а мастерицы только пряли и пряли… И за пряжей терялось время, забывались мысли.

«Говоришь, вышивать… Эх, Вен, да кому нужны мои умения», — сокрушенно подумала Котя.

На следующий день ей устроили проверку, но привычные к работе пальцы уверенно скручивали в тонкую нить «драгоценный» материал.

— Подойдешь, — одобрительно махнула рукой после наблюдений Юрена.

Так потянулись дни, вернее, только один день, за который Котя возненавидела пряжу. Одни мастерицы свивали нить на прялках, другие пользовались веретенами.

«Да что же это я? Отвыкла совсем от работы, в бродяжку-оборвашку превратилась?» — корила себя Котя. Но все же глаза болели, а пальцы под вечер тряслись. Она не привыкла, что не имеет права сдвинуться с места без команды Юрены. Весь день на лавке утомил, без движения болела спина, ныл копчик. Вспоминались тяжелые коромысла с ведрами, как в тот день, когда она впервые увидела в чаще горящие огоньки глаз. Котя почти спала наяву, но тут же одергивала себя.

Из темной избы хотелось выбраться, вырваться в свободную лесную чащу. Котя только мечтательно вздыхала. Может быть, она и правда иная, рожденная жить среди зверей? Или просто ей не нравилось прясть, а рука просила всегда охотничьего ножа? Но женская доля заставила обучиться другому ремеслу. И это злило.

Да еще девушки по старинной привычке заводили песни: не от радости, а чтобы понимать, насколько изба наполнилось дымом от лучин. Нестройный голос Коти в общем хоре неизбежно мешался, она скромно умолкала. Вот Желя выводила дивные мотивы, льющиеся явно из самого сердца. И песни, наверное, помогали новой знакомой справляться с унынием. Но не Коте.

Под конец дня она валилась с ног, даже есть не хотелось. Она устала как будто больше, чем в своих странствиях. Впрочем, по-прежнему упрямо ни на что не жаловалась, она сама выбрала такую судьбу. Кого винить? Не себя ли? Только себя. Поэтому она только улыбалась застывшим оскалом. Все дурные мысли потонули, когда наконец-то удалось добраться до лавки и заснуть.

Однако посреди ночи кто-то тихонько позвал ее, вернее, она слышала колыхание зова. Сначала она проснулась и не понимала, что происходит, потом решительно села на лавке: зов раздавался совсем близко, почти так же, как в ночи, проведенные бок о бок.

— Ты куда? — сонно протянула Желя.

— Ты спи-спи, — отмахнулась от нее Котя, осторожно перелезая через девушку. Молодость и усталость не велели той просыпаться до конца, поэтому она вроде бы последовала совету.

Котя приблизилась к оконцу. На княжьем подворье даже в прядильне были самые настоящие стекла, чем обитатели детинца очень гордились. Котя приоткрыла узкую створку.

— Вен, тебе нельзя здесь находиться. Тебя же поймают ратники! — обеспокоенно прошептала она, когда под окном замаячил знакомый, почти родной силуэт.

— Ничего, я через стену перемахнул. В своей истинной форме. Не думал, что еще могу в нее обращаться, — залихватски развел руками Вен Аур, обезоруживающе улыбнувшись. Людские запреты его не заботили.

— Ну, как ты? И где?

— Как и обещал, в кузнице, нашел себе место. Подмастерьем оружейника, — отозвался Вен Аур довольно.

— И как ты работаешь? Ты разве хоть что-то умеешь?

— Да забавлялись мы с Огневиком над металлом. Он раскалял его жарким дыханием, а я всякие штуки гнул забавные. А ты как?

— Нормально, работаю, — кратко соврала Котя, все оглядываясь на печь.

Ей претила мысль, что при пробуждении верховодящей над ними бабки придется с позором покидать мастерскую.

«А куда подевалась Желя?» — удивилась Котя, заметив, что лавка пустует. Кажется, где-то скрипнула дверь, кто-то пересек быстрыми шагами двор, отчего Вен Аур насторожился. Но вскоре все стихло. В любом случае, Желя не представляла угрозы.

— Ох, Котя, мне старый кузнец недоброе сегодня сказал, — продолжил хмуро Вен Аур. — Говорит, кольчуг да мечей надо много делать, времена неспокойные настают.

— Кто же нам угрожает? — сжала край узкого бревенчатого подоконника Котя.

— Тут такое дело… Сложные ваши людские дела, — взлохматил кудри Вен Аур, но быстро нашел слова: — Князь ваш… наш, Дождьзов, младший брат Светомолния из Великого Града.

— И что же с того?

— Дождьзов, говорят в народе, гостил у брата и повздорил с ним на пиру. Говорят, все из-за того, что Светомолний к княгине, жене Дождьзова, полез после лишних чарок сыченого меда. Или он не Светомолний, а Молниесвет? Кажется, Молниесвет. Я все перепутал.

— И только-то? Неужели миром решить не могли? Братья же! — подивилась Котя.

Такое случалось на разных застольях, доходило и до драк среди ревнивых мужей, но до смертоубийства — никогда. Впрочем, что дозволено крестьянину, не велено князю. И наоборот.

— Они сводные братья от разных жен. И Дождьзов от нелюбимой был. Он и к брату-то поехал нехотя. А теперь княжество на княжество вот-вот войной пойдет, брат на брата, — торопливо рассказал Вен Аур, озираясь.

— Как это ужасно. Надо бы найти голубятню. Своих предупредить! В какой стороне Великий Град?

Котя почувствовала, как ее начинает колотить трясучкой, и не от холода ночи, сочившегося через приоткрытое окно. Снова взметнулась тревога за матушку, забывались былые обиды и взаимное непонимание.

— Севернее. Далеко.

— А мы шли на юг… Значит, дом мой тоже на севере! И если войско Молниесвета пойдет, то непременно через мою деревню!

Она тут же вспомнила страшные рассказы стариков о том, что деревня уже трижды горела. Тут же представила усталое лицо матери, перед которой чувствовала себя виноватой.

— Может, еще не пойдет, да и деревня твоя так в лесах запрятана, что ее никто не найдет. Да и если пойдут, ну, что сделают? Может, присягнуть себе заставят, дань возьмут…

— Ох, не знаю… Утешаешь ты меня. Все-то от того, что мы сделать ничего не можем.

— Хоть люди, хоть из Хаоса, а перед войной все равны. Хотя у нас не ведутся войны, потому что армий нет. Только развалины миров до-Хаоса. Ох… Ничего! Я всегда услышу тебя! Я еще вернусь. Тоже ночью. Может, завтра, может, через пару дней.

— Я буду ждать.

Вен Аур засобирался уходить, почудилось приближение стражи. Он в один прыжок перекатился к стене и там слился с ночными тенями, совершенно потерявшись в них. Зов отдалялся по мере того, как Вен Аур пересекал ночные улицы сгустком непроницаемого мрака. И чем дальше он уходил, тем тоскливее делалось на душе. Котя рассеяно стояла возле открытого окна, осмысляя предостережение, до тех пор, пока не вернулась Желя.

— Ой, ты не спишь? — пискнула она.

— Проснулась. Душно.

— Не говори, что меня не было, — попросила Желя, как маленький заговорщик, наклоняясь над ухом.

Котя отрешенно кивнула, ее не заботили чужие секреты. Возможно, скоро всем им предстояла суровая проверка на прочность.

— Не говори о войне, Вен Аур… — в замешательстве прошептала Котя. — Страшно.

Праздник Весны

Дни в стольном граде Деште текли однообразно и тускло. Для Коти они слились в единую череду монотонной скучной работы. Дома она привыкла к смене занятий: то на реку пошлют, то к скотине, а иногда и вовсе удавалось выбраться в лес. Но на княжьем дворе для каждого дела находились свои люди. Разве только каши да хлеб девушки-работницы готовили самостоятельно. Обычно разбивались по две-три и делали на всех, потом усталые бледные пряхи рассаживались вдоль простого длинного стола. Бабка Юрена произносила привычную молитву десяти духам, после чего все торопливо ели пресную пищу и вскоре вновь возвращались к пряже.

— Не зевай. А ты что замерла, как замороженная? — понукала Юрена, расхаживая между вращающихся прялок и веретен.

Она разминала затекшую спину, недовольно кряхтела, и в такие моменты обязательно доставалось какой-нибудь девушке. Но Котя не отвечала ей, не огрызалась. Она сама сделала такой выбор, она сама пришла в эту прядильню и еще сперва радовалась, что теперь стала хозяйкой своей жизни. Но вскоре поняла, что новая работа сулит кабалу на много лет.

К тому же большинство девушек были сиротами, пошли в услужение на княжий двор, потому что уродились пригожими. И к мастерской частенько наведывались то дружинники, а то и вовсе бояре. Один раз Котя застала поблизости даже местного княжьего друида. Тогда она поняла, почему Юрена так строго требовала никого не приводить в саму избу. Зато ночами, когда суровая надзирательница — как ее порой называли — храпела на печи, девушки сами то одна, то другая вылетали незаметно через двери.

— Что же это они? С женихами встречаются? — спрашивала сперва Котя, беспокойно ворочаясь на лавке. — Так что же замуж их не возьмут?

— Женихами… — горько вздыхала под боком Желя. — Кто же нас, бесприданниц, замуж возьмет? Без роду и племени да в княжьем граде.

Котя хмурилась, чувствуя, что снова оказалась не в том месте и не с теми людьми, как и в тереме Игора. Пусть здесь никто не торговал дурман-травой, но нравы царили непонятные и чуждые для выросшей в строгости девушки. У них в деревне даже сиротам находили женихов, конечно, небогатых, но все же помогали всем миром. Другое дело она — изгой, иная, неправильная. Хуже сироты. Здесь об этом никто не знал, и Котя отчасти радовалась.

«Я, почитай, такая же сирота-бесприданница теперь», — думала она, вспоминая последнюю встречу с земляком, дядькой Крашем. Передал ли он весточку матери? Добрался ли вообще до деревни? Никто не отвечал, а прядильню вскоре всколыхнули тревожные разговоры:

— Говорят, отряды Молниесвета бесчинства творят, по лесам ходят.

— Что же, князья все миром решить не могли? — недоумевала Котя, когда Желя доносила ей очередной тревожный слушок.

Девушка отчего-то первой узнавала любые вести.

— Да какой там миром! Молниесвет послов нашего князя спалил в огненной яме! — в красках повествовала Желя, взволнованно теребя нить.

Пряла она неряшливо, отвлекалась, Юрена часто серчала на нее. Порой Котя и вовсе удивлялась, почему ее новая — и вообще первая в жизни — подруга все еще держится в мастерской.

Желя же об этом совсем не переживала. Она весело болтала с работницами, быстро перезнакомила с каждой Котю и, в целом, благодаря резвой девушке пришлую странницу скоро посчитали «своей». Это оказалось неожиданно, но приятно, потому что избавляло от привычной озлобленности, от клейма. Хотя и радости особой не принесло за прочими заботами. Да еще Желя лишь подливала масло в тлеющий костерок беспокойства:

— Говорят, послы-то приехали, к хоромам Молниесвета подошли, а он им и говорит: «Извольте на ковер перед крыльцом ступить, добрые гости!» Они и ступили, а там волчья ловушка оказалась с просмоленными дровами и хворостом. А потом туда факел кинули или огненную стрелу пустили. Так и сгорели!

— Да ты что? Кто же так поступает! — поражались хором девушки, отвлекаясь от работы.

Но, судя по всему, они не осознавали до конца реальность этой пугающей истории, воспринимали ее как красивую сказку. Они хоть и хлебнули в своей жизни горя, но не встречали настоящих опасностей, не видели на снегу с десяток растерзанных трупов. Котя же отчетливо понимала, что означает убийство послов: миром уже ничего не решить. И от того сердце сдавила черная тень отчаяния. Зачем же так? За что? Еще у ворот города теплилось столько смутных прекрасных надежд…

— Вот такой Молниесвет-то! — воодушевлялась Желя, ерзая на лавке, а потом щеки ее порозовели: — Зато наш князь другой, наш князь добрый!

Котя нахмурилась, призадумавшись. Смутное предположение мелькнуло на миг, но тут же растворилось, вытесненное другими думами. «Война… Как это страшно! Как страшно дойти до города, чтобы оказаться здесь в ловушке. Может, нам с Веном лучше снова уйти в леса? Там он примет свое истинное обличие, сможет меня защитить. У нас найдется достаточно еды. Летом и вовсе выжить несложно. Построим землянку в глуши. И никто не доберется. Никто… Хотя там же генерал Моль», — размышляла Котя. И вновь ее сердце тяжко сжималось.

Она плохо считала, знала мало цифр, но чувствовала, что прошло уже много дней в добровольно-вынужденной разлуке. Больше Вен Аур не перелезал через стену облаком мрака, наверное, опасаясь проявлять ауру Хаоса. Больше она не видела милого сердцу лица, остались воспоминанием ласковые объятья сильных жилистых рук. И вновь тянущим одиночеством в сердце отзывался зов, совсем рядом, но одновременно слишком далеко, в лабиринтах улочек и дворов.

Ее же мир сузился до размеров прядильни. Котя даже толком не рассмотрела княжьи хоромы: через окно постоянно маячил только далекий охлупень терема. Деревянная русалка порядком надоела, скованная, неживая, притачанная к крыше так же, как мастерицы к прялкам. Впрочем, на двор Котя по доброй воле не желала выходить без веской причины. Как она выяснила, о прядильне слава шла не очень добрая, а кое-кто и вовсе приравнивал прях к девушкам из домов увеселений. Один раз к Коте подошел с пошлой улыбочкой немолодой ратник.

— И что же такая красавица здесь делает одна? — спросил он лукаво.

Котя выпрямилась, как струна, сдвинула брови и решительно отрезала:

— Работает.

— О, да ты норовиста, синеглазая.

К ней потянулись широкие ладони, но она порывисто отвернулась и шмыгнула обратно в общую избу под защиту сварливой тетки Юрены.

— Иди куда шел, добрый человек, — отозвалась напоследок Котя.

— Какая неласковая…

— Иди-иди, аспид! Мне работницы нужны, а не брюхатые сонные мухи, — махнула Юрена ратнику, загораживая дверь. Он что-то пробормотал насчет «старой карги», но убрался восвояси.

— Ходят тут всякие, — пробормотала Юрена, напоследок плюнув, но сорвалась и на Котю: — А ты что же глазами хлопала? Небось, сама привадила?

— Не хлопала и не привадила. Впервые его вижу, — угрюмо отвечала Котя, с холодным спокойствием вспоминая старшую жену.

Помыкать собой она не позволяла. Это Желя сносила все упреки молча, но ведь и пряла она не слишком сносно.

— Ладно, верно. Не хлопала на этого аспида, у тебя другой есть. У тебя подмастерье кузнеца, бишь, в полюбовниках?

Котя промолчала, склоняясь над работой. Юрена не часто бранила ее, честно оценивая прилежную внимательную мастерицу. Бабка пыжилась больше для вида.

— Смотри у меня, — приговаривала она. — Я тому аспиду сказала и тебе скажу: мне брюхатые мастерицы не нужны. Что мне с вами такими делать потом? А хотя… — Она безразлично махнула рукой. — На дворе байстрюков немало бегает. В мастерскую полюбовников не води. И того хватит.

«Значит, я смогу встретиться с Вен Ауром?» — радостно подумала Котя, но покраснела. Она и не помышляла, что у них может родиться ребенок вне брака. К тому же и Вен Аур предлагал нечто более прочное, чем страсть на несколько ночей.

Только в разлуке Котя поняла: надо было соглашаться на то предложение. Пусть не сразу. Теперь она знала точно, что не отвергнет следующее. Не от плохой жизни в мастерской, а потому что все ее существо томилось и немо плакало. Она хотела быть рядом с ним каждый день, как тогда, в лесу.

Из памяти постепенно стирались тяготы дороги. Отчетливо вспоминались ночи в душистом сене, как и стоянки под открытым небом в том снежном непознанном мире. А здесь все правила представали понятными, четкими, простыми. Человеческими. Пусть запутанными для Вен Аура, но унылыми и во многом неприятным для Коти.

— Да что она все о байстрюках толкует, — тихонько пробормотала Желя, когда все улеглось, и Котя устроилась рядом с подругой, принимаясь за пряжу.

Они по-прежнему делили одну лавку. На ней же спали, на ней же сидели весь день. Желя скрашивала одиночество, но ее болтовня не заглушала бесконечный безмолвный зов, который вел в кузницу где-то за стенами детинца.

— Бегают и бегают, о чем тебе волноваться-то? — наивно пожала плечами Котя, но по лицу подруги прошла непривычная тень.

Вечно смеющиеся широко раскрытые глаза на мгновение померкли, улыбка исчезла.

— Да ничего, ничего, — пробормотала Желя неуверенно. — Но говорят же, что у нас в Ветвичах все дети равны.

— Боярские да княжеские байстрюки не так равны с наследниками, как законные дети крестьян с незаконными, — встряла третья пряха, горькая вдовица.

С Котей она сблизилась, поверив в прочно прилепившийся к ней рассказ о погорельцах из далеких Омутов. А вдова-то и правда была погорельцем из города; в пожарище у нее погибли муж и двое детей. Так и пошла она в услужение, лишь бы с ума не сойти. В последнее время ее все обещал взять в жены один из ратников. Хотелось верить, что не врал. Но не верилось. К тому же в городе Котя по привычке никому не доверяла. И обычно не ошибалась.

— Ой, Котя, а правда у тебя есть полюбовник есть? Правда подмастерье кузнеца? — перевела тему Желя. — Это ведь хорошо!

— Да, — сдержанно отвечала Котя.

Желя же ни на минуту не замолкала.

— Полюбовник-то полюбовник… — пробормотала вдова, затихая.

— А знаете слухи? — встрепенулась Желя, снова путая нить.

Коте часто приходилось одергивать подругу, иногда подхватывать часть работы, чтобы скрыть промахи нерадивой пряхи от бабки Юрены. Иначе попадало обеим.

— Про отряды вражьи в лесах?

«Ох, как там матушка, как деревня!» — в сотый раз подумала Котя.

— Нет, про оборотня! Говорят, прямо из Хаоса к нам пришел! — трещала Желя, а Котя снова напряглась. Руки похолодели, а внутри все скрутилось узлом.

— Это какого же? Про того, который летает? — отводила она подозрения от Вен Аура.

Если речь шла о Моле, то Котя обрадовалась бы, коль ратники настигли бы его.

— Да тот, который летает — это не то. Его не поймают никак. Скоморохи-кудесники к нам приезжают! Слышали-слышали? — взвизгнула Желя, вертясь от радостного волнения. — Говорят, в клетке везут чудовище! И не зверь, и не птица! Прямо из Хаоса к нам пришло, а кудесники его своими кудесами изловили…

«В клетке? Кто попался в клетку? Не Моль. Вхаро?» — подумала Котя, и тогда уже у нее нить едва не порвалась. Пальцы словно окаменели, захотели сжать покрепче булатный нож. Все чаще она жалела, что проявила милосердие к лиходею. Ее тревожили смутные предчувствия.

— Много ты болтаешь, Желя! — недовольно оборвала Котя, откидывая голову. — И говоришь красиво так, будто читать умеешь.

— Ой, ну что ты… не умею, — беззаботно отмахнулась подруга, не замечая недовольства. — Но истории всякие слушать всегда любила. О чем бишь я? А! Так вот кудесники везут к нам оборотня. На Празднике Весны на общих гуляньях увидим его.

«Я должна поговорить с Веном. Какое еще создание Хаоса к нам везут?» — обеспокоилась Котя.

— Думаешь, Юрена отпустит нас?

— Конечно, отпустит! Я здесь уже не первый год. Праздник Весны — это священно для всех. А пряжа подождет.

— Но и сама себя не спрядет. Ты работай, работай, — кивнула Котя.

И так ей приходилось напоминать Желе постоянно. Зато через неутомимую болтушку вся прядильня узнавала, что творится в стольном граде. А Котя все больше привязывалась к Желе, воспринимая ее как нерадивую младшую сестренку. Наверное, ей всю жизнь не хватало кого-то, о ком можно заботиться, с кем говорить о разных пустяках.

Впрочем, дни текли все же слишком монотонно. Один раз Котя проснулась посреди ночи, не понимая, что за звук идет из-за стены избы, и только немного погодя догадалась, что это с покатой крыши обильно стекает растаявший снег.

Уже никто не закликал весну. Она пришла и вступила в свои права, как законная хозяйка в новую избу. Но все так же незаметно для запертых в прядильне мастериц набухли почки, показались из-под снега первые цветы. Раньше Котя с наслаждением внимала пробуждению природы, вдыхала насыщенные ароматы, а теперь от неизменно печного угара даже не чувствовала их.

Только с русалки на охлупени исчезли сосульки. Но время текло, и настал Праздник Весны. Его-то Котя ждала, сладко томилась. Она волновалась, ведь они с Вен Ауром не могли назначить место встречи. Котя представляла, как выйдет весь народ на гулянья, как выплеснутся на улицы все мастерские и избы. Людское море представлялось чужеродным бурным потоком. Но когда настал день праздника, Котя поняла, что даже в толпе ни за что не потеряет Вен Аура. Ведь их связывал зов.

— Наконец-то! Хоть денек без работы! — ликовала с самого утра Желя. — День Весны! Ты какую весну отмечаешь?

— Восемнадцатую, — призналась Котя, сама не веря, что теперь повзрослела еще на один год. У ее ровесниц в деревне уже по двое-трое детей рождалось к восемнадцатой весне. Но старой вековухой Котя себя не считала.

— Поздравляю! — улыбнулась Желя, беззаботно чмокнув в щеку.

Какую весну встречала она, так и не удалось узнать.

— Да, все мы теперь на год старше, — проговорила задумчиво вдова.

— Вот повеселимся-то! — не унималась Желя.

В Ветвичах все отмечали одновременно день рождения, вернее, новую весну. Тогда-то едины делались крестьяне и князья. Все праздновали новый год своей жизни вместе с расцветом земли, природы. Хотя в тени еще лежал снег, и люди носили тулупы.

— А говорят, еще хороводы будут! Пойдем же, Котя, пойдем! — щебетала маленькой птичкой Желя, носясь по избе к неудовольствию бабки Юрены.

Последняя оставалась на печи, блаженно согревая ноющие кости и по-старчески наслаждаясь покоем.

— Но я… — замялась Котя, пока вокруг нее вертелся неутомимый маленький вихрь в лице подруги.

— Успеешь и к полюбовнику своему, — отмахнулась Желя.

И тогда Коте захотелось чуть ли не ударить ее. Она не понимала и не желала понять чувства других людей. Но сердиться не получалось, поэтому Котя согласилась.

— Одевайся, одевайся скорее! — Желя потянула за руку, мешая завязать тулуп.

— Да что же ты, неугомонная! Дай Коте хотя бы платок поправить! — беззлобно заметила вдова.

Все мастерицы радостно прихорашивались, пусть у многих не было красивых сарафанов. Котя же не осмелилась показывать золотой браслет, который неизменно носила под рубашкой. Она осталась в обычной одежде. Только дотронулась до девичьего венчика — того самого, родного, с неправильными узорами — и вышла со всеми на двор.

Тяжелые ворота детинца были настежь открыты, хотя стражники внимательно приглядывались к каждому входившему на княжий двор. Но в этот день не полагалось никому чинить препон. В любом доме угощали всех добрых людей.

Стайки девушек и молодцев перелетали от избы к избе с задорными песнями, раскрывали мешки и получали вкусные подношения от хозяев. Хотя весна и считалась голодным временем, но в Ветвичах верили: если уж пережили зиму, то протянут еще год до следующей весны. Впрочем, стольный град не страдал от недостатка еды.

«Помню, в деревне было несколько весен совсем без угощения, когда летом настигала нас засуха. А если теперь будет осада? Осада в городе без еды», — возникали отрывочные мысли в голове Коти. И они втыкали в сердце иголки, мешая радоваться вместе со всеми.

Остальные-то девушки кружились себе и кружились, веселилось от души, забывая хотя бы на день о тяжелой работе. Впрочем, Котя быстро отошла от Жели и подруг из мастерской. Петь она все равно не умела, даже стыдилась своего голоса. Да и другое ее интересовало в этот день, совсем другое.

Через тупики и проулки она шла на зов. Избы и торговые ряды мелькали и скручивались. Котя силилась вспомнить, как вел ее Вен Аур к детинцу. «В лесу и то проще найти кого-то!» — недовольно думала она, заходя в очередной тупик. Перелезать через плетни и деревянные заборы она, естественно, не решалась, а обходные пути уводили ее дальше от зова. Но, похоже, Вен Аур сам искал ее. И ему это удавалось намного лучше.

Светило еще не разменяло полудня, как раздался до боли знакомый голос:

— Котя! Котенька!

По спине прошла волна холода, зато в груди вспыхнул пожар. Колени задрожали, и с губ само собой сорвалось:

— Вен!

Они нашли друг друга только по зову — для встречи им не требовались слова — и не стыдясь прохожих, кинулись через улицу в объятья друг друга. Вен крепко обнял Котю, она тоже обвила руки вокруг его плеч, прижалась щекой к его щеке, покрытой светлой щетиной.

— Ну, как ты? Как? — твердили они, исступленно глядя друг на друга, будто не виделись целую вечность.

Еще никогда Котя не испытывала столь искренней окрыляющей радости. И теперь понимала деревенских девушек, которые в ожидании свадьбы стремглав летели к воротам деревни, даже если их суженый просто отлучался на охоту. Хотелось быть все время рядом, каждый миг. Счастье, если сердце искренне пело и ждало такой встречи.

«Да что же я сомневалась все?» — корила себя Котя. Но тогда, в эту страшную зиму, она пережила слишком многое: и неудавшееся замужество, и нападение разбойников, и долгие скитания. Унылая и бедная, но размеренная жизнь в прядильне заставила дурные воспоминания померкнуть. Больше лицо Вен Аура не смешивалось со страшной образиной Вхаро или Игора. Нет, он был совсем другим, к нему протянулась ниточка зова, но связывало их нечто человеческое, а не звериное. Или нечто исконно общее для обоих непохожих миров.

— Ты бледная, — хмурился Вен Аур, поглаживая ее по щеке.

— А у тебя брови опалены! — замечала она, всматриваясь в его лицо.

Теперь он убирал длинные светлые кудри, подвязывая их назад, как делали все кузнецы. Еще он успел отрастить светлую бороду и более темные усы, как и полагается не мальчику, но взрослому мужу.

— Что? Рассматриваешь меня? — улыбнулся Вен Аур ласково. — Привыкай, теперь я такой и буду. Сегодня настала моя двадцатая весна.

Он прижал к себе Котю и прошептал на ухо с блаженной печалью:

— И для тебя я рад оставаться человеком.

Котя прильнула к нему, безмолвно и кротко. Не нашлось колких замечаний и ранящих слов, не хотелось даже вспоминать их. Но Вен Аур по всегдашней глупости начал хвастать, выпятив вперед грудь:

— Я лучший среди учеников кузнеца. Он говорит, у меня с огнем связь, дело спорится.

— Не могу поделиться такими же успехами, — сдержанно отозвалась Котя, но Вен Аур заключил ее лицо в свои ладони, заглядывая в глаза.

— Когда у нас будет своя изба, а, может, и кузнеца, ты забудешь о прядильнях. Если захочешь, станешь вышивать и продавать свою работу. Я уверен, ее оценят! А не захочешь, так и вовсе будешь жить моей княжной.

— Зачахну я без работы, — отмахнулась Котя.

Разговоры о чудесном будущем пьянили ее, как мед: свой дом, возможность выбирать дело по душе… И рядом Вен Аур. Не жадный старый муж, которому лишь бы неволить младшую жену, а ее добрый Вен Аур. Котя вспомнила, как они прижимались друг к другу в сене, как засыпали. Ох, сколько радостных моментов она оценила только теперь!

— А мурлыкать ты еще умеешь? — чуть замявшись, спросила она, смеясь от собственного глупого желания.

Вен широко улыбнулся, отчего лучистые глаза еще больше посветлели, в них заиграли искры озорства.

— Да. Все-таки я не совсем человек. Аура Хаоса всегда со мной.

И он действительно негромко замурлыкал, но Котя нахмурилась и притихла, невольно сжимая кулаки.

— Генерал Моль не появлялся? — промолвила полушепотом она.

— Нет.

— Страшно… Ох, — выдохнула Котя, покачав головой.

Они отошли от людных улиц и присели у чьего-то плетня. В день праздника никто не чурался случайных людей и пар. Напротив: считалось грехом противиться воссоединению любящих сердец, потому что в этот же день, отмеченный милостью всех десяти духов, чаще всего заключались договоры на брак.

— Ничего, нам ничего не грозит, — успокаивал Вен Аур, когда Котя устало привалилась к его груди, как тогда, в лесу.

Первый необузданный восторг куда-то испарился. Ныне он охватывал болезненным огнем, хотелось смеяться, но одновременно плакать. Мучили призраки туманного будущего.

— Ничего… Ничего, — повторяла она, когда пальцы любимого перебирали ее убранные в косу волосы, сбивая назад цветастый платок.

«А если война? А если Моль? А если Вхаро? — тревожно вздрагивала она, но молчала, не желая печалить Вен Аура. — Уйти бы отсюда. И война-то не с соседями, не с заморскими захватчиками, а брат на брата… Зачем же так? Зачем?»

Но возлюбленный был слишком счастлив от их встречи, точно озарен внутренним светом, простым, понятным, но согревающим.

— Я всегда останусь рядом, — твердил он, и Котя дремала рядом с ним.

Говорить не хотелось. Рассказывать о работе оказалось почти нечего. Их просто тянуло друг к другу. Вен Аур распахнул тулуп, и Котя прильнула к его груди, а он закрыл ее со спины полой теплого одеяния.

— Хорошо… Как хорошо!

Наступил почти полный покой. Страхи улеглись, утонули в омуте минувшего и грядущего, осталось лишь настоящее. Такое короткое и застывшее, как бабочка в смоле. Изредка они перекидывались незамысловатыми фразами, но вскоре согласие нарушил звонкий голос. Он врезался в тишину у плетня, как нож в крепко сбитое масло.

— Котя! Котя! Иди скорее на площадь! Ой, а это ты подмастерье кузнеца? Доброго здравия тебе!

— Желя… — наверное, слишком разочарованно выдохнула Котя.

Честно говоря, ей не хотелось видеть подругу в такой момент. Она считала, что уже достаточно покружилась в хороводах вместе с мастерицами.

— И тебе доброго. А что же на площади? — приветствовал Вен Аур, несколько растерянно улыбнувшись.

— Клетку с оборотнем привезли! Скорее! Скорее, а то не протолкнемся.

Желя бесцеремонно схватила Котю за запястье, но потом одумалась. Она кинула оценивающий взгляд на Вен Аура, и Котя заметила, как порозовели щеки подруги, да еще тонкие губы искривились, словно от едва уловимой зависти.

«Что-то ты скрываешь, Желя», — подумала с тайным укором Котя, но не придала этому значения. Втроем они быстро пошли по улицам.

Снова вокруг размыкалось и смыкалось людское море. Оно напоминало густой овсяный кисель, который только ножом резать. Котя поминутно боялась потерять из виду то Желю, то Вен Аура, поэтому растерянно хваталась за руки спутников. В этом чужом мареве из пестрых платков, тулупов, плащей и кольчуг она чувствовала себя беспомощной маленькой девочкой. От этого всколыхнулась немая злость: спутники-то нисколько не смущались. Они беззаботно улыбались и глазели по сторонам.

Но стоило выйти на площадь и протолкаться через ряды недовольных горожан, как лицо Вен Аура окаменело. Котя сначала уловила изменения зова, тот оборвался рваным аккордом, хотя до того лился мелодичной песней.

«Вхаро? В клетке Вхаро? Или Моль?» — подумала Котя, приподнимаясь на цыпочки. А Желя торжествующе указала рукой:

— Вон он! Подходить близко не велят! Говорят, огнем плюется! Ну, ничего, кудесники-то его уже укротили, пасть завязали. Вот так диво!

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Вен Аур сжал руку Коти, и ей удалось все-таки выйти вперед, прижавшись к нему спиной. Теперь она видела всю площадь, на деревянном настиле которой талый снег мешался с грязью сотнями ног. Посреди нее стояла большая клетка на колесах, вокруг нее корчились в нелепой пляске ряженые скоморохи. Вроде бы ничего необычного.

Кто-то танцевал на ходулях, другие подпрыгивали на руках, но еще трое, облаченные в длинные зеленые кафтаны и непривычные чалмы, стояли поодаль, охраняя плененного зверя. Через кованые толстые прутья ожесточенно смотрело незнакомое создание. Оно лучилось оранжевым оперением и недовольно било себя по бокам длинным хвостом с кисточкой, беспокойно переступая задними птичьими лапами.

«А глаза-то у него человеческие!» — горестно подумала Котя, прижимая руки к груди. Зверь тяжело опирался на передние лапы, которые оказались сложенными крыльями. Но сквозь оперение проступали почти человеческие кисти с длинными пальцами, которые безысходно обхватывали решетку. Да и на месте морды маячило почти человеческое лицо, разве только небольшой клюв и круглые желтые глаза придавали сходство с совой. Красно-рыжей, как зарево заката.

«Какой красивый! Но кто же он? И за что в клетке? Еще одно создание Хаоса… Так ли непроницаем Барьер? Ах да, там же есть Разрывы», — терялась в догадках Котя.

А Вен Аур совсем оцепенел.

— Это же Огневик, — сдавленно пробормотал он.

Котя повернулась и уверенно ответила:

— Мы спасем его.

Сквозь восторженный рев толпы никто не услышал. В это время один из кудесников в зеленом вышел вперед, заявляя:

— А теперь вы увидите настоящее чудовище! Создание Хаоса в нашем мире! Но пойманное, подчиненное воле человека! Потому что разум сильнее Хаоса! И сейчас, прямо здесь, вы узрите незабываемое зрелище! Огненный водопад! Огненный шторм! Само создание Хаоса будет развлекать вас по нашему приказу.

После этого скоморохи оббежали площадь, заставляя толпу расступиться и встать широким кругом. Народ благоразумно пятился. К тому же его разгоняла появившаяся дружина:

— Дорогу князю!

Зычные голоса повисли в воздухе, кудесники не начинали представление без высокого гостя.

— Смотри-смотри, Котя, а это наш князь! Тоже приехал поглядеть на чудовище! Ах, как он все-таки пригож! — раздался где-то над ухом умиленный голос Жели.

— А что же он на княжий двор не пригласил скоморохов? — удивилась Котя, но мысли ее всецело занимали Вен Аур и пойманный Огневик.

— Говорят, не захотели, чтобы создание Хаоса оскверняло собой землю на дворе. Да и кудесников с Отрезанного Простора не жалуют у нас. Запретное все это, но как интересно-то! И огненный он. А если подожжет хоромы!

— Да чтоб спалил здесь все да поскорее, — рыкнул сквозь зубы Вен Аур, стиснув до боли плечо Коти.

На какое-то время все взгляды приковали всадники, но их Котя уже не увидела. Ее с Вен Ауром оттеснили назад. Желя потерялась из виду, восклицая приветствия их правителю. Поработав в прядильне на дворе у хором, Котя так и не поняла точно, кто такой князь и как к нему следует относиться. Да и теперь она беспокоилась больше о Вен Ауре и его давнем друге. Поэтому она высматривала между множества голов клетку да кудесников подле нее. И когда рев толпы стих, в напряженной тишине раздался приказ одного из них:

— Пламя, тварь! Пламя!

Он подошел к клетке и распустил на клюве Огневика намордник. Другой в это время тыкал несчастного пленника острой пикой в бок под сердце, грозя поразить одним точным ударом в случае неповиновения.

«Да какой же он страшный… Из такого клюва немного и пламени получится», — с сожалением думала Котя, но ошиблась. Ее ослепила яркая вспышка.

Огонь взвился множеством языков, ударив далеко вперед. Пламя вцепилось в доски мостовой, отчего те принялись тлеть. Огневик дернулся еще раз, и вновь из его небольшого клюва вырвался огонь, вокруг которого заплясал целый сноп искр. Пламя не просто устремлялось вперед: оно рассыпалось затейливыми фигурами, то раскрываясь цветком, то сплетаясь в змей или птиц. Отсыревшая древесина мостовой все-таки загорелась.

— Тушите! Тушите, проклятые! — завопили воины из дружины.

Но скоморохи и сами залили водой начинавшийся пожар. Похоже, они не первый раз поражали своим опасным представлением. Здесь же его видели впервые. Кудесники довольно стояли возле клетки с видом более важным, чем пораженный князь на коне. Его-то создание Хаоса изумило не меньше, чем обычного ремесленника или крестьянина.

— Прекратить, тварь! — кратко, но жестко приказал кудесник, а второй для верности ткнул под ребра пикой.

В тот миг Вен Аур издал сдавленный стон, будто это ему нанесли рану. Огневик встрепенулся, забил крыльями, заполняя собой всю тесную клетку. Но его стегнули хлыстом, да еще показалось, что с рук неволящего создание кудесника сорвалась зеленая молния. Тогда-то несчастный притих, позволяя вновь нацепить на себя намордник. Почуяв, что создание Хаоса более не опасно, толпа взорвалась безумными криками восторга. Котя и Вен Аур лишь молча сжимали кулаки, кипя от гнева.

— Да я бы… я бы убил каждого из них, — рычал сквозь зубы Вен Аур.

Коте показалось, что глаза его обращаются в звериные, а ногти вытягиваются когтями.

«Так и тебя в клетку сейчас посадят!» — ужаснулась Котя и дернула его за рукав.

— Они ничего не понимают! Они просто ничего не понимают! Злые — это кудесники, — твердила она, не веря себе.

Ревущая толпа вокруг радовалась мучениям пойманного создания в клетке, считала его лишь зверем. Но как же Коте удалось обратить Вен Аура в человека? В такого же, как она, как все эти люди вокруг. Нет, не такого же. Хорошего! Более честного и чистого.

— Пойдем, пойдем! — уговаривала Котя, чувствуя, как по телу Вен Аура проходит непривычная дрожь, смешанная с омерзением.

Теперь он терялся в толпе, натыкался на людей, наступал на ноги, никого и ничего не видя перед собой.

— Нельзя его здесь бросать!

— А мы и не бросим. Вен! Мы не бросим! Дождемся темноты!

Они кое-как добрались до прежнего плетня, но уже без радости устроились подле него на лавочке. Вен какое-то время лишь сдавленно стонал и тряс головой. Котя кое-как утешала его, но выходило плохо.

— Почему? — наконец проговорил он. — Почему вы так жестоки?

— Но ты говорил, что в Хаосе…

— В Хаосе мы боремся за выживание. А вы сажаете в клетки! И глумитесь! И радуетесь чужой боли!

Глаза его вновь загорелись животной яростью, будто он пожалел, что превратился ради нее в человека.

«А если я неволю его? Если ему вовсе чужд этот облик, как Вхаро? Если все неправильно?» — испугалась Котя.

— Вен, они просто не знают, что вы разные бываете, что не все чудовища!

«Лучше бы они изловили Вхаро, мы бы и с места не двинулись. Ворону собачья смерть», — зло посетовала она.

— Не знают… Ну, конечно! — зло рассмеялся Вен Аур, приходя в себя: — А себе подобных они сажают в клетки тоже по незнанию? Скажешь, такого не бывает?

— Бывает, — сдавленно признала Котя.

Она слышала о невольничьих рынках. За Круглым Морем и людей выставляли на продажу. Об этом, кажется, рассказывал еще отец, совсем не стыдясь работорговли в своей стране.

Вен Аур откинулся назад, облизывая спекшиеся губы. Какое-то время он сидел неподвижно, но потом встрепенулся. Брови его сдвинулись, лицо обрело решительную жесткость воина. Больше за него не приходилось переживать, потому что первое потрясение миновало.

— Мы освободим Огневика с наступлением темноты, — собранно проговорил Вен Аур.

— Да, — кивнула Котя. — Что мне надо делать?

— Ты же умела охотиться. Посмотришь за сторожами, пока я займусь клеткой.

— Там какая-то магия, — предупредила она.

Зеленые всполохи немало напугали ее. Если уж они сдерживали создание Хаоса, значит, запросто могли навредить и возлюбленному. Котя удивилась: когда она мысленно начала называть Вен Аура именно так? Все это время величала его спутником или оборотнем, другом, союзником. Но теперь призналась себе. Впрочем, единственный день вместе, праздник без тяжелой работы для них заканчивался не объятиями и ласковыми словами, а рискованным планом побега для неудачливого Огневика.

— Магия? — отмахнулся Вен Аур. — Ничего, видел я такую магию на Отрезанном Просторе.

— Вен, не убивай кудесников! — встрепенулась Котя. — Я их ненавижу, как и ты, но их нельзя убивать здесь. Обязательно кто-нибудь подсмотрит, подслушает, а если князь узнает, то не сносить нам головы. Или опять скитаться.

Вен Аур сжал зубы, борясь с собой. Он щурился и сжимал до дрожи кулаки. Но вскоре примирительно кивнул:

— Хорошо. Но я доберусь до них. Все равно доберусь! Потому что никто не вправе обижать моих друзей!

— Не вправе. Твои друзья — мои друзья, — согласилась Котя.

— Дождемся темноты.

Они остались у плетня на какое-то время, ожидая, пока толпа на площади поредеет. Князь с дружиной под славословие народа двинулся к детинцу и вскоре вернулся в хоромы. Наверное, его и правда любили, но для Коти правитель оставался загадкой. В ином бы случае любопытство пересилило, она бы прорвалась вперед, чтобы хоть одним глазком посмотреть на него. Ведь сказывали, что князья обладают великой силой.

Вроде бы именно прародители каждой династии из разных стран и выстроили магические Охранные Камни, стоящие в океанах верными стражами. Правда, заклинаний дождя, урожая или иных чудес со стороны потомков никто давно не наблюдал. Другое дело кудесники с Отрезанного Простора. Опасные.

— Знаешь, откуда их магия-то? — недовольно рычал Вен Аур.

— Могу поспорить, тоже от Хаоса, — хмыкнула Котя.

Они пересекли площадь и издалека наблюдали за скоморохами, которые все еще веселили народ. Огневик в клетке устало отворачивался, но его пиками заставляли вертеться и показывать себя с разных сторон.

— Да ты догадливая, — невесело усмехнулся Вен Аур. — Отрезанный Простор питается от Разлома магией Хаоса. Поэтому кудесников и считают у вас почти такими же нечистыми. Но раз уж выглядят, как люди, то для развлечения их принимают.

— Ты больший человек, чем они.

— Спасибо.

Они подошли поближе, будто желая рассмотреть «монстра». Вен Аур осторожно приблизился к клетке, украдкой рассматривая сторожей. Котя тоже внимательно запоминала каждого из них. Пересчитывать она толком не могла, зато зорко улавливала малейшие детали.

Вот один в пестрой длинной рубахе с просторными рукавами. Он жонглировал ножами, а значит, мог запросто заколоть воров. Вот другой, в красном полосатом одеянии. Он танцевал на ходулях. Вот еще двое, ловкие силачи в бледно-желтых рубахах. А вот ручной медведь на цепи — на него никто не обращал внимания, потому что лесной зверь не диво, когда создание Хаоса творит чудеса.

«Надеюсь, все они устали за день и беспробудно заснут», — подумала Котя. Опасность представляли именно кудесники. Они не отходили от клетки, храня свой драгоценный трофей.

Вен Аур перекинулся с Огневиком взглядами и, кажется, послал частично ауру Хаоса. Плененный друг встрепенулся, желтые глаза расширились, слипшиеся от крови и пота перья распушились. Вроде бы он кивнул, по крайней мере, перестал бесцельно биться и метаться.

«Осторожнее! Кудесники учуют!» — забеспокоилась Котя, когда их новые враги подозрительно переглянулись. Но вокруг толпилось слишком много людей, а Вен Аур прекрасно с ними сливался.

— Они будут сторожить возле клетки. Но не всю ночь, — заключил Вен Аур, когда небо заиграло оттенками заката.

Свет Барьера мерк и улетал в другую часть мира. Народ расходился, готовясь с рассветом вновь приступить к повседневным делам.

Котя предчувствовала бессонную ночь, но надо было управиться до утра любой ценой. Она бы уже не возражала, если бы создание Хаоса незаметно убило кудесников. Тяжелая жизнь заставляла считать уничтожение врагов единственно верным избавлением. Если бы она увидела труп Вхаро, то не ворочалась бы на лавке, будя ночами Желю.

— Значит, я на стреме?

— Да, наблюдай за всем, что они делают. Жди здесь. Я унесу тайком инструмент из кузницы, потом срежу замок, — напутствовал Вен Аур и ушел. Сначала он медленно попятился, но потом перешел почти на бег.

— Хорошо, — проводила его Котя и села возле плетня, слилась с углом чужой избы.

Выглядела она неподозрительно и невзрачно. К тому же после целого дня хороводов и песен многие уставали и переводили дыхание, прежде чем отправиться домой на другой конец города.

Топленым маслом сгущались сумерки, переходя из золотистых оттенков в темно-синие, как вода на глубине. Котя ждала, нервно сжимая руки. Ее пробирал холод. Весна забыла о тепле, да и волнение заставляло недовольно покачиваться с носка на пятку. Скоморохи тем временем сворачивали свое представление. Они накрыли клетку шкурами, связали ходули, сняли бубенцы с нелепых колпаков и собрали прочие вещи. «Да ведь они уезжают! Утром отправятся в другой город!» — оживилась Котя, беспокойно озираясь. Второго шанса у них не оставалось, как и не было права на ошибку или промедленье. Но тогда же подоспел Вен Аур. Он уже прятал под полами одежды тяжелые щипцы.

— Вот и я!

— Вен, они уезжать собираются!

— Знаю. Я торопился, как мог. Мне кажется, они догадываются, что мы за ними наблюдаем. Нельзя идти за ними, — скороговоркой отозвался он. — Сделаем вид, что отстали от них. Но я найду Огневика по ауре Хаоса.

Вен Аур слегка запыхался, слова путались и временами превращались в недовольный рык. Казалось, еще немного — и от волнения и недовольства он превратится снова в древесного волка. Тогда точно угодит в клетку.

— Найдешь, говоришь? Так же, как меня? — подивилась Котя.

— Нет, ты — это зов. Это другое. Аура Хаоса в Хаосе бесполезна, а здесь мы «своих» чуем. Не знаю точно, как это работает, — уточнил Вен Аур, пока скоморохи и кудесники покидали площадь.

Клетку тянул впряженный в нее ручной медведь.

— Вен… Медведь! — спохватилась Котя. — У них есть медведь! Он еще танцевал вместе с ними.

— А что медведь?

— Ты же обратишься в свою истинную форму. Все легенды об этом твердят.

Вен Аур обнял ее за плечи и улыбнулся, ласково потершись носом о щеку:

— Теперь это — моя истинная форма. Я принял ее в свою двадцатую весну и пронесу до самой смерти.

— Ох, не надо сейчас о смерти, — отмахнулась Котя, нежно, но нервно перебирая кудри спутника.

— В зверя я уже не превращусь. Но если посыпать меня пеплом от медвежьей шерсти, то покажутся клыки и когти, — нахмурился Вен Аур.

— Никто не посыплет, этот медведь еще живой. И он может нам здорово помешать, — волновалась Котя.

Зубы сводило, и сердце сжималось от неопределенности. Она-то уже почти забыла в унылой прядильне, что значит смотреть прямо в лицо опасности. Теперь они не убегали, а шли ей навстречу.

Улицы почти обезлюдели, только горькие пьяницы возвращались, горланя пошлые песенки. Им-то, наверное, и продавали дурман-траву такие, как Игор. Но больше беспокоили бдительные стражники, которые проходились по широким улицам. Ратники присматривались к запозднившимся горожанам, поэтому вскоре Вен Аур и Котя юркнули в узкий лаз между двумя избами, перелезли через чей-то плетень и, потревожив сонных кур, прошмыгнули через чужой двор, уходя от караула. Вен Ауру это удавалось мастерски. Похоже, он уже изучил город и вновь вел за собой Котю, как в тот первый день знакомства в человечьем обличии.

— Куда путь держишь, добрая женщина? — интересовались ратники у какой-то тощей старухи в черном платке.

Коте почудилось, что это старая ведьма, бабка Ауда.

— Домой, добрые люди, домой. Праздник Весны затянулся, а у меня-то кости старые, иду-то медленно, — со смехом отзывалась она, и снова привиделся фантом первой жены Игора.

— Ну, проходи, проходи, — махнули старухе воины.

«Ауда? Нет, они же с Веей погибли в пожаре», — отмахнулась от воспоминаний Котя. Терем Игора остался ее личным кошмаром, как и подступавший со всех сторон огонь. Ауда тоже отчего-то выглядела корнем всех зол с ее насмешливой манерой речи и оправданием воровства. Хотя раньше Котя ненавидела отчима и первую жену больше нее, но теперь тревога за родную деревню умаляла неприязнь ко всем ее обитателям.

— Они остановились где-то у стены, — заключил Вен Аур, прижимаясь спиной к углу очередной избы или мастерской.

Котя ступала за спутником след в след и повторяла все действия.

— Конечно, завтра с первыми лучами уйдут восвояси, — прошептала она.

— Огневика им точно не увезти, — решительно отозвался Вен Аур и достал щипцы.

В случае опасности они бы сошли и за оружие. Главное, чтобы стража не настигла. Но кудесники и сами не желали привлекать внимания, выбрав местом для стоянки край гончарного конца. Недалеко маячили ворота, возле которых несли караул несколько ратников. Свет факелов выхватывал полоску рыжих сумерек. Вен Аур теперь вел по самым густым теням, и Котя ступала за ним только наощупь.

Скоморохи уже погасили свет, кудесники улеглись в расставленный специально для них шатер. Возле клетки спали двое силачей и медведь, в обнимку. Зверя они считали своим, зато созданию Хаоса не давали покоя: на ночь несчастного Огневика заковали в дополнительные цепи.

— Медведь нас учует! — сокрушалась Котя.

— Ничего, я кое-что придумал, — хитро осклабился Вен Аур. — Жди здесь!

Он вручил Коте тяжелые щипцы и кинулся вперед, на ходу теряя четкие очертания. В темноте не различалось деталей, но он вновь растворялся, превращаясь в облако Хаоса.

— Ау-у-у-у-р-р-р! — только донесся леденящий душу вой, не волчий, не звериный, не человечий. В нем слились чавканье жадной трясины, хруст сломанного ураганом дерева, пронзительный скрежет металла. И многое другое, непонятное, неописуемое — страшное.

Котя обмерла. Но от этого звука ручной медведь тоже подскочил, издал жалобный рев, исполненный ужаса, и кинулся прочь, наступая на своих друзей-сторожей. Вой повторился с другой стороны. Перепуганные скоморохи вертели головами, но никого не замечали. Трусливый медведь бежал прочь от звука, охваченный паникой. Вен Аур гнал его прямо на стражников у ворот.

— Медведь! Берегись! — вскинулись они, обнажая мечи.

Перепуганный зверь заметался в пятне света факелов, его тут же оттеснили треугольными щитами.

— Ах вы, лиходеи проклятые! Не привязываете зверя дикого! — обрушились ратники на подоспевших скоморохов.

— Помилосердствуйте!

— Не трогайте животинку! — взмолились силачи, хватая медведя за ошейник и натягивая цепь.

— В острог вас! В темницу! — тут же всполошились стражники.

На переполох сбежались другие скоморохи. Вскоре и заспанные кудесники показались из дырявого шатра, но тут же встрепенулись и бросились выручать нерадивых сторожей.

Они рассыпались в витиеватых похвалах, суля богатства и блага ратникам. Но спор затянулся. Один из верных стражников грозился убить медведя, другой и вовсе занес меч над скоморохом в красной одежде. Наверное, тот возразил что-то крамольное. Слова доносились обрывочно, только самые громкие недовольные восклицания:

— Лиходеи! Значит, медведя не привязываете на ночь!

— Да он еще медвежонок! Ручной! — оправдывались кудесники елейными голосами.

Котя наблюдала за всем этим из-за угла избы, но вскоре сама догадалась, как действовать. Неслышными шагами она кинулась к клетке и попыталась схватиться за замок щипцами, но сил в девичьих руках не хватало.

— Ай! Ты напугал меня! — встрепенулась Котя, когда облако темноты за спиной вновь собралось в очертания мужчины.

— Вот и я, — самодовольно отозвался Вен Аур.

— Ты же говорил, что твоя истинная форма теперь — человек, — поразилась Котя. — Но… Но это же облако темноты кромешной… Это… было…

— Да. Это то, из чего состоит каждый житель Хаоса. Но это не форма. Мы можем растворяться в Хаосе на короткое время. Главное, собраться обратно, иначе растворишься на совсем.

— Не время болтать! — поторопила его Котя.

Он уже и сам схватился за щипцы, быстро перекусывая тяжелый замок. Пришлось залезть в клетку и разорвать еще две цепи, которые удерживали задние лапы пленника.

Огневик молча выбрался из клетки, лишь полубезумно косясь на своих мучителей. Но их все еще не отпускали стражники. Медведь обиженно ревел, его успокаивали силачи, гладя и трепля за ушами, как котенка.

— Надо убираться отсюда! — только выдохнул Огневик измученным скрипучим голосом, напоминавшим крик чайки. Его намордник наконец-то полетел в снег.

Вен Аур и Котя кивнули, и после этого им пришлось вновь долго бежать, перелезая через заборы и отшатываясь от факелов караулов, которые обходили ночные улицы стольного града. Ноги уже ныли, Котя только переводила дыхание и хваталась за влажную ладонь Вен Аура. Огневик же бежал за ними следом. Лапы у него сильно затекли, отчего он морщился и охал. Но стремительные движения невольно возвращали его к жизни.

— Не подпали здесь ничего, старина! — еще успевал ободряюще шутить Вен Аур.

Друг ему отвечал в тон:

— Подпалить мог всегда только ты! А я управляю пламенем! Захочу — оно в узелок завяжется.

— Да знаю, знаю! — отмахнулся Вен Аур почти беззаботно, но серьезно добавил: — Через гончарный конец уходить нельзя. Надо добраться до другого. А там перелезешь через стену.

И они снова бежали, молча, сосредоточенно, обходя торговые ряды и детинец. По счастью, никто за ними не кинулся вдогонку. Коте на мгновение это показалось даже странным, ведь скоморохи наверняка обнаружили пропажу. А без диковинки их представление ничего и не стоило. Значит, что-то отвлекло их, что-то еще… Но что? Котя решила, что их всех заслуженно посадили в темный погреб, и практически успокоилась. Теперь все представало захватывающим приключением, которое горячило кровь.

— Ух… Погони, кажется, нет, — выдохнул Огневик, садясь на задние лапы, когда они все остановились у крепостной стены; вскоре он отдышался и спросил: — Так кто это? Кто мне помогал наравне с тобой?

— Моя судьба, — уверенно отозвался Вен Аур, и Котя ощутила прилив живительного тепла.

Как надежно и красиво звучало это слово. «Его судьба». А он — ее судьба. И не стоило отнекиваться от этого. Разве не сама она твердила, что не надо усложнять жизнь? Теперь все выглядело простым. К тому же всех троих охватывала радость удачного побега. Огневик разминал затекшие крылья и поводил из стороны в сторону длинной шеей.

— Челове-е-ек, — протянул он, цокнув языком. — Вот в чем дело-то. А я-то все думал… Точно человек? Не оборотень?

— Точно-точно, — кивнула уверенно Котя.

— Как ты попался им? Зачем ты ушел за Барьер? — спросил в свою очередь Вен Аур.

— Тебя спасать от Моля! — помрачнел Огневик. — Попался на Отрезанном Просторе. Чего только ни вынес… Я еще отомщу им, когда они отойдут от города.

— Только не здесь, — напомнила Котя обоим созданиям Хаоса.

— Так значит… ты остаешься среди этих мерзких созданий? — пренебрежительно скривился Огневик.

— Котя тоже человек, и она помогла тебе бежать, — напомнил Вен Аур.

— Допустим. Так что, дружище, ты идешь со мной или нет?

Огневик изящно взмахнул длинным хвостом, а потом расправил крылья и взлетел прямо на стену, непринужденно уцепившись коготками за дерево.

— Нет. Я остаюсь, — решительно ответил Вен Аур и приобнял Котю за плечи.

— Будь осторожен, у людей что-то неспокойно все, — предупредил Огневик, смягчившись. — Да и Моля я видел неподалеку.

— Справлюсь.

— Что же, и воевать за них будешь?

— За свою судьбу. Ты же знаешь.

Огневик только глубоко вздохнул. И этот вздох значил больше, чем любые слова — благодарность за спасение слилась с прощением за побег из Хаоса. Друзья оставались друзьями, и Огневик принимал выбор товарища. Но они расставались, возможно, уже навсегда.

— Пока не знаю, — отозвался он напоследок. — Моя судьба где-то в Хаосе, но пока не встречал. Молод еще, наверное, и неопытен, раз попался кудесникам. Ну, что ж, Вен, будь здоров!

— И тебе не хворать! — кивнул ему Вен Аур.

И друг расправил крылья, рассыпая мелкие искры, которые тут же гасли в непроницаемом мраке. Огневик скрылся, как яркая вспышка. Котя любовалась им, Вен Аур махал вослед.

«Так вот он какой… Красивы же они, создания Хаоса. Может, зря мы так чураемся этого мира? Да, другого, да, опасного, но все-таки нет в них во всех-то скверны», — подумалось Коте. И этого стало еще легче на душе. Уже и ночь не выглядела такой темной, как бесконечные ночи в сонной прядильне. Но там по-прежнему ждала недоделанная работа и сварливая тетка Юрена.

— Надо возвращаться нам, — устало выдохнула Котя, прикрывая глаза.

В этот день она хотела бы признаться Вен Ауру в своих чувствах, но теперь они оба слишком устали, чтобы еще о чем-то говорить. Значит, не судьба. Не в этот день. Или как там говорили о встречах в Хаосе? Не в том месте и не в то время. Оставалось ждать подходящего места и времени.

— Я тебя провожу и перенесу через стену детинца, — кивнул Вен Аур. Котя улыбнулась в ответ. Они взялись за руки и пошли вперед.

Спящие улицы отзывались мирным покоем, стольный город Дешть застыл в ожидании нового дня, но внезапно их огласил топот копыт. Тишину прорезали громкие возгласы:

— Война! Война! На нас идет Молниесвет!

То ли прибыли гонцы, то ли разведчики, но молва пробудила стольный город, разрушила добрые сны и светлые надежды. Война… Война… Слово не желало укладываться в голове, прозвенев сумбурным шумом. Они ждали этого уже давно, а все же случилось нежданно. В этот радостный день! В Праздник Весны! Так нельзя, так неправильно! Так не бывает! И все же слово повисло в воздухе, а потом прокатилось гулом.

— Ох, беда, беда! — донеслись разрозненные восклицания, захлопали двери, донесся суматошный гомон.

Весть волной прокатилась по спящему городу, будя людей. В избах тревожно забились огоньки ранних лучин, на улице появилось больше факелов. И в каждом движении, в каждом возгласе слышалось: «Беда! Беда!» Собственный голос слился с общим стоном:

— Беда! Беда!

Котя закрыла лицо руками и сдавила виски. Вен застыл рядом, он молчал, лишь привлекая к себе. Сказать он ничего не успел, потому что за его спиной так же внезапно повисло черное облако. Котя ахнула, забывая, как дышать:

— Вен… Вен, что это? Тень! Вен!

Как будто облик самой войны пришел за ними. Как будто глашатаи принесли со страшным словом.

— Генерал Моль! Бежим! — истошно воскликнул Вен Аур, но вскоре лишь охнул: — Поздно…

Генерал Моль

Котя запамятовала, сколько она металась возле городской стены. Дерево, пересыпанное мерзлым дерном, тонуло во мраке и царапало пальцы. А они все шарили по нему в поисках калитки или лазейки. Конечно, ничего подобного не находилось, ведь для того крепости и строят. Но сознанию, разрубленному предельным ужасом, о том было невдомек. Да куда там! Она и свое имя позабыла, когда из мрака соткался призрачный силуэт с гигантскими крыльями.

Генерал Моль показался всего на мгновение, но этого короткого времени ему хватило, чтобы схватить подмышки Вен Аура и взмыть высоко в воздух. Ни когти, ни Хаос не помогли. Вокруг осталась лишь разметанная снежная пыль.

Котя обмерла, но сразу же кинулась следом, спотыкаясь на кочках, упираясь в чужие избы — лишь бы на зов, лишь бы спасти Вен Аура. Она не представляла, что противопоставит грозному врагу, смутно догадывалась, что любые слова и увещевания для него бессмысленны. Он — чудовище, воплощенное создание Хаоса, которому нет дела до человеческих горестей. Любовь, тревога, вестимо, тоже чужды ему. Иначе посмел бы он так жестоко разделить их? Иначе посмел бы разорвать одно сердце на две кровоточащие половинки?

Котя захлебывалась несправедливостью мира. Она тихо стенала, но не смела позвать никого на помощь. Если бы хоть кто-то разгадал, что Вен Аур чужак среди людского племени, их обоих постигла бы страшная судьба. Да только Генерал Моль грозился прервать жизнь возлюбленного раньше любого суда. Проклятое насекомое возомнило себя высшей карой. Котя злилась, невероятно злилась на него. Она не замечала, как город приходит в движение, как вокруг доносятся крики людей и ржание лошадей. Новость о начале войны отзывалась чем-то далеким и маловажным, пока их застигла реальная опасность, только их двоих.

«Как же так… Как же так все сразу», — только причитала Котя, все еще улавливая слабый отзвук зова, и если бы он прервался, если бы Вен… Нет, об этом она даже не желала думать, даже про себя говорить это страшное слово. Ведь возлюбленный сильный, он побеждал не один раз в схватках с лиходеями: уничтожил Игора, посрамил Вхаро. Значит, и Генерал Моль не взял бы голыми руками ее отважного волка.

Но отчего же они тогда скрывались в ветвях всю дорогу до стольного града? Отчего так опасались встречи, вслушиваясь в щемящий слух и душу отдаленный скрежет крыльев? Теперь этот звук сплетался с зовом, исходящим от Вен Аура, ударял по ушам, резал по сердцу. Генерала Моля на самом деле сопровождало не стрекотание, а нечто зловещее, напоминавшее не песню, а вой, искаженный хрип сломанного инструмента. И этот звук лишал сил, подкашивал ноги. Может, они подгибались от непомерной усталости тяжелого дня и ночи. Она все тянулась и тянулась, постылая, не по-весеннему холодная. А Котя все бежала и бежала вдоль стены, сажая занозы на ладони. Пробить бы ее! Или перелететь через нее, как сумел Вен Аур возле детинца или Огневик совсем недавно.

Друг… Хорош же друг! Ведь это он выбросил ауру Хаоса, как они все ее называли, ведь это он привлек Генерала Моля, а теперь куда-то запропастился, убежал, когда Котя взывала немо о помощи. Хоть какой-нибудь! Хоть от кого-то! Она истерзалась от своего бесцельного путешествия, забредала на чужие дворы, едва не ломала ноги о низкие плетни, врезалась в курятники, как тать ночной. Силы стремительно покидали, но злость заставляла двигаться дальше. Как же она злилась!

Смиренно ждать исхода поединка Моля и Вен Аура она просто не могла. Нет-нет, ей, малосильной и хрупкой, не пристало скрываться, когда ее судьба оказалась унесена далеко за околицу. Ох, отрастить бы крылья, как у Огневика, красивые огненные крылья! И жечь ими Моля, жечь его в воздухе, гнать за облака и за сам Барьер, который недостаточно защищал от вторжений опасных чужаков. Одновременно Котя вспоминала, как в детстве запрыгнула на крышу курятника, как неистовствовала старшая жена. Крыша, крылья… Прыжок!

Котя не осознала, в какой момент ее ноги оторвались от земли. Незаметно зашуршал подол сарафана, на теле натянулся зипун, где-то внизу промелькнул верх деревянной стены — и вот она уже очутилась по ту сторону города. Крылья пропали, если вообще отрастали. Неведомая сила единым порывом заставила переметнуться, пересилить преграду, лишь бы навстречу «песне».

Приземлилась она неумело, провалившись по колено в талый снег, и, чуть не пропахав по нему носом, затормозила руками. Да не в первой! Она и по деревьям лазила. А кто лазает, тот неизбежно временами падает. Удивление тоже не приходило, только растрескавшиеся губы неприятно обжигал холод, когда с них срывался пар рваного дыхания. Котя бежала, уже не видя преград, не задумываясь об опасностях. Город гудел в стороне, город готовился к войне. Страшно. Но страх ушел в зов, слился с ним. Вен! Вен Аур! Без него она бы пропала, хоть во время войны, хоть в мирное время, превратилась бы в такой же пронзительный вой, какой сопровождал повсюду Моля.

Только бы успеть! Только бы… Но что? Что она собиралась делать? Котя не знала, не понимала, когда бежала, спотыкаясь о пни и раздвигая ветки. Невольно вспоминалась страшная ночь их первой встречи, тогда она едва слышала песню Хаоса, теперь же неслась вперед, пронизанная ей насквозь. Их сердца бились в одном ритме, одинаково нервном, заходящемся от предельного напряжения. Вен Аур наверняка сражался, он бы не продал задешево свою жизнь, а Котя в неистовом стремлении бежала все вперед и вперед.

Издали доносилось ржание множества лошадей, наверное, собирали отряд разведчиков, или уже выступала дружина. Указать бы им на опасное создание Хаоса, ведь его ловили по всем деревням! Но Вен Аур тоже наверняка обратился в свою иную полуформу. Без меча ему оставалось только сражаться когтями и клыками. Зато Генерал Моль сжимал в мохнатой руке-лапе длинную саблю, приросшую к его чешуе и доспехам.

Именно ее отблеск Котя первым уловила среди ветвей, когда в свете занимавшегося рассвета сверкнуло отточенное лезвие.

«Вен! Нет!» — только охнула Котя, зажимая рот, чтобы не закричать. Несвоевременное восклицание сразило бы вернее меча, заставило бы раскрыться и допустить ошибку. К счастью, Вен Аур увернулся, только мелькнула его тень, когда меч прорезал воздух. Котя остановилась в тени ветвей, наблюдая за поединком.

Генерал Моль оказался в полтора человеческих роста. Оттого он сторожевой башней возвышался над Вен Ауром, который обходил его с разных сторон, размахивая когтями и скаля клыки. Превращаться в свою звериную форму он все же не рискнул. Или уже не мог? Котя вспомнила, что в двадцатую весну создания Хаоса избирают окончательный вид своего тела. Она испытала чувство вины: из-за нее Вену пришлось застыть в неудобном и малосильном человеческом теле.

Проворства, впрочем, оно ему не убавило. Он перекатывался и подпрыгивал, уклоняясь и уклоняясь от меча Генерала Моля. Клинок тот сжимал в левой лапе, похожей на руку. Защитой врагу служила природная серебристая броня, напоминавшая панцири наемников Аларгата и чешуйки на брюшках жуков. А сложенные золотые крылья, оканчивающиеся на груди воротником густой белой шерсти, теперь развевались, как плащ.

— Вен! Берегись! — все-таки выкрикнула Котя, когда заметила, что Моль успел обойти противника со спины.

Вен Аур подскочил и кинулся вперед, вновь избегая смертельного выпада. Но тогда же глаза его наполнились ужасом, не своим голосом он истошно воскликнул:

— Котя, уходи!

— Я не брошу тебя! — вырвалось у нее, хотя она тут же поняла, как глупо и неосмотрительно это прозвучало.

Лучше бы она вовсе не подходила так близко, не мешала опасному противостоянию. Но что-то заставляло ее стремиться к Вен Ауру, особенно в минуту опасности.

— Этот безумец убьет нас обоих! — задыхаясь, прорычал он.

Одновременно с этим Генерал Моль атаковал не только мечом, но и острой шпорой, присаженной прямо на его длинную ногу. Выше колен ее покрывала шерсть, а ниже — жесткие чешуйки брони. Насекомое в человеческом обличии. Если он так ненавидел людей, почему чем-то напоминал их?

— Ты здесь, причина всех бед Вен Аура, — донесся скрипучий низкий голос.

И Генерал Моль обратил к Коте свое лицо. Нет, не лицо — маску. Мордой оно не звалось, потому что по очертаниям издали напоминало человеческое. Но стоило приблизиться, становилось понятно, что нечто похожее на загнутую бороду — это длинный костяной нарост, да еще на лбу колыхались мохнатые усики.

— Не убьет! Слышишь, Моль?! Сюда едет дружина! Убирайся в Хаос! — бесстрашно выкрикнула Котя.

Кулаки ее тут же решительно сжались, она выпятила грудь, выступая вперед. Так же пыжится крошечная кошечка на огромного волкодава, раздувает шерсть на загривке. Но острые челюсти неизбежно смыкаются на тонкой шее, если никто не придет на подмогу.

Однажды Котя вырвала из-под носа огромной псины котенка, он потом прижился в избе отчима. Да пропал, как-то раз просто не вернулся домой, наверное, из-за своей смелости опять столкнулся с собакой. И Котя снова осталась одна без непонятливого друга. Теперь же не нашлось бы и ей защитника, но через лес она бежала, чтобы не остаться в одиночестве. Ведь без Вен Аура жизнь ее превратилась бы в серую пряжу, которую они тянули на веретенах и прялках. Лучше уж погибнуть вдвоем, если этого так жаждали все вокруг. Но в борьбе!

Котя бессмысленно схватилась за подвернувшуюся под руку палку, отломив ее от упавшего дерева, не подозревая, как нелепо смотрится с таким «грозным» оружием. Борьба борьбой, а неравные силы оставались неравными… И все же она не сдавалась.

— Вот как? Какая-то человеческая девчонка будет указывать мне? Не бывать такому! — усмехнулся Моль и вновь атаковал Вен Аура.

Меч просвистел над головой возлюбленного, срезая светлые кудри, но верные когти царапнули по броне. Впрочем, Генерал Моль даже не поморщился.

— В шерсть меть! В шерсть! — взвизгнула Котя, когда Вен снова попал только по защищенной пластинами руке Моля.

А тот шпорой оцарапал ногу противнику. Сердце мучительно сжалось, каждое собственное слово выглядело излишним. Помочь! Она хотела помочь Вен Ауру. Иначе для чего вообще покинула город? Для чего перемахнула неведомо как через стену?

Генерал Моль забывал о ней, считал человеческое дитя слишком глупым и малосильным. Ничего, ничего, она уже убивала, ей хватило ярости. Котя намеренно вспоминала свои окровавленные руки и нож, сжатый в дрожащих пальцах. Теперь в них отчего-то поселилась небывалая твердость, тело слушалось исправно.

Котя прицелилась, выжидая момент, когда Генерал Моль отвернется. И вот он замахнулся, чтобы вновь ранить Вен Аура мечом или шпорой. Котя не допустила этого, в ней скопилась невозможная ярость, аккуратно сложенная в закрома сознания. Все годы унижения в доме отчима, все перепалки со старшей женой, отвратительная свадьба с Игором. Каждый раз она хотела бы ударить каждого из обидчиков, выцарапать им глаза. Теперь же представился такой случай, вернее, необходимость. Но нападали не на нее — хуже, причиняли боль тому, кого она любила. И за одно это она не страшилась вновь убить.

Впрочем, все закончилось быстрее и проще, чем она ожидала: рука не подвела, глаз начинающего охотника оценил расстояние, и увесистая палка попала точно в голову Генералу Молю. Он совсем не ожидал такого поворота, отчего резко обернулся, уставившись на чащу. Похоже, он совсем позабыл о Коте. Летящий в сердце Вен Аура клинок замедлился и ушел в сторону, а вот возлюбленный времени не терял. Он понимал без слов, чем и как помогла ему Котя. Возможно, они даже помогали друг другу, подсказывали через зов. Хорошо бы, если так.

Вен Аур вывернулся, проскочил под рукой у Генерала Моля и вонзил ему когти прямо в крылья, в незащищенное начало спины. Роскошный белесый воротник окрасился алым. Кровь у этого создания не отличалась от человеческой, и она потекла из разорванной шеи. Генерал Моль отшатнулся в сторону. Но такой атаки оказалось мало, чтобы его убить. Он лягнул Вен Аура, и тот полетел на снег в противоположную сторону. Зато пика шпоры его не достала. Противник растерялся на короткое время.

Котя не представляла, что случится дальше. Она ждала, когда Генерал Моль кинется на нее. Но он откатился на другую сторону поляны и там припал на одно колено.

— Глупая человеческая девчонка! — выкрикнул он хрипло, прижимая правую руку к ране. — Хочешь быть изгнанной своим племенем?

— Я и так изгнана! — гордо выкрикнула Котя, выпрямившись.

— Значит, Иной себя считаешь? Что же тогда в Хаос не идешь? Боишься? Бойся своего племени, если ты Иная!

Ответы и вопросы Моля пугали больше, чем его ярость, чем его гнев. Он оказывался не тем чудищем, которое расписывал ей Вен Аур в долгом пути. Она ожидала такого же душегуба, как Вхаро, а этот воин держался с достоинством и, кажется, даже не осерчал на дерзкую атаку.

«Вен, добей его! Добей!» — билась в голове отчетливая просьба. Но мысли Вен Аур читать еще не научился, к тому же с Генералом Молем их связывало что-то более сложное, чем обычная вражда. Кажется, Вен по-своему уважал его. Поэтому держался настороженно в стороне, готовый в любую минуту продолжить поединок. Хотя он предельно устал, пар вылетал у него изо рта, застывая инеем на бороде, и в предрассветных зеленоватых сумерках лицо молодого воина выглядело особенно бледным и изможденным. Ведь пока Котя бежала, он сражался, изворачивался, просчитывал выпады. Только теперь ему удалось ранить противника, но с решительным ударом Вен Аур не торопился.

— Зачем ты за мной охотишься? — спросил он.

— Затем, чтобы вас, безумцев, не расплодилось слишком много, — хрипло дыша, отозвался Генерал Моль, вновь вставая на ноги и возвышаясь длинной громадиной.

— Почему безумцев?

— Ты уже видел, что делали с Огневиком, — мотнул головой Генерал Моль, стряхивая кровь с воротника.

Рана его непостижимым образом затянулась за считанные мгновения. Вен Аур так не умел, и Котя поняла, что умудренный опытом воин неизмеримо сильнее. Им бы ни за что не удалось справиться с ним. А ей-то чудилось, что самое страшное зло — это Вхаро. Но он куда-то канул, возможно, Моль раздавил его одной рукой, срубил голову своим клинком. И к лучшему. Но Вен-то не заслуживал такой судьбы!

— Ну, и помог бы ему! — недовольно бросил Аур.

— Он сам виноват, — степенно рассудил Генерал Моль, поднимая указательный палец к небу, точно призывая свидетелями своих слов десять духов. Хотя создания Хаоса в них не верили.

— Нет! Не сам! Он бежал за мной.

— Правильно! Поэтому виноват во всем именно ты, — вновь разозлился супостат. — Ты нарушил непреложное правило наших миров.

— Правила — это ложь! Ложь! — запротестовал Вен Аур, и голос его надломился, сделавшись неубедительным, даже каким-то детским. Котя только молча обругала его — вот нашел время спорить. Им бы бежать, а не ногами топать.

— Правила складывались веками, мальчишка! — прошипел Генерал Моль, однако все еще не атаковал.

Котя боялась того, что случится дальше. Осторожно она выбралась на опушку, проваливаясь в снег, разметанный бешеным танцем поединка. Она мелкими шажками неслышно приблизилась к Вен Ауру и украдкой потянула его за собой, поближе к чаще. Если она все правильно понимала, Генерал Моль опаснее всего на открытом пространстве — там ему хватало и места для взмаха крыльев, и простора для немаленького роста. В густом лесу он бы запутался, зацепился своим плащом за ветки. Так хотелось думать. Вен Аур, кажется, об этом не догадывался и продолжал упорствовать:

— Что плохого за Барьером? Да, люди не могут выжить в Хаосе, но ведь мы здесь нормально…

— Нет! За Барьером нас ждет только смерть! — вдруг с надрывом воскликнул Генерал Моль, когда Котя уже почти оттащила Вен Аура к ближайшему дереву, под сенью которого недавно укрывалась сама.

— С чего ты решил? — напрягся Вен Аур.

Котя чувствовала, как под ее ладонями переливаются мышцы предплечья воина. В любой миг он напряженно ожидал нового витка противостояния.

— С того, что из-за такой же самонадеянности я потерял свою судьбу, даже не встретившись с ней, — глухо выдохнул Генерал Моль, вновь припадая на одно колено и опираясь на меч. — Все ждал зова, слышал его, искал. А потом уловил за Барьером. Моя судьба решила посмотреть мир людей. Как же, это ведь так интересно. Но вот однажды настала тишина! Ледяная звенящая тишина!

Слова его прорезали воздух, как гром среди зимы. Они повисли морозными иглами, а непроницаемые сетчатые глаза человека-насекомого, казалось, выразили неподдельную печаль.

«Так вот почему вокруг него такой неприятный звук! Это песня! Это его песня прервалась! Песня звучит, только когда есть двое», — подумала Котя, понимая это по наитию, а не по чьему-то научению. Она просто знала, что без Вен Аура ее песня так же превратится в ранящий слух гул и грохот, напоминающий скрежет металла по стеклу. Так звучит разбитое вдребезги сердце. Казалось, Вен Аур тоже почувствовал это, отчего сжал ладонь Коти, убирая когти.

— Мне жаль, — проговорил он, опуская голову.

Вроде бы они и нашли какое-то взаимопонимание, но Генерал Моль вспылил. Он вскочил на ноги и кинулся вперед. Котя ахнула, но не успела ничего сделать, когда враг прижал Вен Аура к дереву. Кольцо длинных пальцев сомкнулось на шее, Вен попытался брыкнуться, вновь выпустил когти, но Генерал Моль упрямо давил его и душил.

— Мне не нужна жалость, — пророкотал он, не разжимая губ, нарисованных резкой линией на его маске-лице. — Я так и не узнал, кто был моей судьбой. Только пустоту в груди уже ничто не заполнит! — И вновь что-то в нем надломилось. — Я не хочу, чтобы еще кто-то попался, погиб, пострадал из-за праздного любопытства. Конечно, забарьерный мир такой притягательный и неизведанный. Но вот он я, здесь. И я не вижу ничего, кроме такой же жестокости, как и везде.

— Я не из любопытства ушел за Барьер! Это не так! Меня вел зов судьбы! Моя судьба оказалась человеком, — шипел Вен Аур, едва не теряя сознание.

— Довольно! Не хочу этого слушать! Человек и создание Хаоса? Немыслимо!

— Нет! Нет! Мыслимо! Все мыслимо! Отпусти его!

Котя не слышала собственного голоса, не думала о себе, когда наносила удары ногами и руками, уже без цели, попадая кулаками по броне, сбивая кожу. Генерал Моль даже не замечал ее, он упрямо добивал Вен Аура, душа и вжимая в дерево.

— Отпусти его! Отпусти! Не надо! Нет! — истошно кричала Котя, оглашая лес пронзительными воплями и стенаниями.

Никогда еще она не чувствовала себя такой слабой и измученной. Враг стоял прямо перед ней, но ей не удавалось причинить ему никакого вреда. Снова навалились страшные воспоминания о плене у разбойников, липкие пальцы Вхаро, гадкие разговоры ватажников, грубые морды в отсветах костра. Котя ненавидела их, но Моля она в тот момент ненавидела куда больше. Ее лишало рассудка осознание, что враг рядом, у нее не связаны руки, но при этом она ничем не может помочь Вен Ауру. А он лишь размахивал руками и стремился отвести от себя душащую хватку.

Как же так! Как они посмели допустить такую оплошность? Повелись на трогательную историю, а Генерал Моль и воспользовался. Котя корила себя, что не успела утащить Вен Аура в чащу, впрочем, все равно враг бы настиг их и там.

И вот уже у молодого воина не осталось сил бороться, глаза его закатились, алые губы побелели, а руки обвисли плетьми. Он умирал. Умирал! Котя слышала, как искажается зов, как вместо песни в нем проступает вой отчаяния. И сама она бессильно нанесла последний удар, а потом кинулась на снег, истошно заголосив:

— Помогите! На помощь! Хаос! Это все Хаос! Убивают! Убивают!

Из глаз градом хлынули слезы, она прятала лицо в ладонях, не в силах обернуться. Она бы не вынесла, если бы узрела последний миг Вен Аура. А Генерал Моль неуклонно давил его и давил, да еще приговаривал:

— Заберу твое тело в Хаос. Станет назиданием юнцам, чтобы не лезли за Барьер! Буду каждому показывать, чтобы уберечь. Прости меня, Вен, это ради нашего племени!

— Просить? Простить?! — вырвалось у Коти. — Ради прощения не убивают!

Но вновь ее голос сорвался на вопли и возгласы. Она заламывала руки, прямо как собственная мать в тот день, когда отец грозился зарезать ее булатным ножом.

Вдруг, когда показалось, что спасения ждать вовсе неоткуда, тишину чащи разорвал топот копыт, ржание лошадей. В лесу замелькали факелы множества людей.

«Дружина! Дружина княжья выступила из города!» — вспомнила Котя, едва не лишаясь чувств. Руки и ноги ее ослабли от ужаса, но когда она почувствовала поддержку, то с новой силой кинулась на Генерала Моля, схватив свою палку, брошенную посреди поляны. На этот раз удар пришелся ему по затылку, покрытому длинной шерстью пополам с броней. Там еще алел свежий рубец, и удар явно причинил боль.

— Неумная девица! Убью и тебя! — прошипел Генерал Моль, недовольно оборачиваясь.

Котя же бесстрашно нанесла еще один удар, выкрикивая:

— Убей! Убей нас обоих! Без него я все равно что мертва! И не тебе ли это знать? Не тебе ли понимать?!

Она намеренно задевала его за живое на пике собственного отчаяния и смятения. Он же не реагировал и лишь замахнулся для нового удара мечом, который перерубил нелепое оружие слабой девушки. Попросить бы Вена выковать ей меч! Так нет же, все это долгое время в стольном граде ей пришлось просидеть за постылыми веретеном и прялкой. Впрочем, против Генерала Моля не сработал бы ни один прием смелых ратников, если его даже Вен Аур не сумел победить. В нем угадывался опыт старого воина, прошедшего не одну битву. В Хаосе ли, в мире людей — не столь важно. Он потерял свою судьбу, не испытав любви, и, кажется, долгие годы жил одной лишь яростью. Именно она читалась на обращенном к Коте лице. Это существо уничтожило бы ее, не моргнув глазом.

Она не хотела умирать! Не хотела терять Вен Аура! Она ненавидела смерть и разложение. Но жестокий мир не спрашивает, кто стремится к погибели, а кто от нее бежит и противится исчезновению. Теперь пальцы Генерала Моля сомкнулись уже на ее шее.

Жизнь пролетала перед глазами яркими сумбурными пятнами, как будто в детских снах. Обычно-то Котя видела бесцветные и скучные. А теперь, когда воздух иссякал из сжатой судорогой груди, она просматривала собственную судьбу как-то отстраненно и без сожалений. Простые картины повседневных дел кружились, но сменялись и искажались, стиснутые спазмами нестерпимой боли умирания.

Котю жгла обида. Она ведь почти дождалась помощи! Она слышала, как ломают ветки и продираются через валежник воины княжьей дружины и ратники. До слуха отчетливо доносились их переговоры, команды десятников, а может, и воевод. Впрочем, все звуки затопляло нестерпимое колотье в висках. Голова раздувалась, как огромный кожаный бурдюк, наполненный не водой, а кровью. Котя уже не видела перед собой ненавистной чешуйчатой маски, только пестрые круги, сквозь которые по-прежнему отчетливо проступал осевший на снег возлюбленный. Их песня звучала слабо, задушено, зато по-прежнему слаженно, мелодично. Умереть с одной песней в сердце — тоже свобода, тоже счастье. Зачем так рано? И вновь Котя протестовала, из последних сил сдавливая дрожащими пальцами стальное запястье. Еще бы чуть-чуть! Еще чуть-чуть продержаться.

— Проклятье Хаосу, — пробормотал Генерал Моль, резко обернувшись.

Меж стволов маячили факелы, вспарывавшие предрассветную мглу и сырую морось.

«Дождались! Дождались!» — возликовала Котя, когда множество вооруженных людей высыпали на опушку.

Генерал Моль резко повернулся к ним, взмахнул мечом, чтобы снести голову и Коте, и Вен Ауру. Но кто-то отбил его атаку, и тогда враг расправил белесо-золотые крылья насекомого. Он взмыл в воздух, оставляя на снегу порошу пыльцы, а через мир растворился в посветлевшем небе, нырнув в ближайшее облако. Вослед ему успели послать несколько стрел, но они не достигли цели.

— Сбежал, поганый! — доносились со всех сторон возмущенные голоса.

Котя видела и слышала все отрешенно. Она еще оставалась в сознании, но не понимала, почему лежит навзничь на спине. Вен Аур же откашливался где-то рядом, постепенно приходя в себя.

Не верилось, что все закончилось, ведь раньше им так часто не везло, что двое скитальцев привыкли полагаться только на свои силы. Здесь их оказалась недостаточно, они иссякли, как вода в колодце во время засухи.

— Вставай! Захвораешь, — с участием бросил ей кто-то, приподнимая за локоть.

Котя с трудом поднялась, пошатываясь. В ушах гудело, мысли не желали соединяться в слова. Они текли разрозненными картинками и смутными образами. Громом средь ясного неба пронзал облик Генерала Моля. Он сбежал! Сбежал, как и все их враги, а значит, обещал вернуться, довершить начатое.

«Мы везде чужие, везде!» — подумала Котя, рассматривая обступившую их спешившуюся дружину и ратников. Воины в кольчугах и плащах опустили оружие, хотя кое-кто все еще настороженно озирался по сторонам. Но Генерал Моль больше не искал столкновений, создание Хаоса не намеревалось сеять бессмысленный хаос. Котя и Вен Аур знали одно: он охотился и будет охотиться только за ними.

— Кто вы такие? — тут же донесся вопрос десятника.

Показался высокий мужчина средних лет с бусой бородой. Он еще сжимал двуручный тяжелый меч, но вскоре протянул мозолистую руку, помогая подняться Вен Ауру. Котя радовалась, что тому вовремя удалось спрятать когти и клыки. Теперь-то их принимали просто за бедных крестьян.

— Кто это здесь? — внезапно послышался негромкий голос, разнесшийся над тревожно шептавшейся дружиной.

Все стоили догадки, кто-то открыто возмущался и клял защитные камни, которые перестали служить надежной препоной Хаосу. А там и до конца света недалеко, как сказывали в древних писаниях. Но Котя и Вен Аур ничего не слышали, оба застыли в благодарном испуге, когда перед ними показался богато одетый всадник на вороном коне. Перед ним расступалась дружина, за ним следовали двое верных воевод с посеребренными сединой бородами.

— Князь… — пораженно выдохнул Вен Аур.

Тогда же Котя вспомнила, что уже видела этого всадника на площади. Еще накануне на нем красовался невероятно дорогой парчовый кафтан под цвет небесной лазури. Теперь же голову его венчал остроконечный шлем, за спиной вился кроваво-алый плащ.

«Дождьзов», — вспомнила Котя имя. Всю ее жизнь князь так и звался: просто «князь». Теперь же лихая судьбина позволила узреть его воочию, да еще так близко, что один взмах острого клинка с легкостью прервал бы жизнь незадачливой крестьянки. Вороной конь недоверчиво храпел и косился на Вен Аура.

Котя же рассматривала князя: а он и правда оказался молод и хорош собой. Средь завитков каштановой бороды алели крупные губы, над которыми слегка нависал заостренный нос с горбинкой. Но больше всего привлекали чуть широко расставленные ярко-синие глаза. В них отражалась решительность воина, но вместе с ней сквозила неприятным холодком и гордыня человека, облеченного властью.

«Нет, мой Вен Аур лучше!» — одернула себя Котя и потупилась. Наверное, недавнее удушение заставило совсем позабыть об осторожности. Негоже потерянным в лесу крестьянам глазеть на господина.

— Светлый князь! Не вели казнить, вели слово молвить! — хриплым голосом расторопно отозвался Вен Аур, отвешивая земной поклон.

Получалось это у него с неизменной грацией, даже когда он едва стоял на ногах.

— Молви, — кратко приказал Дождьзов. — Кто вы такие?

— Я подмастерье кузнеца! А это…

— Мастерица из прядильни на княжьем дворе, — протараторила Котя, чуть не забыв добавить: — Светлый князь.

— Подмастерье, значит, — задумался Дождьзов. — Как вы попали за ворота?

— Создание Хаоса нас унесло! Вы же видели! Он с крыльями! Вот и унес! Мы на Празднике Весны гуляли, как все, — развела руками Котя, указывая на небо.

— Проклятье Хаоса, его изловить надо. А у нас война с Молниесветом, — выдохнул за спиной князя один из воевод.

— Светлый князь, монстр опасен. Может быть, спросить у кудесников, как они ловят таких? — посоветовал ему второй.

— Да, ты прав, — кивнул повелитель.

— Стражи у ворот посадили их в погреб, светлый князь. У них ночью медведь с цепи сорвался, людей мог покалечить, — виновато признался десятник.

— Возвращайся в город, разыщи их, допроси, если начнут упираться. И забери этих несчастных. Потом возвращайся, — кратко приказал князь, уже разворачивая вороного. Конь захрапел, в последний раз обернувшись на Вен Аура. Кажется, животное все еще чуяло опасную ауру Хаоса, дикого зверя. Но Котя успокоилась, когда от них отстали с тяжелыми расспросами. Лгать ей не нравилось, но раз от раза оказывалось невероятно легко не раскрывать всю правду, не утаивая по-настоящему важного. Генерал Моль и правда наводил ужас на окрестные деревни. Помощь от княжьей дружины никому бы не помешала.

— Верхом умеешь ездить? — спросил ее десятник, которого с двумя гриднями отправили обратно в стольный град.

Хорошо хоть кудесники поплатились за свои злодеяния. Да и двух потерянных людей князь не бросил в лесу на поругание волкам. Одного это уже заставляло уважать его.

— Не очень, — отозвалась Котя, но ей все равно пришлось сесть на коня вместе с десятником.

Вен Аура подхватили другой всадник. Обратно по утоптанной дороге понеслись быстро. Кони не успели устать, потому и сами наслаждались бегом, легко неся наездников.

Котя привыкла ездить в розвальнях или санях. Верхом она держалась неуверенно, но все же не робела. Пеший путь обратно она бы не выдюжила: ноги гудели, дыхание перехватывало, да еще шея отзывалась пожаром.

— Чем же вы прогневали духов, раз они наслали на вас такую напасть? — вздыхал сотник.

— Не ведаем! — отвечала растерянно Котя.

Она и правда не понимала, за что Генерал Моль так ополчился против них. Что и кому он хотел доказать? Потеряв свою судьбу до встречи с ней, он, кажется, совсем не догадывался, что значит слышать зов друг друга по разные стороны от Барьера. Здесь невозможно доказать что-то наставительными примерами и запугать страшными историями. Иногда судьба нарушает правила. Но устанавливают их обычно люди.

— Опишите, как выглядит чудовище, — спрашивал в городе десятник.

А верный писарь рядом с ним тут же выводил на пергаменте затейливые крючочки. Котя и Вен Аур покорно рассказывали все, что успели рассмотреть. Одновременно вокруг них ходил престарелый знахарь. Он прикладывал к ссадинам и синякам настои высушенных трав и повязки с толчеными листьями. От них шея перестала гореть огнем, мир постепенно освобождался от мучительного привкуса боли при каждом вздохе. Впрочем, Котя предполагала, что не в умелом врачевании дело: в последнее время она замечала, как легко на ней заживают порезы. Вен Аур исцелялся так же быстро, но недостаточно по меркам древних созданий Хаоса. Таких, как Генерал Моль.

— Наконец-то отпустили! — облегченно выдохнула Котя, когда их оставили одних на неуютно пустой улице.

Весь народ собирался у реки, где боевые ладьи готовились спускать на воду. Десятник же с гриднями унесся обратно, чтобы догнать войско. Куда и зачем они направлялись, спрашивать не хотелось. Непонятны военные дела светлых князей для разумения крестьян да ремесленников. Так же непонятны, как кузнечное дело или ткачество для правителей.

— Да, — устало отозвался Вен Аур, слегка обнимая за плечо. — Ну вот, уже и рассвет. Нам надо возвращаться в мастерские.

Над головами свет Барьера и правда разливался желтоватыми отблесками. Такие возвещают о начале весны, о пробуждении природы — уверенные, яркие, прозрачные, как слеза янтаря.

— Не расскажешь кузнецу о Генерале Моле? — неловко спросила Котя.

— Не за чем. Бала меня избранит только. Мое дело меха раздувать да молот поднимать. Ты тоже своим молчи лучше.

— Своим-то точно буду молчать. Они же замучают вопросами, — нашла в себе силы пошутить Котя.

Они стояли, потупившись, смущенные и неуверенные, как два незнакомца.

— Война началась, — бесцельно проговорил Вен Аур.

Началась, — ответила так же Котя.

И в тот миг она испугалась, что за всей этой вековой усталостью потеряет Вен Аура, забудет, как говорить с ним. Праздник весны получился слишком тяжелым для них обоих. То неделями ничего не происходило, то вдруг за одну ночь все перевернулось в их маленьком мире. От того все смешалось, слова не шли. Их разрубала тяжелая пауза, пролегшая между двух сердец. Теперь они стояли как-то поодаль, едва соприкасаясь кончиками пальцев. Они не вышли победителями в поединке, едва не погибли. И еще множество людей вокруг замучило, допытывались ненужными вопросами про Моля. За всей этой суетой едва не терялась песня. А ведь они оба вновь прошли по лезвию клинка.

— Вен… — наконец тихо позвала Котя, уверенно обращая лицо к возлюбленному. — Я не хочу потерять тебя!

— Я тебя тоже. Ты моя судьба! Судьба! — пробормотал Вен Аур и обернулся к ней, крепко обнимая.

Он вновь прикоснулся к ее лицу кончиком носа, осторожно и неуверенно, целуя только в щеку. Довольно! Зачем скрываться? Зачем чего-то ждать и бояться? Они не ведали, сколько времени вдвоем отвел им жестокий мир. Со всех сторон подступали тени смерти, обещали прервать их негромкую песню. А она тянула друг к другу, заставляя забывать обо всех вокруг.

Котя приподнялась на цыпочки и, поддавшись порыву, первая прильнула к устам Вен Аура. На мгновение он словно опешил, но вскоре уже пил мед с губ возлюбленной, она же таяла от настоящего сладкого поцелуя. Пусть все тело болело после поединка с Генералом Молем, пусть вокруг город застыл в томительном ожидании нависшей угрозы — все ушло и отстранилось, как отдернутая занавесь, как лед, тронувшийся вниз по реке. Весь мир замкнулся вокруг двоих, потерявшихся друг в друге.

— Котя… — только выдохнул Вен Аур, когда они едва не задохнулись. Но уже не от стальных пальцев вокруг шей, а от опьянения друг другом.

Показалось, что за короткий миг оба пережили смерть, но тут же возродились, ожившие и обновленные. Усталость исчезала, и Котя не была уверена, что по-прежнему стоит на земле. Она парила, не ступая на взрыхленный снег. Или так ей казалось.

— Надо расходиться, — почти всхлипнула она, когда вновь вернулось ощущение реальности.

Но прикосновения сильных мозолистых рук Вен Аура рождали крамольные мысли остаться с ним навечно, вновь уйти от всех, затеряться среди лесов.

— Надо, — согласился он, тем самым оборвав туманные размышления о несбыточном, но тут же неловко встрепенулся: — А я и забыл за всей этой суматохой! У меня ведь для тебя подарок припасен.

Он вынул из-за пазухи пару височных колец, выкованных из мягкой бронзы. На них изображались два неведомых зверя в затейливом сплетении линий. Вен Аур нежно пристроил их на девичий венчик Коти. Какое-то время он любовался ею. А она только молча улыбалась, слегка дотрагиваясь до украшений. После побега отца никто ей не делал подарки. Простая бронза согревала сердце вернее серебра и золота, в которые ее обряжали в доме ненавистного Игора.

— Вен! — только вымолвила Котя и нежно прильнула к возлюбленному.

Все призраки таяли. Игор, Вхаро, Генерал Моль, загадочный Молниесвет — все излишне, пока две судьбы сливались в одну. Песня вновь зазвучала громко, переливаясь всеми оттенками радости. И вновь их уста соприкоснулись, вновь невыносимо сладкий мед наполнил сердца.

Но жестокий рассвет заставлял город ожить роем пчел, каждый возвращался к своим делам. Пусть теперь в движениях любого ремесленника или купца читалась некая напряженность, но бытовые дела не исчезали, с наступлением опасности лишь вернее напоминая о себе. Котя устрашилась, что их хватятся в кузнице и прядильне, потому поспешила к детинцу. Вен Аур молча провожал ее, крепко сжимая ее руку в своей.

Вскоре показались кованые укрепленные ворота, пришлось объясняться со стражниками. Но со двора им двусмысленно махнула бабка Юрена:

— Это моя мастерица идет! Праздник весны был все-таки.

На короткое время Котя и Вен Аур снова остались вдвоем, избавленные от лишних расспросов. Они исступленно смотрели друг на друга. И их общая песня застыла на болезненно-высокой ноте, как крик падающего с обрыва.

— Котя… Котя, как же я не хочу тебя отпускать! — почти рыдая, проговорил Вен Аур, зарываясь на прощанье в ее черные волосы, перебирая растрепанную косу.

Из глаз Коти покатились горячие слезы, но она твердо сказала:

— Иди!

Он отошел на пару шагов, но все еще сжимал ее вытянутую руку и заглядывал в глаза, словно добрый пес, которого гнали от дверей.

— Иди же! — повторила Котя, утирая рукавом рубахи лицо, закрывая глаза.

Если бы смотрела еще миг, то уже ни за что не отпустила бы, то уже не сумела бы разжать пальцев. Они похолодели без теплых рук любимого, когда он отошел еще на пару шагов. Показалось, что ударили ножом, прямо под сердце. Больно! Любить больно! Но без любви ни в чем нет смысла.

И зачем только она отпиралась раньше от этого чувства? Сомневалась и не верила себе? Воля Хаоса или не Хаоса, а Вен Аур оказался достойнейшим из мужей, добрым и отзывчивым. И главное, с первой встречи они понимали друг друга с полуслова. Как и теперь…

Теперь оба знали, что обречены вновь расстаться на время: они выбрали жизнь среди людей. Поэтому приходилось следовать правилам человечьего племени, вступать в его жестокие игры. А самая древняя из них — война.

В преддверии

Воспоминание о поцелуе с Вен Ауром осталось единственной радостью в череде бледно-серых дней, которые вновь потянулись скорбной вереницей. С началом войны все кузнецы неизбежно превращались в оружейников и работали без роздыха, временами падая от усталости прямо возле горящих печей. Конечно, ни о каких тайных встречах речи уже не шло, да и детинец охраняли втрое сильнее, чем прежде. В случае осады и нападения на стольный град Дешть крепость осталась бы последним рубежом.

Котя смутно понимала это, вспоминая рассказы стариков о неспокойных временах. А сама она пережила за короткий срок уже столько потрясений, что почти не удивлялась, почему известие о войне застигло их, стоило прийти в город: она «иная», тянущая за собой беды. Так все твердили в деревне, так сказал Генерал Моль. Впору и поверить, но Котя вспоминала Вен Аура, его объятья, его губы, нежно поглаживала височные кольца — его бесценный подарок. Нет, все это не увязывалось с легендами о каких-то заклятьях.

«Но что если Хаос ведет нас куда-то? Куда-то прочь от людей? Вен Аур говорил, что Хаос мудр. Возможно, наша встреча — это не конечная его цель», — думала Котя, свивая очередную нить из серой шерсти.

Жизнь в прядильне почти никак не изменилась, разве только кормить стали беднее, забивая погреба снедью на случай осады. Впрочем, пока не случилось ни одного сражения. Оба войска собирались, просчитывали наилучшие ходы. И что там еще положено? Котя печалилась о своем: она боялась, что разминется с Вен Ауром, если город охватит огонь. Да еще Желя, которая вертелась все время рядом, сходила с ума от тревоги. Часто ее приходилось утешать среди ночи. Она умела одинаково громко радоваться и предаваться печали.

— Что же будет с сыном князя! Что будет! А если князя нашего… Нет! Нет-нет! — причитала она тихонько, прижимаясь к Коте на лавке.

Та недоуменно гладила ее по голове, не догадываясь, о каком сыне так убивается подруга. К тому же после недельного отсутствия дружина князя вернулась в город. Они с шумом пронеслись по двору к вящей радости Жели.

— Вернулся, вернулся, сокол ясный, — ласково протянула она.

И снова предположение пронеслось в голове недогадливой Коти. Она только слегка скривилась и, устыдившись собственных фантазий, покраснела. Но, в конце концов, князь был молод и красив, несомненно, княгине его тоже повезло. А захотел бы он сблизиться с какой-нибудь влюбленной в него женщиной, так, наверное, взял бы ее младшей женой. Так делали и бояре, и воеводы: часто старшую жену брали себе под стать из древнего уважаемого рода, зачастую без любви, а вторую и третью выбирали по зову сердца. И вроде бы даже никто не оставался особо несчастным.

«Но в Хаосе есть только одна судьба», — задумалась Котя, ощутив приступ легкой ревности, представив некую другую женщину рядом с Вен Ауром. Но тут же посмеялась про себя: ведь именно ее поначалу они зачем-то искали. Хорошо, что теперь все нашли. Но вот снова им помешали, снова не шло и речи о свадьбе. Оставалось только ласково перебирать височные кольца да не отлынивать от работы, как всякий раз случалось с Желей.

— Что-то ты совсем! — сетовала Котя, когда подруга в очередной раз портила нить. — Желя, ну, что с тобой?

— Ну… извини, — смущенно и угрюмо отзывалась она.

Во всех ее движениях чувствовалась некая напряженность и неуверенность, словно она ждала чего-то важного, способного изменить ее жизнь. Котя лишь пожимала плечами и продолжала исправно выполнять указания бабки Юрены. Ночью же ее подкашивала усталость, она по привычке провалилась в сон без видений. Утром все продолжалось, будто свет Барьера не уходил на другую сторону мира. Теперь дни стали длиннее, меньше жгли лучины, менее жарко топили старую растрескавшуюся печь, поэтому воздух в длинной избе немного посвежел. Но и работать начинали раньше, а заканчивали позднее.

— Куда отбывает наш князь-то теперь? — спрашивали женщины друг у друга после молитвы духам и скудного завтрака.

— Дождьзов отправится по реке, — уверено отвечала Желя.

Голос ее звучал отстранено и как-то жестко. Губы ее вытянулись в линию с опущенными уголками, взгляд неподвижно застыл. Этот образ, напоминавший лик горькой вдовицы, совсем не шел ее милому лицу с полудетскими кругленькими щеками. Котя невольно оробела и тронула подругу за плечо. Но та бездумно вывернулась.

— Куда же тогда дружина его выезжала? — спросила их общая знакомая вдова, отламывая краешек от круга черного хлеба.

— Навстречу остальной части войска, — отвечала Желя, но неуверенно добавила: — Вроде бы.

— А какой остальной? — заинтересовалась Котя.

Она-то воочию видела, как дружина неслась по заснеженной дороге после праздника весны. Но Желя не сумела ответить и только разозлилась:

— Думаешь, много я понимаю? Может, границу охраняли, может, на разведку выходили. Отряды-то Молниесвета пожгли вон несколько деревень у истока реки.

При этих словах перед глазами Коти поплыла муть, и ржаная каша подкатила обратно к горлу, потому что внутри все смерзлось и свернулось узлом.

«Матушка!» — с ужасом подумала Котя. Ведь это именно ее деревня затерялась в лесах у самого истока реки на границе княжеств Ветвичи. Дальше-то за ними расстилались далекие холодные страны, где люди носили одежду из шкур тюленей и почти не получали света и тепла Барьера. А за ними — только охранные камни и край света. Дальше только он, Хаос. Как ни странно, это слово теперь не отзывалось прежним ужасом. А вот известие о сожженных деревнях пронзало страхом. Княжество Молниесвета находилось на юго-западе, он двигался на север стаей саранчи, сминая сперва тех, кто располагался у истока реки.

Вероятно, войско его шло по той же дороге, что и Котя с Вен Ауром недавно. Выходит, им еще повезло разминуться с вооруженными полчищами неприятеля. Или не по той дороге, а наоборот — по реке, если уж князь отправлялся на ладьях. Котя совсем запуталась и молила все высшие силы, чтобы ее деревню миновала страшная участь. Ведь уже где-то к осени должен был родиться ее младший брат, может, сестра. Хотелось верить, что так и случится… Но никаких известий не долетало. Кто-то на княжьем дворе получал голубиную почту, но, разумеется, с более важными посланиями.

Дни потянулись еще медленнее, чем раньше, переполненные тяжкой тревогой. Пряжа мало кому пригодилась бы в случае атаки, но Котя с неизменным упрямством хваталась за работу. Лишь бы не думать! Лишь бы не представлять страшные картины разорения своей деревни и стольного града.

Война началась с того момента, как князь в сопровождении воевод отбыл со двора, спускаясь к боевым ладьям, увешанным круглыми щитами. На носу его корабля неизменно красовалась русалка, как и на всех деревянных изгибах терема и на знамени. Такие чудные создания разве только в Хаосе могли водиться, но отчего-то род Дождьзова избрал именно ее своей эмблемой: русалка с хвостом и крыльями на фоне дождевых капель. Котя намеренно запомнила этот знак, чтобы, если случится наблюдать битву, по движению знамен понимать движение войск.

— Если будет осада, нам придется уже не прясть-ткать, а смолу да кипяток со стен лить, — мрачно пробормотала бабка Юрена, когда мимо их маленьких оконец пронеслась конница. — Вот помню я в юности… было дело, еще не в стольном граде. Я еще почти девчонка была, вот уж страшная сеча с соседями нашими случилась. Детинец с землей сравняли, меня в полон угнали, потом освободили через два года, а у меня уже ребенок на руках был, да помер в пути… Так и живу здесь в мастерских.

Бабка еще что-то рассказывала и рассказывала, шамкая беззубым ртом. Но ее уже никто не слушал. Обычно она держалась молчаливо и отстраненно, и только теперь на нее накатили тяжелые воспоминания былых дней.

— Уходит! Ой, уходит! — заголосила над ухом Желя, приникая к маленькому оконцу.

Мимо проносились ряды всадников, а во главе них гордо выступал вороной конь князя. Алый плащ вился по ветру, точно вестник грядущего кровопролития. У Коти тревожно сжалось сердце, а Желя с благоговейной тревогой смотрела на Дождьзова и воевод, следовавших за ним по обе стороны к реке. Очевидно, шествие несло определенную торжественность, чтобы показать всем отвагу князя.

«Ну, вот и все. Вот и все», — с тяжелым сердцем подумала Котя, отходя от окна и оттаскивая зареванную Желю. Подруга выглядела испуганной и отрешенной. Как-то странно она реагировала, не так, как остальные мастерицы. Они-то расползлись по своим углам за прялки, кто-то еще вздыхал, вспоминая историю бабки Юрены.

— Да я убью себя лучше, чем в полон, — вздрагивала вдова, потом ей вторили другие.

— А мы здесь будто свободные… — отзывался кто-то недовольно.

И изба гудела потревоженным ульем, как будто раньше в ней не хватало настоящих новостей. Вечно приносили сплетни и досужие слухи.

В последующие несколько дней ничего не происходило, и Котя как будто погрузилась в долгий тягучий сон. Пальцы ее перебирали пряжу, временами она носила воду из колодца, готовила, когда случалась ее смена. Часто приходилось успокаивать Желю, которая сделалась сама не своя. Щеки ее похудели, в глазах померк задорный блеск. Премилые щечки осунулись.

— Успеть бы урожай собрать.

— Да-да, в город сейчас много крестьян стекается. Я слышала, у многих деревни сожжены, вот и бегут от войны, куда могут.

— Молчать, ленивицы! Пряжа сама себя в нитки не совьет! — покрикивала на них Юрена.

Но ее сварливость служила только броней, панцирем для защиты от застывшего в воздухе привкуса тревоги.

С того дня, как князь ступил на борт своей ладьи, началась война. Парус унесся за излучину реки, и неспособные сражаться жители остались в тяжелом неведении. Сперва в стольном граде только ходили дурные слухи, но с каждым днем они все больше и больше подползали к хоромам.

Но дни своим чередом сменялись ночами, сошел последний снег, из-под него показались первые цветы, запели громче птицы, деревья очнулись ото сна, выбрасывая первые листья. А Котя все перебирала меж пальцев височные кольца и думала: «Вен Аура не заберут в ополчение, он кузнец. Он умно поступил, что выбрал кузнецов. Или Хаос ему подсказал. Или духи… Но если нам придется совсем туго, он будет рядом со мной».

Обычно кузницы спешно переносили в детинец, если случались осады. Стольный град ощерился тремя полосами укреплений: вокруг деревень-слобод высился земляной вал, который теперь утыкали острыми кольями. Дальше преградой служила пересыпанная дерном деревянная стена, с которой лучники поливали бы градом стрел неприятеля. И последним рубежом оставался белокаменный детинец, дивно красовавшийся на холме, как затейливое украшение на вершине хлебного каравая. В нем-то обычно и прятали кузнецов, чтобы оружейники до последнего продолжали плести или чинить кольчуги да закалять мечи. А если уж и они вступали в бой, значит, спасти град сумело бы только чудо. Так слышала Котя от стариков да странников, которые в былые времена заходили в их деревню.

Деревня… Матушка… Как там они? Где? Котя лишалась сна, сжимая под лоскутным одеялом похолодевшие руки. Рядом Желя тоже не спала. В темноте ночи подруги встретились взглядами и устрашились собственных лиц: с ввалившимися глазами и щеками они напоминали две восковые маски, точно предвестники погибели. Нет, нельзя об этом и помышлять! С передовой еще не пришло ни одной дурной вести. Впрочем, до прядильни и вовсе не доносилось никаких новостей. Кажется, именно это сводило с ума мнительную Желю.

— Почему не спишь? — спросила она шепотом.

— А ты? — не ответила Котя.

— Не сплю, — вздрогнула Желя и перевернулась на бок, обнимая себя руками.

Котя погладила ее по голове, но сделала только хуже, потому что подруга залилась слезами, беззвучно сотрясаясь от рыданий и причитая:

— Что же будет с сыном князя, что же будет!

— Желя, ну о каком сыне ты все твердишь? — наконец не выдержала Котя.

— О своем. О своем ребенке, — пискнула едва слышно Желя.

И тогда гладившая ее волосы рука повисла в воздухе.

— Как?

— А ты не знаешь, как это бывает? — отозвалась со скрытой злостью Желя, утирая слезы.

Котя обмерла, ей показалось, что в горле застрял шершавый клок пряжи. Ободряющие слова растерялись, зато встали на место все диковинные и не очень приятные предположения. Все эти рассказы про Дождьзова, восхищение им — все было неспроста. И, что хуже всего, в мастерской все давным-давно знали. Котя почувствовала себя последней дурочкой из глуши.

— Ребенка носишь? От князя? — все-таки переспросила она, мысленно надеясь, что на этот раз ошибается. Но уже не оставалось никаких сомнений.

— Да. Ты прости меня, придется тебе подменять меня все больше. Но ты же уже привыкла, правда? — вымученно улыбнулась Желя.

Она погладила Котю по щеке, потерлась носом о ее плечо, словно ища защиты. Куда же ей ребенка! Сама ведь еще выглядела почти как дитя.

Все знали об этой связи, не освященной десятью духами. Но отчего же не желали хотя бы в терем забрать молодую женщину, которая носила еще одного наследника? Если бы родился мальчик, он бы имел права на престол как самый младший сын. Обычно такие побочные дети оставались в дружине, но порой нападал мор, наследники от законных жен все умирали. Тогда-то и выдвигались байстрюки.

«Ее не хочет видеть подле себя княгиня», — подумалось Коте. Она вспоминала властную женщину с надменным разлетом собольих бровей и небрежно поджатыми губами. Та царственно следовала рядом с Дождьзовом на серой лошади в белых яблоках, ветер развевал парчу синей шубы, лицо обрамляли жемчуга и самоцветы. Почему-то только теперь увиденное краем глаза лицо обрело живые формы. До того они с Вен Ауром слишком волновались за Огневика. Но теперь Котя тревожилась за Желю не меньше. Определенно, княгиня строила всяческие препятствия, не желая ни младших жен, ни лишних претендентов на трон. К тому же привезли княгиню из далекой приморской страны Эром, где многоженство запрещалось уже несколько веков. Местные друиды, которых там называли волхвами, вроде как вычитали в древних книгах и истолковали по-своему заповеди десяти духов. Словом, княгиня не терпела соперниц.

«А еще у нее две маленькие дочери!» — вспомнила Котя и тогда утвердилась в своей догадке. Если бы у Жели родился сын, то случилось бы непоправимое для законной жены. Повезло еще, что она не имела права и вовсе изгнать девушку со двора. Но раньше-то маленькую мастерицу защищал сам князь, а как только он ушел в поход, положение Жели сделалось невыносимо шатким. Вот она и плакала. Котя решила, что обязана стать ее поддержкой и защитой. Пусть мечом сражаться не научилась, зато бабьи склоки и козни узнала слишком хорошо за свое пребывание в доме отчима.

— Желя, да при чем тут это… Подменю, конечно, — ласково сказала Котя, проглатывая неприятный ком, только голос предательски надломился: — Но ребенок от князя. И ты… Так не должно было случиться.

— Почему? — встрепенулась Желя и как будто обиделась, нахмуриваясь.

Светлело весной уже рано, до пробуждения всей избы оставалось еще некоторое время. Но выражение лиц уже отчетливо вырисовывалось в зеленых переливах первых лучей. Желя хмурилась все больше, а Котя бормотала неуверенно:

— Ну, ты должна была встретить юношу своего круга, ремесленника, может, ратника, выйти замуж и… Это неправильно!

Все не то! Все не о том! Она не хотела обижать подругу. Ведь ее собственное появление на свет кое-кто считал незаконным в деревне. Возможно, поэтому Котя заранее жалела несчастного ребенка Жели, которому уготовили почти такую же судьбу, только на княжьем дворе — чужак, иной. Впрочем, ему предстояло еще вырасти в тощем теле юной женщины.

— Ой, Котя, опять ты всех учишь, как жить, — обижалась Желя, голос ее делался противным. — Не скучно тебе самой-то? Ай-ай, и нечестно ты поступаешь! Нечестно!

— Почему нечестно? — подивилась Котя.

Она ведь ни в чем не обманывала подругу, но та делала свои выводы:

— Ты ведь сама в День Весны со своим кузнецом всю ночь миловалась. Думаешь, не видела я, что тебя не было? Все-то уж пришли, а мы с тобой на одной лавке спим. Вот тебя аккурат до рассвета и не было!

Котя нервно дернула плечами. Никогда бы ей не пришло в голову, что подруга заподозрила ее в чем-то предосудительном. Но теперь она понимала, что все выглядело именно так: пришлая парочка, кузнец и мастерица, пропали на целую ночь, а утром их видели вместе у ворот детинца. Котя поежилась от осознания того, что все вокруг, включая бабку Юрену, наверное, решили так же, как и Желя. В тот день они с Вен Ауром слишком устали, чтобы еще обдумывать, как смотрятся со стороны.

— Я не миловалась. Мы всю ночь… гуляли по городу, — неуверенно пробормотала Котя, но Желя только прыснула коротким смешком:

— А потом ты вернулась с синяками на шее. Вот и я с князем так же «гуляла», да не по городу, а по терему его. Вот и нагулялась.

Котя снова вздрогнула, почувствовав, как жар приливает к щекам. Она ведь не рассказала в избе прях, как получила эти синяки. И никто из них не предположил, что на шее остались отпечатки пальцев страшного существа из Хаоса. Генерал Моль. Моль. Это имя звучало проклятьем.

«Безопаснее нам с Вен Ауром сидеть по избам да кузницам», — подумала Котя, хотя понимала, что это лишь временная мера. Не всю же жизнь им таиться да хорониться по укромным местам. Как бы хотелось иметь свой дом, свою избу, подметать настоящий деревянный пол, растапливать расписную печь. Котя задремала от сладких грез, но теперь ее разбудил отдаленный стрекот крыльев, вернее, искаженная песня Генерала Моля. Ох, не следовало вспоминать о нем.

«Летает вокруг города, изверг!» — подумала Котя, прижимаясь плотнее к Желе, теперь уже ища у нее защиты, человеческого тепла. Подруга быстро простила Котю за резкие слова, чмокнула в щеку и, зарывшись в подушку, почти сразу заснула. Тем временем со стены детинца донеслись возгласы:

— К оружию, Хаос идет!

— Что случилось? Кто? Где? На нас уже напали?

Несколько мастериц вскочили, услышав опасные слова. Котя же сжалась на лавке и лишь уставилась в мутноватый квадратик окна.

— Лучники, лучники, в небо стреляют!

— Ой-ой, в кого это?

Женщины затолпились возле оконца, вскоре рама затерялась за завесой рубах и надетых в спешке сарафанов.

— Говорят, в чудище из Хаоса!

На какое-то время весь детинец охватило движение: снаружи доносился топот сапог, ржание коней, гиканье наездников, которые уносились за ворота. Кто-то командовал, обрывочно доносились распоряжения натягивать тетиву и пускать в небо горящую стрелу. Но их тут же отменяли, опасаясь за сохранность деревянного терема.

«Ох, чует нас по зову! Он знает, где мы!» — подумала Котя, натягивая одеяло на голову. Внезапно захотелось самой превратиться в маленькую девочку, незаметную и неслышную, как мышь, сжаться до крошечного зернышка, упасть в землю и прорасти могучим деревом, которому не страшны никакие насекомые. Но пространство вокруг резал скрежет крыльев, от него раскалывалась голова. Котя закрывала уши, поджимая ноги к груди. Наверняка Вен чувствовал себя не лучше. Звуки искаженной песни мешали думать, затопляя сердце невыразимым ужасом.

— Ушел? Вроде ушел… — переговаривались женщины, все еще толпясь у окна.

Вскоре все стихло, больше ничего интересного для них не происходило, поэтому они, сонно позевывая, принялись за дела.

— Изловить бы его да в клетку для потехи, — пожимали плечами одни.

— Какая нам сейчас потеха? — обрывали их мрачно другие.

И правда: веселье теперь считалось почти преступным. Отменили все народные гуляния, хотя обычно весной справляли множество праздников. Но теперь они принесли бы лишь гибельное расточительство. Впрочем, Котя и так считала, что уже никогда не будет радоваться, потому что ее сковывал ужас вновь попасться в загребущие лапы Генерала Моля.

— Страшно? Ты чего боишься? — донесся, как из-за стенки, голос Жели.

— Создание Хаоса, — честно призналась Котя.

Все-таки много ей случалось лгать. Не имела права она других поучать. Пусть и научили ее в деревне не воровать, не лгать и не ложиться с мужчиной до освящения десятью духами, но не всех запретов удавалось придерживаться, так уж складывалась жизнь. Желя нарушала свои, Котя — свои. Но весь день она мучительно думала, поглядывая на подругу: «Значит, за свою жену войну решил устроить, а у самого не вторая жена, да вторая… Но не жена. Ай, как бы духи не наказали всех нас за беззаконие князя!»

Так прошел еще один день в прядильне. Больше отравленная «песня» Генерала Моля не резала слух. Похоже, опытные лучники детинца отогнали его — жаль, не убили. Но сердце согревал неизменный мелодичный зов, который исходил от далекой кузницы. Вен Аур был жив и пребывал в добром здравии. Котя знала об этом без слов и встреч, хотя ей, конечно, не хватало прикосновений огрубевших мозолистых пальцев, сладости мягких губ, ласковых слов.

«У наших с Вен Ауром детей не будет такой же судьбы, как у меня! Никогда и ни за что!» — успокаивала себя Котя. Как же она надеялась, что после войны сбудется ее мечта. После! Все случится после. Война закончится. Пока что она казалась по-прежнему чем-то почти нереальным. Разве только вместо мяса все чаще давали пустую кашу, скот берегли и сгоняли в город. К тому же у ворот толпились оборванные крестьяне с остатками утвари и скудными пожитками. Сначала о них доходили слухи, потом в мастерской появилось две новые мастерицы.

— Я из Омутов… Ох, нет! Нет больше Омутов, — рассказывала одна, раздавленная и перепуганная.

У нее война отняла мужа и сына, так общее горе сблизило ее с уже знакомой вдовой. Котя надеялась, что никто не спросит, знает ли она селянку, ведь она так всем и представлялась, будто пришла из Омутов.

«Как будто накликала на них злой рок своей ложью. Омуты… Омуты за моей деревней! Если войско идет по дороге… Нет, нет, не думай! Не думай, а то накличешь», — молча винила себя Котя, сжимая кулаки. Она не ощущала себя проклятой или приносящей неудачи. Все эти мрачные совпадения оставались не более чем совпадениями, к тому же владения Дождьзова были не столь обширны, как княжество Молниесвета. Но тем хуже: силы оказывались неравны.

— Где же князь наш, где же князь, — все чаще причитала Желя.

Уже лето вступало в свои права, никто больше не носил тулупов и зипунов, а под сарафаном и тонкой рубахой у Жели начал просматриваться слегка выдающийся вперед живот. Котя временами косилась на него, как на еще одну замершую опасность. Ребенок и осада — очень плохое сочетание. А Желю к тому же все чаще мутило.

— Э-эх, говорила же я: брюхатые не нужны! Сонная ты муха! — понукала ее бабка Юрена, но сама же помогала ей, чем умела. Подносила настои трав, выводила на воздух.

Желя лишь молча переносила все тычки и едкие замечания. Но ночью часто содрогалась от рыданий, прижимаясь к Коте:

— Что же будет с сыном князя?

— А если не сын? — вопрошала Котя и в который раз корила себя за неумение утешать.

Ее хватало только на то, чтобы прижать подругу к себе, покачать, приговаривая что-то несвязное. А вот ободряющим словам мать не научила, потому что с момента побега отца только приказывала да ругала. Вот и Котя выросла жесткой, как будто черствой. К счастью, Желя внимала не ушами, чувствовала, что ей пытаются помочь.

— Сын. У меня все нутро переворачивается. Повитухи говорят, так только мальчики умеют, — устало протянула она, а потом добавила с непривычной задумчивостью: — Вот так и мучают они нас, Котя. Мучают еще до рождения весь женский род. Сначала мать, потом жену. Вроде и берегут, а мучают.

— Не все мучают, — покачала головой Котя.

Она не помнила ни одного недоброго слова от Вен Аура. Ни разу он не показывал своего превосходства. Хвастался он часто, но не тем, что родился мужчиной. Впрочем, в Хаосе иные правила, все иное: кое-что дико и страшно, а кое-чему, как оказывалось, стоило бы и людям поучиться.

— Он же любит меня… Признает и кровинку свою, — заламывала руки Желя, поднося ладони к заплаканным глазам.

По всем старинным законам так и должно было случиться. Князья обычно забирали всех своих детей. А юная Желя сумела бы подарить любимому не одного крепкого малышка, если бы он женился на ней. Хотя… девушка выглядела всегда слабой, а теперь и вовсе сделалась тщедушной, напоминая тростинку. Это Котя от тяжелой работы и приличной еды выросла жилистой и крепкой. Желя же сызмальства хлебнула только горькой похлебки нищеты и скитаний, воспринимая прядильный дом как великую милость судьбы. А уж ласки князя и подавно перевернули ее нехитрый мир вверх дном. Она так искреннее надеялась, так отчаянно цеплялась за возвращение Дождьзова! Но по-прежнему оставалась на жесткой лавке в избе, и в терем ее не пускала ревнивая княгиня.

— Ой, сил моих нет, Котя… — вздыхала вскоре Желя в бане.

От духоты ее совсем разморило, она прикрыла глаза, опираясь о жесткие доски сруба. В полумраке просто склоченной постройки для слуг она выглядела совершенно беспомощной, как жучок, перевернутый на спину — такие же тонкие ручки и ножки повисли вокруг все больше округлявшегося живота.

— Желя, Желечка, держись, — выдохнула Котя, растирая красное тело подруги, смывая с него грязь.

Говорят же, что в бане всякая хворь убегает от человека, сходит с горячей водой. Но Желе требовался воздух, поэтому Котя поспешила вытереть и одеть ее, чтобы вывести на улицу.

Подруга с каждым днем делалась все более беспомощной, и Котя ощущала себя обязанной бороться за нее, оберегать и опекать, следить, чтобы та ненароком не упала. Такая забота о ближнем скрашивала незаживающую рану одиночества, которая с каждым днем только росла.

— Хоть бы князь вернулся поскорее, хоть бы, — все бормотала Желя.

Вскоре даже Юрена позволяла молодой женщине не вставать лишний раз с лавки. И Коте приходилось выполнять работу за двоих. Впрочем, дни наставали совсем черные: несмотря на летнюю пору, в городе не хватало мяса, хлеба и другой еды. По реке больше не приходили пузатые корабли торговцев, крестьяне больше не привозили мед и шкуры в своих маленьких лодочках. Торговые ряды опустели. В прядильне женщины уже сами кололи дрова. Все больше мужчин собирали в ополчение, наспех учили ратному делу тех, кто годился лишь для вспахивания полей. Везло, если кто-то еще происходил из деревень охотников.

Котя временами отпрашивалась поглядеть, как обстоят дела в городе, хоть одним глазком. В прибывавших нищих она надеялась узнать кого-то из знакомых. Хоть кого-нибудь! Но каждый раз у ворот, рассматривая оборванную измученную толпу, она, конечно, искала свою матушку. Уже не оставалось сомнений, что войска Молниесвета жгут все деревни, которые встречаются на их пути. Такой жестокости не припоминали даже старики.

Время вязло, как муха в смоле. Дни тянулись тяжелой работой, а еще тяжелее наваливалось ожидание неизбежности. Котя боялась за Желю, из которой пила соки новая жизнь, кровиночка князя; еще она опасалась Генерала Моля, скучала по Вен Ауру и, конечно же, страшилась наступления вражеских войск. Что такое битва, она еще не представляла, хотя и пережила несколько нападений разбойников. Наверное, что-то более ужасное, уродливое, огромное.

Котя смотрела на город с холма возле белокаменного детинца и временами представляла объятые огнем деревянные и каменные постройки, сожженные ремесленные концы, пристань, торговые ряды и множество прижимавшихся друг к другу изб. Пока в каждой кто-то жил, вился лентой своей судьбы, как печной дымок. Но надвигался ураган, пламень, обещавший исковеркать все это, стереть. Котя отворачивалась и возвращалась к делам. Уже даже зов не спасал ее от мрачного настроения. Все чаще она задумывалась о том, что они бы с Вен Ауром не сумели уйти, потому что даже в лесах засел неприятель. К началу лета донесения об отрядах Молниесвета в обилии приходили голубиной почтой и народной молвой. Оказалось, что с ним орудует почти тысяча наемников Аларгата. И это еще не считая дружины и ратников. Хотя бы флот потерпел поражение, но никто не говорил, какой ценой со стороны Дождьзова. О князе не писали ни слова, но если уж борьба длилась, он оставался жив.

— Надо к осаде готовиться. Отступает наш князь по воде, а воеводы его — по суше, — говорили испуганные люди на дворе, ссылаясь на саму княгиню.

Ее Котя больше ни разу не видела, похоже, женщина смиренно сидела в своей горнице. Считать ее врагом не получалось, да и злоключения Жели не только по ее вине выходили. Оставалось только заботиться о подруге. Да как?

Котя уже отказывалась от своей порции каши и хлеба, лишний раз пропуская завтрак или ужин. Вскоре ужин у них и вовсе для всех отменили. Хотя город еще не взяли в кольцо, поэтому постепенно появлялись первые дары летнего леса. В избе сушились мелкие грибы, стояла земляника. Но все опасались, что это ненадолго. В пределах вала с частоколом еще обрабатывали землю, надеясь к осени пожинать рожь. И все же каждый землероб смутно предчувствовал, что по жирной вспаханной почве сквозь золотящееся море всходов пройдут не с серпами, а протопчутся копытами лошадей, протащатся колесами стенобитных и метательных орудий. Земля возопит, вторя множеству матерей, которые потеряют своих сыновей. И спелые всходы падут, не принеся никому пользы.

Котя встряхнула головой. Видение предстало настольно реальным в своей страшной простоте, что руки похолодели, а сердце забилось чаще. Да еще на княжьем дворе из подвала выкатили четыре крупных чана. Они бы подошли, чтобы сварить доброе пиво для свадебного пира. Вот бы Дождьзов взял в жены Желю! Ах, если бы…

Котя тяжко вздохнула, зарождавшаяся улыбка покинула ее лицо. Раньше она никогда не печалилась за других, собственных бед хватало, а теперь что-то стискивало душу от обиды за подругу, за ее наивность, за непреклонную жестокость княгини. Да и вообще все вокруг отдавало чем-то неправильным, непонятным. Зато темная тень смерти, что маячила впереди, слишком очевидно отравляла жаркие деньки начала лета.

— Вот из таких-то мы кипяток и лили, — торжественно возвестила бабка Юрена, похлопывая пузатый бок чана. — Только не помогло.

Ее странное злорадство и обреченность доводили до ледяного бешенства. Высказать-то Котя ничего не могла.

«Они проиграют лишь от того, что не верят в победу!» — со злостью подумала она, вдавливая пятку в траву, едва удерживая себя от того, чтобы громко топнуть.

— Умеешь ты смолу-то варить? — все скалила беззубый рот бабка Юрена, ее седые космы подхватил налетевший ветер, растрепал выбившиеся из-под платка пряди.

Одновременно с этим свет неба залепила темно-лиловая туча, налитая ливнем, как старая рана — гноем. Издалека донесся гром, где-то у кромки горизонта пролетел переливами синего всполох молнии. Не просто так последние дни разгоралась душная жара, не просто так веял знойный ветер. За долгим покоем и теплом всегда следует страшная буря. И чем спокойнее на вид вода, тем выше вспенятся волны.

Уже к вечеру эти слова подтвердила взбугрившаяся река. Дождь обрушился стремительно, точно кто-то вылил ушат воды на голову. Котя вся промокла, когда колола дрова, но дело не бросила. Правда, понимала, что вся работа пошла насмарку: они тут же отсырели и пока больше не годились для растопки. Злая и продрогшая, она устало поглядела на реку, выставляя ладонь козырьком. Почудилось, что кто-то пробирается через ураган, кто-то отчаянно стремится к городу.

«Ну и буря! Будто не река, а Круглое Море», — подумала Котя, жалея незадачливого судоходца. А его ладью с изодранным парусом кидало в разные стороны, сносило к мелям и топким ерикам. Даже болотистые ответвления в такую непогоду несли опасность, обещая переломить корабль пополам при одном неверном движении.

— Свет Барьера! Духи милосердные! — вдруг донеслось из-за спины.

Котя не поняла, что случилось. Она в растерянности выронила топор, когда вокруг нее забегали люди, засуетились стражи детинца и двора. Кажется, она рассмотрела ладью, да от нее ускользнуло, кому она принадлежит. Вскоре к реке понеслось множество людей разных чинов и званий. Не замечая дождя, мимо пробежали даже несколько дородных бояр в летах.

— Что случилось? Что? — спрашивала у каждого Котя, пока вокруг нее сновали разноцветные силуэты, растворенные в дожде.

Среди них не различалось лиц, а она очутилась посреди этого водоворота событий. Никто не отвечал ей, на короткое время она осталась совсем одна, а детинец точно вымер. Но вскоре отдельные посыльные начали возвращаться, мокрые, запыхавшиеся. Они отдавали насущные распоряжения, велели немедля растапливать баню и кликать знахаря.

— Что случилось? — повторила свой вопрос Котя, хотя смутно догадывалась, ради кого поднялась такая суматоха. Только один обитатель княжьего двора удостаивался внимания и трепета почтенных бояр.

— Плохо все… Ужасно! — на бегу отозвался какой-то слуга.

— Ладьи разбиты. Войско! Войско Молниесвета движется по главной дороге. Прямо к воротам, — молвил запыхавшийся стражник.

Похоже, он уже не один и не два раза бегал от подножья холма к его вершине. Теперь же на покрытом вымокшей черной бородой лице застыла неподвижная гримаса полнейшего неверия. Он не верил, видел воочию, но все еще не верил, что от всех гордых боевых ладей могла остаться всего одна, да и та не княжья, самая мелкая. Дождьзов чудом спасся на ней.

«Уж не Молниесвет ли наслал и этот ураган? Вон как молнии-то сверкали!» — подумала в замешательстве Котя.

Она отчего-то верила, предчувствовала такой исход с самого начала. Или и правда она притягивала несчастья? Куда ни направлялись, вечно там всех вокруг застигал страшный рок, невезение. Словно бы удача огибала созданий Хаоса. Впрочем, вряд ли.

Войны случались и раньше. Люди и создания Хаоса сходны в одном — в их природе заложена тяга к убийству подобных себе. Поэтому Котя решительно встряхнула вымокшей косой и ушла в избу, чтобы хоть немного отогреться возле печки. Пока по двору сновали люди, она опасалась двигаться с места. Чем меньше она двигалась, тем незаметнее становилась.

— Ох, как жить! Как жить! — заливалась слезами Желя. — Князь? Где князь? Его убили?

У порога ее встретили несколько любопытных мастериц, насупленная бабка Юрена и остальные девушки, испуганно жавшиеся друг к дружке на лавках.

— Жив, — кратко бросил проходящий мимо стражник. — На последней ладье прибыл обратно в город. Потом реку перекроют. Выслал вперед горца, требует готовиться к осаде.

— Так все и у меня начиналось, девоньки. Так все и начиналось, — прокаркала недобрым предзнаменованием бабка Юрена.

В ее поблекших глазах загорелось некое мрачное торжество, будто она все эти годы ждала повторения давнего кошмара, будто желала, чтобы он постиг не только ее. Бесправных мастериц в случае взятия города ждала судьба похуже, чем девушек из домов увеселения.

— Что творится, что творится… — ухали подруги-вдовы. — Сначала Омуты, теперь князь.

— Князь еще жив! Слышали?! Жив! — взъерепенилась Желя, подскакивая к ним. — Дождьзов жив!

Но бойкие слова стоили ей очередного приступа боли, она упала на лавку, Котя подскочила к ней, чтобы осторожно уложить, приподнимая свернутые набок подкосившиеся ноги.

— Что-то не так, Котя… Не так, а не знаю, что, — шептала Желя побелевшими губами. — Другие вон с пузом ходят и еще в поле от бремени разрешаются. И все нормально. А я…

— Тебе надо есть побольше, — утешала ее Котя, но и сама не ведала, как помочь.

Оставалось уповать на милость духов или на… мудрость Хаоса. Что если эти две сущности никогда не враждовали между собой? Как день и ночь. Котя невольно обратилась ко всем, лишь бы хоть кто-то уберег несчастный город. И, конечно, подругу.

Князя они уже не видели, как Желя ни старалась посмотреть в окошко: слишком много народу столпилось на дворе.

— Сам он идет? Или его несут? — только спрашивала она, замирая от ужаса.

— Сам-сам, — успокаивала ее Котя, вроде как увидев мельком кроваво-алый плащ, но уже изодранный, прожженный в нескольких местах.

Такова-то цена поражения. Но они еще не проиграли, Молниесвет еще не вышел победителем. Наступало самое страшное, то, к чему готовила их бабка Юрена.

«Вен, увидеть бы тебя теперь! Вен!» — только замирало сердце Коти, когда через несколько дней был отдан приказ срочно собирать кузнецов в детинце. А из-за леса с каждой сменой тьмы и света все ближе наползала несметная рать Молниесвета.

В прядильне больше не занимались прямыми обязанностями: до последнего собирали в лесах грибы, ягоды и съедобные корни. Котя лично наловила несколько кроликов, но понимала, что мяса не хватит на долгий срок, даже если хранить в погребе. Да еще в город хлынул не хуже вспенившейся реки поток ищущих спасения и справедливости крестьян.

«Матушка! Матушка! Ты среди них? Пожалуйста! Я здесь! Я здесь! Матушка!» — только умоляла Котя, сознавая, что не способна вглядеться в закопченное лицо каждого беженца.

Но вскоре и поток крестьян схлынул. На несколько дней воцарилась звенящая тишина. Так звучит натянутая тетива, прежде чем смертоносная стрела устремляется в полет. Так замирают натянутые струны, прежде чем удалой гусляр ударяет по ним. Да только ныне войско обещало пропеть дикую песнь погибели.

— Идут! Идут! В полудневном переходе от нас! — однажды утром закричал с башни дозорный. Да так истошно, что, казалось, услышал весь город. Услышал и содрогнулся, ощерился отрывистыми приказами и лязгом оружия.

А женщинам оставалось только надеяться и молиться. Котя подскочила с лавки и вцепилась в Желю, обнимая, будто заслоняя собой. Но ее саму снедал не меньший ужас, она обещала себе быть сильной. Но хватит ли отваги теперь? Теперь, когда чудится, что мир раскалывается на куски?

«Вен, пожалуйста, Вен! Только бы мы не потеряли друг друга!» — билась в голове отчаянная мысль. И Котя сглатывала ее с вязкой горечью, слизывала с губ полынным привкусом пыли.

Она не слышала, как застонали вдовы, как Желя залилась слезами, как бабка Юрена снова прокаркала:

— Я говорила, что так и будет!

Чтобы не сойти с ума от звуков и одновременно беззвучия, Котя вслушивалась в зов. Вен, Вен Аур! Он приближался вместе с кузнецами. И даже если им не суждено было пережить войну братьев-князей, они сумели бы еще повидаться. Не так уж страшно. Не так… Лишь бы песня не прерывалась.

Так началась осада.

Ловушка

Серые сумерки распростерлись грозовыми крыльями, они наползали отдаленными раскатами грома и сражения. Догоравший закат пролегал тяжелой темно-оранжевой паволокой. Войска Молниесвета в очередной раз попытались взять деревянную стену и поджечь ее. Неизменные дожди мешали осуществиться вероломным планам, но не спасали окраины города от просмоленных горящих комков сена. Их неизменно метали с каждым новым штурмом. И тогда по городу разносились вопли:

— Пожар! Пожар!

Котена почти привычно сжала зубы, вслушиваясь в далекие звуки сражения. Она стояла на белокаменной стене и бесстрашно смотрела, как у подножья холма колышется темное море из коней и кольчуг. В полумраке оно выглядело обманчивым скопищем мерцающих светляков. Но стоило спуститься, стоило попасть за стену, как море обратилось бы зыбучими песками, смертоносной воронкой водоворота. Но не грозная стихия здесь убивала. Многим в день первой атаки хватило одной стрелы, пробившей кольчугу или попавшей в незащищенное ею место.

Дождьзову повезло, что он загодя готовился к осаде, не рассчитывая на свою немногочисленную дружину. Хотя бы вражеские корабли не подходили по воде, потому что Молниесвет лишился в первом большом сражении многих боевых ладей. Река, пересекавшая город теперь была перегорожена цепями, а на дне ее заложили ловушки из обломков.

Всюду неусыпно ходили караулы. В стольном граде светлого князя не осталось и следа от той веселости и суетливости, которая так не понравилась Котене при первом знакомстве. Котене, уже не Коте, потому что ласковым именем она называлась рядом с Вен Ауром, ему шептала на ухо нежные слова, ему доверяла тайны и печали. Котена же на вид ничего не боялась, она не имела права. Ей еще приходилось утешать и убаюкивать Желю, которая едва ли осознавала себя, все чаще мечась в тяжелой горячке. Какой-то злокозненный дух вселился в нее, вцепился крючковатыми пальцами и не отпускал, не давал выносить княжьего наследника. Хоть бы осталось, что наследовать!

Когда враги обрушились первым приступом, ломая и сметая внешний частокол, город обмер в ужасе. На него посыпалась лавина стрел, огненных шаров, полезли по осадным лестницам воины, притащили таран к воротам.

Но защитники стен не дремали, лестницы полетели вместе с ратниками, а первые пожары немедленно потушили, запася достаточно чанов с водой. А на врагов, как и обещала Юрена, опрокинулось достаточно кипятка. Да и острые копья угостили их сполна. Но они попытались пробить ворота огромным кованым «бараном». Глухой звук стонущих под его напором окованных толстых досок до сих пор чудился Коте в страшных снах. Она пробуждалась среди ночи, дрожа от ужаса, но немного успокаивалась, когда скрежета и уханья древесины не доносилось.

В тот день таран вроде бы кто-то поджег ценой своей жизни, спрыгнув — или выпав — со стены. Те ворота укрепили и вскоре вовсе завалили камнями, на другие еще раньше успели поставить металлические створки. Когда стремительной атаки не получилось, войска неприятеля отошли на некоторое расстояние от города, разбили лагерь и взяли его в кольцо оцепления. День изо дня они проверяли на прочность жителей, беря их измором, постоянно предпринимались попытки штурма стены, кое-где удавалось прибить оборону, но слаженные действия дружины и ополчения отражали дерзкие нападения даже наемников Аларгата. К тому же их в далекой восточной стране учили жестоко убивать и верно охранять, строем они ходили не лучше обычных ратников. В этом заключался просчет Молниесвета, по крайней мере, так говорили знающие люди на стенах детинца. Может, ошибались или просто успокаивали.

Котя расспрашивала их, потому что полное неведение сводило с ума. Теперь именно ее обступали в прядильне, жадно внимая каждому слову. Рассказывала она нескладно, зато все узнавали, кто и с какой стороны вновь пытался прорваться. И если раньше женщины обсуждали досужие сплетни и полюбовников, то теперь разговоры шли об другом:

— Какой фланг-то был? Снова Аларгат?

— Нет, теперь уже правый, с пологой стороны лезли.

Жизнь переменилась: чаяния, настроения, распорядок дня, еда — быт. Да и прялки практически не стрекотали, потому что мастерицы все чаще сопровождали знахарей, а уж у них работы прибавилось. После каждой атаки население города сокращалось, уже в ополчение вступали на место павших отцов безусые отроки, иногда вместе с матерями. Все понимали, что бежать им некуда, даже если простому люду давно опостылели усобицы князей. Против соседних стран они бы сражались охотнее, поэтому на наемников-чужеземцев обрушивалась неистовая ярость народа.

— Нечестивцы! Десять духов не чтут! — восклицали давешние крестьяне, выступая против обученных воинов.

Они всерьез боялись, что с пришествием Молниесвета к власти их заставят сменить веру, выкорчуют десять олицетворений божеств в белокаменном детинце да повелят поклоняться неведомым заморским созданиям. Поговаривали, что и сам дерзкий захватчик продал душу темным друидам или и вовсе созданиям Хаоса. Котя не верила, да и не представляла, какие сделки способны заключать подобные Вен Ауру. Возможно, где-то в центре Хаоса, в самом его сердце и притаился легендарный гигантский змей с разноцветными глазами — красным и желтым. Но Котя не очень-то верила. Да и во время осады сказки и придания ничем не помогали. Устойчиво терзал страх да мучил голод.

Как она и ожидала, кролики очень скоро вышли, нежное мясо подгнивало, привлекая мух. Но потом и ему несказанно радовались. Сушеные грибы еще спасали. А где-то там, в лесу, зрело множество недоступных лакомств. Котя промышляла теперь сбиванием пролетавших над городом птиц, метая камни из самодельной пращи. Пришлось научиться и этому, как показывал когда-то Вен Аур. Так существовал хоть крошечный шанс накормить обессиленную Желю.

Князь к ней больше не заглядывал и к себе не звал. Он вообще скрывался в высоком тереме, вроде бы совсем рядом, но при этом неизмеримо далеко. Котя порой бросала недовольные взгляды на хоромы, следуя к колодцу. Безотчетно ощущалось присутствие Дождьзова, вероятно, он с воеводами и боярами день-деньской совещался, как организовать оборону, как распределить оставшуюся пищу. Как? Очень просто: воинам побольше, а бесполезным созданиям поменьше. Разумеется, знать себя никогда не обижала, зато безответным девушкам без роду и племени не доставалось почти ничего — в случае установления мира всегда найдется немало новых. Князь-то на всех один.

Работа вместе со знахарем хотя бы что-то приносила, да еще Котя постепенно училась, как распознавать лекарственные травы, какие раны лучше смазать медвежьим жиром, а какие просто полить водой. После залпов горящих шаров многие страдали от ожогов. Жадные языки огня пожирали с одинаковым проворством бедняцкие лачуги или дорогие лавки в торговых рядах. Недавно сгорел причал вместе с последней ладьей, которую еще пытались починить. Впрочем, сбежать на ней все равно никому не удалось бы.

«Надо переждать. Армия тоже не сумеет стоять вечно. Надо переждать. Может, возьмут откуп и уйдут. Все-таки братья, все-таки казну пополнять надо», — уговаривала себя Котя, ныне глядя на бесконечные ряды неприятеля.

Наступала ночь и часто пожары вспыхивали именно в самый темный час, чтобы сбить с толку уставших людей. Последнее время приходилось буквально вгрызаться зубами в любую возможность отдохнуть или подремать. От усталости наступало какое-то одервенение, как у бездушной колоды.

— Началось, — обреченно выдохнул престарелый стражник, махнув Коте: — Спускайся, добрая девица, опасно здесь!

И она шла, прижимая руки к груди. А в избе ее встречал измученный взгляд перепуганной Жели, сварливые, с каждым днем все более страшные пророчества Юрены, которая не верила в победу, и ужас ожидания.

Мастерицы не пряли, а лишь сидели в темноте, забывая сменить лучину. И смотрели в оконце, но оно ничего не показывало. Временами кого-то скручивал нервный кашель, кто-то вздрагивал или смахивал слезы, сжимая кулаки. Несколько раз под гул очередного штурма Юрена заставляла их работать и при этом петь, намеренно погромче, чтобы заглушить идущие снаружи звуки.

— Ворота! Ворота разбили? Они в городе? — взвизгивал кто-нибудь и в страхе вылетал из избы, чтобы посмотреть.

Все ждали возвращения как великой милости, лишь немного успокаиваясь, когда оказывалось, что ворота все еще целы и выдерживают атаку нового «барана». Теперь же с восточной стороны снова закидывали горящими шарами, стрелами и массивными валунами.

Зарево нового пожара стелилось тревожной красной лентой, делая сумерки слишком душными и яркими для позднего часа. Неподвижный, почти осязаемый воздух не давал огню разгуляться, а мелкий дождь помогал тушить. Котя всматривалась в оконце, хотя оно обычно упиралось в каменную стену. Но в кладке просвечивали бойницы, по ним-то уже научились определять, насколько все серьезно. Вроде бы в этот раз опасность миновала. И все же рядом Желя не находила себе места, ворочаясь на жесткой скамье. Она испуганно подскочила:

— Там пожар? Пожар? Горим?

— Нет там пожара, милая. Детинец белокаменный, до нас огонь не доберется, — ласково шептала ей Котена.

Да, для Жели она превратилась в сильную Котену, казалось, способную одной своей волей остановить пламень.

— А если огненный шар долетит? — не унималась подруга, поглаживая живот, закрывая его руками. Лицо ее кривилось от всхлипов.

— Не долетит, голубушка, высоко мы, высоко.

Котена гладила ее по волосам, целовала в лоб, подносила сладкие настои из сушеных ягод и трав. Да еще поплотнее затворяла окна, чтобы в избе становилось потише. Иногда приходится лгать, но лишь во спасение. Правда убила бы Желю, как и правда о том, что она наскучила Дождьзову, он забыл о ней в череде более важных дел. А княгиня уж постаралась, чтобы утомленный военными делами супруг не проходил мимо бывшей прядильной мастерской, в которой ныне не прялки стрекотали, а щипалась корпия для повязок да сушились на печи остатки целебных трав. Вскоре они иссякли, вместе с ними стремительно таяли и последние запасы. А вместе с голодом приходили и злые хвори. Зимой они будто бы вмораживались в снег, летом же оказалось, что и вода из реки потравлена какой-то злой болезнью. По городу пополз мор.

— Из детинца не выходить, — приказал вскоре княжий знахарь помощницам.

Но на них сполна хватало ран, что получала дружина. Опытные воины по долгу нелегкой службы сшибались на стенах с наемниками Аларгата. Тогда происходили сражения одних искусных воинов с другими. И никто бы не предсказал их исход, но все-таки стены до поры до времени защищали.

Враги принялись накидывать земляные насыпи вдоль стен, чтобы облегчить себе новый штурм. Но в то время мор обрушился и на них. Оба лагеря страдали от отравленной речной воды, оба обвиняли друидов и кудесников противника. Из-за напасти итоговое сражение оттягивалось на неопределенный срок.

Люди мучились, а лето целиком вступило в свои права, раскрылось и расцвело. Лес за стенами высился сотнями зеленых великанов, небо отливало прозрачной лазурью. Только его жестоко коптил дым военных костров, отчего чудилось, будто черная смрадная окантовка венчает каждый предмет. Сам свет Барьера померк в юдоли страдающего города.

Где-то вблизи стены то и дело вспыхивали новые пожары, или на избах рисовали знак пораженных болезнью. Обездоленные слабые крестьяне из сожженных деревень больше всех терзались от напасти, лишние в городе, не имеющие своего угла. Некогда шумный стольный град невольно перестраивался под эту затяжную осаду: осыпались пеплом торговые ряды, выгорел дотла гончарный конец. На бывшем месте кузнецов и оружейников ютились в наспех сколоченных бараках нищие старики и женщины.

— Ничего, зато и врагам досталось, — старалась выглядеть бодрой Котена, хлопая то одну, то другую подругу по плечу.

Она знала одно: если вспомнит об унынии — пропадет. Поэтому она сутками что-то делала: то носилась по избе, то помогала раненым, а выглядела при этом напряженно веселой. Все вокруг поражались, как ей удается еще улыбаться, но никто не догадывался, что вместо улыбки застыл горький оскал. Они-то с Вен Ауром искали новую жизнь! И на короткое время поверили, будто нашли.

Теперь Котя впервые не ведала, доживет ли до конца лета. Обычно расцвет природы сопровождался новыми надеждами, новыми мечтами. У себя в родной деревне она каждую весну представляла, как уйдет прочь, кинется в лес. Сейчас хотелось того же, конечно, с Вен Ауром. Виделись они крайне редко. Кузницы перевели в детинец, но несчастные мастера за все время осады почти не покидали их, работая посменно. Иногда на несколько минут выходили вдохнуть свежего воздуха, чтобы совсем не угореть от жаркого дыма. В остальное время оттуда только доносились удары молотков на разные лады, да валил дым из труб негасимых печей. Лишь два или три раза Котя заставала в дверях измученного осунувшегося возлюбленного, хотя каждый день искала предлог, чтобы пройти вблизи заветного места.

— Вен! — только вскрикивала она с замиранием сердца и летела к нему навстречу.

Он заключал на короткое время в отчаянно крепких объятиях, перебирая совсем огрубевшими пальцами ее волосы. На прощание они успевали запечатлеть на растрескавшихся сухих губах друг друга один или два поцелуя. Но не больше. И даже поговорить не представлялось случая.

От таких встреч делалось даже больнее. Ведь все существо просило остаться рядом навечно, навсегда, не расставаясь ни на мгновение. Котя возвращалась в избу и хотела плакать, но рядом тихонько всхлипывала Желя. Поэтому слезы сами иссякали. Нет! Котена сильная. Если рядом кто-то слабый, Котена обязана оставаться сильной.

— Ничего, победим! И мы с вами поможем общему делу! — уверенно твердила она девушкам.

По ее нехитрым прикидкам осада не продлилась бы до зимы. С наступлением первых холодов и осенней распутицы вражеский лагерь лишился бы продовольствия. Реку умный князь после поражения на воде перекрыл и сделал несудоходной на несколько верст в обе стороны от города, значит, по воде им подвозить ничего не могли.

Хвори усилил бы холод. Значит, неизбежно случилась бы рано или поздно решительная атака, не прорыв с левого или правого фланга, а настоящая страшная битва. Обе стороны не собирались уступать, и долгая осада озлобила друг против друга бывших соседей, даже наемники из Аларгата не вызывали былой ненависти.

Ныне люди здесь ничем не отличались от созданий Хаоса, которые «друзей берегут, врагов едят». Разве не пожирали мясо неприятеля. Но так и устроен этот мир, так он и делится на своих и чужих. И хорошо, когда есть друзья: когда беречь некого, остается только вечная война. С миром и с самим собой.

Сердце Коти согревал Вен Аур, к тому же требовала заботы Желя. Если бы не они, добрая девушка иссякла бы в душе, ее место заняла бы черствая и даже жестокая Котена. Не хотелось терять себя.

«Когда война закончится, Вен, мы будем вместе! Обещаю тебе!» — твердила Котя, зов получался безмолвным, но она почти видела, как разносятся мелодичные переливы до гремящей кузницы. Ох, это строение! Эта проклятая кузница! Она поглотила Вен Аура, как огромный змей, сомкнула вокруг него огненную пасть. Ее Котя винила в своих печалях и проклинала себя в тот день, когда предложила им обоим пойти до стольного града. Лучше бы они отправились на Проклятый Архипелаг, или вовсе за край света, в Хаос. Там уж точно некому душить осадой города, потому что нет там ни князей, ни поселений. Каждый сам себе голова — и судья, и воин, и правитель. В мире людей все шло по человеческим законам. И почему-то первым из них оказывалась война, обернувшаяся осадой.

Лето тянулось нескончаемо медленно. Настала жара, река мелела, даже колодцы уныло скрипели воротами. Желя страдала от духоты, воины мучились под железом кольчуг. Даже набеги неприятеля на стены сделались реже, потому что сражаться в жару умели только наемники из Аларгата. Возле их страны, что лежала за морем Кахи, вилось теплое течение, дарующие мягкие зимы и знойные ветра в другое время года. При этом большую часть страны покрывала пустынная каменистая степь, оттого ее горбоносые смуглые жители промышляли военным делом. И если у Игора в охране были, вероятно, клятвопреступники или недоучки, то под знаменем Молниесвета теперь выступали лучшие из лучших. Они наводили ужас, когда поднимались стеной красных пластинчатых доспехов и остроконечных шлемов.

Их не отгоняли чаны кипятка, град стрел и камней, а их атаки отбивала только княжеская дружина, потому что обычных ратников алое море просто сметало. Котя с содроганием глядела на это со стены крепости. И с каждым днем в ней крепло желание убежать, скрыться от этой кровавой волны. Верно, двое скитальцев уж нашли бы себе другое пристанище. Она надеялась поскорее сказать об этом Вен Ауру, вырвать его из пасти кузницы, в чем есть, побросать бедный скарб и снова бежать и бежать прочь.

Но она возвращалась в избу, видела исхудавшее лицо Жели, слышала ее тяжелое дыханье, потом ловила испуганные взгляды двух вдов и сглатывала свой страх, как ком лежалой шерсти. А только такая и осталась, потому что они больше не пряли: редких коз недавно зарезали. Мясо иссякало и на княжеском столе. При воспоминании об этом хотелось снова бежать. Котя уже почти твердо решила, уговорила себя, но ночью Желя разбудила ее, дотронувшись до ладони тонкими, почти призрачными пальцами.

— Что такое? Пить хочешь? — устало спросила Котя.

Она измучилась от вечных кошмаров Жели. Самой ей по-прежнему почти ничего не снилось. Уж точно не все эти ужасы. Хотя преследовало, как в бреду, безотчетное ощущение «красной волны».

— Котя… А ты что любишь делать? — совершенно спокойно отстраненным голосом спросила Желя.

На губах ее даже играла улыбка, лишь застывший взгляд лунатика выдавал неправильность безмятежного вопроса.

— Вышивать и охотиться, — устало отозвалась Котя, нахмурилась, но с трудом тоже улыбнулась и продолжила: — А ты?

— Петь и танцевать.

— Так это тебе с кудесниками представления давать. Только срамное это дело для приличной девушки.

Они говорили как будто весело. В эту ночь никто не лез на стены, не кидали огненные шары — наверное, в этом нашелся повод для нежданной радости. Или они обе справляли поминки по непрожитым жизням. Голос Жели надломился, задрожал:

— Приличной…эх, приличной, Котя… Кто же из нас приличный? Мы здесь и не стражники, и не воины, и не жены верные. Но хорошо, что ты здесь.

— Я рядом, все в порядке.

Котя повернулась на бок и обняла Желю, осторожно, чтобы не задевать живот. А он все рос и рос, новая жизнь теснилась в нем и не понимала, почему ей достается так мало пищи. Не вовремя, все не вовремя случается, чаще всего — именно такое. Радовало, что бабка Юрена вспомнила, что когда-то числилась повитухой. Котю все равно не допустили бы как незамужнюю девушку.

— Да, ты рядом. И это хорошо, — кивала Желя, зарываясь в волосы. — А то ведь Омуты твои сожгли.

Она говорила отстраненно, уже не плакала в последнее время. Слезы иссякли в ее широко раскрытых в немом вопросе глазах. Теперь она словно бы пыталась понять, как все это случилось с ней, что ее ждет. И неопределенность осады смешивалась с неуверенностью в своих силах дать начало новой жизни.

Коте мать всегда говорила, что фигура у нее подходящая, бедра достаточно широкие, тело крепкое. Да для кого подходящее оказалось-то? Для Игора? Воспоминания о нем приходили постылыми тенями, иногда Котя плевала через левое плечо в темноту или читала краткое обращение духам, и они тут же исчезали. О таких лучше и не вспоминать. А вот мысли о собственной деревне не покидали, сдавливая горло ощущением обреченности. «Омуты-то сожгли, а про мою деревню я и вовсе вестей не получила», — с горечью подумала Котя. Круг потерь все сужался, как оцепление града. В детинце остались последние дорогие ей люди. Но хотя бы рядом, пока что рядом.

— Выходит, хорошо, что ты раньше ушла, — улыбнулась Желя, но отчего-то заунывно выдохнула, уставившись в потолок: — И огонь идет за тобой…

— Не хочу огонь, — вздрогнула Котя. Она уже горела в тереме зимой и до дрожи боялась жалящих поцелуев рыжих лепестков.

— Не хочешь? У тебя даже полюбовник подмастерье кузнеца. Или бросил он тебя так же, как князь меня? — отозвалась Желя, точно со скрытой злостью и обидой.

— Не бросил! И князь тебя не бросил!

Последнее время с губ Жели срывались странные вещи, словно бы ей открывалось что-то неведомое, невысказанное.

— И огонь идет за тобой, — шептала Котя на следующий день, когда вновь вспыхнули пожары возле деревянной стены.

Во многих местах от нее оставались угольки поверх земляной основы. Прорехи заваливали камнями и мусором, остававшимся от сожженных домов. Котя мучительно разглядывала, как раскрываются новые и новые пламенные цветы, бьющиеся в безумном танце. Где-то там снова шел бой, и снова приносили раненых. Котя научилась перевязывать руки и ноги, накладывать корпию на рассеченные клинками края плоти. Но часто доставляли и умирающих, подхватывая с передовой всех живых. Котя не считала, скольких проводила на тот свет.

«Ой, лето-то богатое случилось… Листопадное! Лето-то красное», — только застывало в ее голове искаженное причитание. Теперь воспоминания детства о первом столкновении со смертью не казались такими уж страшным. В цельном гробу-колоде тогда лежала почившая с миром старушка. Совсем другие чувства овладевали, когда на двор вносили молодых гридней с проломленными головами, отсеченными ногами или пробитыми животами.

Стоял жуткий смрад: от запаха копоти, крови и облитых потом тел устойчиво кружилась голова. Котя вместе с остальными женщинами помогала, как ее наставлял престарелый знахарь. И в кружении от раненого к раненому ей казалось, что она побывала вместе с ними в гуще сражения. Тогда она радовалась «жадной» кузнице, ведь ее Вен Аур был надежно спрятан в ее пасти. Оттуда выносили починенные кольчуги, наконечники стрел, перекованные или распрямленные мечи. Зачастую они забирались у павших. И исцеление оружия проходило менее страшно, чем исцеление людей.

Удел женщин и немощных — видеть другую сторону войны. Не боевую удаль, не столкновение на поли брани, а его последствия. Неизвестно, что еще хуже. Зрелище множества окровавленных изувеченных тел после очередной атаки наемников Аларгата сводило с ума.

«Только бы Вен Аур не попал в этот ужас! Только бы…» — исступленно заклинала Котя, утирая редкие слезы. Но они иссякли, когда прямо на ее руках умер раненый в грудь парень, по виду ровесник возлюбленного. Она наклонилась и поднесла к посиневшим губам плошку целебного отвара, да они судорожно раскрылись в последнем вдохе. Котена вблизи увидела, как исходит из тела жизнь, отлетает и уносится под сень десяти духов. Лучше уж верить, что они где-то есть, что где-то заботятся обо всех умерших.

«Только бы Вен Аур оставался в кузнице!» — твердила Котя, но ее слабые мольбы не сбылись.

Это случилось в конце лета, когда город хоть немного преодолел мор и голод — в уцелевших садах и огородах кое-как поспели плоды. Болезнь откатилась за стены, настигая все больше лагерь противника. Основные силы наемников Аларгата постепенно рассеивались после многочисленных штурмов и попыток проникнуть в город тайными путями.

Один отряд поймали у детинца еще утром, их допросили, а потом посадили на кол и для устрашения выставили на внешнюю стену. Но за пределами города все еще пенилось буйное море дружины и обычных ратников Молниесвета. Сам же князь не собирался уступать. Видно, давно искал предлог захватить земли брата. Но разве есть какой-то интерес до этого у обычных людей? Котя даже не осталась на казнь. Толпа поднялась с факелами в ночной мгле, чтобы показать неприятелю тела неудачливых лазутчиков. На земляной стене велись какие-то переговоры, а если по-простому — обмен угрозами. Значит, атаки не обещалось какое-то время. Значит, даже у кузнецов нашлась бы свободная минута. Котя устремилась к заветному строению, откуда доносился нестерпимый жар, но тут ее дернула в сторону до боли знакомая мозолистая рука.

— Котя!

— Вен!

Больше слов не требовалось, остались только суетливые мучительно сладкие поцелуи. Исхудавшие лица, обветренные губы, полубезумные от измотанности взгляды — не для сказок картина, не для красивых песен. Они оказались вдвоем возле прогалка межу каменной стеной и деревянной избой, скрытые от посторонних взглядов. Над ними только вилась густая паутина. Сквозь нее трепетал темно-синий отблеск неба.

— Наконец-то! — сладко вздыхала Котя. — Тебя отпустили отдохнуть?

— Да куда там отдохнуть! — потупился Вен Аур, не выпуская из крепких объятий.

Руки его совсем огрубели, от светлой бороды устойчиво пахло паленым, да и на рубахе оставались следы от шальных искорок. Но кузнецы укрощали огонь, учили этого хищника служить человеку. Недаром кузнеца в каждой деревне считали почти колдуном. Да не хватало настоящей магии, чтобы дать новые силы изможденному телу и чтобы отвести угрозу от града.

Вен Аур вновь привлек к себе Котю, зарылся в ее макушку, трепетно вдохнул запах волос, обнимая за талию, гладя спину.

— Как же я устал, Котя, как я устал! — воскликнул он. — Я и раньше уставал, но не так. Это хуже, чем сидеть в клетке у кудесников. Да нет, почти так же. Скажи, ты знала, что случится такое?

Его руки дарили покой, ощущение защиты. Зато его надрывные слова обескураживали, заставляя вновь напоминать себе, что Котена обязана быть сильной.

— Нет, не знала. Поверь, никто не хочет сидеть в этой ловушке. Но выбора у нас нет, — твердо ответила она и снова потянулась губами к его лицу, чтобы успокоить.

Но он отстранился, заглянув в глаза:

— Поэтому надо разомкнуть эту ловушку! Я знаю, как звери отгрызают себе лапы, чтобы освободиться из капкана. Похоже, нам предстоит проделать что-то похожее.

Ладони его легли на плечи, но Котя ощутила лишь холод. Его до дрожи нежные объятия, его странные речи и еще этот напряженный слишком ясный взгляд — прощание. Нет, он не бросал, он прощался, как это делали воины перед битвой. За что? За что, духи милосердные?

Так же ушел страж, который долго ухаживал за вдовой из прядильни. Ушел, чтобы через пару часов его принесли на собственном щите, окровавленного, с отсеченной ногой. Вдова перевязывала его раны, причитала, молилась духам, обещала родить много сыновей. Но он все равно не выжил.

Теперь и Вен говорил так, словно собирался уйти в это страшное месиво. Почему? Зачем? Обычно лучшие подмастерья кузнецов ценились наравне с мастером и до последнего оставались за безопасными стенами. Хотя бы за него сердце не болело вечной тревогой. А теперь заболело и почти разорвалось.

— Что случилось, Вен? — глухо спросила Котена, сжимая кулаки и опуская голову.

— Я не должен тебе рассказывать, никому не должен, потому что в городе много шпионов, — мрачно отозвался Вен Аур, отводя взгляд в другую сторону.

— Но я-то не шпион.

— Да. Тебе можно. Мы же с тобой как одна судьба. Почти…

— Вен! Что же случилось? — почти выкрикнула Котя, чувствуя, как разговор уплывает от темы, от ужасающей правды.

Возлюбленный вновь посмотрел прямо в глаза и молвил негромко, почти шепотом:

— Собирают отряд храбрецов, чтобы поджечь вражеский лагерь.

— И… и что? При чем здесь ты? Ты здесь при чем?

— Пока они строят вал вокруг стены, чтобы легче перемахнуть через нее. Если так пойдет и дальше, нас всех загонят в детинец, — торопливо продолжал Вен Аур. — До осени ждать нельзя. Если сжечь их палатки, создать сумятицу, они нападут. Тянуть больше нельзя, иначе мор скосит наше войско, а голод довершит дело. Тут уж либо всем сражаться и умирать, либо…

— Не надо умирать! — воскликнула Котя, вцепившись в плечи Вен Аура.

Она с силой потянула его рубаху на груди, едва не разрывая небеленый лен. Пальцы дрожали, как и все тело. В горле теснился крик, и хотелось призвать все силы себе на помощь, лишь бы любимый никуда не уходил. Лишь бы не нависала над ним черная тень погибели. Котя не видела героев, которые приносят победу на поле брани или в обороне стен. Зато насмотрелась на раненых — стонущих, искалеченных. Некоторые из них и людей-то почти не напоминали, покрытые ожогами, с выбитыми глазами или отрубленными губами. Представить, что Вен Аур… Нет! Лучше бы она вовсе не умела ничего представлять.

— Мы победим. Обязательно! — говорил он уверенно.

Мальчишка, смелый самоуверенный мальчишка. Да что он понимал? Но Котя одергивала себя, вспоминая, в каком жестоком месте он вырос. Его сражения начались раньше, чем эта осада. И больше его убивала непомерно тяжелая рутина.

— Вен, а что же отряд храбрецов? Как они вернутся в город? — чуть спокойнее спросила она, но ответ вновь сразил ее:

— Никак.

— И ты… Ты… Ты оставляешь меня? Оставляешь, чтобы я превратилась в Генерала Моля с его «песней»? Да разве других не нашлось бы, Вен! Других, кто потерял все и жизнью не дорожит!

Слезы обожгли глаза, как искры из печи. Котя билась и вырывалась, когда Вен Аур пытался обнять ее. Он перехватил ее запястья, но в ход пошли зубы, она прихватила его щеку. А он терпел и вскоре лишь нервно замурлыкал. Кошки тоже порой поют не от радости, а от сильной боли, чтобы хоть как-то успокоиться. И все же это помогло им обоим. Котя прильнула к его груди, почти повисла, слушая удары сердца. Тук-тук… Тук… Лишь бы не прервались. Она вслушивалась все внимательнее, точно памятью своей сумела б сохранить биение этого сердца.

— Котя! — вновь обратился к ней Вен Аур серьезно. — Я пообещал, что буду ради тебя человеком. А людям приходится принимать сложные решения, более сложные, чем нам.

— Но не такие! Не такие! Я не отпущу тебя! Сбежим, сбежим от них! Ты же сумеешь… Ты же… — умоляла Котя, целуя его лицо: щеки, нос, веки, только не губы. Пока не губы. Не тот случай. Поцелуй в губы означают либо радость, либо прощание. Так уж повелось у них.

— Нет. Я дал слово служить Дождьзову, — серьезно и сурово ответил Вен Аур. — А настоящие люди держат свое слово. Я вернусь. И попробую хоть кого-то вывести. Ты же помнишь, как я умею?

В тот миг он совсем не напоминал мальчишку. За время работы в кузнице он и так раздался в плечах, стал более кряжистым и мускулистым. В зеленоватых глазах пропал лукавый блеск. Светлая борода достаточно отросла и покрывала исхудавшие щеки. Черты лица заострились. Пожалуй, они оба то ли повзрослели от испытаний, то ли постарели от невзгод.

— А если на тебя нападет Генерал Моль? — снова дрогнул голос Коти.

— Генерал Моль? Тем хуже для него и для наших врагов!

Вен Аур храбрился, но у него самого нервно подрагивали уголки губ. Мальчишка из него исчез, но кто говорит, что взрослым мужам не бывает страшно? Страх — это порой залог жизни. От страха потерять кого-то, оставить в одиночестве стремятся вернуться, выжить любой ценой. Слепая отвага кидает на копья. И Котя надеялась, что она не захватит возлюбленного во время рискованной вылазки.

— Но ты же… ты же говорил, что превращаться на долгое время в облако тьмы — это опасно, ты можешь… можешь слиться с Хаосом. А это ведь… это ведь смерть у вас так называется?

— Это не совсем смерть. Но… Не бойся! Я смогу вовремя вернуться. Прибегну только в крайнем случае.

Она едва сдерживала себя, ведь с начала лета ей так долго приходилось быть сильной. Самое ужасное лето в ее жизни, проклятое, отмеченное бесконечным страхом. Она нашла успокоение в крепких объятиях Вен Аура, как случалось всегда зимой, в то далекое время. Возможно, именно тогда они были счастливы, вместе, рядом, одни в огромном снежном мире. Теперь же, когда ничто не заставляло скрывать чувства, их разрывал тяжелый удел. Быть человеком означает принимать нелегкие решения — так твердил Вен Аур, а Котя не могла остановить его. Так нужно, понимали они оба, так правильно. И все же невыносимо!

Они еще долго стояли обнявшись, но он ушел в ту же ночь, покинул детинец, отправляясь навстречу смертельной опасности.

Два сражения

Нападение случилось на рассвете, когда белесые сумерки растекались туманом. Тогда-то противник наиболее уязвим. И впервые Котя от предельного напряжения смотрела не своими глазами. Она видела сон, но настолько реальный, что в нем мелькали даже запахи — прелая земля, подгнивающий речной тростник, несколько разгоряченных тел, смазанные кольчуги.

Отряд из десяти человек спускался к реке, затем погружался в воду и проплывал между камышей и осоки по одному из ериков в сердце вражеского лагеря. На лицо налипала тина, к коже приставали пиявки. Их с отвращением отлепляли, но старались по возможности не шуметь.

Вместе с отрядом следовал и Вен Аур. Ведь сам же упросил кузнеца отпустить его! Уверил, что вернется. Лучше бы и Котю так же обманул. Иногда лучше солгать для спасения. Но иначе она бы не узрела в вещем сне, как несколько храбрецов, сливаясь с тенями деревьев и избегая отблесков походных костров, скользят по лагерю. Они подбирались к палаткам с едой и оружием.

Они разделились и, кажется, не оставили себе шансов вернуться назад. Вен Аур метнулся куда-то облаком мрака, никем не замеченный. Только уныло завыл пес, когда мимо него пронеслось олицетворение самой ночи. Вскоре пришлось собраться вновь в человеческое тело, но уже с клыками и когтями. Да разве помогли бы они против луков и клинков? Котя испуганно пошевелилась, едва не разбудив себя. Но так бы прервалась загадочная связь.

Вен Аур действовал уверенно и осторожно, это успокаивало. Когтями он полоснул вдоль шеи часового, утащил тело за дерево и проник к обозам с продовольствием. Хватило нескольких уверенных движений кремня над трутом, чтобы высечь искру. Показался едва заметный огонек, высушенная трава занялась, и Вен Аур подложил ее под тряпки, укрывавшие припасы. То же он проделал еще несколько раз, переметнувшись от одной телеги к другой.

— Пожар! Пожар! Тушите! — попытался закричать кто-то, но Вен Аур тут же поразил и врага когтями.

«Доберись до Молниесвета! Убей его! Тогда все прекратится!» — хотела бы сказать Котя, радуясь тому, как споро управляется возлюбленный. Он оказался в своей стихии, действуя, как охотник, скрытно и стремительно. Но вскоре лагерь пришел в движение. С разных концов донеслись крики:

— Пожар! Пожар!

Никто не ожидал вторжения с заболоченного и затерянного среди деревьев ерика. Вен Аур умолчал, что именно он разведал этот путь. Похоже, он не все время проводил в кузнице: облаком мрака летал и над вражеским лагерем, и над городом. А Коте ничего не рассказывал, чтобы та не волновалась. Но теперь-то она перенеслась в его сознание. Она так боялась за него, что теперь смотрела его глазами. Жаль, что в ее сердце не перетекала его отвага.

«Вен! Уходи! Уходи оттуда!» — только взмолилась она, когда весь лагерь поднялся по тревоге. Уже полыхали обозы с провиантом, кто-то убил местных оружейников и подпалил шатры, где спали ратники. А Вен Аур упрямо пробирался облаком тьмы вперед. Он лишь изредка возвращался к человеческой форме, тогда связь почти прерывалась. Но с каждым разом картинка вырисовывалась все отчетливее. Он не возвращался целиком к человеческому облику. Когда поднял руку, та оказалась полупрозрачной. Зато горящее полено из костра выглядело однозначно и убедительно. Его Вен Аур закинул в высокий шатер. Ткань запылала быстро, и из него вылетел человек в красном панцире.

«Командир наемников Аларгата! Вен! Вен! Он тебе не по силам!» — ужаснулась Котя, но Вен Аур вновь обратился в облако мрака. Он накинулся на врага и обволок его плотным туманом со всех сторон. В Хаосе люди не выживают, просто задыхаются, и командир наемников не стал исключением, когда его накрыла непроглядная мгла.

Но тогда же Котя почувствовала, как тает человеческое тело Вен Аура. Она не хотела терять его! Не хотела, чтобы исчезло любимое лицо, переливчатые глаза, изогнутые мягкие губы, сильные теплые руки. Так больно терять то, что едва обрела! Да и саму ее душила эта тьма, наваливаясь черной волной.

«Нет! Вен! Нет! Мы оба погибнем!» — воскликнула немо Котя, издавая неразборчивый стон.

— Котя!

Это голос не Вен Аура, это не его теплые руки на ее плече. Кто посмел тревожить? Кому понадобилось? Зачем? Ей был нужен только Вен Аур! Ее Вен Аур! Или он уже растворился в Хаосе? Во имя кого? Во имя проклятого князя? Двоих князей, которые затеяли ссоры за земли? Пропади оба пропадом! Пропади…

— Котя!

Голос повторился, уже более отчетливый и настойчивый. Сварливая бабка Юрена вторглась на поле боя. Нет, что-то не так. Котя распахнула глаза, тяжело дыша. На груди словно лежал камень — так тяжело дался первый вздох после пробуждения. Похоже, она и правда едва не слилась с Хаосом.

— Котя, ты кричала во сне, — испуганно прошелестела Желя над ухом.

— Не мудрено, — фыркнула бабка Юрена. — Будить сразу надо, Желя, а то подружка твоя всех нас перебудила! А руками-то как махала! Того и гляди в глаз ткнет.

Котя покраснела, не представляя, что творилось с ее телом в момент связи сознаний. Но тут же ею овладел предельный ужас.

Вен Аур! Вен!

Она отстранилась от всех и босая вылетела за порог избы. Рассвет уже переливался зелено-розовыми лучами, но ярче него сквозь бойницы сияло пожарище. Враги помогли городу, когда нарыли вокруг стены насыпей, теперь именно они защищали от огня. Отряд добровольцев выполнил цель. Но кто из них еще оставался живым? Зачем только Вен придумал себе такой долг! Или считал, что так избавит Котю от мучений? Ее сердце разрывалось от тревоги: она не слышала песню! Та прервалась и, как говорил Генерал Моль, настала звенящая ледяная тишина. Полное ничто.

Тишина! Как страшно вслушиваться в тишину посреди сотни звуков. Котя стояла посреди двора, как блаженная, бесцельно впиваясь взглядом в огонь, объявший вражеский лагерь. Где-то оборвалась песня… Где-то… Нет! Она вновь появилась!

«Вен! Ты вернулся!» — ликовала Котя. Ее любимый, ее смелый Вен Аур вновь вернулся в человеческое обличие. Хаос не поглотил его образ, не обратил в колышущийся отпечаток ночи.

Руки Коти повисли плетьми от усталости, но сердце наполнялось радостью. Ведь он победил! Выиграл свое сражение, которое остальным оказалось не под силу. Он остался жив, песня сохранилась, их вечная связь душ, их неизменная свобода воли. Свобода в предназначенности друг другу. Она давала смысл жизни, позволяя бороться дальше. Но ноги подкосились, а небо устремилось навстречу, словно в тот миг Барьер упал на землю. Коте показалось, что она всего лишь моргнула. Где-то далеко, за пределами ее сознания, она оцарапала руку о поленницу и подвернула лодыжку при падении. Или не она, или кто-то другой. После путешествия между сознаниями она уже не ведала, чье это тело, кому оно принадлежит. Всего лишь моргнула — не более, всего лишь на мгновение прикрыла отяжелевшие веки…

— Голубушка! Очнись! Очнись! Милая!

Кто-то теребил за плечи, поднося глиняную плошку к губам. Из нее же брызгали на лицо холодной водицей. Котя с трудом приоткрыла глаза. Яркий всполох неба, путешествие на стену, кружение образов и обостренных ощущений, превращение в облако Хаоса, парение вне всего и над всем — все это растворилось и ушло. Снова предметы означали лишь то, что могли означать: молчал криворогий ухват у печи; застыли старой древесиной четырехлапый стол и две длинные скамьи под ним; печально ютились в дальнем углу заброшенные прялки. Ветер из окна колыхал занавесь на лежанке.

— Голубушка, это ты от голода? Котенька! Не отдавай мне больше свою еду, пожалуйста. Я и так выдюжу!

Кто-то ронял слезы на щеки, они текли к вискам, заползали за уши, тревожа горящую голову прохладой. Кто-то… Да кто же еще шептал с такой нежностью и трепетом? Пригожее, но изможденное лицо Жели показалось из полумрака сумрачной избы. Она стояла по левую руку, склоняясь над скамьей. Котя же ощущала во всем теле слабость, но одновременно странную уверенность.

— Не от голода, — тихо проговорила Котя: — Мой кузнец вчера отправился с отрядом, чтобы устроить тот пожар.

— Но ведь… Из них никто не вернулся… — тихо проговорила Желя.

Котя приподнялась на локтях и нахмурилась:

— Не говори того, что не знаешь! Он вернулся! Вернулся!

Острое желание найти Вен Аура пронзило сердце, придало силы. Котя вскочила с лавки, наспех натянула сарафан и лапти, оставляя Желю в недоумении. Только бы узреть воочию, что любимый вернулся, только бы обнять его, прикоснуться именно к нему, привычному, теплому, а не сумрачному облаку Хаоса, не этой первородной неразборчивой массе. Она хотела остаться рядом до самого конца, слышать песню, но рядом с человеком. Он же не лгал, что в двадцатую весну выбрал этот облик. Лишь бы не солгал!

Котя выбежала из избы и кинулась к кузницам. Уже вечерело. Тени удлинились, из-за стен доносился удушающий запах дыма и паленого мяса. Лагерь противников не ожидал дерзкого нападения. Но выжил ли хоть кто-то из защитников города? Котя кинулась к знакомой двери кузницы, на нее пахнуло жаром, отчего перехватило дыхание. Она до боли вцепилась побелевшими пальцами в массивный дверной косяк, спросила:

— Где подмастерье?

Старый кузнец поднял глаза, тяжелый взгляд из-под кустистых бровей поверг в смятение. Он ответил:

— Ушли оба давеча. А завтра бой, так и мне придется выйти с мечом. Ты тоже готовься, девица. Они пробьются к детинцу, слово даю, пробьются. Войска из Эрома не успеют подойти к началу сражения.

«Какие еще войска из Эрома?» — подумала Котя, но вспомнила о княгине из дальней страны. Выходит, кто-то спешил им на помощь. Еще оставался шанс победить, и каждый из защитников города не собирался дешево продавать свою жизнь. Но неужели пришлый чужак отдал ее за всех этих малознакомых людей?

Котя выпорхнула из кузницы, вдыхая свежий воздух, но давилась им, сгибаясь пополам. Она сиротливо обнимала себя руками. Да, все несчастные сироты в жестоком мире, переполненные его одиночеством и неизвестностью.

«Вен! Вен Аур! Ве-е-ен!» — мысленно закричала Котя, мечась по княжьему двору и всему детинцу. Она оббежала все доступные ей места. Песня звучала где-то совсем рядом: живой! Живой! Но что если он растворился в воздухе, обратился всем и ничем? Котя слепо тыкалась в стены, перебирая дрожащими пальцами по бревнам срубов.

Прядильня осталась позади, а дальше находились только княжьи хоромы. Котя бродила вокруг гульбищ и украдкой заглядывала в окна. Из повалуши и горницы через открытые окна доносились приглушенные голоса. Возможно, там заседал на военном совете сам Дождьзов с боярами. Но отчего же песня Вен Аура исходила откуда-то сверху? Наверное, он стоял на крыше. Только… зачем?

Котя остановилась в полнейшей растерянности. Она совсем запыхалась и вскоре отошла к колодцу, чтобы испить студеной водицы. Ведро поднималось со дна неохотно, руки дрожали. Черпак холодной влаги приятно успокоил горящие растрескавшиеся губы. Но общее смятение не уходило. Котя вновь вернулась к терему, и в тот миг зов усилился, затопил сердце долгожданной теплотой. Глаза все еще не находили Вен Аура. Подтачивала силы мысль о том, что он растворился в воздухе, витал рядом бесплотной тенью. Но в больший ужас повергло непонимание: он появился, да, вышел навстречу. Другой вопрос, откуда…

Вен Аур спускался с высокого крыльца расписного княжьего терема. Деревянные ступени скрипели под дорогими сапогами. На нем красовался новый синевато-зеленый кафтан, стянутый алым кушаком с кистями. На втором поясе из добротной кожи висел в новых ножнах длинный двуручный меч, придавая походке Вена нечто новое, по-своему величественное.

— Ты… Ты жив! — только выдохнула Котя, и вновь горло перехватила невидимая рука.

— Жив, — кивнул кратко возлюбленный.

— Где же ты был?

— У князя в тереме, — ответил он отрывисто, словно себе не веря.

— У… у князя? Князя?

Ноги Коти невольно подкосились от изумления, она стерла пот с лица, отчего неизменный венчик съехал набок. В это время Вен Аур поднял глаза, губы его дрогнули, неуверенно, как у провинившегося мальчика.

— Извини, что не пришел к тебе раньше. Котя! Прости! — Он порывисто бросился навстречу и обнял, однако же помрачнел: — Но когда князь узнал, что кто-то уцелел, он потребовал нас к себе с донесением. Мы разведали, как стоят войска, убили несколько командиров. Еще мы подожгли их гадкие орудия и таран.

— Вен… Сколько же вас выжило? — встревожено спросила Котя.

Но все тревоги ее временно отступили. Остался только Вен Аур, ее возлюбленный. Окутывал его травянистый запах леса, его зов успокаивал заходящееся сердце, вновь обнимали его мозолистые руки. И прочий мир исчезал, оставлял в покое. Хотя бы на время, на слишком короткое время.

— Трое. Я вытащил двоих, — невесело продолжал Вен Аур. — Когда…

— Когда снова обратился в облако Хаоса.

— Да. Котя! Ты спасла меня! Я терял себя в этой тьме. Мысли путались, я забывал имена и цели. Было очень страшно. Но твоя песня, твой образ — они заставили меня вернуться, вспомнить свою истинную форму.

— Истинную?

Котя помнила, что в истинной форме он являлся к ней огромным волком с короной из ветвей и мхом вместо шерсти. Чудесное, но неведомое создание, не принадлежащее миру людей. Котя порой скучала по этому образу, но хотела видеть рядом ставшее невыносимо привычным лицо, ловить ласковый блеск в глазах, прикасаться к теплым устам.

— После встречи с тобой именно эта форма для меня истинная.

— Вен… Пойдем. Пойдем со мной.

Котя прижалась к его широкой груди и потянула его за руку, мягко увлекая за собой. В минувшую ночь она едва не потеряла его. И устрашилась, что ждет их дальше.

— Куда? — не догадывался он.

— Узнаешь.

Она неуклонно вела за собой, ничего не объясняя. А он совсем ничего не понимал, совсем ни о чем не догадывался. Милый юный волчонок, ее великий герой с настоящим мечом воина дружины. Князь одарил его милостью за подвиги в неравной борьбе. Котя же хотела подарить нечто другое, не за ратную славу, не за дорогие подношения. Она вспоминала и вспоминала слова старого кузнеца — наутро бой. Возможно, никому из них не суждено было пережить его. Она поняла, что настало время, когда запреты излишни. Все ее существо замирало от беспредельной радости и стенало от скорби грядущего. Прошлое растворилось дурным сном, будущее еще не настало, но настоящее, короткое и неуловимое, оставалось их верным союзником.

— З-зачем мы здесь? — замялся Вен Аур, когда они очутились в полумраке бревенчатой бани, где обычно мылись мастерицы и простой люд с княжьего двора. Кузнецы, видимо, тоже.

— Чтобы побыть вдвоем. Хоть на день, хоть на час. Сколько нам дадут времени, — выдохнула Котя и потянула за тесемки на вороте своей рубахи.

Затем она расстегнула застежки на кафтане опешившего Вен Аура. Как будто он до сих пор не догадывался…

— Я думала, что потеряла тебя, — прошептала Котя, вздрагивая и прижимаясь к нему.

Он перехватил ее руку и поцеловал запястье, потом засучил рукав ее рубахи и дошел до локтя, затем перешел на ложбинку между ключиц, поднялся на шею. И вот вновь встретились их губы. Обоим сделалось невероятно жарко, хотя вскоре оба остались лишь в длинных рубахах. Полумрак неизменно скрывал недостойную наготу.

— Скажи, ты веришь в духов? — спросила Котя, разрывая жаркий поцелуй.

— Нет. Я верю в Хаос, — отвечал Вен Аур.

Значит, они оказались в самом подходящем месте, ведь в банях никогда не ставили воплощения десятерых.

— А в Хаосе есть обряды свадебные? Друиды? — лукаво улыбалась Котя, и без того зная ответ.

Она потянула рубаху Вен Аура вверх, и вскоре он остался обнаженным по грудь. Давно же она задавалась вопросом, служит ли ему одежда измененной шерстью, мехом. Нет, не служит. Под ней переливаются тонкие жилистые мышцы.

— Нет. Есть судьба, а дальше только двое, как один, — вновь прильнул к ее устам любимый.

И она с жадностью утопающего ответила на поцелуй, словно только он вдыхал в нее жизнь. В эти сладкие мгновения отступал лик самой смерти.

— Так, может быть, не ждать ничего? — только выдохнула Котя, кладя ладони Вен Аура себе на талию и спуская их ниже, на широкие бедра.

— Котя… — неуверенно выдохнул он.

Она пристально посмотрела на него и провела по щеке тыльной стороной ладони.

— Все и так думают, что мы с тобой давно уже «двое, как один». А мы все ждем чего-то. Но вот сейчас, здесь… У нас нет времени, чтобы ждать. У нас вообще нет времени!

Слезы внезапно застлали глаза, дрожащие руки путались в оставшихся тесемках рубахи. Та все не желала сниматься, а Вен Аур отчего-то не помогал. Зачем? Чего ждал? Он лишь обнял ее, обвил руками и уткнулся в волосы, едва ли сам не сотрясаясь от рыданий:

— Не могу, Котя. Нет! Я тебя никому не отдам. Не могу… Не так, не здесь, не сейчас.

— Боишься духов?

Голос дрожал и ломался, Котя исступленно дотрагивалась до его груди, нащупывая корки рубцов, приникая губами к свежему шраму, пересекавшему наискосок верхние ребра, целовала едва зажившую рану на плече. Она словно извинялась, молила о прощении свободолюбивое создание Хаоса, которое отчасти по ее вине заточили в ловушке осажденного града.

— Духов? Я людей боюсь. Завтра битва. А если меня убьют? И как ты останешься одна? Возможно, еще и с новой жизнью под сердцем. Нельзя так.

Голос Вен Аура звучал приговором. Он отстранился, приникая горящим лбом к ее ледяному лбу. Они так и застыли на время, прикрывая глаза, словно надеялись услышать мысли друг друга. Но оба слишком измучились, оба слишком слабо сознавали происходящее между ними.

Скорая развязка этой страшной истории толкала на странные деяния. Оба старались не мыслить, как предстоит пережить грядущий день. Лишь бы его пережить! Вот и все, что просили у духов, у Хаоса. Хоть у кого-нибудь. Если случилась их встреча, если вместе они перебороли столько ненастий, неужели не осталось в этом другой цели? Неужели обоих ждала смерть на стенах детинца?

— А ты… Не погибай. Только не погибай, я же без тебя не выживу!

Крик сорвался в плач. Котя прижалась к груди Вен Аура. Рыдания душили, и она давали им волю, чтобы наутро сделаться сильной, суровой и твердой, как кремень, Котеной. Ей предстояло сражаться наравне со всеми. А ему — того хуже. Дарованный самим князем меч — это не милость, а проклятье. Из одного сражения немедля в другое.

— Все говорят, что я создание Хаоса… Так вот это настоящий хаос! Его воплощение! И это придумали вы, люди, — шептал сдавленно Вен Аур, беспрестанно гладя по волосам, целуя в виски, оттого позвякивая кольцами на них.

— У вас в Хаосе не воюют? Да? Правда? Есть такие места, где не воюют?

— Воюют везде. Но не так! У нас охотятся, не более того. Не мучают столь долго и изощренно. Если у нас и велись когда-то войны, то еще до нас, до Хаоса и его воли.

— Так у него есть воля?

— Да, он почти разумен. И мы его часть. А вы… Вы неразумны, раз способны на такое. Все одинаковые, все такие похожие друг на друга. Может, из-за этого вам так хочется уничтожать похожих на себя?

Вен Аур будто затаил злобу на весь этот жестокий мир. Но он шел, направленный долгом именно перед людьми, жителями случайного города. Вечный странник мог бы выбрать любой край, любое пристанище, но все привело их именно к Дождьзову на службу. И если уж дали слово, если уж пообещали оба стоять до конца, то выбора не оставалось.

— Нет. Главный порок людей — это жадность. У вас не ведется войн, потому что вы ничем не владеете.

— Да, ты права. Или нет. Мы дорожим своей Судьбой, а не вещами.

— Вен… — вздохнула нервно Котя. — Правда ли, что завтра сражение? Правда ли, что…

— Да, — приглушенно отозвался Вен Аур. — Они нападут завтра. Это точно. На совете князь так и сказал. Для этого нас и послали. Но войска из Эрома отстают из-за недавних ливней. Мы должны продержаться, а они ударят с тыла. Должны, иначе все напрасно. Если выживем, то все закончится.

Котя вновь зарылась лицом в грудь Вен Аура, вновь осторожно припала губами к рубцу. Но не более того. Между ними не случилось страсти в ту бесконечно длинную ночь. Они остались полуодетые в кромешной темноте бани. Пахло сырым деревом, душистыми вениками и лесом. Они заснули в объятиях друг друга так же, как зимой, в то время, когда питались свободой. Они и не подозревали, что раньше познали величайшее счастье, не дорожили им, все ждали чего-то, искали кого-то. А теперь война, этот беспощадный писарь, грозила поставить финальную точку в их жизнях. Но все наутро, не теперь, не в этой пахнущей травами темноте. Здесь им виделись луга и цветы, слышалось пение птиц, сладкий шорох дождя. Сон длился на двоих. Котя впервые видела цветной, яркий, более настоящий, чем серая быль, которая предстала с первыми рассветными лучами.

Протрубили далекие рога наемников Аларгата. За время осады их сигнал к атаке выучили все. И этот заунывный низкий звук вмиг разорвал успокаивающее тепло тихой бани. Котя подскочила первой и принялась обратно одевать Вен Аура, судорожно кидая ему вещи.

— Это не для боя! — воскликнул он и унесся к кузнице, а вскоре предстал в кольчуге и шлеме. На поясе у него висел меч.

— Сбереги кафтан и кушак. Они для праздника! Для нашей свадьбы! — отрезал он с небывалой уверенностью и запечатлел последний поцелуй на губах Коти.

Больно, очень больно обжег, как отлетевшая искра из-под кузнечного молота. Котя осталась одна со свернутым кафтаном в руках. Вещи еще хранили его травянистый запах, но не оставалось времени, чтобы прижать их к лицу и заплакать от страшного расставания. Ничего не осталось, кроме мелькания лиц. Мимо нее строем пронеслись подмастерья кузнецов, покинувшие свои места у печей. Они сменили молоты на клинки. Но среди них уже не мелькнули золотые кудри любимого. Он унесся быстрее, чем облако Хаоса. То ли по указанию князя, то ли по своей воле. Иначе сломался бы, не сумел оставить, бросить один на один с взвивавшимся вокруг ужасом.

Котя метнулась к избе, ожидая приказаний от бабки Юрены или хоть кого-то. В сером помещении уже оказалось пусто. Слишком пусто и тихо для поднявшейся суматохи. Но кто-то неуверенно шевелился возле стола, силясь подняться, протягивая слабую руку. Кто-то слабо простонал:

— Ой, Котя… Котенька, что-то… что-то случилось со мной.

— Желя! — ахнула Котя, подбегая к подруге, с трудом почти волоком перенося ее на лавку, на их общее лоскутное одеяло.

Желя упала в отсутствие подруги, и не нашлось никого, кто сумел бы помочь ей. Котя корила себя, почти ненавидела за проведенную в бане ночь. Слабая юная женщина мучилась, вздрагивала всем телом. Ее лоб покрывал холодный пот, а бескровные губы едва уловимо шептали:

— Битва… Когда началась битва, что-то как оборвалось во мне, а теперь…

По ее рубахе расплывалось кровавое пятно, и Котя вмиг сообразила, что случилось. Тут же она испуганно кинулась на поиски старухи. Та сновала вперед-назад, помогая тащить на стену котлы, наверху в нескольких уже кипела смола. Но все это не имело значения.

— Бабка Юрена! Желе плохо! Очень плохо! — не своим голосом возопила Котя.

— Да что ж такое! Подождать не могла! — прорычала старуха, бросая все дела. — Прежде срока-то… Ой, беда…

— Помогите ей! Помогите! — причитала Котя, но сжимала кулаки, давя в себе подкатывающую панику. Она уже не знала, что страшит ее больше — битва или то, что происходит с Желей, ее милой доброй Желей.

— Иди! Нечего тебе здесь быть! Сама справлюсь! На стену иди! — рявкнула Юрена, с силой толкнув за плечо к двери.

Все мелькало перед глазами, непокорная суровая Котена никак не желала брать верх над перепуганной девочкой Котей. Она уже запуталась, где происходит настоящая битва: в избе или на стенах.

— Они пробились к детинцу! — донесся истошный вопль кого-то со стены.

И тогда белокаменный кремль окрасился в черный цвет опрокинутой с него смолы. Войска Молниесвета пошли на прорыв, ведь им тоже не оставили иного выбора.

Котена взбежала на стены, таща вместе с двумя вдовами новый чан, уже с кипятком. Потом она схватилась за увесистый камень, едва не надорвавшись. Кто-то помог ей, и вместе они сбросили булыжник со стены. Но в тот же миг над головой просвистела стрела. Котя ахнула и пригнулась. Ее обожгло внезапное осознание, как вокруг опасно, как близко бродит лютая смерть. Она выглянула из бойницы: то, что раньше называлось городом, обратилось в море пламени, копий и мечей. Целый лес клинков в считанные минуты вырос на каждой улице. Огонь пожирал деревянные избы, а по обугленному почерневшему дереву неслись толпы вооруженных людей. Или не людей? Наступали красные чудовища Аларгата, а в другой стороне копошилась серая свора вражьей рати.

— За Молниесвета! — кричали одни знаменосцы.

— За Дождьзова! — доносились возгласы других.

И стяг с русалкой на фоне дождевых капель поплыл вперед. Дружина шла в наступление, но вскоре конные и пешие смешались. А на детинец сыпались огненные шары вперемешку с острыми жалами подожженных стрел.

«Там же Желя!» — ужаснулась Котя и кинулась тушить первый из горящих снарядов. Она не помнила, как спрыгнула со стены. То ли по лестнице, то ли прямо так, сразу на землю. Лишь бы побыстрее погасить, закидать землей. Лишь бы огонь не добрался до серой длинной избы. Вен Аур сражался за Котю, защищая детинец на передовой, Котя же внутри крепости теперь сражалась за Желю.

Она потушила еще один огненный шар, разметав и затоптав сено, подпалила подол сарафана и рукав. Ткань мешала! Лучше бы оделась мужчиной, да не успела. Тем временем на защитников детинца обрушился черный рой. Котя не сразу вспомнила название этой напасти. Небо застлали стальные наконечники с древком и оперением. Их слаженный гул болезненно напомнил стрекот крыльев Генерала Моля. Хотя бы он не появлялся в такой момент, хотя бы он не мешал.

— Котя… Берегись! — окликнула одна из знакомых вдов.

Но тут же ее голос превратился в булькающий хрип: из ее груди торчала стрела. Котя пригнулась и кинулась к несчастной женщине. Но та лишь устало охнула:

— Ничего. Скоро буду с ними…

В следующий миг глаза ее остекленели, и почудилось, что в последний миг на губах запечатлелась измученная улыбка. Рядом взвыла вторая вдова, из Омутов, но Котена с остервенением подняла ее за плечи:

— На стену! Живо!

Там из бойниц лучники отвечали таким же роем стрел, и в промежутках между залпами наравне с воинами женщины и старики рогатинами отталкивали осадные лестницы и выплескивали чаны с кипятком, потому что смола слишком скоро иссякла. Детинец атаковали с трех сторон. Но Котя не сходила с места, она четко знала, что обязана до последнего оставаться на своей восточной стене.

— Лестница! — закричал кто-то.

Команды и слова сократились до нескольких звуков. Но каждый понимал их значение. Одну их осадных лестниц не успели оттолкнуть. И вот по ней уже взобрался с бравым воплем один из ратников.

Он оказался совсем рядом, Котя вскрикнула и развернулась, выхватывая короткий меч у убитого старого стража. Тут же встала перед глазами ночь похищения разбойниками. О, все это случилось бесконечно давно. Или длилось до сих пор? Не имело значения! Вновь перед ней маячило грязное озверевшее лицо, вновь чужой клинок грозился оборвать ее жизнь. Невольно задержав дыхание, Котя кинулась вперед, стремительно, как испуганный олень, яростно, как дикая волчица. Похоже, ратник не ожидал этого, да еще со спины его ударила камнем вдова из Омутов, проклиная убийц подруги. Пока он хотел повернуться, чтобы зарубить ее, Котя нанесла решительный удар.

Меч вошел прямо в левый глаз противника и въелся в череп, пробуравив его насквозь. Враг даже не успел выругаться или вскрикнуть. Смерть настигла его мгновенно.

— Я «иная»? Я смерть несу! Значит, смерть! Смерть врагам! — прокричала Котя, вместе с престарелым кузнецом отправляя в полет очередную осадную лестницу.

— Терем горит! Спасайте княгиню! — закричали откуда-то снизу.

— Беги! Помоги им! — скомандовали Коте.

И она вместе с уцелевшей вдовой понеслась вновь вниз, обе кинулись к колодцу, похватали наполненные ведра и ринулись к терему. А там уже бушевало пламя, из хором валил дым, гульбища охватил огонь, из окон вылетали дорогие прозрачные стекла.

Вскоре из клубов дыма выкатился запыхавшийся боярин, мех шубы на нем тлел, как и длинная седая борода. Следом за ним двое гридней, прикрывая щитами, вывели бьющуюся, как в лихоманке, женщину в дорогих одеждах. Лицо ее по-прежнему обрамляли жемчуга, но надменность и властность с него слетели. Котена даже не сразу поняла, что видела мельком саму княгиню. Перед ней предстала лишь перепуганная женщина, к которой с жалобным плачем жались две маленькие девочки. А таких картин за страшный день все навидались больше, чем достаточно.

Котена уже не замечала всего этого, она не боялась, и от изнеможения в ней вскоре остались лишь приказы и спешные указания. В голове билась единственная мысль: «Лишь бы продержаться! Лишь бы продержаться!»

«Войска Эрома» превратились в магическое слово, заклинание друидов. Пот катился градом, ноги и руки нестерпимо болели, со всех сторон скалилась смерть, хлестала языками огня. Вскоре бой перекинулся в детинец.

— Ворота! — с ужасом закричали снизу, пока Котя вместе с остальными скидывала булыжники и отталкивала постылые лестницы.

Кованые ворота… На них ведь возлагалось столько надежд. Они ведь обещали служить надежной защитой. Выходит, старая стена из дерева и дерна помогла лучше белокаменной крепости.

Поток врагов хлынул, как стая ненасытных серых крыс. Они толпились у ворот, но их оттесняла дружина. С внешней стороны стены все еще рубились два войска. Оборону пробили вновь наемники Аларгата. Кажется, они без страха за свои жизни кидались толпой на ворота, не считая убитых, затаптывая раненых.

Котя наугад кинула в кого-то булыжник, когда увидела, что первый противник поднимается на стену, уже с внутренней стороны. Но тот с легкостью отбил снаряд, только поморщился, когда второй угодил ему в шлем. Слишком мало! А меч-то она бросила, когда приказали тушить терем. Лучше бы осталась с клинком на стене. К тому же хоромы уже не полыхали, но выгорели почти наполовину.

— Какая птичка! Еще клюется, — сально ухмыльнулся противник.

И Котя отшатнулась к стене, прижимаясь к ней спиной. К счастью, ее закрыл чей-то щит в тот миг, когда над ней занесли меч.

«Вен Аур?» — подумалось ей, но она ошиблась. Лучше бы они сражались где-то рядом, вместе, но Вен Аур оказался в самой гуще. Все еще за стеной.

— Спрячься где-нибудь! — рявкнул на нее незнакомый гридь.

Она слишком измучилась, чтобы противиться. Не каждый способен строить из себя героя, особенно когда уже сумерки навалились на город. Котя метнулась дальше вдоль стены, потому что под ней шел бой. Она укрылась на время в одной из башенок, притаилась за выступом с камнем в руке, готовясь оттуда держать оборону. У одного из убитых врагов она вытащила кинжал.

Удалось перевести дыхание, хотя ужас все еще впивался острыми когтями. Да еще это странное чувство… Возможно, от предельной усталости, но она вновь ощущала себя не в своем теле.

Теперь «она» сражалась за пределами детинца. Вокруг столпами огня рушился прежний город, некогда богатые купеческие дома, мастерские искусных ремесленников. Каждый уцелевший дом, каждый огород превращался в отдельное поле боя. Войско рассредоточилось, но им по-прежнему командовал Дождьзов. Знаменосец следовал за князем, истекая кровью. «Вен? Вен, это ты?!» — с ужасом подумала Котя, но ясная картина помутилась.

Вен Аур оказался в стороне. Он прорубался вперед, то мечом, то вновь облаком цвета ночи. В общей сумятице никто бы не догадался о его природе. Никто и не помышлял, что им поможет создание Хаоса. Но казалось, словно их двое. Две песни, такие похожие по происхождению и невероятно разные по сущности. На противоположном конце города, у самых укреплений стрекотали искаженной песней крылья. И более стройно пел наносящий точнее удары тонкий клинок.

«Генерал Моль?» — догадалась, не веря себе, Котя. Но на этот раз он охотился не за Вен Ауром. Он словно помогал ему. Для чего же? Для чего? Котя не понимала, но предполагала: чтобы убить потом самому, в другой раз, решить дилемму существ Хаоса. Людям не дозволялось отнимать это право. И все же в этой страшной суматохе, в этом кошмаре он помогал.

Вен Аур выбивался из сил, он кидался на врагов, потом вновь растворялся облаком тьмы. Но с каждым разом возвращения давались все труднее, во рту поселился привкус железа, легкие жгло огнем. Или это у Коти?

Вероятно, у них обоих, их выпивал едкий дым, они бились с самого утра.

Вен Аур следовал за князем, незримо расчищая ему дорогу и направляя по безопасному пути. Внезапно впереди возник не воин, а целая гора, великан в пластинчатом алом панцире. Наемник Аларгата размахивал огромным кистенем в одной руке, а в другой сжимал меч.

— Князь! — воскликнул Вен Аур и кинулся вперед, подставляя круглый щит.

Окованная древесина рассыпалась в щепки от удара кистеня. Вен Аур сморщился от боли в руке, отбрасывая ненужный ремешок с уцелевшими обломками. Дождьзов опешил, но оценил отвагу, тут же придя на помощь. Он скрестил меч со свирепым гигантом, а Вен Аур, превозмогая жжение в левой руке, подскочил на высоту своего роста и одним движением снял голову с плеч. Тело врага упало на колени и мешком завалилось набок. Дождьзов внимательно поглядел в лицо Вен Ауру и улыбнулся. Что случилось дальше, Котя не увидела, потому что снизу донеслись радостные возгласы:

— Войска Эрома на подходе!

Котя выскочила из башни, прильнула к бойнице и узрела, как из-за леса с разных сторон подступает новое воинство. Над ними реяло золотое знамя с вышитыми на нем синими волнами. Но больше Котя ничего не успела разглядеть, потому что вновь ее нашли свои, вновь приказали заняться котлами и следить за осадными лестницами. Врагов все-таки выбили из детинца и затворили ворота.

Бой шел всю ночь, но рать Молниесвета развернулась в сторону войск Эрома. И Коте даже удалось задремать на некоторое время, прямо возле бойницы. Они поочередно караулили вместе с вдовой из Омутов. Во сне Котя по-прежнему тревожно слышала где-то зов Вен Аура. Он удалялся вместе с князем, который стремился захватить в плен своего своевольного родича. Похоже, Молниесвет терпел поражение и стремился сбежать.

И вот на рассвете, когда густой туман смешался с дымом, оседая над городом непроницаемым серым маревом, раздался первый громогласный клич:

— Победа!

— Что? Что там? — встрепенулась измученная вдова.

— Победа! — со слезами на глазах прошептала Котя, расцеловав верную подругу.

Вдова сперва вылупила на нее совершенно круглые глаза: она не верила, она не понимала этого слова, боялась что-то напутать. А потом лицо ее просияло. В следующий же миг после осознания она тоже кинулась обнимать Котю, крича что-то неразборчивое.

— Победа! — восклицали повсюду, разнося весть. — Молниесвет пленен. Князь Дождьзов победитель!

Дальше следовали благопожелания правителю, проклятья побежденным, восхваление союзников. Котя же побежала вниз со стены. Она слышала зов, но теперь, окрыленная радостью, она неслась в серую избу. Изба…

Длинная серая изба у хором. Уцелела ли в пожарище? Уцелела… Желя! Желя! Тревога за нее смешивалась с ликованием. Ведь все закончилось. Ведь больше никто не осаждал, снова люди могли строить дома, ходить по реке, ездить по дорогам. Просто жить! Ведь главное-то жизнь, а не воинская удаль. Главное — жизнь. Хотелось верить, что ее за эту ночь произвела на свет подруга. Ведь все побеждали в этот день, ведь общая битва закончилась, значит, и ее должна была так же завершиться.

Котя неслась вперед, озираясь по сторонам. В детинец приносили раненых, им она пообещала помочь чуть позже. Теперь весь мир сошелся на тесной избе. Где же она? Или войска неприятеля в такой короткий срок совсем перестроили все вокруг? Нет, Котя безошибочно нашла старую прядильню. Вот показалась и дверь. Она кинулась вперед, но та оказалась заперта. Котя с силой постучала, крикнув:

— Бабка Юрена! Это я! Котена! Открой!

— Котена! — ухнули с той стороны. — Я уж решила, ты сгинула там. Все сгинули. Весь свет сгинул.

Голос бабки Юрены отзывался привычным недобрым карканьем, но, наверное, она просто не слышала радостной вести. Вскоре отворилась дверь в темную избу. Там на залитой кровью лавке лежал силуэт, терявшийся в полумраке. С порога Котя крикнула:

— Желя! Бой закончился! Желя! Ж-желя? Бабка Юрена, что с ней? Что…

Котя приблизилась и заметила, что глаза подруги закрыты, на лице застыла восковая бледность, а бабка Юрена ходит вокруг столь хмурая, словно они потеряли город, а ее вновь угнали в полон.

— Что-что… Умерла твоя Желя. И ребенок умер. Слабые оба были, слишком слабые. Всю ночь промучились. Сутки почти. Я все надеялась.

Слова прозвучали отрывисто, и каждое жалило, точно удар топора. Котя ничего не понимала. Она сама еле стояла на ногах, она видела за сутки столько смертей, что не успевала осознать их и устрашиться. Но здесь, в этой чудом уцелевшей избе, прямо на их знакомой уютной лавке лежала подруга. Желя. Желя, ради которой Котя сражалась всю ночь, не щадя себя, временами даже забывая про Вен Аура. Лишь бы сохранить это малосильное ласковое создание, лишь бы…

— Как умерла? — переспросила невольно Котя. — Ведь бой закончился! Мы победили! Бабка Юрена! Мы победили!

Что-то не сходилось. Собственные объяснения теряли взаимосвязь. Желя лежала перед ней и как будто спала. Разве нет? Разве не так? Спала в крови, как земля после войны.

— Победили — хорошо, — без тени радости пробормотала неудачливая повитуха. — А она вот свой бой проиграла.

Умерла. Как же так умерла? Ведь так не бывает! Ведь они победили, отвоевали детинец, разгромили войска и покарали Молниесвета. Вероломный брат пал, попал в плен, значит, справедливость десяти духов восстановилась. Но неужели своей жертвой они забрали Желю?

Войска прислал отец княгини. Из-за этого Дождьзову в середине противостояния пришлось отказаться от незаконной возлюбленной, забыть о ней. Котя поняла это, и сердце ее сжалось. Теперь-то все сошлось. Желя умерла. Ей не хватило сил. Неизвестно, как сложилось бы, если бы ее приняли в тереме. Возможно, так же, возможно, она бы вообще сгорела накануне, как чуть не случилось с самой княгиней. Прядильня уцелела. Но что толку? Бабка Юрена, выжженная долгой жизнью, мерила ее тяжелыми шагами, Котя мяла край лоскутного одеяла, а Желя ушла. Умерла, как и половина мастериц, но они хотя бы в ту ночь обороняли стены. Она же… Она умерла на своей одинокой войне, которую проходит почти каждая женщина. Почему именно она из множества других?

Мир представал искаженно. Малозначительное выглядело невероятно важным. Крошечные детали вырастали в хитроумные заговоры самого мироздания. Умерла… Котя перебирала в памяти, где же она допустила ошибку, что сделала не так для Жели. Может, недостаточно кормила ее? Нет, отдавала все, что удавалось достать, сама чуть не падала от голода. Может, не укрывала теплым одеялом? Да нет же! На дворе и так стояла невыносимая жара. И из бани выводила на воздух и молилась вместе с ней духам. Или может… Котя устрашилась самой себе: «И огонь идет за тобой. Огонь. Огонь — смерть. За мной идет смерть. Я — Иная! Обращенная к Хаосу. Желя! Желя, прости меня!»

Сильнее судьбы

Всадники въезжали в детинец стройными рядами. Над частью реяли знамена Дождьзова, но больше дружины шествовало от правителя Эрома. За победителями вели связанными Молниесвета и его приближенных. Их заставили нести свои знамена склоненными книзу, чтобы стяги пачкались в саже и пыли. Враждебный вероломный князь воровато озирался и, кажется, по-звериному шипел от ярости.

Народ же приветствовал его победоносного брата. В доблести ему и правда нельзя было отказать. Но все же Котя ненавидела Дождьзова, ненавидела сильнее поверженного соперника. Она стояла у порога избы, страшась обернуться. За ее спиной безмолвно повисла смерть. Котя вцеплялась дрожащими содранными пальцами в косяк двери, словно опасаясь, что погибель втащит ее в эту сумрачную пещеру скорби.

Все еще не верилось, что это произошло именно с Желей. Нет-нет, Желя где-то ходит, вместе с остальными приветствует своего Дождьзова. Ходит… Призраком. И наверняка по-прежнему витает где-то рядом с ним, слишком привыкла, слишком надеялась на его милость, слишком верила в его любовь.

«Видишь, прав ты, Вхаро, вот такие люди! Видишь, Генерал Моль, вот так у нас обманывают друг друга. Судьба или не судьба, а власть и войска слаще», — думала Котя, и гнев душил ее, не прорываясь слезами. Она все рассматривала всадников, незаметная в полумраке избы, залепленная копотью.

Первым делом князь обнял усталую перепуганную жену и маленьких дочек. Всех покрывала сажа, почти не оставалось различий между простым людом и правителями. Жемчужный убор княгини сбился набок, длинная парча пострадала от огня в нескольких местах. Но княгиня радостнее всех приветствовала воинство своего отца. Пусть. Котю все это уже не интересовало. Люди власти выстраивали свои сети. Вскоре обещал начаться суд над Молниесветом, потом заключат новые договоры. И прочее, и прочее… Власть — это игра. А для простого народа важнее жизнь. Котя хотела просто жить, Желя хотела просто жить. И обе мечтали быть любимыми.

«Вен! Вен Аур!» — спохватилась Котя, хотя еще мгновение назад ей представлялось, что она одна в целом свете. Но то лишь мороки смерти, у нее оставался тот, кто по-настоящему ждал ее, тот, кто никогда не бросил бы. Вен Аур никогда не стремился к власти. Где же? Где же он, любимый, возможно, раненый?

Котя кинулась вперед, оставляя бабку Юрену в ее обители тьмы и разложения, коей стала изба за время осады. Котя же стремилась вперед, на дрожащих ногах она бродила по детинцу, всматриваясь в лица всадников, заглядывая в подводы с ранеными. Вокруг толпилось слишком много усталых людей, зов не служил надежным ориентиром. И все же посетило некоторое предположение.

Дождьзов что-то громко возвещал с уцелевшего высокого крыльца, пригибая к земле стоящего на коленях Молниесвета (А еще их когда-то называли братьями!) Вокруг толпился народ, слова тонули в общем гомоне и восклицаниях. Котя же протолкалась через череду щитов и кольчуг. Зов доносился все ближе, и снова она слепо следовала на звук, который связал два сердца. Только это позволяло дальше жить, только это оставалось смыслом существования.

— Вен, — выдохнула обессилено Котя, находя его возле княжьего крыльца среди дружины. Ее еще стремились остановить, но звучный оклик любимого позволил пройти.

— Что с тобой? — вскинулась Котя, опасаясь потерять еще и его.

Левая рука бесстрашного воина безвольно повисла на перевязи, на лбу и щеке запеклась кровь, один глаз заплыл. Вен Аур прихрамывал, но все же твердо стоял на ногах и вполне уверенно подошел. Насколько уверенно способен передвигаться человек, сражавшийся почти сутки.

— Ничего, это все несерьезные. Заживут через седьмицу, — браво отмахнулся Вен Аур, но тут же просиял: — Котя! Котя, мы победили!

— Я знаю, — бесцветно отозвалась она.

За время обороны она дошла до исступления, лишь подчиняясь командам. Связная речь превращалась в глухое мычание, но больше всего хотелось завыть. Никакой радости от победы Котя не испытывала.

— Что случилось? — нахмурился он, здоровой рукой привлекая к себе.

— Желя. Умерла, — выдохнула Котя, и голос ее надломился.

Она припала к груди любимого, не обращая внимания на жесткую кольчугу, даже радуясь, что ее звенья впиваются в горящие щеки. Так лучше, боль отрезвляет, боль дает ощущение себя живой. Это мертвые спокойно лежал в могилах, зарытые в землю.

— За мной идет огонь! Она так говорила, — тихо всхлипывала Котя. — Зря она со мной дружила. Я же несчастья всем приношу! Желя. А еще матушка. Где она? Где, родная? Неужто тоже?

— Котя, ну, что ты! — отвечал Вен Аур.

Он не знал мать и подругу Коти, поэтому не мог скорбеть вместе с ней. Он не заслужил обвинений, но что-то искажалось в сознании, ведь он помогал князю. И главным злом представал вероломный Дождьзов, который за армию жены предал свою любовь. Лучше бы не ссорился с братьями, лучше бы поумнее вел дела. А теперь он вовлекал и наивного чистого душой Вен Аура в свои игры.

— И тебе… Из-за меня ты за Барьер ушел, из-за меня на тебя Моль охотится. Ты же прошел через огонь в этой битве, — причитала Котя.

— Я прошел ради тебя! Видишь! Мы победили! Пойдем, пойдем, Котя! Нас ждет князь, — пригласил ее Вен Аур.

Да как ему хватало наглости помыслить о таком? Он будто надеялся возвыситься в городе за счет помощи этому тирану, этому чудовищу. Все представало искаженным в глазах Коти. Дождьзов во время осады вызывал уважение, во время битвы весь народ пошел за своим князем. Возможно, Котя сама по себе никогда не принадлежала этой земле, не подчинялась правителю. А рок, постигший Желю, теперь выглядел его преступлением.

— Князь? Нет, я не пойду. Я… Я убью его. За Желю, — прошипела Котя, по счастью, достаточно тихо, чтобы никто из дружины не вскинулся.

Но Вен Аур все равно вздрогнул, прошептав встревожено:

— Он не виноват! Котя! Не твори крамолу. А если кто услышит!

— Пусть слышит, — охнула Котя, представляя, как выйдет с припасенным ножом на крыльцо и перережет горло Дождьзову и Молниесвету. Это они двое убили Желю. Один своей любовью, другой своей войной. И еще неизвестно, что убивает вернее.

— Мы еще живы, мы пережили все это! — увещевал Вен Аур. — Неужели ты забыла, что было накануне битвы? — Он погладил по щеке, на которой оставался след от кольчуги. — Думай о нас! Ты не приносишь несчастий, мне ты приносишь только удачу, даешь смысл бороться, заставляешь преодолевать невзгоды.

И он много еще говорил, красиво, приободряющее. Котя только глотала слезы, оставлявшие белые горячие дорожки на грязных щеках. И все-таки она радовалась, не победе, а тому, что недобрый рок не разлучил хотя бы с Вен Ауром. Иначе превратилась бы, верно, в Генерала Моля от людского племени. Но Вен стоял рядом, обнимал правой рукой, целовал в перепачканные сажей волосы, согревал ледяные руки. Прервал их тихое воссоединение звучный голос с княжьего крыльца:

— Подойди!

Говорил сам Дождьзов, но никакого благоговения от приближения к светлому князю Котя не ощущала. Да и не оправдывались слухи о его магической силе: во время пожаров не хватало хорошего ливня. Он почему-то пролился на войска Эрома, из-за чего те застряли на дороге. Если бы Желя так не испугалась штурма, может, и не разрешилась бы раньше срока от бремени. Может, не стал бы ребенок ее погибелью. Но слишком много «если» сошлось вокруг детинца в тот день. Постепенно Котя сознавала, что Вен Аур уцелел только чудом, как и выжившие обитатели города. Чудом же отбили нападения наемников Аларгата, вытеснив их из крепости. Значит, все складывалось не так ужасно.

— Как звать тебя, смелый воин? — обратился к Вен Ауру князь.

Котя робко прижалась к любимому, как и подобает скромной девушке, но на самом деле лишь так сдерживала свое бешенство.

— Вен Аур, подмастерье кузнеца, — степенно склонив голову, отозвался Вен Аур.

— Уже не подмастерье, а кузнец. Погиб наш кузнец Бала, — шепнул кто-то из толпы.

— Ты меня спас от верной смерти! Проси, чего хочешь! — радушно развел руками князь, пока его брата с заломленными руками вели в темницу.

— Да ничего мне не надо, добрый князь, — скромно потупившись, отвечал Вен Аур.

Он вел себя, как примерный подданный, верный и не ждущий великих наград. Таким ли человеком предлагала ему стать Котя, когда они вышли в город? Хотя они оба устали от скитаний и мечтали о своем уголке. Похоже, представился случай получить его.

— Пойдешь в дружину, смелый воин? — предложил Дождьзов.

— Не серчай, светлый князь. Но не пойду. Я кузнец и по природе своей сражений не ищу. Мне бы только работу и избу для меня и моей жены будущей.

Вен Аур разве руками и указал на Котю.

— Живи в избе кузнеца или, если она сгорела, мы поможем тебе построить новую. Служи мне, как служил твой предшественник, — удовлетворенно кивнул князь.

— Благодарствую, князь, — поклонился Вен Аур, с трудом сгибаясь в земном поклоне.

Котя последовала его примеру, хотя чуть не упала. В висках громко застучало, мир поплыл разноцветными кругами. Как сквозь сон донесся голос князя:

— Не забудь передать, когда свадьба у тебя.

Котя надеялась, что больше они его никогда не увидят. Она успокоилась, когда Вен Аур назвал себя кузнецом, отказавшись от щедрого предложения.

— Ты правда хочешь быть кузнецом? — спрашивала Котя, когда они вновь встретились на следующий день, немного отдохнув.

— Я не воин. Меня научили ковать мечи да кольчуги, — пожал плечами Вен Аур, но тут же скривился от боли в руке. — Создавать лучше, чем воевать.

Котя только кивнула и улыбнулась, однако в ней поселилась великая печаль.

Желю похоронили в общей могиле вместе с множеством жертв штурма. В тот день делили только на своих и чужих. Чужих выносили далеко за околицу. Желя же упокоилась под стенами, и Котя даже не успела попрощаться с ней. Впрочем, как прощаться с телом? Она помнила долгие причитания, но теперь все слишком измучились. Друиды провели обряды в окружении множества людей, потом заработали лопаты. И все закончилось быстрее, чем Котя успела до конца осознать произошедшее.

Временно ей пришлось остаться в избе-прядильне, но спала она уже на другой скамье. Ночами ей все казалось, что рядом окажется Желя. Пару раз она даже звала ее, ждала, когда запястья перехватят тонкие пальцы. Еще подруга приходила во снах, но смешивалась с увиденными ужасами осады и штурма. Когда все закончилось, они изволили явиться и отнимать сон чередой угрожающих видений. То чудилось, будто осада все еще длится, а Желя по-прежнему жива. То будто Молниесвет победил, Вен Аур убит, но Желя осталась жива. И только пробуждение все расставляло на свои места.

«Это был сон, это сон», — то ли с облегчением, то ли с горечью твердила себе Котя. Если бы не возлюбленный рядом, она бы, наверное, сошла с ума.

Вен Аур пока не заговаривал о свадьбе, хотя Котя понимала, что только этого и ждет все ее существо. Они принадлежали друг другу, зов связал их еще до рождения. Хаос или Духи. А существовало ли различие? В самых старых сказках часто повествовалось о двух любящих сердцах, которые тянулись друг к другу через века или расстояния. Но пока что радость от воссоединения казалась преступной и неправильной.

Город лежал в руинах, кое-как расчищали завалы, снимали цепи и ловушки с реки, чтобы из дальних мест вновь потек слабый ручеек товаров. Но пока вокруг лишь стенали вдовы, матери да обездоленные, потерявшие при штурме города последнее, что имели. На город нахлынула новая волна мора, но ее преодолели, потому что из далекого Эрома прибыло множество знахарей, а главное — люди избавились от голода. Охотники искали дичь в лесах, вновь собирались ягоды и грибы. Конец лета принес множество подношений природы. Их хватило на первое время, а потом в счет поражения Молниесвета с его владений взяли данью побольше запасов зерна.

Так стольный град начал постепенно возвращать себе прежний облик. Вместо лязга оружия застучали молотки, конопатили свежие срубы, вновь горел огонь в восстановленных гончарных мастерских. Кузнецы вышли из детинца и располагались уже немного в иной стороне, хотя работы у них меньше не становилось. Поэтому вновь потянулись тяжелые дни без Вен Аура. Хотя сперва он лечил свою руку, и Котя оставалась с ним, сама не помня, где именно. В то время каждое строение использовали не по назначению. Но через седьмицу на Вен Ауре все зажило, как обычно, как всегда. И ему пришлось вновь оставить ее на какое-то время.

— Будем жить в избе кузнеца! Только ее сначала построить надо! — сказал он, улыбнувшись. Несмотря на невзгоды, он сиял новой надеждой.

— А ты умеешь? — сомневалась Котя.

— Нет, но научусь.

Котя впервые с похорон Жели улыбнулась ему в ответ. Вместе со всеми она помогала восстанавливать город. Прядильни пока не существовало, уцелевших мастериц перевели в восстановленные подклети хором, избу отдали под другие нужды. И Котя сама не ведала, где теперь обитает, но радовалась, что больше никогда не придется спать на той лавке, где умерла Желя. Серая изба канула в прошлое, как сброшенная кожа. В это же время где-то затерялась бабка Юрена. Говорили, видели ее где-то у края города, а куда уж она дальше пошла — никто не ведал. Котя и о ней временами вздыхала. Но Вен Аур убеждал, что несчастья обрушиваются на людей вокруг вовсе не из-за нее, не из-за Иной.

— Мир сам по себе жесток, — говорил он. — И нечего брать чужую вину на себя. Вот если бы ты умела повелевать линиями мира, так, может, и делала что-то. Но ты ведь просто Котя, моя Котя. А я твой Вен Аур, твой древесный волчонок.

И они целовались, ласково и бережно, не замечая тяжелой работы. После напряженного ожидания осады, множества похорон и прочих горестей она представала спасением, она давала надежду. Новой жизнью пахли недавно построенные избы, радостью разносились голоса людей. В стольном граде вновь бурлила жизнь. Прибывали корабли на отстроенную верфь. Торговые гости старались успеть до осенних холодов. Они наперебой хвалили свои товары, впрочем, город и так во многом нуждался.

— Ого, а это что за пузатые корабли? Неужто из-за Круглого Моря? — дивилась Котя, когда однажды вечером оказалась с Вен Ауром на берегу.

— Почему ты так думаешь?

— Мой отец ходил на таком же, — вздрагивая, отозвалась она.

И вновь на нее навалилась тяжелая печаль. Нет, все-таки рана на душе не зажила, не изболела до конца после смерти Жели. Все еще давила тягучая неизвестность. Круглое Море — отец. А вместе с ним приходили мысли о матери. Ее судьба беспокоила куда больше.

— Свадьба-то свадьбой… А сердце у меня на не месте. Что с моей деревней? Что с мамой? — вздохнула Котя, стискивая плечо Вен Аура, точно он ведал ответ.

— Ох, на дорогах сейчас опасно, уже не пойдешь так по тракту, как раньше.

— Еще отряды Молниесвета в лесах до сих пор. Кого не изгнали, те в лиходеи подались! — вмешался в разговор случайный краснолицый прохожий.

— Вот я и опасаюсь! Хоть бы весточку какую прислали! А то я сколько голубей посылала — ничего! То ли забыли обо мне, то ли… Или деревня…

Котя подавила непрошеные слезы, надеясь, что о ней просто забыли, ее прокляли и потому не хотят отвечать. Уж лучше так, чем более вероятное предположение.

— Только ты у меня и остался, Вен Аур. Только ты, — твердила она в такие мгновения, дрожа от страха.

Больше она ничего не боялась, кажется. Всю жизнь отгораживалась от селян. Раз уж они не желали знаться с ней, изгой деревни не знался с ними. А теперь она боялась одиночества, теперь она тосковала по знакомым местам. По матери, по дядьке Крашу, даже по отчиму и его двум склочным женам, по белобородому друиду и мудрому старейшине. В городе она так и не нашла близких людей. Вдова из Омутов скоро вышла замуж за какого-то воина из Эрома и радостно ушла вместе с ним в далекую страну. Вновь Котя оставалась одна. Хотя нет, не одна: рядом с ней шел Вен Аур.

— Я с тобой, я рядом. Навсегда буду рядом, — шептал он. — И поклянусь в этом перед духами. Ведь так принято у людей.

— Ты хочешь этого?

— Да. Ведь я стал для тебя человеком. Так заведено в Хаосе — ради судьбы мы способы полностью измениться. И я ни о чем не жалею.

— Мне кажется, я тоже изменилась, надеюсь, что изменилась к лучшему, — улыбнулась ему Котя.

Она и правда превратилась в кого-то другого, познала дружбу, узрела смерть, научилась быть заботливой. Из родной деревни увозили обиженную своевольную девчонку, она же убегала от разбойников. В доме Игора она научилась ненавидеть, во время дороги до стольного града научилась любить. Теперь же, после осады, кажется, познала жизнь во всех проявлениях. Жаль, лишь мрачных. А хотелось бы вкусить хоть немного тихой радости. Тогда Котя поняла, что душой полностью готова к свадьбе, к освящению союза духами, и безмятежно улыбнулась этому, следуя рука об руку со своей судьбой.

Уже вечерело, в воздухе разливалась напоенная ароматами прохлада позднего лета. Мирно пахло печным дымком, который совсем не напоминал горький смрад пожарищ. Пережитые ужасы постепенно уходили в прошлое, пусть и оставили на душе множество свежих рубцов. Уцелевшие в этой войне радовались, что все еще живы, на обломках возводили новый мир, свой маленький мир простых людей.

Котя и Вен Аур наслаждались установившимся покоем, но что-то подсказывало: ему не продлиться долго. Тени грядущего нависали над ними. Не хотелось в это верить, они отгоняли от себя тягостные предчувствия. Разве не имели они права дожить вместе до седин в стольном граде?

— Пойдем к реке, — предложил Вен Аур.

— За стену?

— Да, на сегодня дела закончены. И еще светло.

— А ты не боишься? — насторожилась Котя.

— Кого теперь бояться? — залихватски отозвался любимый.

Похоже, нежданная милость князя вскружила ему голову, убедив в собственной силе. Дождьзов и правда присылал некоторую помощь спасшему его воину. Давеча, например, пришла артель молодцев, частично даже из дружины. Они помогли валить лес для будущего сруба и перетаскивать его к кузницам. Пока что в том конце возле детинца располагались только мастерские, не предназначенные для житья-бытья. Но к началу осени обещали возвести новенькие дома. И все же для Коти добрый князь навечно носил клеймо предательства.

Но Вен Аур ее не понимал, потому что в городе ему еще никто не сделал большого зла. Он завел небольшую компанию друзей, в которую входили несколько гридей и уцелевших в битве подмастерий. Котя же вновь осталась в одиночестве. Она даже немного обижалась, когда любимый находил время для приятелей в ущерб их встречам. Но мужчины вместе работали, вместе строили избы, вместе вспоминали военные успехи. В таких разговорах Коте не находилось места. Она это понимала, однако опасалась за Вен Аура: нежданно свалившаяся слава ослепляла его. Еще бы! Весь город судачил о простом кузнеце, который спас князя.

— Я разбогатею! Люди идут ко мне! — радостно тараторил он, когда пара спускалась к прохладной реке. — И им правда нравится, как я делаю всякие штуки.

— А не тот ли это ерик, по которому недавно ты пробирался к вражескому лагерю? — спросила Котя, переводя тему разговора.

Вокруг шелестели заросли тростника и рогоза. Среди камышей на другом берегу несколько мальчишек ловили речных раков, но вскоре собрали шевелящуюся зеленую орду клешней в плетеную корзину и ушли. Коте сделалось неуютно, хотя теплые сумерки дышали покоем.

— А, э… Что? — замялся сбитый с толку Вен Аур, а потом беззаботно отмахнулся: — Нет, тот ерик с другой стороны, это заводь реки. Так я о богатстве! Котя, ты представляешь, как мы заживем?

— Ты сам согласился, что грех людей — это жадность, вот и не поддавайся ему, — сухо отозвалась Котя, уставившись прямо перед собой.

Она опасалась, что водоворот стольного града поглотит и испортит ее чистого душой волка.

«Ничего, я удержу его», — не слишком веря себе, пообещала Котя. Она и сама вышла из глуши. Но слишком хорошо знала, как вероломны люди. Иногда они обещают великие чудеса и признание, а стоит оступиться или показать отличия от них — готовы казнить. Справедливость — удобное прикрытие. Котя обещала себе верить в лучшее, поэтому надеялась, что Вен Ауру больше никогда не придется проявлять свою сущность Хаоса. Так бы его и не заподозрили ни в чем дурном. Он и не совершал ничего дурного! Но для обычного жителя города хватало и одного упоминания страшного неизведанного места.

«Слава нам вовсе не нужна. Опасно все это. Но раз уж так случилось, может, легче окажется устроиться. Потом появятся новые герои, не приведи духи, после новой войны. Лучше пусть княгиня родит князю сына, или он одержит победу в дальних землях. Тогда-то найдутся новые темы для сплетен», — успокаивала себя Котя, но не делилась опасениями с Вен Ауром. Он бы обиделся, ведь он слишком радовался своим успехам. К тому же еще ничего не произошло. Но, кажется, Котя разучилась верить в лучшее. А когда жила в деревне, так была полна прекрасных мечтаний. Но смерть Жели что-то перешибла в ней. Теперь она не ждала милостей судьбы, а когда их сваливалось слишком много на голову, так считала их предвестниками новых испытаний.

И чутье не обмануло: мерный стрекот вечерних кузнечиков у реки прорезал ужасающий гомон. Уже почти забытый, отлетевший в прошлое дурными снами. Но нет, он вернулся, он всегда возвращался, чтобы рушить чужое счастье.

— Он здесь! — выкрикнул Вен Аур, хватая за запястье и кидаясь к воротам города. Чувствовала Котя, что нельзя им уходить далеко от людей. Стоило им остаться в тиши прохладной реки, как деревья всколыхнулись от ветра, с них посыпались листья. Создавал его не ураган, не природа вызывала напасть, а с неба вновь спустился человек-насекомое, их общее проклятье.

Генерал Моль преградил дорогу. Как в дурном сне, сквозь зелень вечера проступила серебристая маска лица с металлом загнутой бородки и сетчатыми непроницаемыми глазами.

Котя застыла на месте, кляня себя: это она навлекла на Вен Аура это горе. Иная для обоих миров. Она своими мыслями о дурном притянула их врага. Ведь тот не уловил бы ауру Хаоса, потому что уже немало времени Вен Аур никак ее не проявлял. В мирное время не требовалось дополнительной силы. Но нет, Генерал Моль как-то выследил их и преграждал путь изогнутыми клинком. За спиной его распустился плащ из крыльев. Он занял собой все пространство узкой тропки.

Котя беспомощно озиралась, прижимаясь к Вен Ауру. Везде дорогу преграждали заросли, да и не хватило бы времени на отчаянный рывок через болотистые лужицы и камыши. Тогда Котя вышла вперед, решительно закрывая собой любимого. Генерал Моль пришел за ним, но она не собиралась отдавать свою судьбу. Пусть уж сразу пронзает два сердца одним ударом клинка.

— Уходи, — проговорила она тихо, а потом бесстрашно воскликнула: — Улетай прочь в Хаос!

— Не приказывай мне, дерзкий человек. Я пришел говорить с Вен Ауром, — проскрежетал Генерал Моль.

— И о чем же? — спросил Вен Аур, украдкой отодвигая Котю обратно себе за спину.

— О том же, — мрачно отрезал Генерал Моль, но в атаку не шел, хотя в голосе его звучало возмущение: — Как посмел ты нарушить наш закон? Как посмел сражаться за людей?

— Ты тоже сражался за людей! — немедля вспомнила Котя.

— Мне претят страдания. Я видел, как они мучились в осаде, — несколько уязвлено отозвался Генерал Моль, однако одернул себя: — Но я оставался верен Хаосу. Я не принимал чужеродного мне облика.

— Это теперь мой облик. Ради нее я стал человеком, — твердо объяснял Вен Аур, указывая на себя и на Котю.

Она продолжила:

— Генерал, вы ведь великодушны и честны. В отличие от Вхаро. Мы не совершим большого зла обоим мирам.

Она снова вышла вперед, подалась навстречу врагу, в умоляющем жесте простирая к нему руки и прижимая их к груди.

— Посмотрим, посмотрим, — опуская голову, задумчиво пробормотал Моль.

Черные сетчатые глаза расширились в подобии удивления. Он принимал какое-то свое нелегкое решение. Похоже, он выслеживал «преступников» все время после победы, да не находил, не чуял ауру.

— Моль! — прервала зловещую тишину Котя. — Если уж ты так жаждешь крови преступивших Барьер… Знаешь ли ты о Вхаро, бесчестном лиходее?

Генерал Моль встрепенулся и вскинул клинок. От этого жеста Вен Аур с Котей невольно попятились. Но противник только нервно отозвался:

— Вхаро? Он скрывается от меня уже много лет. Я боялся, Вен Аур, что ты станешь таким же, как он.

— Поэтому решил убить меня? — предположил Вен Аур, решительно сдвигая брови и делая несколько шагов навстречу. — Я не стану! Обещаю тебе!

Он стремился показать свою отвагу, но Котя-то догадывалась, что Генерала Моля они оба страшатся одинаково. А еще в тот миг она узнала, что проклятый лиходей каким-то образом избежал кары в тот зимний день, когда его привязали к сосне.

— Посмотрим, посмотрим, как уживешься ты среди людей, — после некоторого времени отозвался Генерал Моль с тайным злорадством. — Поживи пока, так и станешь еще более назидательным примером, чем Вхаро. И тогда я тебя убью и разнесу всем рассказ о людях.

— Я уже проливал за них кровь.

— Дело не в тебе, а в ней. Ты уже знаешь, что случилось с Вхаро.

Котя поежилась, вспоминая ужасный рассказ о судьбе разрушенной деревни, где чудовище убило всех жителей. Похоже, в Хаосе эту назидательную быль рассказывали несколько иначе, напоминая, кто превратил одного из жителей в кровожадного монстра. Вновь проклятый главарь разбойников мешал ее счастью, следовал за ней, как тень неуспокоенного.

— Вен не Вхаро, и я не жена лиходея. Я никогда не отрекусь от Вена! Никогда, слышите? — вскидывая голову, с достоинством отозвалась Котя.

— Слышать-то слышу, да, боюсь, люди услышат вернее меня, — зловещим шепотом отозвался Генерал Моль, криво ухмыльнувшись подобием губ. — Живи пока, Вен, но тебя накажет собственная гордыня.

И с этими словами он стремительно взмыл в небо, скрываясь за облаками. Лишь некоторое время резал слух его искореженный стрекот сломанной песни.

— Ну, и что это было? — обескуражено воскликнул Вен Аур, когда неприятные звуки совсем затихли.

До того момента оба не смели даже шелохнуться.

— Похоже, он пытается не столько убить тебя, сколько оградить от ошибок, — задумчиво отозвалась Котя, дотрагиваясь до плеча возлюбленного.

Она тоже хотела оградить его, но, естественно, не мечом и злыми пророчествами. Вхаро оставался Вхаро, возможно, он по-старому грабил кого-то на большой дороге, но так уж сложилась его жизнь. Котя не представляла, что посмеет изменить с кем-то Вен Ауру, для нее никогда не существовали другие молодцы. И она радовалась этому.

— Вен… Так все-таки. — Котя замялась: — Ты чувствуешь, как человек или как создание Хаоса?

— Зачем ты снова спрашиваешь?

— Не знаю. Наверное, боюсь слов Генерала Моля.

— Не бойся.

— И все же…

— Я теперь человек! — запротестовал Вен Аур. — Меня привел зов. Но я полюбил.

— Так ты любишь меня? Или просто слышал зов?

Котя корила себя за эти расспросы, но иначе не могла, потому что тени сомнений заползали червями в душу. Она вспоминала Вхаро, вспоминала слова Генерала Моля. Но одновременно все ее существо пело от теплоты взаимного чувства. Возможно, между двумя по-настоящему любящими сердцами всегда пролегает нерушимая связь. И нет различий, в каком они мире рождены, в каком живут. Лишь бы слышали друг друга, понимали без слов.

— Я слышал зов. Но при этом не подходил долгое время. Ты же помнишь зверя среди зарослей, — серьезно ответил Вен Аур, сжимая кулаки. — Я не хотел быть рабом нашей природы. Зов не все решает. Ты мне даже не нравилась сначала. А сейчас… люблю. — Он привлек Котю к себе, нежно прошептав: — Как человек. Зов только крепче привязывает к тебе, но я ни за что тебя не покину.

В тот миг что-то тревожное и злое прорвалось и уходило из души Коти. Она доверчиво прильнула к возлюбленному, наконец-то обретая подобие покоя. Теперь она вновь верила в лучшее и надеялась на скорую свадьбу.

Теплые руки Вен Аура, его жаркие сладкие поцелуи, его нежность и преданность — все это заставляло забыть о возможных ненастьях судьбы. Они ведь еще не случились. Зачем огорчаться?

Вот вроде и Генерал Моль, словно сварливый отец жениха, неохотно оставил их в покое. Лишь честной счастливой жизнью сумели бы они доказать ему, что не следует убивать всех преступивших запретный Барьер. Если уж рядом уживались два мира, не объединила бы их однажды любовь? Почему нельзя? Возможно, они бы многому научились друг у друга.

С этими светлыми мыслями Котя вернулась в город. Теперь она с нетерпением ждала, когда же достроят избу, уже представляя, как украсит ее полевыми цветами, расстелет вышитые подзоры на лавке, развесит занавеси на окошке и печи, когда они немного разбогатеют. Она хотела вышивать, хотя руки ее за время тяжелой работы совсем огрубели; хотела распоряжаться в своем собственном доме.

Еще она верила, что обязательно подарит Вен Ауру сильных сыновей. После трагической смерти Жели в ней поселился безотчетный страх: впервые она увидела воочию, как тяжко и опасно производить на свет новую жизнь. Жены отчима обычно выгоняли ее прочь из избы, а потом все заканчивалось благополучно для них. Для Жели же случилось иначе. Но теперь и эти опасения отступили. Ничего, ее уберегут духи, ей поможет и Хаос. Постепенно таяло клеймо, которым она сама себя отмечала. Она иная, повенчанная с Хаосом, но разве от этого обязаны случаться неудачи?

Дни сменялись ночами. С деревьев посыпались первые листья. Но не вспоминалось похоронное причитание. Котя ждала, когда в коморку терема, где теперь помещались мастерицы и новая прядильня, прибудут сваты.

***

И вот в начале второго месяца осени, когда по утрам на воде уже плыл первый ледок, а отголоски летнего тепла все еще грели землю, на княжий двор пожаловали несколько развеселых молодых кузнецов. Вскоре к ним присоединились и гриди из дружины. Они невероятно отличались от мрачных мужланов, которые однажды принеслись в деревню Коти на расписных санях. Эти-то молодцы шли по доброй воле, а не по приказу.

Котя знала, что по обрядам должна плакать и причитать, но с самого утра ее переполняла такая радость, что она просто не могла. Среди новых неопытных мастериц она считалась едва ли не самой уважаемой, вокруг нее толпились девушки, обряжая невесту и радостно щебеча. Котя все же печалилась: лучше бы это делала матушка. Не в тот постылый день, когда отдали Игору, а теперь, когда ее дочь светилась от ликования.

Еще накануне Вен Аур прислал ей гребень и пару новых височных колец, и теперь она пристраивала украшение на новый высокий убор замужней женщины. Его в знак великой милости отважной мастерице прислала сама княгиня, потому высокая кика переливалась речным жемчугом. Теперь-то под ней сплетались две тугие косы вместо одной. Теперь-то следовало прятать волосы от посторонних глаз.

Убор вызывал восхищение и, наверное, зависть других мастериц. В будние дни Котя, разумеется, сменила бы его на простой повойник и берегла бы для больших праздников. Впрочем, сама кика хранила отпечаток молчаливой вражды, неприязни к жестокой княгине. Лучше бы Желя дожила до этого радостного дня, лучше бы сама сделалась меньшой женой князя. И не нужны все эти жемчуга! Но Котя гнала от себя злобу и боль — это был ее день, ее праздник. Ее встреча с судьбой. Вен Аур сам пожелал еще накануне битвы, чтобы их предназначенность друг другу освятил не только зов Хаоса, но и воля десяти духов. И вот это происходило, спокойно, без излишней суеты.

— Едут! Едут! — радостно возвещали девушки, толпясь у окна.

Котя улыбалась, расправляя складки красного сарафана. Уже не из парчи, но сидел он ладно и ничем не напоминал о той злополучной свадьбе. Котя только плюнула через левое плечо и совсем забыла о пропащем Игоре и о его гадкой бабке Ауде, о злобном Вхаро и странном Генерале Моле. Теперь все они потеряли всякое значение.

— Сейчас гостинцы будем торговать за тебя, — хихикнула самая младшая из девушек, еще совсем девчонка, осиротевшая во время осады.

Гостинцев, пожалуй, не нашлось бы много.

— Невесту им подавай. Нет у нас никакой невесты, — уже доносились с крыльца шутливые переговоры о выкупе.

Котя украдкой смотрела в оконце и там заметила Вен Аура, который стоял в окружении друзей возле свадебного поезда из трех повозок. Кажется, он махнул Коте, когда увидел ее, но она погрозила ему пальцем, прикрывая лицо белым платком. Уж если оба они решили следовать человеческим обрядам, значит, не следовало нарушать их. Они оба и так не сумели бы пригласить на свадебный пир родителей и получить их благословение. Каждый по своей причине и все же… Нет, Котя вновь одернула себя и улыбнулась.

Куда уж ей причитать! Фальшивые слезы обрядов в любой миг обернулись бы настоящими рыданиями при одной мысли о матушке, о неизвестной участи, постигшей ее деревню. До сих пор оттуда не принесли ни единой весточки. Но вокруг все радовались, отчаянно стараясь позабыть пережитые ужасы. Котя не единственная в городе выходила замуж: многие совершили обряд прямо после разгрома вражеских войск. Так люди доказывали, что сильнее погибели, отгоняли любовью ее темный лик.

Лучше уж смотреть в мутное оконце на улыбку суженого. Котя вновь вернулась в настоящее. Прошлое — мрак, будущее — туман. Зато у них вновь оставалось настоящее вдвоем, только вдвоем. Котя вновь погрозила ему пальцем, чтобы он не портил обряд. Ему-то все было невдомек да внове. Жених улыбнулся и отошел, показывая, что сдается, к тому же дружка — бойкий подмастерье — толкнул его поближе к дверям, чтобы продолжать игру в выкуп. Котя улыбалась, с трудом сдерживая смех: уж очень потешно выглядел Вен Аур, решительно не понимавший, что ему надлежит говорить.

— Как это нет невесты? Да вот же она там! — негодовал он. — Ну, девицы-красавицы, пропустите вы меня!

И он одаривал мастериц небольшими подношениями. Наверное, тоже из мастерской. Но подружки не унимались и заставляли отгадывать загадки. Если бы не помощь дружки, Вен Аур, уж верно, ничего бы не ответил, потому что в каждом испытании сплелось слишком много давних обычаев и легенд. А они в двух мирах слишком отличались. Проще стало, когда поднесли угощение.

— Так, давай, Котя, садимся все в рядочек. Ни за что не отгадает, которая его невеста, — хихикая, махнула одна из девушек.

И девушки впятером расселись на длинной скамье, накрываясь одинаковыми платками.

«Он-то отгадает, даже если закроет глаза, даже если нас сажей перемазать всех», — подумала Котя, вслушиваясь в зов. Песня с самого утра звучала особенно сладостно, успокаивая и обновляя.

Под общий смех и веселый гомон жених наконец-то переступил порог, сперва крепко прижимаясь плечом косяку, затем подходя к Коте. Она не видела его, низко опустив голову, и лишь улыбалась под покрывалом.

— Так неинтересно! Что же ты сразу, — посетовала шутливо одна из новых подруженек, когда жених сразу приблизился к невесте.

— Юлкотена, — выдохнул шепотом суженный и поднял за руку. — Котя!

Она приоткрыла лицо, радостно улыбаясь, а все вокруг прониклись теплотой момента:

— У-у-у! Знать, великая любовь. Вон как сразу-то угадал.

— Две жизни — одна судьба! — крикнул дружка.

— Две жизни — одна судьба! — повторили все остальные хором.

И под песни и прибаутки отправились к подводам. Котю усадили на душистое сено рядом с женихом, но везли недалеко — только по княжьему двору проехали.

«Вот оно, священное место», — подумала Котя, когда лошади подошли к широкому кругу с десятью изваяниями духов. Там уже ожидал традиционно седобородый друид. Он ласково улыбался, глядя на развеселую молодежь. За свои долгие годы он повидал разного, и, конечно, ему больше нравилось соединять два юных сердца, а не совершать обряд погребения. После войны слишком много на его долю выпало смертей, как и на долю всех остальных.

Но теперь-то ярко светило сияние дня, словно вернулось лето, на лугах еще алели цветы, синеву неба не смущало ни единое облачко — как будто сама природа благоволила этому союзу. Котя не верила, что все происходит именно с ней. Она ждала какого-то подвоха после череды лишений, но его решительно не находилось.

Котя рассматривала десять идолов, задумываясь, что все-таки они ее берегут. Игор поплатился за то, что неволил невесту. Духи увидели это! И хоть не поразили немедленно громом с неба, все же покарали.

«Но ведь Вен Аур — создание Хаоса», — испугалась Котя на миг и тут же уверенно вступила в круг вместе с женихом, отдавая их обоих на суд духам. Мгновения страха исчезли, ничего не произошло и за время самой церемонии. Вокруг только улыбались добрые лица. Котя ощущала лишь теплоту. Она улыбалась, глядя на Вен Аура, и слова друида о великой любви, которая поддерживает мир через десять духов, воплощались для нее в женихе. Он отвечал такой же нежностью.

— Две жизни — одна судьба! — произнес, возводя руки к небесам, друид.

Он улыбался, светясь каким-то неуловимым внутренним светом. Здесь все искреннее радовались, или для Коти мир вокруг оделся неуловимыми новыми красками? Теперь-то она глядела на него сквозь разноцветные стекла своего ликования.

— Признаешь ли ты, создание духов, Вен Аур, что Юлкотена — твоя судьба? — обратился жрец к Вен Ауру.

Тот немного вздрогнул, покосившись на идолов, все-таки он по-прежнему верил, что создан Хаосом. А там — кто же его знает. На то она и вера.

— Признаю! — уверенно ответил он.

— Признаешь ли ты, создание духов, Юлкотена, что Вен Аур — твоя судьба? — обратился к невесте друид.

— Признаю! — почти выкрикнула Котя и повторила бы это еще сотню раз.

Судьба! Судьба! Они судьба! Дух-кузнец свил стальные прутики их жизней в одну, крепко сплел на веки вечные. «А ведь оба мира верят в судьбу. Почему же мы тогда разные?» — подумалось Коте, и это лишь придало уверенности. Растворялись дурные воспоминания о проклятой свадьбе с Игором, оставалась эта, настоящая и веселая.

Вокруг все заликовали, когда друид вновь воздел белые рукава к небу:

— Две жизни — одна судьба!

Вен Аур нежно отодвинул полотно с лица Коти. Она подалась ему навстречу, и новобрачные протянули друг другу серебряные цепочки. Вот так они и свились в одну жизнь, хотя и раньше не мыслили существования друг без друга. За последним обрядом в кругу духов последовал поцелуй, и он вышел слишком долгим и сладким. Котя одернула себя и мужа. Да, отныне мужа.

— Вен, это обряд, — напомнила она, украдкой шепнув ему на ухо.

Но он не желал отпускать ее, больше никогда и ни за что. Котя уже не представляла, как жила месяцами в разлуке, пока длилась осада. Теперь никакие напасти не повелели бы им расстаться. Муж и жена вместе идут в огонь и воду.

— Нам еще хватит поцелуев на свадебном пиру, — промурлыкал заискивающе Вен Аур.

Котя покраснела, но таяла в предвкушении.

Подводы выехали из детинца и направились к мастерским. Вокруг народ радостно махал счастливым молодоженам. А те никого не замечали, поглощенные созерцанием друг друга. Вен Аур держал Котю за руку, она же пристально смотрела ему в глаза. Произошло! Не верилось, но это произошло. Настал самый счастливый день ее жизни. Они поженились.

— Ну, вот, теперь наш союз освящен вашими духами, — говорил Вен Аур, но поправлял себя: — И моими духами. Десять перстов — десять духов. Две жизни — одна судьба.

— Две жизни — одна судьба, — кивала ему Котя.

Свадебный поезд остановился возле свежесрубленной избы, от которой еще пахло лесом. Она примостилась возле кузницы, маленькая и немного кособокая. Но все же ее построил своими руками Вен Аур, разумеется, не без помощи друзей. Это он создал их дом, он сделал порог, через который перенес невесту. Котя блаженствовала, ощущая парение, когда ее подхватили сильные руки мужа. Мужа — как же непривычно звучало это слово! Женихом-то она еще могла его назвать, но этот серьезный «титул» никак не желал укладываться в голове. Муж и жена — вот в кого они теперь превратились. Требовалось время, чтобы признать это.

Вскоре дружка с вышитым полотенцем через плечо вылетел вперед, направляя гостей. По чину никого рассаживать не пришлось, так как никто не приходился родственником молодым. Зато гости бойко пели на разные лады величанье жениху и невесте.

— Пожалуйте на «княжий пир»!

Да какой уж пир, да какие уж князья! Свадьба оказалась бедной и голодной. В разоренном городе все еще не хватало еды, и угощение поставили довольно скудное. Часть собрали из терема, часть с ремесленных мастерских для молодого кузнеца-удальца. Но все-таки румяный пирог украсил стол, да еще вареные яйца, каша и репа, да малое количество оленины от охотников. Котя помнила, как часть из этого сама и приносила, и готовила. Некому больше оказалось.

Хотя все это не умаляло радости. Котя смеялась вместе со всеми. И под долгие благопожелания подолгу приникала к медовым устам суженого. Он отвечал и невпопад говорил что-то гостям, лишь начиная проникаться сложной вереницей давних традиций. Но и это никого не смущало. Все изголодались по праздникам и шумному веселью. Молодых три раза сажали на печь и, конечно, желали им много детей. Дружка превзошел себя по остроумным замечаниям, не позволяя никому заскучать.

— Ой, медведица-людоедица! — закричал он звонко, когда кто-то постучал посреди пира.

Но тут двери отворили двое воинов из дружины.

— Это кто же у вас «людоедица»? — усмехнулся статный мужчина в парчовом кафтане.

И все гости разом вскочили с мест, чтобы согнуться в земном поклоне.

— Князь!

— Князь!

— Светлый князь, не вели казнить! — пробормотал дружка.

Но князь лишь рассмеялся и поднял чарку хмельного меда:

— За молодых! И за моего спасителя! Век не забуду!

И целый бочонок вкатили в избу, чтобы и гости смогли поднять чаши за здоровье молодых. Да еще князь принес двух запеченных уток на блюде. Гости заметно оживились, благодаря за щедрое угощение. Котя же помрачнела и лишь заклинала: «Не забудь же, светлый князь, не забудь же, щедрый князь!»

К счастью, державные дела достаточно скоро увлекли князя. Дождьзов покинул пиршество, и Котя совсем успокоилась, словно от избы отлетела недобрая тень.

— Ты правда спас его во время битвы? — все не верила Котя, шепчась с Вен Ауром, когда они вернулись во главу стола.

— Да, — пожал плечами Вен Аур и вполголоса ответил: — Не серчай ты на него. Вон, смотри! Какие подарки нам оставил!

— Этого-то я и боюсь, — выдохнула Котя, рассматривая стоящие подле молодых золотые кубки и лежащий посреди стола отрез синей парчи.

— Да ты не бойся! Котя, мы вместе. Больше ничего не бойся. Теперь я защищаю тебя, как велят наши духи, — успокоил ее Вен Аур.

И вновь Котя забылась в сладком веселье. Так наступил вечер, и все заговорили о провожании молодых.

Шумное пиршество с песнями ушло на улицу, стол вынесли из избы под открытое небо. К тому же еды-то на нем почти не осталось, но гости развлекали себя сами. Они громко пели, танцевали, смеялись, уже вспоминали неприличные частушки и по-прежнему наслаждались праздником. Молодых же оставили, чтобы те наслаждались друг другом.

Им постелили на лавке, но, приблизившись к ней, Котя оторопела:

— Вен! Тут медвежья шкура.

— Подарок князя. А что? — пожал плечами муж.

Приходилось повторять себе, что ее Вен Аур, ее милый «древесный волчонок» теперь зовется именно мужем.

— Разве ты не превратишься… ну, в волка. Когда… Ты говорил о медведях тогда, — замялась Котя.

— Ты все перепутала, я же рассказывал, — улыбнулся Вен Аур, погладив по голове. — Не превращусь. В волка я уже и вовсе не превращусь, потому что встретил двадцатую весну в этом теле. Могу разве только клыки да когти непроизвольно выпустить, если меня посыпать пеплом из медвежьей шерсти.

— Надеюсь, никому не придет такая идея.

— Я тоже, — кивнул он. — Только пеплом, шкура-то тут ни при чем.

— Да о чем мы вообще, — отмахнулась Котя и потушила лучину.

Больше тяжелые разговоры не посещали избу в ту ночь.

— Да уж, не время. Забудь обо всех. Жена моя! Моя жена! Котя! — воскликнул Вен Аур, заключая ее в страстных объятиях.

Теперь уже ничто не заставляло сдерживаться или скрываться.

Он снял с нее убор и сарафан, на ней осталась одна лишь тонкая чистая рубашка. У Коти перехватило дыхание от предвкушения, она медленно опустилась на медвежью шкуру. Глаза Вен Аура блестели в темноте, он встал подле жены.

Его длинный язык провел от тонкой щиколотки до середины берда, обвел коленную чашечку. Ладони ласкали ее узкие длинные ступни. В нем вновь пробуждался зверь, даже если в человеческом теле. Он любовался ее ногами. Котя же гладила его плечи, неумело, но уверенно, поддаваясь воле древних инстинктов. Ей всегда говорили, что они подскажут, как поступить в первую ночь с мужем. И женщины из селения не обманывали.

— Хочу увидеть тебя в твоем первозданном облике, — глухо попросил Вен Аур.

— Каком еще? Он у меня один. Или… Без одежды? Без всей-всей? — удивилась неуверенно Котя.

Она помнила, что в деревне женщины даже во время близости с мужьями оставались в рубахах и ей наказывали всегда поступать так же.

— Без всей. Запреты для людей. Ты выбрала меня, ты выбрала Хаос.

Пусть их и осветили духи, но Вен Аур пошел ради жены на уступки. Ей же ничто не мешало немного нарушить традиции ради мужа.

— Ладно. Хорошо, — Котена потянула за край оставшейся просторной одежды и стянула ее через голову.

Ткань мягко смялась на полу. Теперь воздух холодил кожу, щекотал мех на шкуре, возникала непривычная робость. Хотя она уже не верила в злые напасти, от которых должна защищать вышивка. Ее защищал Вен Аур. От всего, ото всех.

Котя сидела, поджав ноги и сложив руки на сведенных коленях, невольно прикрывая все наготу.

— Это не то, — рассмеялся мягко, но призывно возлюбленный. — Так даже нечестно: ты уже видела меня без одежды. А я тебя — еще ни разу.

— Ну, вот она я, — храбрясь, заявила Котена, разводя руки.

Она уже не боялась и ничего не скрывала. Муж с нежной улыбкой потянулся вперед.

— Хороша же ты, — только выдохнул Вен Аур, отстранившись и как будто все еще наблюдая. — Моя судьба. Судьба… Как же сложно с вами!

— Ну, так… давай упростим, — пожала плечами Котя, уже не стесняясь своего тела.

Она впервые без боязни и стыда рассматривала Вен Аура совсем без одежды, его мышцы, сильные руки, накаченный торс, ноги.

Возлюбленный ни в чем не скрывался, и от этого Котя ощутила приятное тянущее чувство, ее охватывал жар. Между ними больше не оставалось никаких барьеров.

Он переместился на шкуру и теперь стоял перед Котей на четвереньках, хищно опустив голову, улыбаясь и сверкая нечеловеческими глазами. Казалось, он превратится в свою вторую форму. Длинные пряди волос падали на лоб, потом он резко распрямился, как в прыжке на добычу, и опрокинул возлюбленную на спину. Она не сопротивлялась, ей понравилось это проявление дикости, но неизменно ласковой.

Котена чувствовала влажное дыхание на своей шее, потом оборотень склонился над ней, страстно целуя в губы. Она ответила, настойчиво, не скрываясь. Сильные мужские руки стиснули в объятьях ее тело, гладя по спине, сжимая пальцами мягкие бедра. Котя только тихо вздрагивала и постанывала, чувствуя все большее тепло. От возлюбленного исходил незнакомый, не совсем человеческий аромат — что-то наподобие хвои. Он всегда сопровождал его, но теперь, при слиянии двух разгоряченных тел, стал особенно сильным, чарующим. Котя вдыхала его, целуя возлюбленного за ушами и лохматя жесткие волосы.

Вен Аур оказался невероятно нежен. Котя тонула в многочисленных ласках, объятьях и поцелуях. Гибкие тела доставляли друг другу удовольствие и долго не желали отстраняться. Вен Аур рычал, Котя сладко вздыхала, тоже научившись слегка покусывать возлюбленного. И ему это нравилось, он больше не сдерживал свою звериную сущность, одновременно оставаясь в человеческом обличии.

Коте показалось, что она тоже становится частью Хаоса. Или всего мира. Они растворялись, распадались звенящими осколками, чтобы через мгновение вновь возродиться, и песня звучала особенно громко. Не осталось ничего, кроме великой песни жизни.

— Ты — моя судьба! — воскликнула Котена.

Уже не юная девочка Котя, а взрослая жена, Котена. Хотя для Вен Аура она навсегда оставалась Котей, его доброй и ласковой Котей. И он для нее не изменился. Они лишь стали еще ближе. Ни люди, ни жизнь, ни смерть уже не разлучили бы их. Судьба сильна, а любовь — еще сильнее.

— Судьба! — вторил Вен Аур, целуя жену особенно крепко.

Они обняли друг друга и замерли в полном изнеможении на медвежьей шкуре, обнаженные, пропитанные ароматами друг друга. Теперь между ними не существовало никаких тайн, словно исчез барьер между миром людей и Хаосом.

Вина безвинных

Дни потянулись тихо, наполненные спокойной работой и любовью. Вен Аур по-прежнему трудился день-деньской, но вечера и ночи они проводили вместе. Отступали призраки всех умерших людей, их отгоняли добрые слова и крепкие объятья мужа. Котя до первого снега не верила, что все это происходит с ней. За год с ней приключилось слишком много бед, но теперь восстанавливалось долгожданное умиротворение. Со дня свадьбы как будто миновали все горести и печали.

Котя наконец-то почувствовала себя хозяйкой в избе, наполняя жилище молодоженов уютом. Впервые она обрела настоящий дом, где никто не указывал, как жить. Она и правда украсила ее вышитыми рушниками и подзорами. И уже к середине зимы наконец-то сбылась ее маленькая мечта: по городу разошелся слух, что жена молодого кузнеца прекрасно делает узоры на рубахах и рушниках. Вскоре к ней уже обращались зажиточные горожанки, жены торговых гостей и воинов дружины. За советом приходили девушки на выданье, которые делали себе приданое. Котя охотно всем отвечала и впервые чувствовала, что ее уважают и слушают.

— Я же говорил, что мы разбогатеем! — радовался Вен Аур.

— Да, я всегда хотела вышивать, — скромно улыбалась ему Котя.

— Так ты скоро откроешь свою мастерскую, а я возьму подмастерий. Года через два.

— Вот года через два и увидим, — отмахивалась Котя.

Дом их и правда расцветал, особенно на общем фоне города, который только-только отошел от ужасов летней осады. Сперва привычно довольствовались малым, но потом купили выводок цыплят и козу, да еще следом за ними ко двору прибился чудесный рыжий котофей — так они обзавелись небольшим хозяйством. Кот немедленно поладил с Вен Ауром, и они хором мурлыкали, заставляя Котю громко смеяться, даже когда она уставала. Впрочем, измученной она себя больше не чувствовала.

Привычная работа стала еще одним способом позабыть горести. Больше ее никуда не гнали, никто не кликал «иной» и «неправильной». Опасения, которые мучили перед свадьбой, окончательно растворились. Прошло уже немало времени, и ничего страшного не происходило. Возможно, не стоило и вспоминать о пережитых страданиях. А если и приходило ночью недоброе видение, то муж всегда обнимал и утешал, погружая в негу и крепкий сон.

— Потом мы новую избу построим, побольше, к этой пристроим еще комнат и сеней, — живописал Вен Аур, когда перед сном они с Котей лежали на лавке.

Он обводил рукой потолок, словно рисуя в полумраке картины грядущего. Котя соглашалась и улыбалась, предполагая, что ко времени расширения их дом наполнится звонкими голосами детей.

Все шло своим чередом, разве только мучила временами безотчетная печаль о навечно утраченном доме и пропавшей матушке. Все-таки прощание с ней вышло ужасным: глупая девочка Котя тогда затаила злобу. Теперь же взрослая жена Котена научилась понимать, что не всегда люди вольны в своих решениях, но не заслуживают от этого порицания. И от того сердце все-таки сжималось.

«Надо смотреть вперед!» — одергивала себя Котя и возвращалась к делам по дому и двору: доила козу, задавала корм подраставшей птице. Иногда она заходила в кузницу, чтобы принести обед мужу, если он трудился над чем-то важным и не мог прерываться. Пища служила удобным поводом, чтобы вновь побыть рядом. Каждый взгляд Вен Аура успокаивал, каждое его слово дарило уверенность в собственных силах. С самого дня свадьбы Котя больше не мыслила жизни без любимого. То ли измучилась от одиночества и вынужденной разлуки, то ли в Хаосе связь намного прочнее, чем у людей: уж если соединились две песни в одну, уж если сплелись две жизни воедино, двое избранных волей судьбы больше не расставались ни на миг. И все же тревога неизменно трепетала в душе, напоминая о незажившей ране.

— Вен, — спрашивала Котя. — А ты помнишь своих родителей?

— Конечно, — удивлялся он. — Почему я должен их забыть?

— Вхаро так сказал зимой, — неопределенно дернула плечами Котя, неуютно поежившись. — Он позабыл, когда стал человеком.

Вен Аур отложил массивные щипцы и отошел от наковальни, приближаясь к жене и уверенно отвечая:

— Я не Вхаро. Мы уже договорились об этом.

Мрачная тень тронула обветренное лицо, и Котя невольно устыдилась, но неправоту свою по-прежнему никогда не признавала. Она беззаботно отозвалась:

— Я вас не сравниваю.

Но муж чуял, когда жена беспокоилась, когда утаивала что-то. Раздражение в его взгляде сменилось беспокойством. Он немо вопрошал, что случилось, но оба и так знали ответ. Боль утрат подтачивала Котю, но она лишь ответила им обоим:

— Не забывай свою семью. Никогда не забывай.

— Не забуду, — кивнул Вен Аур; пространно глядя куда-то в окно, словно за Барьер, он тихо добавил: — Они отпустили меня. Так у нас принято. Я наших детей тоже неволить не собираюсь.

— Да и хорошо, — кивнула Котя, памятуя, как ее выдали замуж по воле глуповатого отчима, а вся деревня молчала в согласии с традициями послушания старшим.

Впрочем, Вен Аур и не заложил бы жену или дочь в азартные игры под дурман-травой. Из плохих черт в нем лишь крепло неоправданное хвастовство. С каждым днем он все громче зазывал к себе людей, все более шумно вел себя на праздниках в кругу друзей. А на редкие упреки Коти лишь отмахивался: ему же надо подыскивать себе новую работу. Вскоре она сдалась, ведь до середины зимы все шло гладко, даже злокозненных завистников не нашлось. Так в чем упрекать?

— Вот и снег выпал, — говорила поутру Котя, глядя, как крупные белые хлопья покрывают крыши и дворы.

— Снег нам не помеха, — отвечал ей Вен Аур. — Нам бы еще лошадь купить. К весне у нашего соседа должна бы жеребая кобылка принести конька. Вот, может, с ним сторгуюсь, — говорил муж и после простого завтрака вновь отправлялся трудиться.

Котя тоже занималась своими женскими обязанностями.

— Да, неплохо бы, — соглашалась Котя, радуясь тому, как любимый ловко умеет вести дела.

Он ссылался на природную хитрость, без которой не выжить в Хаосе. Да еще вспомнил, что в его странных и страшных местах водились знающие создания, которые ведали и о деньгах, и о товарах. Но были они очень стары и напоминали трухлявые пни. Поговаривали, что до Хаоса существовало множество миров вокруг множества звезд. Но эти речи оставались непонятны. Большую задумчивость вызывало отчего-то упоминание жеребой кобылы.

Котя посчитала, что пора бы и в ней зародиться новой жизни. На здоровье она не жаловалась, тяжелые хвори ее тоже вроде не затрагивали. Матушка много лет не могла подарить отчиму ребенка по той простой причине, что большую часть ночей она спала на узкой лавке рядом с дочерью. С печи ее вытесняла старшая жена, наверное, любимая.

Образы прошлого вставали последнее время в чеканной отчетливости. Но Котя размышляла о другом, перебирая добротное зеленое полотно для шитья нового сарафана. Ее тревожило, что после всех ночей, проведенных с мужем, что-то словно мешало, хотя они оба очень хотели бы завести детей.

«Ради судьбы в Хаосе меняются. Но ведь я не изменилась», — поняла она, чувствуя, как постепенно что-то в ней пробуждается. Что-то теснилось и просило выхода, как иная сущность. Ведь они оба, пришельцы города, всеми силами стремились слиться с людьми. Не это ли и препятствовало?

Котя хмурилась и гнала странные догадки. После свадьбы что-то в ней и правда переменялось день ото дня, как будто Хаос принимал ее и рассматривал своими черными глазами без орбит. Недаром она часто в теплые ночи любила вглядываться в непроглядную черноту за Барьером. Хаос вел с ней безмолвную беседу. И теперь Котя безотчетно слышала, что он просит измениться ее так же, как изменился ради нее Вен Аур. Но послания эти доносились пока лишь до сердца, а не до разума.

Объятая смутными предчувствиями, Котя встретила начало нового года. В день стыка лет в Ветвичах не устраивалось пышных гуляний. Считались, что дверь между мирами приоткрывается, поэтому в этот день поминали усопших и угощали нищих. Открывались двери для всех нуждающихся, и никто не имел права отказывать в просьбах людям. Стольный град наполнился огнями в избах и тихими историями в кругу родственников. После войны каждому нашлось кого вспомнить. Да и при мирной жизни смерть рано или поздно посещала каждый дом.

Котя с мужем вместе приготовили ритуальное угощение для страждущих и поставили его на лавку, перенесенную к дверям избы. Они просто сидели и ждали. А умерших они и так вспоминали почти каждый день. Правда, на этот раз Вен Аур при тусклом свете лучинки задумчиво сел у печи и проговорил:

— Раз уж такой день, вспомню я о своей семье. Так это у вас принято?

— Да, так.

— Знаешь, она ведь большая у меня. У меня было еще пятеро братьев и сестер. Родились мы вместе, выглядели все по-разному. И каждый избрал свой путь. Мы слышали зов друг друга, но потом я услышал, как погиб мой брат. Его песня прервалась. За ним отправилась сестра и еще один брат. Но и их песня прервалась. Тогда я ринулся с оставшимися братьями и сестрами туда, в самый центр Хаоса.

— И что ты увидел там? — пораженная новым откровением, тихонько спрашивала Котя.

— Его. Змея.

— Что за Змей? Все говорят о нем, у нас в легендах его упоминают: «и придет змей, и настанет конец времен».

Вен Аур облизнул пересохшие губы, глаза его увлажнились, он сжал кулаки и ответил:

— Так и есть! Змей черен и необъятен. Сквозь тьму лишь мерцают его глаза. Один — желтый, другой — красный. Это он поглотил однажды миры, смешал людей, животных и растения.

— Значит, Змей — это ваше божество? — с сомнением заметила Котя.

— Нет! — воскликнул решительно Вен Аур, но вновь перешел на спокойный шепот: — Нет. Я в это не верю. Есть у нас те, кто верят. Но я его видел. В сердце Хаоса видел его, Разрушителя Миров. И от него не исходило никакой песни, вокруг него царствовала мертвенная тишь. В Хаосе что-то наделяет каждого из нас песней, волей, стремлениями. Змей же — это лик самой смерти.

— Как ты спасся от него? — спрашивала Котя, тоже невольно перейдя на шепот. Чудилось, что в тишине раннего зимнего вечера страшный монстр услышит их и нападет, если повысить голос.

— Нам на помощь пришли отец и мать, да еще привели с собой всю нашу стаю. Случился бой, много славных воинов полегло тогда. Но Змей… — Вен Аур прищурился, кривя рот: — Он просто уничтожал наши песни, убивал, даже не двигаясь с места. И нам пришлось бежать.

— Мне страшно, Вен, — отозвалась Котя и прижалась к мужу, содрогаясь от мысли о том, как мал и слаб их мир.

Где-то во тьме караулило нечто зловещее, нечто темное и неизведанное, неподвластное даже созданиям Хаоса.

— Не бойся. Сам по себе Хаос не зло. В той же мере, как и мир людей.

— Это я уже знаю, — кивнула Котя.

— Но от Змея и выстроили Барьеры. Я видел еще несколько миров. Ваш мир так красиво светился! Но это лишь половина старого мира.

— А где же другая? — поразилась Котя.

Она с трудом представляла, как выглядит целый мир, раньше весь ее мир заканчивался частоколом и околицей деревни.

— Где-то, — пожал плечами Вен Аур. — В незапамятные времена Змей разорвал его на два куска. Возможно, второй парит в другой части Хаоса, окруженный своим Барьером, возможно, мы и есть вторая половина твоего мира. Главное, что зов един для нас всех, он дает смысл существованию. А еще мы верим, что однажды придет Страж Вселенной и сразит Разрушителя Миров. И настанет Великая Песня Мира.

— И наши миры объединятся?

— Такого там нет. Но, думаю, это зависит от нас.

Котя не догадывалась, что такое «Вселенная» и как выглядит Страж, но эта легенда давала надежду, как и многие сказки. Вен Аур незадачливо потупился и вздохнул:

— Ну, вот, поминание почивших перешло в рассказ о пророчествах. Опять я все делаю не так. Я просто хотел вспомнить о братьях и сестре.

— Все так. Главное, что ты помнишь их. Не забывай. Никогда и никого не забывай.

— Да, я не забываю. Вот еще тоскую об Огневике. Как он там, куда отправился? За меня ведь пострадал, — задумался Вен Аур, лохматя отросшие кудри. Теперь они красиво сливались с мягкой светлой бородой.

Котя кивнула ему и снова задумалась о том, что у нее так и не появилось настоящих подруг после гибели Жели. Хотя бы Огневика они спасли, если, конечно, Генерал Моль до него не добрался. С того летнего вечера больше не тревожил стрекот его крыльев.

— Скажи, а Генерал Моль тоже сражался со Змеем? — задумчиво спросила Котя.

— Сражался, — кивнул Вен Аур. — За то его и уважают все. Нам бы еще не угрожал. Да вроде уже и не угрожает… О, смотри-ка, к нам пожаловали.

— Добрые люди, подайте ради десятерых светлых духов, — донесся скрипучий старушечий голос из-за деревянной двери.

Вен Аур отворил, и на пороге показалась закутанная в рваный черный платок нищенка.

— Угощайся, добрая женщина.

Коте согбенный тощий силуэт показался отчего-то знакомым.

«Бабка Ауда? — испугалась она, но опомнилась: — Да нет, быть такого не может. Она сгорела в тереме вместе с Веей». Котя гнала от себя косматого призрака, эту сухопарую ведьму с хрипящим смехом. Бабка Юрена хотя бы зла никому не желала, да затерялась где-то, ушла помирать. Ауда же возникала недоброй вестницей, как орущий в ночи козодой.

Нищенка ушла, но за ней потянулся ручеек обездоленных — вдовы, сироты, оставшиеся после войны в одиночестве немощные старцы. Для каждого находилось теплое слово и небольшой дар. Сами имели немного, но больше, чем вечерние скитальцы. Не так давно они и сами входили в город двумя «погорельцами» без роду и племени.

Теперь Вен Аур проявил небывалую щедрость. Он с широко раскрытыми глазами встречал каждого нуждающегося. После первой посетительницы они являлись до самой ночи. Для каждого нашлось посильное утешение.

И когда уже иссякло нехитрое угощение, а хозяева избы собирались спать, в дверь неуверенно постучали. Наверное, самые последние из просящих милостыню во имя духов. Столько неуверенности звучало в робких ударах по дереву, столько мольбы, что у Коти невольно сжалось сердце в неуверенном предчувствии.

— Я открою, сиди, ты и так всех угощал, — махнула мужу Котя и устремилась к двери.

Лучина почти догорела, а на улице уже установилась непроглядная мгла, отчего лица почти не различались. На пороге стояла женщина с грудным ребенком не старше двух месяцев. Он наверняка замерз и от усталости даже не плакал. Наготу обоих скрывали засаленные прожженные в нескольких местах обноски. На голове у женщины еще угадывался цветной повойник под плохоньким платком.

— Добрые люди, подайте во имя… — запела жалобно нищая, но вдруг подняла глаза, и голос ее надломился: — К-Котя? Котя, это ты?

— Мама, — обмерла Котя, узнавая в оборванной нищенке родную матушку.

Как же не признала-то сразу! Столько времени ждала, столько терзалась неизвестностью, а теперь в чудесное время, когда приоткрывался стык между миром живых и почивших, едва не разминулась. Впрочем, мать слишком изменилась. Она и раньше-то выглядела старше своего возраста от всех переживаний и тяжелого быта, а теперь и вовсе постарела за год на десять лет: рот западал, видимо, от потерянных зубов, под глазами змеилось множество морщин, кожу покрывали следы недавней болезни и сажа.

— Котя… — выдохнула обескуражено она.

Так они и застыли, пораженные встречей. И чем больше Котя смотрела на матушку, тем сильнее сжималось ее сердце, тем больше душили слезы. Сколько же лишений и потерь пережила родная! И все-таки нашлась. Живая.

Котя хотела поскорее пригласить в избу, отогреть да накормить ее и маленького братика, но мать внезапно оживилась и громко крикнула через улицу:

— Краш! Краш, иди скорее сюда! Котя нашлась! Наша Котя!

«Неужто дядька Краш?» — подивилась Котя. И не ошиблась, когда через улицу от соседского двора прибежал тощий мужчина, заросший пегой бородой с проседью. В нем тоже едва угадывался кряжистый дядька Краш, которого Котя увидела случайно возле реки, когда первые попала в стольный град.

— Котя? — поразился он, а когда подбежал, радостно протрубил: — И точно, Котя! Вот хитрюга, нашлась так нашлась!

Вен Аур уже понял, что случилось нечто необычное. Он подскочил с места и вышел навстречу нежданным гостям. Котя лишь растирала материны замерзшие руки. Хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Но сперва женщины занялись расхныкавшимся усталым малышом и поскорее отнесли его поближе к печке.

— Вот и парень тот же с ней, которого я у реки-то тогда видел, — махнул от дверей дядька Краш, таращась на Вен Аура.

Дядька-то особо не изменился, исхудал только.

— Муж. Уже как с осени муж, — поправил его украдкой Вен Аур, радушно улыбаясь.

— Ишь ты, муж, — криво ухмыльнулся дядька Краш.

— Ой, да вас в бане напарить надо! Замерзли все! — хлопотала Котя, расставляя тарелки с едой.

Для таких дорогих гостей не годились остатки подношения неимущим.

— Да, в баньку бы не помешало, а то насажаем вам вшей. Сами ж рады не будем, — посмеивался Краш, грея руки.

На нем мешком висел некогда добротный разодранный тулуп, смутно узнавалась извечно надвинутая на глаза шапка, которую он снял в избе.

После пережитых лишений он ни в чем не упрекал Котю, а лишь прохаживался по дому и нагловато рассматривал, как устроилась непутевая названная родственница. Еще он подходил к матери и что-то обсуждал с ней, как будто приходился ей кем-то более близким, чем трехродным братом мужа. Мудрено ли! Похоже, долгий путь скитальцы проделали вдвоем с грудным ребенком на руках. Котя вновь не могла поверить, что вот так за один вечер обрела тех, о ком уже и скорбеть почти перестала, смирившись со злой участью.

— Ой, а девочка-то бедная наша где сейчас? — встрепенулась мать, привычным движением передавая малыша дядьке Крашу.

— Да ведь ее добрые люди угощали. Поди все еще там, — пожал он плечами.

— О кем речь? — недоумевал Вен Аур.

— О дочке младшей жены, — отмахнулась мать и вылетела из избы быстрее, чем Котя успела остановить ее.

Но вернулась достаточно скоро, мягко подталкивая через порог тощую замарашку, которая вела себя не по годам наивно и от смущения сосала чумазый большой палец левой руки. Теплых рукавиц ни на ком из скитальцев не обнаружилось.

— Так, заходи, милая, не робей, все хорошо, — успокаивала ее мать.

И Котя узнала одну из дурочек-близняшек, оставшихся от средней жены. Видимо, после рождения сына у матушки та на какое-то превратилась в меньшую.

«А где же остальные? Может, тоже по городу милостыню просят?» — подумала Котя, уже не представляя, как все скитальцы поместятся в их тесной избе. Но отказать бы односельчанам не сумела. Разве только Вен Аур недовольно следил за дядькой Крашем, как за татем ночным. Но тот вскоре успокоился и накинулся на предложенную кашу.

— Ой, и молоко козье. Красавица-мастерица, хозяюшка, — нахваливал он, пока мать усаживала замарашку на лавку.

Котя в это время качала на руках нежданно обретенного брата. И постепенно сердце ее наполнялось радостью столь великой, что готово было разорваться. Но вскоре его забрала мать, чтобы покормить грудью и убаюкать.

Вен Ауру поручили срочно растопить баньку, чтобы не принести в избу какой хвори. Котя же подыскивала подушки да одеяла. «Нам и медвежьей шкуры хватит», — рассудила она. Им и правда больше ничего не требовалось на лавке. Остальные предметы утвари постепенно сами возникли в доме как подношения или примеры рукоделия.

— Кровинушка, ты нам вместе стели. Краш и я… — мать потупилась. — Духами освещены теперь. Пока шли до града, успели пожить в одной деревне, там твой брат на свет появился. Там и совершил над нами обряд друид.

Котя замялась. Значит, деревня ее совсем исчезла, пропала, была уничтожена. Предположения мучили ее уже давно: войска Молниесвета начали с Омутов, а потом шли стаей саранчи по изведанной прямой дороге.

— Матушка, а где же остальные? — осторожно спросила Котя, устраивая родную на лавке возле небольшой печи.

Потемневшее лицо матери болезненно исказилось, из глаз потекли слезы:

— Погибли, кровинушка, все погибли. И деревни нашей больше нет. Сгорело все, ой… все сгорело. — Она судорожно вздохнула. — И изба, и утварь вся. Ой, кровинушка… Старшую-то жену как страшно убивали, как страшно! А сыновей ее… Старшие вместе с остальными мужчинами за оружье схватились. Младшие в хлеву задохнулись в пожаре. Их там закрыли, умыкая лошадей… Ой, беда-беда.

— Как же ты выбралась, родная? — воскликнула Котя, трепетно обнимая и маму, и братика.

— В погребе укрылась с меньшей женой и ее дочками. Еле выбрались, когда дом рухнул, — качала головой мать.

Котя поняла, что речь шла о бывшей средней.

— И где же они? — с опаской спрашивала она.

К тому же от грустных речей рядом привычно разревелась близняшка.

— Да вот и все, кто остался-то. Ее девочка утонула одна. Ой… — вновь мать заплакала. — Они же, глупенькие, из деревни-то не выходили никогда. Мы как по лесу брели все вместе, от врагов-лиходеев скрывались, дорог боялись, она на полянку вроде выбежала. А там елань. И утянуло болото! Как убивалась-то меньшая. Так убивалась, что через два дня упала с кровавым кашлем. А нам ее и отпаивать нечем было — ни молока, ни меда. Ни заступничества духов. Вот и умерла она у меня на руках.

— А дядька Краш как выжил? Неужели не пошел с мужчинами?

— Пошел! — не без гордости ответила мать. — Первым пошел, да получил сразу же стрелу в ногу. Храбрый он, так бился ради нас! Все отчима твоего заслонял. Кинулся первым! Чудом жив остался, когда стрелы-то полетели, ой как полетели, а некоторые еще и зажженные… Так мы в погребе и пересидели, рану его зажимали, от рубах подолы отрывали. Где да как сгинул отчим, не ведаю даже. У духов теперь вместе со старшей и меньшой женой.

— Какой ужас, мама… Какой…

Котя заплакала, но к ней подоспел вернувшийся в избу Вен Аур, обнял жену, пока та обнимала матушку. Так они и стояли вчетвером, чудом обретенные.

— Кровинушка моя, а я ведь и тебя похоронила вместе со всеми. Сколько раз я тебя хоронила! То разбойники, то терем жениха того сгорел, то ты вовсе пропала, то осада города. Я ведь так за тебя боялась! И вот ты живая! Живая — чудо это, не иначе.

— Ну, будет вам, будет, — махнул на них рукой дядька Краш, по-свойски доедая кашу: — В баню надо идти, а не обниматься, не то будем, как дворняги, шелудивые все!

Его слова возвращали к реальности, заставляли что-то делать и помогать друг другу. Вновь в избе настала суета. Вероятно, соседи уже с интересом поглядывали из-за плетней, что там приключилось у кузнеца, почему ему вздумалось ночью истопить баню.

— Она теперь немая совсем? — с грустью спрашивала Котя у матери про младшую близняшку, когда пришлось в бане оттирать ее.

Девочка, встретившая пятнадцатую весну, оставалась почти такой же беспомощной, как ее сводный братик.

— Как сестру потеряла, — вздохнула мать. — Блаженная. Говорят, теперь только с духами и общается.

«А я с Хаосом», — подумала Котя. И эта тяжелая мысль не покидала ее всю ночь. Она вслушивалась в дыхание людей, наполнившее избу. Звучно похрапывал дядька Краш, мать во сне тихо стонала, временами хныкал младенец, незаметно свернулась клубочком блаженная, кот со скрежетом гонял мышей. Только хозяева дома безмолвно лежали на медвежьей шкуре и обдумывали, как дальше жить. Вен Аур задумчиво смотрел в потолок, рассеяно водя пальцем по животу Коти, чинно скрытому рубахой, и рисовал на нем невидимые узоры. Она же прижималась к мужу, ища заступничества и верных ответов. Хотя прекрасно знала, что сама обязана решать и думать наравне с ним.

Радость сменялась в ней великой скорбью. С одной стороны, ее крошечный мир внезапно обрел целостность: нашлась мать, да еще вместе с дядькой Крашем, которого, очевидно, по-настоящему полюбила за время скитаний. С другой — деревня погибла в огне. Пророческие слова бедной Жели не давали покоя. За последнее время с ними случалось много чудес, радостных, дарующих надежду на относительно безмятежное будущее, но слишком много пепла летело из прошлого.

— Мне кажется, я несу только смерть. Куда ни прихожу — тут же огонь или разрушения, — тихо прошептала Котя, пряча лицо на груди мужа.

— Не несешь. Да, ты — иная. Ты предназначена Хаосу, — отозвался он.

— Но не такой же ценой!

— Нет, не такой. Поэтому не бери на себя вину. Это сделала не ты, а злые люди. Ты не несешь смерть, — повторял он, и постепенно она училась верить в это.

— Будем живы, найдется и пища, — согласилась Котя и заснула.

***

Так их изба наполнилась множеством голосов и звуков. Дядька Краш учился у Вен Аура кузнечному делу, хотя ворчал, что в его-то годы не пристало быть подмастерье. Мать же помогала Коте с вышивками, вдвоем они вскоре и правда образовали подобие мастерской. Еще они научили прясть их немую блаженную. Братик подрастал и набирался сил вместе с матерью. При первой встрече его крошечные ручки и ножки напоминали тонкие веточки осины, теперь же в подвесной люльке улыбался розовощекий крепкий мальчик. Его ни на минуту не оставляли без внимания домочадцы. Котя испытывала умиление, видя порой, как с ним занимается ее муж, Вен Аур.

— Да у меня же еще трое младших братьев и сестер было. Нас сразу по трое-четверо рождается, — пожимал плечами он, а потом тихонько мурлыкал, отчего малыш совсем успокаивался.

— Вот что же ты раньше не рассказывал, — смеялась Котя, когда они оставались наедине.

Других секретов из Хаоса выдавать при людях не следовало, даже при матери.

Все соседи беззлобно восприняли весть о добром воссоединении семьи. Потерявшие родных в битве только с грустной радостью кивали, жалея, что им-то не на что надеяться. Кое-кто получил новую веру, так же ожидая вестей о родичах и друзьях из дальних деревень, сожженных войском Молниесвета. Котя же сама не верила, как все-таки умеют свиваться ленты судеб.

— Вот так бывает, — временами пожимал плечами Вен Аур. — Теперь я твоего дядьку учу! Ох, и суров он. Ему бы старый кузнец ни за что не спустил некоторых слов. Но я и сам недавно ходил в учениках. Хорошо хоть с Огневиком научились кое-чему от «древних».

— «Древние», наверное, и иные ремесла знали, — задумалась Котя, вновь вспоминая рассказы о Хаосе.

Природу его еще предстояло разгадать когда-то кому-то. В нем теснилось множество загадок, неподвластных даже его обитателям.

— Как все-таки интересно у людей, задумался Вен Аур. — У нас не делают одежду или оружие — какие когти себе отрастил, тем и бейся.

— Нет у нас когтей. И иногда их не хватает, — вздохнула Котя.

Рассказ матери все не шел из головы. Впрочем, супротив роя стрел когти не помогли бы.

— Я думаю, если бы вы хотели, то отрастили бы их! Попробуй, пока тебе нет двадцати весен. Вот я уже могу принимать только две формы, и больше ничего в них не изменю, — предложил Вен Аур.

И Котя вновь вспомнила за повседневной суетой некий тихий шепот, запечатлевшийся в песне. Хаос просил ее измениться. Она бы хотела, но не когти отрастить, а как-то иначе. Забота о младшем брате, запах молока, идущий от него, детский плач и улыбки, сменявшие его — бесценно и исконно, общий закон для обоих миров, общая радость. Как бы она хотела подарить Вен Ауру такого же крепкого мальчика или, возможно, пригожую доченьку.

— Не меняй, ты мне таким нравишься. Представляешь, если бы у тебя вдруг нос огромной репкой отрос? — отшутилась Котя, отгоняя печали.

— Было бы забавно. Удобно для маскировки. Хотя маскироваться я по-прежнему умею. На час или два в кого угодно превращусь, — улыбнулся Вен Аур, вновь поражая новыми открытиями.

— Вен, просто будь собой. И будь со мной, — вздохнула Котя.

Зима сменялась весной, дни текли спокойно. После череды разрушений выстраивался новый порядок жизни. Деревья вспенивались почками, наполнялись соками, с крыш спадал снег. Близился Праздник Весны. Девятнадцатая весна Коти, отчего в сердце теснилась неопределенная тревога: «Что если я не изменюсь до двадцатой весны? И как я должна измениться?»

Беспокойство в ней ничем не проявлялось, разве только в неуловимых мгновениях задумчивости. Но за чередой дел их не замечала даже мать, которая после встречи сделалась чуткой и ласковой. Дядька Краш обращался с ней много лучше ныне покойного отчима. Измученная женщина к середине своего века наконец-то через испытания и лишения встретила того, кто не бросал ее, окружая заботой жену и ее ребенка, своего племянника. Чем-то матушка теперь походила на ту улыбчивую женщину, которую смутно помнила Котя в первые пять лет своей жизни. А по общению с ней суровый хамоватый дядька Краш не уступал неизменно ласковому любимому Вен Ауру. Так и жили все мирно. Разве только Котя ощущала смущение: она оставалась хозяйкой в избе, хотя по старшинству устраивалось обычно все иначе. Но здесь и случай вышел особый, война смешала все традиции.

— У тебя муж-то какой красавец, — замечала матушка, одобрительно поглядывая на Вен Аура, но все же изредка понукала дочь: — Только что же без родительского благословения?

— Получилось так, не могли вернуться, — вздохнула дочь.

Матушка отложила веретено и дотронулась до плеча Коти:

— Правда, тебя за лиходея мы чуть не отдали?

Лицо ее исказилось от набежавшей тени вины. Но Котя ни в чем ее не упрекала. Она научилась прощать.

— Отдали, но Вен меня спас. Это все в прошлом, родная. Живы вы — это главное, — ответила она.

В это время захныкал братик, приложившись лбом о край лавки. Он подрос и уже бодро ползал, временами приподнимаясь, пытаясь научиться ходить. Так и получал первые шишки, хотя все за ним неусыпно приглядывали. Но куда уж без мелких происшествий!

— Ах ты, неугомонный. Ты такой же была, Котя. В меня, значит, оба, а не в отцов.

Мать тут же бросилась к сынишке, но ничего серьезного не случилось, скоро он успокоился, уютно устраиваясь на коленях.

— Вот покачай братика-то, отдохни. Почитай, скоро свой такой у тебя будет, — сказала матушка, возвращаясь к работе. — Привыкай.

Котя ласково улыбалась малышу. Пока что она не замечала признаков, что станет матерью. И вновь вспоминались предостережения про двадцатую весну, про изменения и голос из Хаоса. Кто же говорил с ней? Страж Вселенной? Змей? Нет, Змей воплощал собой глухоту, смерть и небытие. Песня Хаоса — его воля, его голос, устанавливающий законы мироздания. Или песня, идущая через Хаос. Ей Котя отчего-то доверяла, но печалилась, что даже матушке не имеет права поведать о том, кто на самом деле ее избранник.

Она качала ребенка и думала. А к вечеру пришла в кузницу к Вен Ауру, который уже отпустил ворчливого дядьку Краша.

— Матушка говорит, что у нас сын тоже скоро должен быть, — задумчиво начала она, перебирая височные кольца. — Но я вот подумала и испугалась: а будет ли?

Она обеспокоенно подалась к Вен Ауру, который собирал инструменты. Он лишь пожал плечами и удивился:

— Почему же не быть?

— Потому что… — замялась Котя, опуская смущенно голову.

— Что? Потому что я не человек? — встревожился муж, хмуря изогнутые брови.

— Нет… — сперва утешила его Котя, но честно призналась: — Да.

— Нам все равно, правда. У нас нет деления на людей, зверей и растений. Я принял форму человека, значит, теперь я человек. Хаос мудр, и зов его направляет даже за пределы Барьера.

— Вам-то все равно. Но в том-то и дело, что у вас оба меняются. Только я-то не изменилась.

— Тогда слушай Хаос. Или десять духов. Кто-нибудь подскажет.

«Значит, ты не знаешь, что делать», — поняла с грустью Котя. Но не успела вкусить печали. Внезапно с улицы донесся топот и конское ржание. Кто-то несся по улице сквозь густые сумерки, слышались команды воевод и оклики наездников.

«Война снова?» — испугалась Котя, но всадники остановились прямо возле двери кузницы, и вскоре дверь, жалобно заскрипев, распахнулась под натиском княжьей дружины.

— Светлый князь… — растерянно выдохнула Котя, но внутри у нее все смерзлось.

Она предчувствовала, что в следующий раз Дождьзов пожалует вовсе не с дарами. И ныне на красивом холеном лице правителя застыла маска властного равнодушия. С таким же выражением он судил своего брата Молниесвета после победы, с таким же посматривал на прядильню, когда там голодала его Желя. Что же сулило его пришествие в столь неподходящий час? Котя загородила собой Вен Аура, хотя он всеми силами противился и стремился выдвинуться вперед. Котя уже давно подозревала: их счастье, построенное на великой тайне, не продлится долго.

— Светлый князь, что привело Вас к нам в такое время? — неуверенно спросил Вен Аур, осторожно поклонившись, как будто опасался, что знакомые гридни срубят ему голову.

— Довольно речей, — отмахнулся Дождьзов сурово, хотя читалась напряженность в его порывистых движениях. Наверное, так же отрекался он от Жели.

Все-таки природа наделила правителя чутким сердцем, но власть обязывала вырастить вокруг себя ледяную броню. Котя на мгновение проникалась к нему сочувствием, как к побежденному, придавленному собственным долгом. Но тут же одернула себя, чувствуя надвигавшуюся бурю. Стены кузницы поплыли, отчего ускользала реальность происходящего. Уютный дом как будто рушился, распадался сладким сном. Вот сейчас окажется в зарослях у землянки разбойников. Вот выйдет Вхаро с горящими желтыми глазами. И он… действительно вышел.

— Вхаро! — в один голос обескуражено вскрикнули Котя и Вен Аур, когда по левую руку от князя возник треклятый лиходей.

Но теперь-то на нем красовался парчовый кафтан, по заморской моде напоминавший халат. Кривоватые ноги выступали в красных сапогах с загнутыми носами. Только шрамы на лице да бледно-желтые глаза оставались прежними. Пусть он и отрастил бороду и отмыл вечно покрытое сажей лицо, гнилую сущность это не убрало.

Стоило ему появиться рядом с князем, как Котя поняла: они с Веном пропали.

— Не Вхаро! А торговый гость Вхаро! — хохотнул он, чрезмерно довольный собой. — Видали-то в порту большой корабль из-за Круглого Моря? Это мой был.

«Летом… Когда нас настиг Генерал Моль, когда мы говорили с ним, — тут же вспомнила Котя. — Неужели Вхаро проследил за нами? По ауре Хаоса, а свою-то скрыл. Моль-правдолюб! Ну, где же ты со своим правдолюбством, когда так нужен? Покарай ты Вхаро! Покарай его!»

— А ты за женкой-то не прячься, — посмеивался Вхаро, довольно перебирая пальцами по широкому алому кушаку, покручивая кисти.

Вен Аур обиженно выступил вперед, бесстрашно рассматривая дружину. Котя надеялась, что он не кинется сразу в бой. Возможно, еще оставался шанс все решить миром.

— Вен Аур, тебя обвиняют, — пожевав губы, ответил Дождьзов и ссутулился: — Поверь, мне глубоко неприятно подозревать тебя в чем-то таком.

В это время из-за спин дружины донесся исполненный злобой по-старчески дребезжащий голос:

— Светлый князь! Светлый князь! Клянусь Десятью духами, но я видела, как этот предатель рода людского на прошлый Праздник Весны выпустил создание Хаоса. А не далее как минувшим летом говорил с еще одним монстром.

И в кузницу влетела, как щипаная ворона, ободранная нищенка в рваном черном платке. Котя тут же узнала ее, узнала, кого они первой угощали в ночь обновления года. Узнала того, кто ее лечил и терзал перед свадьбой с Игором.

— Ауда… Ведьма лживая! — со злостью воскликнула Котя, подскочив к ней. — Светлый князь, эта нищенка безумна!

Она бы вцепилась старой ведьме в лицо, но ее оттолкнули сильные руки воинов, Вен Аур успел подхватить и уберег от падения на раскаленную печь. В противном случае все закончилось бы намного быстрее, она бы не услышала причину обвинений.

— Но ты знаешь ее? — насторожился Дождьзов, буравя взглядом Котену.

Да, Котену, она старалась превратиться в сильную Котену, но что-то в ней надломилось. Столько времени она жила под щитом из собственной ненависти и недоверия к людям, а после свадьбы тот размягчился. Она научилась доверять окружающим и ждать от жизни чудес. Зря! Зря все! Не для «иных» эти радости и блага. «Иным» лишь удары и плевки.

Собственные чувства копошились роем, душа до кашля, все нутро скручивалось узлом. И жадно наваливались стены, кузница сужалась, потолок стремился к полу. Где-то упал молот, зашипел на незваных гостей кот, из избы неслись люди, зашумели соседи.

— Знаю! — выкрикнула Котя, чтобы не упасть в обморок. — Это первая жена лиходея Игора, торговца дурман-травой. Могу свидетельствовать перед десятью духами и людьми.

— Игор был честным торговым гостем! — взвизгнула Ауда. — Лишила меня мужа! И рада! И рада! Светлый князь, они убили его на лесной дороге.

— Четным?! — взвилась Котя и все-таки схватила бабку за грудки, тряхнув так, что из той дух чуть не вылетел.

В тот миг убийство не выглядело чем-то страшным и запретным. Хотелось выцарапать не по годам зоркие глаза ведьмы, вырвать ей язык, чтобы не несла хулу и клевету. Котю с трудом оттащил назад Вен Аур, чтобы дружина не зашибла кольчужной рукавицей. Гридни явились в полном вооружении, как будто собрались на поле брани.

— Молчать! — остановил обеих князь, пока бабка Ауда истошно верещала. — Мы не в этом пришли разбираться. Вен Аур! Ты мой спаситель, но обвинения против тебя серьезные.

— У вас всего один свидетель, — мрачно заметил Вен Аур, лишь больше выдавая себя, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Два, — вставил Вхаро, лениво и даже сонно посматривая на развернувшееся действо.

Он стоял вразвалку поодаль, не опасаясь ни князя, ни дружины, ни Вен Аура. На его костлявых руках сияли золотые перстни, поверх парчи кафтана безвкусно светилась огромная цепь с драгоценными камнями. Вместо шапки и вовсе высился тюрбан или чалма с пером неизвестной птицы. Весь его образ выражал кричащее превосходство над простым кузнецом. Да что там! Даже над князем. И не без оснований: Дождьзов бродил во тьме своего заблуждения с тех пор, как послушал донос двух бесчестных выродков.

— Да, всего два свидетеля, — кивнул он. — Именно поэтому вы еще оба живы, и дом цел. Если нищенка лжет, то ее саму ждет темница и повешенье. Если же нет… К делу! Несите пепел из медвежьей шкуры.

Губы Коти задрожали, она обняла себя руками, спиной заслоняя Вен Аура: «Нет! Только не его! Ведьма Ауда! Это она подслушала на прошлый Праздник весны».

В следующий же миг ее оттеснили назад, а любимого мужа выгребли на порог кузницы. Он упирался, как мог, впадая в неистовство. Его выкинули на снег, он упал на колени и застыл в окружении дружины, обнажившей мечи. Целый лес клинков вырос над ним. Котю же удерживал знакомый гридь. Быстро же все позабыли о всякой дружбе! Страх перед Хаосом оказался сильнее. Изгладились из памяти и отвага в сражениях, и веселье свадебного пира.

— Тебе нечего бояться Вен Аур, если ты честный человек, — князь особенно подчеркнул последнее слово.

В это время к кузнице подбежали вылетевшие из избы матушка и дядька Краш. Они ничего не понимали, беспокойно рассматривая процессию с факелами.

— Что случилось? — воскликнули они, но тут же согнулись в поклоне: — Светлый князь, светлый князь, помилосердствуйте!

— Ради десяти духов помилосердствуйте! — заголосила матушка.

— В чем его обвиняют? — хмуро сжал кулаки дядька Краш.

Но его понуканиями и грубой бранью оттеснили обратно к избе. Вен Аур остался совсем один в окружении мечей и кольчуг, часть из которых вышла из его кузницы. Один на один с дружиной и пеплом из медвежьей шкуры.

Треклятый порошок поднесли в ларце из дуба, а князь бесстрашно своею рукой зачерпнул горсть и посыпал им голову Вен Аура. На золотых кудрях повисли белесые хлопья. И несчастный оборотень отчаянно закричал, давя свою сущность. Но она теперь против воли рвалась наружу. Он упал навзничь, исступленно глядя на Котю.

— Смотри, смотри, — ухмылялся над ухом Вхаро в дверях кузницы.

Вскоре его оттеснили куда-то в сторону, а Котя и без чужих советов смотрела и смотрела на любимого, которого словно растягивали на дыбе. Он бил ногами и руками, все еще стремясь сокрыть правду. Впрочем, все уже и так ее узрели.

— Мы нашли создание Хаоса, которое скрывалось среди людей, — провозгласил князь, но без тени торжества, скорее с разочарованием и испугом. Он ведь сам недавно перед всем народом чествовал своего спасителя. Он ведь обещал отплатить ему добром. Выходит, нарушал клятву.

— Я стал человеком! Клянусь перед духами! — стенал Вен Аур, переворачиваясь на живот и становясь на колени перед князем.

Но из пальцев у него выросли длинные когти, лицо отчасти покрылось шерстью, и глаза ярко светились в сумерках.

— Молчи! Не смей произносить имя духов своим поганым языком, — оттолкнул его князь, попятившись.

Его тут же закрыл щитом один из воинов.

— То-то мне твой полюбовник, Котя, показался странным сразу. Ничего, нового найдем тебе, — пытался неловко утешать обескураженный дядька Краш.

Котя смерила его уничтожающим взглядом и в старой своей манере ядовито бросила:

— Что, кузницу к рукам прибрать хотел? Будто много ты в ней умеешь.

— Мужа я тебе другого найти хотел, полоумная! — тряхнул ее за плечо дядька Краш, постучав по голове. — Видано ли! Создание Хаоса! Он тебе все мозги заморочил.

— Нет. Я не оставлю его, — совершенно спокойно ответила Котя, вскидывая голову.

— Но ты человек.

— Да. А он — оборотень. Но это не имеет значения.

— Я же говорила! Я же говорила! — визжала бабка Ауда, скача привидением над разоблаченным пришельцем Хаоса.

Вен Аур сидел на снегу и даже не пытался никуда бежать. Он едва не плакал он обиды, стирая пепел с головы. Когда тот иссяк, вернулось обычное обличие. Он ничем не отличался от всех этих жестоких людей вокруг. Нет, отличался: он был в сто раз лучше них! Он умел понимать, сострадать, принимать всех в своем разнообразии. А они… Да что они! Глупые и недалекие, не верящие в сказания о других мирах.

— Казните его на месте, светлый князь! — подначивал Вхаро, злобно улыбаясь. Его сальный взгляд лип к Коте, как болотная жижа.

— Светлый князь! Этот Вхаро не торговый гость, он главарь разбойников! — воскликнула Котя, надеясь хотя бы в чем-то восстановить справедливость.

Да, они скрывали правду, но эти два «честных свидетеля» совершили куда больше зла, чем тихий оборотень с женой.

— Лживая баба! Честного торгового гостя разбойником называть, — еще смел возмущаться лиходей, гремя своей золотой цепью.

— Он оборотень! Тоже оборотень! Киньте в него пеплом из медвежьей шкуры.

Котя вырывалась из цепких пальцев пораженного происходящим гридя и выхватила пепел медвежьей шкуры из ларца. Она бесстрашно подскочила к князю, и кинула прямо в лицо Вхаро порошок. Хлопья пепла покрыли его черные волосы, вернули прежнюю неопрятность, но бывший разбойник лишь громогласно рассмеялся и смачно чихнул:

— Ведьма! Ну, что? «Доказала»? Хе-хе. Князь, отдадите ее мне?

«Вхаро. Как же так? — терялась в догадках Котя, но вспомнила: — Да ведь он не может больше превращаться в создание Хаоса! Потому и заперт в нашем мире. Потому у нас с Веном нет доказательств».

— Нет. До суда никого не трогать, — осадил его Дождьзов.

Князь с тоской и грустью смотрел на Вен Аура. Наверное, с такой же щемящей тоской он прощался с Желей. Тогда ради заключения союза с Эромом, теперь — ради старинных законов. До последнего он надеялся, что свидетели лгут. Но вина безвинного подтвердилась настолько очевидно и при таком количестве свидетелей, что Дождьзов не имел права помочь. Иначе его самого свергли бы.

«Все для княжества, светлый правитель наш? Все для народа?» — со злостью подумала Котя, но внезапно осознала, что в ней не осталось ненависти к князю. Пожалуй, презрение и даже отголосок сожаления. В сущности, он оказался слабым и нерешительным.

— Я еще в прядильне говорила девицам, что недобрый этот кузнец, который князя спас. Это он так всех заморочить пытался, — ухмылялся Ауда, когда Котю и Вен Аура связанными вели по улицам в темницу.

Схватили и дядьку Краша, и матушку, и даже малыша с блаженной девочкой. Их, как и Котю, предварительно посыпали пеплом, да ничего не обнаружилось. До суда порешили заточить всех, кто жил под одной крышей с оборотнем.

«В прядильне», — подумала Котя мимоходом. Значит, сперва бабка Ауда заняла место бабки Юрены среди новых мастериц, а там довела слухи до княгини. И дальше уж и Дождьзов узнал. Княгине, видать, с самой битвы претило, что восхваляли какого-то безродного кузнеца, а не воинство ее светлого батюшки-князя. Потом, наверное, как-то вклинился и Вхаро. Возможно, они действовали с Аудой заодно, возможно, случайно встретились.

«Так, небось, все уцелевшее добро Однорукого и Игора прибрал к рукам лиходей», — подумала Котя, сиротливо прижимаясь к плечу Вен Аура. Их втолкнули в темный подвал, который именовался темницей. Вокруг царила сырость, ноги пробирало до костей холодом. Пальцы уже онемели, дыхание вырывалось белым паром. Теплую одежду старались отдать малышу, но он все равно отчаянно плакал, словно обличая всю несправедливость мира.

— Котя, он правда оборотень из Хаоса? — ужасалась мать.

Они вместе с дядькой Крашем отползли в дальний угол и жались к стене, словно боясь, что их растерзает злобный хищник.

— Да! Оборотень! Ну, и что же? Сколько месяцев вы жили с ним под одной крышей? Одну еду ели? И что? — возмутилась Котя, еще находя в себе силы злиться. — Сделал он вам что-то дурное?

— Так-то оно так, но… — выдохнула измученно матушка, а потом залилась слезами: — Всегда-то ты несчастья притягиваешь.

Котя сглотнула ком и спрятала лицо на груди мужа, немо умоляя его держаться. Но Вен Аур смотрел прямо перед собой.

— Они… Разрушили нашу жизнь, — выдохнул он уничтожено. — Все, что мы создали.

— Ничего! Ничего! Мы по-прежнему вместе! — воскликнула Котя.

Вен Аур обнял ее и закрыл глаза, словно больше никого и не осталось в их крошечном мире. Только двое и темнота.

Превращения и осколки

Наступало утро, немое, угрюмое. В этот раз Праздник Весны вновь знаменовался показом оборотня, да не кудесники прибыли, а дружина провожала на суд заключенных. На площадь их везли в клетке. Котя впервые поняла, вкусила всем существом, что испытал Огневик за время своего заточения.

— Смотрите, люди, смотрите! Создание Хаоса во плоти! — кричала толпа.

Ее подогревали восклицания Вхаро и Ауды, которые царственно шествовали позади клетки на двух вороных скакунах.

— Всегда мы знали: кузнецам нельзя верить, все они колдуны, знающие тайну приручения огня, — шипела Ауда, красуясь в парчовой шубе.

То ли Вхаро с ней поделился за удачный сговор, то ли князь пожаловал за «верное служение».

— Оборотень! Он оборотень! Смотрите и внимайте! Создание Хаоса жило среди вас! Видите, люди, видите? Присматривайтесь к своим героям! — возвещал Вхаро, воздевая руку, точно правитель.

Сам Дождьзов вместе с дружиной шел впереди. Клетку же тащили чубарые тяжеловесы, они уже не шарахались от Вен Аура, совсем не боялись его и решительно не догадывались, что в клетке сидит хищник.

— Только не смей сдаваться! — твердила Котя, хотя сердце ее заходилось от ужаса.

Толпа вокруг колыхалась жадным морем, многообразная, кишащая, как черви в падали. Люди кричали и неистовствовали, словно продолжалась битва, словно их убивали.

— Я больше так не могу, — охнул Вен Аур, приникая лбом к решеткам.

Он плакал, беззвучно, без слез, но плечи его сотрясались от рыданий. Котя сдавила его руку. И больше всего ее пугало не то, что они оказались в клетке, а то, что она не удивлена. Она не обнаружила в себе ни толики изумления, когда дружина ворвалась в их дом, когда связала и потащила в темницу. Точно ждала этого с самого первого дня их зыбкой неуверенной безмятежности.

— Держись, Вен. Все скоро закончится, — ответила Котя, но он обратил к ней полубезумные покрасневшие глаза, восклицая:

— Да? Что закончится? Наши жизни? А я не хочу! Не хочу! Не для того я прошел половину Хаоса, чтобы мы оба погибли.

Котя вздрогнула, но не заплакала. Она как будто вернулась к себе прежней, потому сидела посреди клетки прямо, как на троне. Она не обращала внимания, когда в них летели тухлые яйца и помои. К чему тратить гнев на этот орущий безликий поток? Люди, возможно, временами и добры, толпа неизменно беспощадна. Наверняка среди тех, кто выкрикивал порицания и клял последними словами, затесались недавние заказчики: мужчины носили вышитые рубахи, как и женщины — сарафаны, перепаханный снег топтали подковы лошадей. Не опасались ли они заразиться «скверной» от этих вещей? Глупые-глупые люди, не ведающие истинной опасности. И из-за них-то рушилась тихая и счастливая жизнь в небольшой избе.

В углу клетки орал бранные слова суровый дядька Краш, в голос ревела блаженная, ей вторил несчастный малыш. Но больше всего пугал Вен Аур, этот неукротимый воин, который ныне скрючился возле Коти, затравленным зверем взирая на многолико-безликое сборище. На площадь высыпало все больше и больше народу, заполняя дворы и улицы вокруг нее.

— Я не человек, Котя. Для них я всегда буду диковиной зверушкой, а у вас тут из зверей только шубы шьют да туши разделывают. Вот и со мной так же… — бормотал любимый, как в тяжком бреду. — Прав был Огневик, прав был Моль!

В этот момент с клеткой поравнялся Вхаро на своем черном скакуне. Рисуясь, он прогарцевал вокруг, неотрывно впившись взглядом в Вен Аура.

— Верно. Прав! И я был прав. Вхаро всегда прав, — ухмыльнулся лиходей, услышав последние слова: — Смотри, оборотень! Это цена великодушия людей.

— Пошел прочь! — рявкнула на него Котена.

К счастью, его отогнали воины, ссылаясь на то, что богатому торговому гостю небезопасно рядом с клеткой.

— Что, тяжело тебе, братец? — тихонько шепнул один из знакомых гридней.

В светло-синих глазах сквозила неподдельная тревога. Он виновато горбился на белом коне, и все же ничем не помогал.

— Уходи, не разговаривай со мной, — простонал Вен Аур, закрывая голову руками. — Иначе «заразишься», иначе со мной тут окажешься.

— Спасибо, добрый человек, — только отозвалась Котя, найдя в себе силы улыбнуться.

— Нас везут на казнь? — ерзала на месте несчастная матушка, пряча лицо замызганным передником, в котором ее и взяли. — Я не выдержу больше этого. Всего этого. Ой… Как с твоим отцом легла однажды, так преследуют меня беды одни. Это все он! Он!

Вокруг людское море волновалось бурей, как будто выплеснулись омуты, разверзлись недра, и показался сам черный Змей с красным и желтым глазами.

— Не давай им понять, что побежден. Мы невиновны! Это наша правда! В этом наша победа! — твердила Котя, обращаясь ко всем заточенным в тесной клетке.

Одной рукой она сдавила ладонь мужа, другой — запястье матери.

Котена не опускала голову, глядя лишь на светлое рассветное небо, призывая в свидетели справедливость духов и песнь мира, если такая существовала.

«Песня мира, душа мира, услышь меня. Мир! Услышь меня! Прости глупость этих людей, они слепы. Но если жаждешь ты справедливости, они получат свое наказание рано или поздно», — молча обращалась Котя, хотя не молилась и ничего не просила. Она верила, что во всем совершавшемся должен обретаться какой-то смысл. Она будто ждала этого дня, и впервые в ней иссяк страх. Ее худшие опасения подтвердились, теперь оставалось лишь довериться воле духов. Если союз человека и создания Хаоса нарушил их волю, значит, неизбежно наказание. Значит, так надо. Но если только людская молва и донос — отвратительно. И вновь в сердце вскипел гнев.

Вскоре клетка остановилась посреди площади, и осужденных вывели на деревянный помост, возведенный специально для казней. Котя видела еще летом, как на нем сделали плаху для наиболее жестоких воинов Молниесвета, замеченных в самых ужасных бесчинствах. В их число вошли командиры наемников Аларгата и воеводы враждебного князя.

Теперь же, подгоняя мечами и копьями, перепуганных «преступников» вытолкали из клетки и заставили подняться. Напротив помоста стоял князь. Он слез с коня и взошел на высокое деревянное сооружение, отчего чудилось, будто он заслоняет полнеба, нависая грозовой тучей.

— Отпустите этих несчастных, — с деланной ленцой приказал он, подняв вверх правую руку.

Стражи подошли к матушке, дядьке Крашу и блаженной, освобождая их; на младенца никто цепей, к счастью, не надевал.

— Котя… — охнула матушка, когда ее принудили спуститься с помоста.

— Юлкотена остается, — вполголоса приказал князь.

От его негромких распоряжений на площади воцарилась мертвая тишина. Толпа замерла, как зверь перед прыжком, готовясь к зрелищу. Котена обводила ее усталым взглядом, натыкаясь на знакомые лица. Два из них устойчиво будили неконтролируемую ярость: Вхаро и Ауда.

— Оставьте мою дочь, — взмолилась мать, кидаясь на доски мостовой возле возвышения, с которого повелевал владыка града.

— Она — Иная! Ее зовет песня Хаоса! Ей не место среди людей, — тут же злобно завизжала Ауда, едва не топча своим конем матушку.

Котя дернулась в путах, готовая с места накинуться на злодейку. Хотя бы воины дружины по-прежнему оставались верны своему делу и не позволяли вершить самосуд. Они отогнали Ауду. Но кому от этого легче?

— Пустите меня к ней! — кричала матушка, когда ее подальше оттащили от помоста.

Сначала ее оттолкнула охрана, потом уже удерживал дядька Краш. Его лицо выражало невозможную скорбь, но он что-то твердил насчет маленького сына и того, что нельзя вот так глупо умирать, если даровали помилование. Котя мучилась, глядя на эти страдания. Самой же ей едва хватало воздуха, чтобы выкрикнуть надрывно:

— Мама! Мама! Матушка!

Крик тонул в заново поднявшемся гомоне толпы. Вскоре князь негромко приказал:

— Тихо.

И площадь смолкла, как пораженная внезапным гибельным мором.

Дождьзов оставался спокоен и непоколебим. За его спиной развевался алый плащ, взгляд неподвижно впился в осужденных. Утешало лишь одно: Котя не видела на помосте палачей с топором или веревкой. Хотя кто знает, как по верованиям надлежит в стольном граде умерщвлять созданий чуждого мира. Но, скорее всего, на площади происходил суд, а не вершилась казнь.

«Суд. И что с того? Кто же нас помилует», — подумала Котя. Оставшись одна рядом с Вен Ауром, она вновь ощущала себя маленькой и беспомощной. Где-то внизу все еще стенала мать, бешено смеялась Ауда, ухмылялся Вхаро. Со всех сторон неслись хищные птицы осуждающих взглядов. И вот безмолвие толпы прорезал голос князя:

— Вен Аур, ты храбро сражался на нашей стороне. Почему, создание Хаоса?

— Потому что не все создания Хаоса монстры, мы сами выбираем, какими быть. Нам ничего не диктуют закостенелые страхи и традиции, — тяжело переводя дыхание, ответил честно горький пленник.

— Ты еще говоришь, что наши священные традиции «закостенели»? Как ты смеешь! — возмутился князь, угрожающе взметнув плащ.

— Нет, не надо, не трогайте его! Вен, молчи! Только не убивайте его, отнимите мою жизнь, но не убивайте его! — взмолилась Котя, падая на колени.

Она почти не почувствовала боли, стукнувшись с размаху о доски и стесывая кожу. Вряд ли ее порыв убедил хоть кого-то. Но мыслить трезво мешал предельный ужас, да все не за себя, а за любимого. Больше всего Котя боялась, что потеряет Вен Аура, разлучится со своей песней. Лучше бы их обоих убили накануне, не устраивая все это паскудное представление.

— Смелая девушка. Правду говорят, что зов связывает созданий Хаоса, — снисходительно отозвался князь.

— Нас связали духи! Две жизни — одна судьба! — лепетала Котя, хотя князь велел жестом умолкнуть, но она не унималась: — Пощадите мою мать, брата и отчима.

— Я их отпустил, — заметил князь. — Пусть живут в вашей избе.

— Они ни в чем не виноваты и ни о чем не ведали, когда пришли к нам, — твердила Котя, с болью глядя, как пытается задеть матушку своим конем Ауда, будто ей не хватало других развлечений.

Но проклятая падальщица натянула поводья и замерла на месте, когда Дождьзов с едва уловимой улыбкой степенно огласил свой приговор:

— Вы сражались на нашей стороне, духи не одобрят, если мы убьем вас обоих. Отправляйтесь в изгнание, и если слуги князя увидят вас снова в городах или селениях Ветвичей, то заставят уйти. Или убьют!

«Изгнание? — не понимала смысла слова Котя. — Нас… Нас не казнят?»

Она не знала, ликовать ей или заливаться слезами. От единственной несложной фразы все смешалось, пропала решимость, наступило какое-то полное одеревенение.

— Как изгнание? — выдохнул Ван Аур.

— Как изгнание? — одновременно возмутился Вхаро.

— Умолкните оба. Таково мое решение, моих бояр и воевод, — спокойно ответил Дождьзов.

С него спала тень предельной усталости. И как только он умолк, сел на коня и убыл в свой терем, толпа снова взорвалась возгласами. Кто-то проклинал такое решение, рассчитывая на кровопролитие, кто-то радовался. Все же еще оставались в городе друзья у горьких изгнанников. Вен Аур плелся, как во сне, за караулом.

— Видишь, братишка, добрый у нас князь, — искреннее радовался знакомый гридь.

— Что же ты… Не боишься меня? — дрожащим голосом спрашивал Вен Аур, когда двое воинов сопровождали его до избы, чтобы приговоренные собрали самые простые необходимые в пути вещи.

— Не боюсь. Ты мне зла не делал. А этот «торговый гость» Вхаро вон военнопленных скупал, чтобы в рабство продать за Круглым Морем. Тьфу! — Парень плюнул себе под ноги. — Еще человек, называется. Ну, вот и пришли, собирайтесь скорее, вам времени дали до сумерек, чтобы покинуть город. Потом я вас провожу до ближней границы княжества. Дальше уж как-нибудь. Но, мой вам совет, уходите куда-нибудь подальше. Так далеко, насколько сможете.

— Спасибо. Друг, — приободрился Вен Аур.

Котя же устало осматривала избу. Там уже заливалась слезами матушка, поднося совсем ненужные вещи, но все больше обнимая дочь, прощаясь с ней навсегда. Все, что накопилось непосильным трудом, одним словом князя велели бросить и забыть. Одно утешало: дядька Краш оставался новым кузнецом, матушка его женой, с ними рос братик. Их не выгоняли и не велели травить.

«Хоть здесь не огонь я после себя оставлю», — с предельной тоской думала Котя, хотя все еще не верила, что расстается с матерью. Она успела привыкнуть к тому, что они живут все вместе. Но все разрушилось из-за одного доноса и пепла медвежьей шкуры. Глупо, нелепо. Видно, всегда так и случается, как набежавшая в одночасье буря. А после — только тишина.

Котя все смотрела на матушку посреди избы, торопливо кидая в узелок теплые вещи и хоть что-то из ценных пожитков, чтобы продать потом. Золотые кубки и парчу она оставила, потому что подарки князя служили отныне вечным напоминанием: он одновременно оказал великую милость, но и причинил неискупимое зло, вняв лиходеям. Видно, так и заведено у них, у князей.

— Котя, доченька, не покидай, не покидай меня. Может, у князя помилование тебе выпросим еще! Ведь ты же человек! Ведь ты же! — всхлипывала матушка, которую беспрестанно гладил по спине дядька Краш.

В этот момент в избу неслышно вошел Вен Аур. Глаза его переливались отблесками Хаоса, словно он желал показать всем, каков он в другой форме.

— Пойдем, — отрывисто сказал он. — Я собрал кое-что из инструмента. Сгодится на что-нибудь. И меч взял. Он-то точно пригодится.

На поясе у него и правда покоились кожаные ножны, в руке он чрезмерно сильно сдавил тощий холщовый мешок и мех для воды.

— Да. Сейчас, — ответила Котя, но губы ее дрогнули, ноги подкосились, и она с глухим «ох» упала на лавку, заливаясь горючими слезами.

Рядом заголосила матушка. Вен Аур со склоненной головой застыл в дверях.

— Ну, скорее! Идите! Сумерки уже! Вас же убьют! — отчаянно взывал друг Вен Аура, заламывая руки. — Не хочу я этого! Вы такие хорошие, добрые, работящие. Живите! Не здесь, но только живите!

Котя с трудом встала и в последний раз обошла любимый дом. Прижалась к расписной печке, погладила рыжего кота, издавшего грустное «мяу», поклонилась дядьке Крашу, покачала брата, поцеловала в лоб блаженную, а потом крепко-крепко вновь обняла родную.

— Прощай, матушка. Будь счастлива. Ради меня будь счастлива. А я… Я тоже буду счастлива! Где-нибудь… — перебарывая стенания, ответила Котя, вставая.

Вскоре она приблизилась к Вен Ауру, последний раз обернулась и переступила порог.

Вечерний холод пронизывал до костей, как в самые лютые времена зимы, но теперь он шел из самого сердца. В груди застыла черная пустота боли и разлуки. И все же князь даровал жизнь. Главное, что все они остались живы.

Котя уже давно покинула родной дом, но тогда лишь со злобой. А чудесное обретение друг друга словно бы подсказала высшая сила, чтобы дать возможность нормально попрощаться: теперь дочь уходила от матери с любовью.

— Прощайте, — выдохнула она едва слышно.

«Я чувствовала: стольный град — это лишь остановка в пути. Хаос, Песня Мира, Десять духов! Ведите нас! Ведите, если есть у нас иное предназначение, долг перед обоими мирами!» — обратилась Котя, воздевая глаза к небу. Она вложила свою руку в ладонь Вен Аура, и они вышли в сгущавшийся мрак, направляясь прочь из города к земляному валу.

Так настала ее девятнадцатая весна.

***

Добрый гридь домчал их на розвальнях до самого края владений Дождьзова, но потом остановился и со смущением сказал:

— Все, дальше-то я уже не могу.

Вокруг возвышались ели, вновь снежный лес застыл безмолвием, точно лета и не бывало. Все повторялось, хоть и при других обстоятельствах. Снова долгая дорога обещала неизведанные опасности.

— Отправляйся с нами, — предложил Вен Аур самому верному другу.

— Не могу, — потупился гридь. — У меня в городе жена молодая и мать с отцом.

— Не боишься, что «скверной»-то заразили мы тебя? — с невеселой насмешкой спрашивал Вен Аур, вылезая из саней и помогая Коте с нехитрой поклажей.

Из по-настоящему ценных вещей они несли теплую шкурку медведя и меч, дарованный князем перед знаменательной битвой. Да неизменный браслет из старого приданого. Котя не вспоминала отца, но вещицу оставила.

— Не боюсь. Сам я на четверть оборотень, — словно извиняясь за трусость, отозвался гридь, и его растерянно расширенные глаза зажглись янтарным блеском, он грустно продолжал: — На самом деле наши миры давно уже смешались, но еще нужно время, чтобы люди признали это.

— Береги себя и избегай пепла медвежьей шкуры, — напутствовал его Вен Аур, обнимая и хлопая по спине на прощание.

Лошадка всхрапнула, чувствуя дикого зверя, но вскоре присмирела. Гридь с тяжелым вздохом вернулся в сани и унесся по дороге, оставляя в темноте.

— Ну, что ж, хвостом греть я тебя больше не смогу, — попытался улыбнуться Вен Аур. — Придется идти дальше. Но нам же это привычно, правда?

Котя только грустно кивала, слова не находились, хотя в ней не возникало никакого желания обвинять в своих горестях мужа. По подложному обвинению он взял на себя всю вину отторжения двух миров.

— Дорога есть. Ноги есть. Что делать? Идти, — кратко отозвалась Котена.

И они действительно пошли, стараясь не сбиваться с неведомого пути в никуда.

Странники брели почти всю ночь до рассвета, только тогда поняв, что потрясения слишком измотали их, потому решили отдохнуть, расстелив медвежью шкуру. Котя крепко прижалась к Вен Ауру, как делала это всегда на лавке в избе. Ничего не изменилось: они оставались вместе. Две жизни, свитые духом-кузнецом или песней Хаоса в одну судьбу. Больше давило отсутствие цели.

— Ну, вот, видишь, охотничьи инстинкты я не утратил, — улыбнулся Вен Аур, раздобыв поутру свежего кролика.

— О, ты мне, как княгине прямо, еду приносишь, — слабо улыбнулась Котя, поднимаясь в поисках веточек для костра.

Она глядела на тушку кролика и вспоминала день их первой встречи. Вен Аур с помощью небольшого ножика уже освежевал зверька, с бледного мяса стекала кровь. А что, если… Котя задумчиво приблизилась и впилась в сырое мясо зубами, надеясь, что у нее отрастут клыки, и честно оторвала кусок.

— Эй, ты что делаешь? — поразился Вен Аур, вероятно посчитав, что жена сошла с ума.

Котя же поняла, что никакого волшебства не случилось, она прежняя, слабая, не изменившаяся ради своей судьбы. Или не в том состоял залог изменений?

— Хочу стать такой же, как ты, — ответила она.

Если уж их гнали из людских селений, если уж все отвергали их союз после раскрытия правды, захотелось превратиться в дикого зверя. И жить по законам звериным.

— Не получится. Мне-то уже сырое мясо не таким вкусным кажется, — пожал плечами Вен Аур, ненавязчиво забирая кролика. — Давай лучше костер разведем.

Котя порывисто выдохнула, растерла виски, в которых стучал набат пережитых лишений, и продолжила помогать в добыче огня. На этот раз у них хотя бы оказался с собой кремень, и мелкие веточки кое-как занялись.

Выпотрошенный кролик, повешенный на прутике, привычно подгорел снаружи и недожарился внутри. Этот вкус походной пищи был знаком каждому воину, но после странствий прошлой зимы хотелось бы позабыть его навсегда. Не вышло.

— Нужно бежать из Ветвичей, — задумчиво говорил Вен Аур, тщательно пережевывая пищу.

Он успел привыкнуть к кашам, хлебу и молоку, даже признал, что мясо можно есть из похлебки с овощами. По счастью, они взяли с собой котелок. С наступлением весны в него бы удалось что-нибудь насобирать.

— Но куда? Куда бежать? — потеряно спрашивала Котя.

Она потеряла аппетит, во рту оставался вкус сырого мяса и крови, запретный и чуждый.

— Пока не знаю. Но придумаю. В соседних краях нам не будут рады, вплоть до Охранных Камней. Может, сможем жить в Отрезанном Просторе, — предположил Вен Аур.

— Где это? — вздохнула Котя, не представляя, куда им дальше направиться.

Они даже не располагали картой. Впрочем, Вен Аур как-то прибыл в их края, значит, вспомнил бы и обратный путь в чужие земли.

— Далеко за горами Илоко, — объяснил он. — Это часть вашей земли, но ее отгородили горы, и вокруг Простора не успели выстроить Охранные камни. Как же все боятся нас. — Он зло скривился, но продолжал: — На юго-западе Пустыни Теней я знаю один переход между горами, так я к вам и попал.

— Но как мы там будем жить? — сокрушалась Котя, зябко кутаясь в шкуру и вспоминая тот убогий скарб, который им дозволили забрать. К тому же не хотелось обделять хоть чем-то матушку.

Впрочем, с наступлением позднего утра пришло некоторое спокойствие: все девушки уходят от матерей к мужьям. Главное, что родная теперь ни в чем не нуждалась. А вот они едва ли могли этим похвастаться.

— Как-нибудь, придумаем. Там не пустыня, не бойся, вроде как живут там кочующие племена. К тому же настоящие монстры заплывают только в Океан Маи-Вахо далеко на востоке. Добраться бы до Забытых Островов, там бы нас никто не тронул, — призадумался Вен Аур. — Но для этого нужен корабль.

— Ты предлагаешь отправиться на Отвергнутый Архипелаг? — испугалась Котя, живо вспоминая страшные рассказы одного из разбойников. Он переплыл соленый океан на утлой лодчонке, питаясь сырой рыбой, лишь бы сбежать из проклятого места.

— Нет! Забытые острова на другом конце света от него! И возле Архипелага разрыв Барьера ведет в страну огромных монстров, я сам опасался ходить в ту часть Хаоса. Это там обитает Змей, — понизив голос, ответил Вен Аур, но воодушевленно объявил: — Возле Забытых Островов нет разрыва, он чуть дальше в море, так что на Островах спокойно. Но люди там уже не живут. Это пустая земля. Если что, я сумею договориться с любым созданием Хаоса, все-таки я часть своего мира.

— Но теперь ты часть и моего мира, — заметила Котя.

— Да, — кивнул Вен Аур.

Так у них появилась вполне определенная цель. Раньше о дальних странах только врали сказки да легенды приносили. Иногда в деревню прибывали перехожие сказители да повествовали о том, что повидали. В их рассказах все, что находилось за пределами Ветвичей, называлось «другим миром» и «тридевятым царством». Но парень из дружины вывез за последнюю заставу, которой оканчивались владения Дождьзова, и ровные ели пока что не напоминали диковинные растения, не встречалось существ с телом человека и головой зверя. Вполне обычные белки перескакивали по ветвям, пели птицы.

Животные больше не тянулись к Вен Ауру, избегая и его, и костра. Котя подумала, что зря он все-таки настолько вжился в образ человека. Лучше бы их изгнали раньше, тогда бы он сумел измениться по своему желанию. Хотя тогда бы Котя так и считала, что матушка погибла.

«Судьба — это не только обретение любимого. Судьба — это звенья цепи, скованные духами, — убеждала себя страница. — Цепь событий, очередность которых нерушима. Если что-то случилось в назначенный час, значит, в этом спрятан какой-то замысел».

С этими мыслями она встала и пошла с мужем дальше, в полную неизвестность, избегая человеческого жилья. Вновь потянулись дни и ночи, наполненные тяжелым преодолением голода, холода и самих себя. Но теперь хотя бы не терзали сомнения: они любили друг друга, не отрицая этого и не таясь. В этом и состояло главное отличие их второго зимнего пути к призрачной цели. Да еще его протяженность…

***

Миновала весна, настало лето, ноги перестали гудеть и огрубели настолько, что не отличались от подошв обуви, поэтому странники и несли ее за плечами, чтобы сберечь на зиму. Говорили они мало, но постепенно привыкали к такой жизни, кочевой и дикой.

— Это там горы? — спрашивала Котя, глядя на горизонт.

— Да, они самые. Гряда Илоко, — кивал Вен Аур.

Они двигались вдоль хребта, плывущего в дымке и возникающего по правую руку только в очень ясные дни. Где-то на Пустыни Теней находился указанный Вен Ауром перевал. Котя вспоминала рассказы отца о нехорошем месте. Там находился один из разломов, говорили, что это то место, где «царапнул» огромным когтем великий Змей. Это наводило страх, но раз уж Вен Аур знал, куда вести, жена ему доверяла.

— Если повезет, к зиме пройдем Рибикост и Оглод, — говорил ободряюще Вен Аур.

Котя кивала ему. Впрочем, продвигались они все равно по необитаемым лесам. Они больше не верили людям и не желали испытывать судьбу. Изредка им встречались странники, которые не понимали языка Ветвичей. Котя же не понимала их щелкающее наречение. В языке Рибикоста еще находились схожие слова, да и люди ездили на санях и подводах, носили почти привычные кафтаны, рубахи да лапти, а женщины вместо сарафанов одевались в поневы с фартуками. Отличались только вышивки-обереги. Деревни у них тоже напоминали селения Ветвичей.

Изредка на несколько ночей странников пускали незнакомые люди, с ними кое-как объяснялись жестами. И за все время никто даже не заподозрил в скитальцах созданий Хаоса. Боялись, что они тати и лиходеи — но не более. Раньше Котя металась между ненавистью и уважением ко всему людскому племени: обидит кто — ненависть, приголубит — понимание и радость. Но теперь научилась судить каждого только по его делам. Люди разные, как и создания Хаоса. Все равны в своей непохожести.

— До зимы точно доберемся. А на Отрезанном Просторе и зимы-то нет, — все твердил Вен Аур.

Но все же в холодные ночи они по-прежнему зябко прижимались друг к другу на медвежьей шкуре. От усталости они засыпали быстро и не видели снов, мысли тоже текли вяло и неуверенно. Раздумья затрагивали только самые насущные вопросы, потому что рассуждения о грядущем отдавали неопределенностью и, что таиться, ужасом. Котя опасалась, что их первенец появится где-нибудь в лесной глуши. Впрочем, зарождения новой жизни тоже не происходило. _Читай на Книгоед.нет_ Все еще шептал далекий Хаос, все еще вел к чему-то. И принятая сердцем необходимость придавала сил.

К тому же места-то пошли более теплые, чем в Ветвичах. Вроде бы уже стояла середина осени, а на деревьях еще не опали листья. Почти исчезли ели, зато тянулись ввысь непривычно длинные тополя. Многочисленные насекомые тоже выглядели странно. Но лучше бы Котя о них не вспоминала, потому что однажды утром она пробудилась от слишком знакомого стрекота крыльев, вернее, искаженной песни.

— Вен! — не своим голосом хрипло вскрикнула она. — Вен, он здесь!

— Проклятье Хаосу! Только его не хватало, — мгновенно вскинулся Вен Аур.

Но перед ним уже стоял Генерал Моль, поднявший легкую пыль своим приземлением и распугавший птиц, сидящих на деревьях.

— Опять скрывались от меня, — задумчиво проговорил он.

— Не от тебя. Мы просто шли, — сжала кулаки Котя, выступая вперед, но на этот раз муж уверенно оттеснил ее, прикрывая собой.

Мешать ему не следовало. За время их странствия Вен Аур восстановил свою решимость, едва не потерянную за ночь в темном погребе. Их обоих предали, обманув их доверие, сравняв заслуги с землей. Клевета порой убивает быстрее ножа.

— Да неужели «просто шли»? — съязвил Генерал Моль. — А выглядело это как изгнание. Разве не так?

Котя замялась, Вен Аур немедленно вытащил меч, готовясь к атаке. Выбора у них все равно не оставалось. Никакой княжьей дружины уже не появилось бы. Они брели среди глухих холмов, лишь изредка натыкаясь на лесные остроги и землянки охотников.

— Ну, как, Вен Аур, увидел, на что похожа милость людей? Нравится тебе скитаться? Ты сломал и себе жизнь, и жизнь этой женщине, — грозно осклабился Генерал Моль и нанес первый удар.

Вен Аур парировал выпад. Сталь хищно клацнула о сталь, клинки сцепились на короткое время и разлетелись в разные стороны.

— Оставь нас! Мы там, где сами пожелали быть! — прошипел Вен Аур.

— Да неужели? Но я все видел и слышал.

Котя поспешно отбежала подальше от места поединка. Они опять оказались на опушке леса среди алеющих кровавыми брызгами маков. Странники намеренно выбирали пути подальше от дорог и открытых пространств, надеясь, что так их не застигнет Генерал Моль. Но отчего-то Котя знала, что однажды это неизбежно случится: если враги не мертвы, то у них всегда найдется случай выследить и довершить свое черное дело. Впрочем, Генерал Моль шел в атаку не за месть, а за странные идеалы. Но это не умаляло опасности, когда его меч резал воздух возле головы Вен Аура. Молодому воину удавалось достаточно прытко уклоняться и избегать ран. Вновь с лязгом сталкивались мечи. И еще раз. Выпады сменялись блоками, колющие удары отбрасывались в сторону. Вен Аур не давал замахнуться, ведя меч противника, внимательно следя за его движениями.

— Ты неплох, щенок, но я сражался с самим Змеем, — прошипел Генерал Моль, с высоты своего роста нависая над Вен Ауром, заставляя отступить на несколько шагов.

Котя только зажимала себе рот, чтобы не закричать. В правой руке она стиснула небольшой кинжал, но не представляла, как пустит его в ход. Слишком стремительно наносились удары, слишком серьезная шла борьба. Да и Вен Аур с последней стычки, очевидно, подучился мастерству обращения с мечом.

— Так иди и сражайся с ним дальше! — прохрипел воин и мощным выпадом откинул противника.

Генерал Моль расправил крылья и отлетел в сторону. Он поднялся в воздух и спикировал на Вен Аура. Острие метило прямо в лицо или в сердце, но встретило лишь блок стального обоюдоострого клинка. Вен Аур согнул колени, едва выдерживая натиск. Мышцы на его сильных руках предельно напряглись, сквозь кожу отчетливо проступали вены.

— Ты хочешь, чтобы он пришел в мир людей? — бушевал Генерал Моль. — Что ты намерен доказать своим глупым поступком? Показываешь, что через Барьер так легко пробраться?

«Так он и за людей волнуется?» — подивилась Котя, но она нисколько не радовалась тому, какой ценой противник желает достичь мнимой гармонии.

Вен Аур яростно рычал, частично превращаясь в свою вторую форму. Но против изогнутого меча Моля достойно выступала закаленная сталь, когти лишь помешали бы.

— Ты бесчестный, Моль! Со своими крыльями! — выкрикнула Котя, когда враг вновь обрушился с высоты.

Вен Аур успел откатиться в сторону и рывком встать на ноги, но лезвие распороло ему плечо длинной бороздой. Котя задушено охнула, но любимый ловко отразил еще несколько выпадов противника. Сперва он отступал, потом нырнул под рукой Генерала Моля, используя разницу в росте, и атаковал со спины. Но попал лишь по приросшей к телу броне насекомого. Генерал Моль дернул мощными крыльями, разбрызгивая с них желтую пыльцу. Вен Аур отлетел в сторону и ударился спиной о дерево. Враг лишь небрежно усмехнулся:

— Самонадеянный щенок.

Вен Аур снова поднялся, схватил меч и кинулся вперед. Глаза его метали молнии. Котя едва выхватывала лицо мужа в круговерти поединка. Нет, на нем не читалось предельной боли, он еще уверенно стоял на ногах. Потому противники сходились, сцепляясь мечами, тесня друг друга, стремясь обманными круговыми приемами выбить оружие из рук. Но у Генерала Моля клинок плотно прилегал к природной броне.

— Не пытайся одолеть меня, щенок, — хрипел враг. — Я выбрал эту форму намеренно, я перестроил себя исключительно под битвы. Ты неровня Змею.

В это время Вен Аур удачно нанес удар наискосок, оставив борозду на гладкой броне.

— Неровня, говоришь? — прохрипел он, но Генерал Моль откинул его длинной рукой, а потом снизу-вверх махнул мечом.

Вен Аур вскрикнул от боли: на этот раз клинок вспорол ему правое бедро, оставляя длинную отметину от колена до пояса. Штаны и рубаха потемнели от крови.

— Сдавайся. Так и быть: я заберу тебя в Хаос к отцу с матерью. Будешь жить.

Вен Аур поймал взгляд перепуганной Коти, которая неподвижно наблюдала за поединком, и ответил:

— Я ее не оставлю!

Он приволакивал ногу, отчего ушел в глухую оборону. Терялся счет беспощадным ударам Генерала Моля, который лишь с назидательностью старшего приговаривал, оставляя новые раны:

— Человек — не пара созданию Хаоса. Ты меняешься ради человека, человек ради тебя — никогда.

«Не меняется…» — подумала Котя, и осознала, что верно истолковывала послание Хаоса все это время. Она бы с радостью изменилась, чтобы хоть чем-то помочь Вен Ауру, отрастила бы когти или крылья, дабы немедленно напасть на врага, оттащить его подальше, сразить.

— Она — моя судьба! — выкрикивал Вен Аур.

Враг повалил его на землю и вдавливал в пыль вытоптанной травы, нажимая клинком на выставленный поперек туловища меч. Одно неверное движение или сведенная судорогой рука — смерть.

— Мне жаль убивать тебя. Ты так глуп и наивен, — вздохнул Генерал Моль и схватил меч Вен Аура правой рукой, а левую занес для решающего удара.

— Нет! — истошно закричала Котя.

Не помня себя, она бросилась наперерез врагу и закрыла собой Вен Аура. Она все еще сжимала в слабосильной руке короткий нож, который годился только для свежевания кроликов.

«Хаос, духи! Страж Вселенной! Кто-нибудь!» — безмолвно кричала она в пространство, направляя нож в бронированную грудь врага.

Внезапно показалось, словно лес встрепенулся. Деревья закачались и загудели, как от ураганного ветра, громко закричали птицы, донесся рев лося и отдаленный вой волков, словно ее зов услышали все силы природы. А небо над головой на мгновение потемнело, посреди бела дня настала ночь. Или же это Котя видела как-то иначе? Нож ее налился синим мерцанием и устремился в цель.

— Что?! — донеслось непонимающее восклицание Генерала Моля.

Его бронированный нагрудник покрылся трещинами от удара коротенького клинка, который вскоре расплавился. Посыпались осколки лезвия и доспеха.

— Котя… У тебя глаза сейчас светились, как у создания Хаоса, — пораженно прошептал Вен Аур, медленно отползая от врага и увлекая за собой жену.

А она не понимала, что творится с ней, что творится вокруг.

Генерал Моль встал, тревожно ощупывая себя: на месте брони теперь виднелась густая белесая шерсть. Котя и Вен Аур сидели на траве, испуганно прижимаясь друг к другу. Враг направился в их сторону. Котя вцепилась в плечи мужа, стремясь заслонить его собой. Вен Аур же загораживал жену, выставляя вперед здоровую руку с мечом. Но слишком много крови вылилось из его ран, а у нее отчаянно кружилась голова. Новой атаки они оба уже не пережили бы.

— Моль! Не тронь его! Возьми мою жизнь! Это из-за меня все! — выкрикнула Котя, когда над ними нависла гигантская тень противника.

Но Генерал Моль лишь смотрел на них, обескуражено проводя по открывшейся бреши на своей груди, в центре, на месте сердца. Его жестокого сердца, которое никогда не ведало любви.

Он не боялся двух замученных странников, но случилось нечто, повергшее его в недоумение. Он внимательно разглядывал Котену, как редкое животное.

— Она… Она тоже изменилась ради меня, — негромко отозвался Вен Аур.

И правда, она изменилась! Котя сквозь усиливавшееся головокружение смутно вспоминала, что совершила. Но вот как — она не представляла. Руку направляла неведомая сила, обычный нож налился невероятной мощью. А потом по поляне разметались осколки панциря великого воина.

— Значит, ты действительно любишь ее, — после невыносимо долгой паузы молвил Генерал Моль. — А она — тебя. Хаос превеликий и мудрый!

— Хаос, — отрешенно шевельнула губами Котя.

Она чувствовала что-то новое, что-то неизведанное, пронизавшее все ее тело, как корни древа.

Силу, ответы? Нет, пожалуй, что-то большее. Она ощущала себя завершенной, как творение, которому не хватало заключительного штриха. Она слышала зов, ведущий к Вен Ауру, но и после свадьбы все же не обрела законченный образ самой себя. Теперь, в минуту смертельной опасности, она откликнулась на безмолвный зов Песни Мира или Хаоса. И на мгновение обрела великую силу. Впрочем, очень скоро та иссякла, зато осталось что-то другое, что-то потрясшее всю ее природу и как будто даровавшее истинный облик.

— Да будет так, Вен Аур, — благосклонно кивнул Генерал Моль, убирая меч. — Но больше ты не появишься за Барьером. Ты выбрал себе спутницу из мира людей, так стань же рядом с ней человеком.

Он все-таки оказался благородным воином. Котя всегда верила, что это существо с разбитой печальной песней способно к милосердию и состраданию. Он медленно развернулся, бросив последний задумчивый взгляд через плечо.

— Я должен осмыслить это, — проговорил негромко Генерал Моль и неторопливо оторвался от земли, описывая плавный круг над поляной.

Котя опасалась, что он вновь обрушится на них с воздуха. Но больше в его руках не блестел клинок. Генерал Моль скрывался среди облаков, сливаясь с их белым оперением.

— Как же ему всегда нравилось говорить красивые речи, — глядя ему вослед, пробормотал Вен Аур.

— Я сначала думала, он твой господин, — помотала головой Котя, тоже наблюдая за удаляющимся созданием Хаоса. Великий воин доказал что-то себе. Вернее, это она ему доказала.

— Да пусть попробует. Нет у нас господ, — фыркнул Вен Аур.

— Кажется, мы с ним договорились, — предположила Котя, замечая, что некогда резавший слух стрекот будто немного смягчился. Возможно, Генерал Моль умалил свою ярость.

— Да. Ты договорилась, — кивнул Вен Аур. — Что ты сделала? Как?

— Думаю, я изменилась ради тебя. Вен, теперь мы с тобой оба Иные — и люди, и создания Хаоса. Так, надо тебя перевязать.

Котя с деловитой задумчивостью немедленно принялась заниматься ранами мужа. Сперва покопалась в мешке, находя несколько полотнищ, потом разорвала подол нижней рубахи и развела костер. Муж сидел, полуприслонившись к стволу дерева.

— Нужно водой с огнем скрещенной раны промывать. Так нас знахарь учил, — твердила она, торопливо останавливая кровь.

— Умный знахарь, — кивнул Вен Аур, морщась от боли. — Ничего, через седьмицу заживет, как всегда. Вот если бы в грудь ударил, было бы потяжелее. Ничего, мы живучие.

Котя что-то отвечала, но больше уделяла внимания глубоким порезам, прикладывая к ним повязки, стремясь хоть как-то стянуть края.

— «Древние» нам рассказывали, что раньше раны стягивали иглой и ниткой, — заметил Вен Аур. — Или вообще железными скобами. А у нас челюстями муравьев!

— Что же поделать, нет у нас ни иглы, ни нитки, и муравьев таких огромных, — посетовала Котя.

Она вновь призывала силу, что пробудилась в ней, но лечение та не ускоряла. И все же что-то изменилось в ней, навсегда и бесповоротно. Теперь она яснее понимала голоса леса, различала по звукам расстояние. Она слышала биение сердец, замечала едва уловимые шорохи. А еще на нее обрушилось откровением нечто новое, идущее из-за грани ее мира. Кто-то шевелился, носился роем у них над головами, незримый за светом Барьера.

«Это ауры Хаоса. Я теперь чувствую их так же, как Вен Аур и Генерал Моль», — вскоре поняла Котя. Но она ничуть не устрашилась. Напротив, она безотчетно радовалась. Вечно ее словно душили, теперь же она дышала полной грудью, ни перед кем ни скрываясь.

«Свободна», — выдохнула она. И эта же новая свобода через пару суток под покровом ночи вела по пути страсти, вновь на медвежьей шкуре, но посреди леса в окружении сотен голосов и песен…

— Хорошо, — сладко мурлыкала Котя, прижимаясь обнаженным плечом к мужу.

Раны его тревожили не сильно, разве только он все еще прихрамывал. Но ведь больше не ожидалось сражений. Генерал Моль простил их, а остальные враги остались в далеком прошлом, в Ветвичах, в стольном граде, где Котя никак не могла обрести дарующую высшую радость целостность. Теперь отчетливее вспоминались слова полуоборотня из дружины: миры их и правда давно слились. Но Котя не ощущала в этом никакого зла.

— Может, останемся здесь, в лесу? — предлагала она.

— На Отрезанном Просторе так и поступим, — кивнул Вен Аур, целуя жену. — Может, построим домик. Но там кочевые племена. Может, с ними будем носиться по степям, может, сами. Никто нас больше ни к чему не принудит. Никто не изгонит. Пройти бы только Пустынь Теней.

Он нахмурился и помрачнел. Котя замечала это даже сквозь темноту. С некоторых пор она прекрасно видела ночью. Разве только краски мира сменялись на синевато-лиловые. Привычные вещи выглядели нереально, сказочно. Котя улыбалась, дивясь, как ребенок. И весь этот потаенный мир принадлежал только им двоим — не созданиям Хаоса и не людям. Иным. Новым, разделившим обе сущности между собой поровну.

Но трудности пути по-прежнему не заканчивались, все еще людская молва преследовала оборотней. В деревнях все чаще гнали, и не хватало слов, чтобы убедить в честности собственных намерений. Да и не хотелось.

— Надо идти дальше, — будил рано поутру муж.

— Как нога? — беспокоилась Котя.

После атаки Генерала Моля они трое или четверо суток не двигались с места, так и оставшись на вытоптанной полянке.

— Нормально, уже могу идти, — мотнул головой Вен Аур.

И они вновь брели вдоль холмов. И вновь опухали ступни, и вновь болели спины под тяжестью поклажи. Но они неизменно оставались вдвоем, созданные друг для друга. Чем дальше они уходили от Ветвичей, тем больше менялся лес вокруг. Исчезали тополя, ели не появлялись вовсе. Зато часто встречались диковинные растения с жесткими листьями. Они стучали друг о друга, как маленькие палочки. Кора их нарастала на ствол ровными фигурками, как панцирь. Вен Аур называл их пальмами.

— Жарко тут, — дивилась Котя, понимая, что уже настает осень, а вокруг по-прежнему царствует лето.

— За Круглым Морем вообще зимы нет, — пожал плечами Вен Аур.

«Круглое Море… Где-то там, возможно, мой отец», — подумала Котя, но даже не помыслила о том, что стоит отправиться к нему.

Растворились совсем глупые мечты о том, что заморский торговый гость встретит в чудесном замке покинутую дочь. Впрочем, и убивать его булатным ножом больше не хотелось. Может, жил он, может, умер — ей-то какое дело? Как и ему до нее.

Вот за матушку сердце все еще сжималось от боли, пусть прошло уже несколько месяцев. Родная наверняка все глаза выплакала. Но у нее еще оставался маленький сынок. Котя надеялась, что у них с дядькой Крашем родятся свои дети. «У меня же пока только Вен Аур», — подумала она, но от того вовсе не опечалилась. В долгом пути они служили друг другу опорой и поддержкой, понимали с полуслова, а порой вообще без слов, по случайным взглядам и жестам.

— Ого, а ты научилась охотиться лучше меня, — одобрительно кивал Вен Аур, когда Котя принесла пару кроликов. Она поймала их почти голыми руками.

— Скажешь тоже, — смеялась она, однако ее беспокоило, что рана на бедре замедляет любимого и дергает по ночам.

Во сне он изредка стонал. Потому она и вызывалась поохотиться самостоятельно, ссылаясь на новые способности. С их помощью неплохо удавалось выслеживать мелкую дичь. Кролики попадались исправно, но чем дальше странники продвигались на юг, тем более причудливой становилась живность. Нынешняя добыча отличалась невероятно крупными длинными ушами и поджарым телом, потому после жарки от тушек осталось больше костей и жил, чем мяса.

— Странно тут все, — мотала головой Котя, когда ей на руку села огромная синяя стрекоза, а над головой пронеслась стая пестрых птиц.

— Вестимо, мы уже в Оглод пришли, — осмотрелся Вен Аур.

На его лице играли блики от костерка. Он изменился: потемневшую бороду больше не обжигали искры кузницы, а светлые кудри отросли в длинную гриву. У Коти черная коса, разумеется, тоже удлинилась, но она прятала ее под повойником, как и полагается замужней женщине. Жемчужный убор после изгнания впавших в немилость «созданий Хаоса» отдали бабке Ауде.

Котя жалела, что эта старая ведьма так и не понесла никакого наказания. Но она осталась далеко, как и Вхаро.

«Надо было убить его тогда в лесу», — подумала Котя. Она убеждала себя, что лиходей убрался восвояси, испив сполна отравленную чашу мести. И все же смутная тревога не покидала ее. Но вскоре от нее отвлекли насущные проблемы.

Места пошли совсем дикие и к тому же засушливые. Котя отчаянно страдала от жары и жажды. Они набирали в походный мех побольше воды, но та заканчивалась прежде, чем удавалось отыскать новый ручеек. Да и не в каждом вода годилась для питья. В некоторых кипела, как похлебка в котелке над огнем. В некоторых по вкусу отдавала солью или серой.

— Долго ли еще до Отрезанного Простора? До лаза-то твоего, — измученно спрашивала Котя.

— Скоро до Пустыни Теней дойдем, — утешал Вен Аур, хотя сам сильно уставал.

И ведь он проделал весь этот опасный путь до Ветвичей в полном одиночестве, лишь следуя на зов, ее одинокий зов. Это придавало сил. И они шли.

К вечеру они случайно набрели на небольшой костерок караванщиков. Сперва опасались подходить, но потом все-таки решились, надеясь попросить пищу и воду или хотя бы указание, где их найти.

Вокруг костра сидели пять крепких мужчин и две женщины с обветренными лицами. Жители Оглода отличались от населения Ветвичей. Смуглые и скуластые, они все носили одинаковые шаровары, круглые шапочки и свободные рубахи с разноцветными узорами. Женщины покрывали голову длинными платками и навешивали на черные косы золотые украшения. Ездили караванщики на неведомых созданиях с длинными ногами и рогами, которые напоминали одновременно и коров, и лошадей, и еще непонятно кого.

— Куда путь держите, добрые люди? — вроде дружелюбно поинтересовались они у нерешительно подошедших Вен Аура и Коти.

Последняя поразилась, что понимает чужой язык. Но ведь в первую встречу и Вен Аур как-то сразу ответил ей… Наверное, вновь отголоски Хаоса подсказывали.

— В Отрезанный Простор через Пустынь Теней, — честно признался Вен Аур, когда странников пригласили к костру и поделились водой и сухим сыром.

— Не ходите в Пустынь Теней! — посетовал старший караванщик, мужчина с седыми длинными усами. — Недоброе это место. Ничего там нет.

— Но на Отрезанный Простор иного пути нет, — пожал плечами Вен Аур.

— Почему же? Через Круглое Море, а потом за Охранные Камни. Только зачем вам в такую даль-то?

Вен Аур и Котя смущенно замолчали, а караванщик лишь неодобрительно скривился. Он недоверчиво обошел со всех сторон пришельцев, отчего они поежились. Караванщики все носили кривые сабли, даже женщины. Неравный поединок Вен Аур не выдержал бы, да еще с двумя незажившими ранами.

— Идите-ка вы прочь, оба, — приказал главный караванщик. — Если нужна вода, к югу отсюда найдете оазис.

«Отовсюду нас гонят», — с грустью подумала Котя.

И вновь они побрели в никуда, через ночь, не ведая, что ждет их впереди. Остановились они в указанном оазисе, крошечном островке посреди голой степи. Там плескалось крошечное озерцо, и стучали листьями пальмы.

— Ничего, пройдем немножко по Пустыни, а потом через горы. В Просторе и деревья, и вода есть, — устало бормотал Вен Аур, засыпая.

Котя лежала на спине и глядела сквозь Барьер, вернее, вслушивалась в неведомый мир, который распростерся за его пределами. Где-то проносились стаи замысловатых созданий, где-то мерцали одинокие ауры, где-то скрежетали искаженные песни тех, кто пережил утрату. А из самого центра Хаоса доносилось приглушенное шипение — дыхание Змея. Котя устрашилась этого звука и немедленно потрясла головой.

Среди ночи ей почудилось, что кто-то следит за ними, кто-то крадется через кусты. Но никого не обнаружилось.

«Генерал Моль отпустил нас, Вхаро остался далеко в Ветвичах», — успокоила себя Котя и задремала до утра. Потом они набрали побольше воды, сколько вместил мех, и двинулись вперед, в недра Пустыни Теней.

К середине дня под ногами совсем пропала чахлая высушенная жаром трава, деревья встречались лишь иссушенными остовами. Почва потрескалась. Но больше давило что-то другое… Сперва Котя не догадывалась, что именно, но потом поняла: на многие версты вокруг застыла непроницаемая тишь. Не стрекотали насекомые, не кричали птицы. Даже ауры из-за Барьера затихли.

— Что это за место? — поежилась Котя.

— Это и есть Пустынь Теней, — отчего-то полушепотом отозвался Вен Аур. — То, что поразил коготь Змея. Здесь ничего не растет, не забредают животные, даже ветер не дует. Придется пройти через нее, чтобы добраться до лаза.

— Пройти бы. Не нравится мне здесь, Вен. — Котя прижалась к плечу мужа. — Здесь ничего нет. Просто полная… тишина.

Коте невозможно захотелось повернуть назад, слиться с обширными лесами, затеряться диким зверем, но до вечера они стойко двигались по Пустыни Теней. Постепенно горы Илоко приближались, вырисовываясь отчетливыми контурами на фоне воздуха, который клубился волнами от жара. С наступлением сумерек духота сменилась пробирающим холодом. Но больше терзало затишье, настолько глубокое, что собственные шаги отзывались громом. Говорить не получалось, а сердце застыло безотчетным предчувствием беды. То ли Змей глядел из-за Барьера, то ли кто-то подбирался все ближе. Кто-то…

— Спи, — уговаривал Вен Аур.

— Здесь так тихо, — сжималась в маленький комочек Котя.

— Тихо, но тем лучше, — утешал Вен Аур, расстилая поудобнее медвежью шкуру. — Врагов-то здесь тоже нет.

Но в этот же миг лицо его вытянулось, голова запрокинулась, а изо рта хлынула кровь. Котя поперхнулась собственным отчаянным криком. Пустынь Теней поглотила его.

— Вхаро, пес проклятый! — выдохнул Вен Аур, потянувшись к мечу.

Из спины у него торчал кривой нож.

— Вхаро! — прорычала Котена, когда узрела чернильный силуэт.

Он стоял позади Вен Аура и лишь довольно посмеивался:

— Видишь, я убил тебя. О, да! Я разрушил твою жизнь, Вен Аур, слишком легко тебе все давалось. А на мне каждый удар оставляет рубцы.

Теперь лиходей напоминал себя прежнего, облаченный в кожаную куртку ночного татя, с кривым кинжалом в левой руке. Тот, что он сжимал раньше в правой, теперь торчал из-под лопатки Вен Аура. Котя закрыла лицо руками, не представляя, как же теперь исцелит такую рану. Одновременно их общая песня потеряла всякую гармонию, превратившись в режущий слух и душу набор звуков, точно в ней слились кличи всех умирающих животных и людей.

— Не оправдывайся, ты просто предатель! Предал и Хаос, и людей! — прохрипел Вен Аур, отплевывая кровь.

Он вскинул меч. Но Вхаро с легкостью уклонился от выпада ослабевшего противника.

«Как… Как ему удалось выследить нас?» — ужасалась Котя, ощущая собственную беспомощность. Вокруг не нашлось бы никакой помощи: на сто перестрелов никто не селился вблизи проклятого места. И вот они оказались в сердце Пустыни, она, слабая женщина без знахарских трав и инструментов, раненый Вен Аур и враг. Их самый первый, самый главный враг. Вхаро. Проклятый лиходей. Он ведь получил свое, он уничтожил их счастливую жизнь в граде, загнал почти до края света. И все ему было мало.

— Ты что-то плохо сражаешься. Спина болит? — издевательски интересовался Вхаро, с легкостью отпрыгивая от очередного выпада.

Он бы ни за что не победил, если бы Вен Аур не был ранен. Подло! Как же подло! Вхаро пользовался тем, что не излучает ауру Хаоса. Как-то и Пустынь его не выдала, словно вступил он в сговор со Змеем.

Котя сгорала от ярости и несправедливости происходящего. Она вскочила с места и замахнулась на Вхаро котелком, но он небрежно отбил слабую атаку. Тогда Котя кинула ему в лицо шкуру медведя, временно ослепив противника. Вен Аур попытался нанести ему смертельный удар, занес меч. Но тут Вхаро в слепом броске резко дернулся вперед.

Кинжал нашел плоть.

И песня застыла чередой неразборчивых звуков. Котя оцепенела, губы ее замерзли в вопле, все тело пронзила дрожь. Она видела, видела, но не верила — Вен Аур, ее Вен Аур, ее любимый муж застыл на месте, а потом завалился набок, как срубленное дерево. Весь в крови, с закрытыми глазами. Из груди его торчал второй кинжал.

— Котя… — только прохрипел он, протягивая бессильно руку.

Котена беспомощно кинулась к нему, но тут ее схватили цепкие грязные лапищи врага. Вхаро опутывал ее веревками, а она, оглушенная и раздавленная, лишь бессильно билась птицей в силках. Ее судьба, ее мир, ее песня — все разрушилось, все померкло. И настала тишина. Пустынь Теней получила свою жертву.

Тишина! Только тишина! Лишь над ухом посмеивался Вхаро, закидывая пленницу поперек седла на неведомого зверя с рогами:

— Хороша, девка. Или уже не девка? Ой, точно, уже не девка, точно. Сейчас бы с тобой повеселились! Опыту-то ты уже набралась. Ну, ничего, перетерплю, ехать надо быстрее, а то не успею на корабль. В гареме султана ты станешь украшением.

— Вен! Вен Аур! Вен! Ты убил его! Убил! — кричала Котена, и никто ее не слушал, лишь веревки впивались в руки и ноги. Но какое это имело значение?

Она больше не чувствовала саму себя, не чувствовала, куда ее тащат, куда мчится Вхаро через Пустынь Теней, не слышала плеска моря, не помнила, как ее затаскивали на корабль. От нее отрезали половину, ее разрубили пополам.

Она осталась рядом с телом мужа на выжженной земле.

Возвращение теней

— Если эта тварь не захочет есть сама, запихивай ей в рот! Вливай воду!

Чей-то грубый голос громыхал вдалеке. Так далеко, что и не осознать. Вокруг расплескалась гнетущая чернота. Свет иссяк навечно.

— Она в беспамятстве, — отвечал кто-то испуганно.

— Мне плевать. Она должна выжить. О, да! Выжить, чтобы сполна оценить мою победу над ней!

Что-то колыхалось во тьме, перешептывалось и звало. Кто-то звал. А этот мерзкий голос вырывал, тащил обратно. Куда? И кого? Имена стирались, забывались, истончалась ткань сознания. И под черным платком колыхалась смерть.

Она смеялась голосом бабки Ауды, стенала карканьем бабки Юрены и плакала рыданиями матушки. Не плачь, не плачь, матушка! Все уже закончилось. Бесплотный дух отправился в свое странствие, далекое и неизведанное. Ему не страшны печали и потери, он свободен от гнета людей, от порицания и преследования. Он парит над всем. У него даже нет имени. Два призрака с единой судьбой, две разбитые жизни.

«Я еще жива? Жива? Зачем? Я не хочу быть живой! Не хочу!» — кричала Котена, но пересохшие губы не слушались. Кто-то подносил к ним воду, мазал медом, заставлял глотать кисловатое молоко. Она вертела головой, елозя по подушке, отказывалась, но вскоре вновь проваливалась в небытие.

Она надеялась встретиться там с ним, с Вен Ауром. Две жизни — одна судьба. Без него и ее жизнь утратила всякий смысл, поэтому она тонула в темной пустоте.

Вокруг высились стены, они превращались в гигантские колючие заросли, но тернии застывали ножами, впивались в кожу, резали и разрывали. От нее, вновь безымянной, оставался обглоданный скелет. Голые кости продолжали движение, куда-то вперед. А ножи все резали и резали ее. И в непроницаемом тумане звали голоса: «Назови меня по имени! Дай мне имя!»

О чем они твердили? Призрак не понимал, а потом вновь чьи-то возгласы возвращали к реальности, к корабельной качке и пропотевшей подушке:

— Попей, попей, пожалуйста! Иначе хозяин убьет меня.

Рядом хлопотала смуглая хрупкая девушка с раскосыми глазами, в которых читался неизменный ужас. Она озиралась на дверь и вновь подносила ко рту питье и еду. Котена безвольно повиновалась, но она не принадлежала больше этому миру. Она ушла следом за своей судьбой и песней. Улетела! И не хотела возвращаться.

Тьма поглощала ее все больше, тянула бесконечные липкие щупальца, обвивала руки и ноги, заползала под кожу, дробила кости. И наступал вечный холод. Дух скитался по задворкам мирозданья, дух искал половину себя, как голос для песни, свет для дня, тепло для лета. У духа осталась лишь половина себя — одна рука, одна нога. И осколок сердца. Он носился в поисках остального, он кричал от нестерпимой боли.

— Попей, умоляю, — отрывал от поисков тихий голосок.

Кто-то приходил, громко топал, затем обычно доносился звук глухого удара и жалобный девчачий визг.

— Эта тварь обязана выжить, заставь ее, — твердил кто-то, захлопывая с грохотом дверь.

Все стихало, оставался бессильный полудетский плач. Все эти звуки мешали, они отвлекали.

Возвращения становились пыткой с привкусом меда и молока, еще в рот нацеживали сок каких-то ягод, тоже приторный и липкий. Нет, духу не нужна пища, у духа нет половины, не о еде ему думать. И вновь он погружался в свои скитания. Возможно, так и выглядел Хаос, самое его сердце: вокруг расплескивалась темнота, множество смутных очертаний. Возможно, в это место попадали все почившие создания Хаоса. Людям обещали благую обитель возле десяти милосердных духов и вечный свет. Но в этом месте висела непроглядная мгла, и застывала ледяная звенящая тишина. Безмолвие самой гибели.

Вдали показался свет, но не радостный, не теплый, а холодный и угрожающий. С одной стороны он мерцал желтым, а с другой — красным. Змей, поняла Котена. Змей из сердца Хаоса.

Посреди между огоньками его глаз клацали жадные клыки, каждый из которых напоминал огромную заостренную колонну. Змей занимал все пространство вокруг, а лесом кинжалов был его хвост. Он разрывал лапами надвое тело духа и целые миры. Колоссальные когти впивались в землю, оставляя отметины, взрыхляя горы, вспенивая моря. Змей — Разрушитель миров. И один на один с ним остался маленький дух, вернее, только половина, только осколок без песни. Он не ведал, что противопоставить безмолвию, не знал, как сражаться со Змеем, чтобы вновь узреть свет. Змей же неподвижно глядел на новую жертву и загребал лапами, чтобы поглотить добычу.

В его пасти уже лежал человек, вернее, повис в сумрачном мареве. «Назови мое имя! Имя!» — твердил он со стоном, и голос сливался единой мукой, неспособной нарушить торжество тишины. Имя… Почему же она позабыла имя? Почему же их столько связывало, но не хватало сил, чтобы закричать, отогнать образ их общего исчезновения. Пасть раскрылась и сомкнулась заваленной пещерой позади скользнувшего внутрь духа. Уже не страшно. Уже не больно. Дух знал, что это его часть попалась Змею, его половинка, его осколок единой судьбы. Без него, безымянного и растерзанного, не было смысла уходить из темноты.

«Просто назови мое имя, пожалуйста! Дай мне новое имя, если старое не помнишь!» — умолял умирающий. Дух помнил имя, конечно же помнил.

Но отчего же медлил? Отчего же не хватало ему сил сразиться с тишиной?

Губы медленно шевельнулись, хотя Змей все злее сжимал клыки. Еще мгновение — и память угасла бы навсегда. Нет! Нельзя! Ни за что!

— Вен… Вен Аур! — выкрикнул дух.

И оба обрели имена. Котена покинула пасть Змея, а Вен Аур затерялся во мраке, растаяло человеческое тело. Котена лишь увидела в отдалении болезненно изогнутый силуэт волка с короной из ветвей, тот образ, в котором он родился. Котена протянула руки к Вен Ауру, силясь вырывать его из плена, но схватила лишь воздух.

— Ты очнулась, — одновременно благодарно выдохнула маленькая девушка, сжавшись у скорбного узкого ложа. — Господин Вхаро! Господин!

Служанка кинулась к дверям, чтобы доложить о выздоровлении пленницы. Котена устало прикрыла глаза, однако больше не теряла сознания. Ее мутило от качки и слабости. Она смутно помнила, как в детстве облазила весь корабль отца. Он охотно показывал все потаенные его места, рассказывал, как называются паруса, правда, маленькая девочка ничего не запомнила. Теперь слишком взрослая Котена безразлично отмечала, что лежит где-то в каюте. Судя по скрипу снастей и наклону кровати, корабль преодолевал нешуточные волны.

— Мы идем по Круглому Морю? — догадалась пленница.

Как же не нравилось вновь называть себя именно так! Жена — это радостное прозвище, жена Котена, мать Котена. Если бы еще стать матерью, если бы… Вен Аур остался жив. Теперь она просто пленница на корабле Вхаро, расколотая, изгнанная, бесконечно одинокая, не имеющая сил и смысла дальше бороться.

— Да, — сказала вернувшаяся служанка. — В Империю Велла.

— На рынок живого товара, — заключила Котена, безразлично уставившись в потолок.

Лучше бы она не просыпалась, лучше бы осталась в ужасах темноты вечно сражаться со Змеем, вечно отвоевывать у него Вен Аура.

Теперь же она распласталась раздавленной лягушкой. Она больше не слышала песню. Боль от утраты не прорывалась слезами, не находила выхода в стонах или гневе. Котена просто лежала на спине, скрестив руки на животе, как труп в гробу. И чувствовала себя живым трупом. Молоко, мед и вода вернули ее в мир живых, но душу ее Вхаро отправил в мир мертвых. Он знал, как отомстить по-настоящему. Именно ей, а не Вен Ауру, потому что почившим уже все равно. Много больнее тем, кто остается.

— Не бойтесь. Вхаро обещал продать вас султану! За большие деньги, — где-то над ухом увещевала глупая служанка.

Султану. Продать. Значения слов не улавливались. Продать султану Империи Велла. Ах да, у них же еще не запретили работорговлю, а правители имели по множеству жен. Из Империи Велла и происходил отец Котены. Торговый гость Юлкотеон, назвавший дочь в свою честь лишь за тем, чтобы покинуть.

— Это я, считайте, на «родину» возвращаюсь! — хохотнула она, нервно дернувшись всем телом. Но выгнулась, как от удара плетью.

«Почему все так? Почему?» — думала Котена, ощущая на месте сердца совершенно пустое место. Она приложила к груди руку и подивилась, что там, под клеткой ребер, еще что-то колотится. Зачем? Что за нелепость! Она умерла вместе с мужем. И лишь в горячечном сне вновь встретилась с ним, тянула к нему руки и даже помнила, как коснулась теплого меха маленького волчонка с короной из ветвей. Она посмотрела на свои ладони в поисках шерсти, но руки оказались пусты, истончившиеся, отливавшие восковой зеленью. Котена недоуменно рассматривала собственные пальцы, когда дверь в каюту распахнулась.

— Хе-хе, кто очнулся-то! — прорезал слух отвратительный торжествующий голос.

Вхаро стоял на пороге. Облаченный в алый парчовый халат, он позвякивал нелепой золотой цепью с крупными необработанными самоцветами. В таком виде он напоминал заморского торгового гостя, а не чудовище, которое лишило Котену судьбы и желания сражаться за саму себя.

Она лишь безразлично повернула голову. Присутствие убийцы Вен Аура не отзывалось привычным гневом, как не возникало и желания отомстить. Котена с безучастным ужасом поняла, что видит во Вхаро… саму себя. Теперь-то она слышала тот мерзкий звук, который постоянно исходил от него вместо песни. Вернее, не звук — тишину. То, что приносил Змей. Тишину погибели, тишину пепелища.

— Я обещал, что доставлю редкость для гарема султана — я ее достал, — между тем усмехался Вхаро.

«Продавай, покупай. А судьбу ты себе не вернешь», — с победным спокойствием подумала Котена, когда дверь затворилась. В них обоих не осталось жизни.

Генерал Моль хотя бы не успел встретить свою судьбу, Вхаро же убил ее собственными руками. А Котена… Нет! Это Вхаро уничтожил ее жизнь, растоптал, выжег. В ней загорелась новая ярость. С детства только она и давала шанс на выживание. Бурлящая ярость кидала вперед, превращая в наглого волчонка, способного впиться маленькими зубками и не отпускать, ни за что не отпускать. Сперва она боролась за свое место в доме отчима, потом вместе с Вен Ауром преодолевала невзгоды судьбы по пути до стольного града, потом и вовсе пережила войну двух князей. Неужто ее сумел сломить какой-то гадкий работорговец? Он не заслужил такой чести. Он… Но он убил ее мужа, ее Вен Аура. И за одно это Вхаро заслуживал самой страшной смерти.

— Мне дадут еду и одежду? — властно приказала Котена, рывком вставая с узкой постели.

По вискам ее струился пот, тело неприятно пахло, но жар спал, если вообще настигал ее. Она ведь не подхватывала никаких дурных недугов, в беспамятство же впала, когда оборвалась их общая с Вен Ауром песня.

— Да, конечно, — повиновалась служанка.

Котене выдали ее же рубаху и сарафан.

«Ну, да, переодевать в шелка уже будет султан, — со злостью подумала она. — Только я ему не достанусь. Что угодно сделаю, а не достанусь».

Она не представляла, как дальше жить, не представляла, куда стремиться. Зато четко знала, кого ненавидеть. Вхаро. Вхаро должен умереть. Или это слишком милосердно? Он ведь больше мучился при жизни, больше терзался от собственной «тишины», оттого и орал громче всех, оттого и рычал на многочисленную команду. Но эти приказы Котена слышала только из-за плотной дубовой двери.

Помимо нее в каюте оказалось еще около десяти девушек. Всех их везли на продажу в Империю Велла. Большинство забрали из Ветвичей, вероятно, Вхаро воспользовался войной, да и умыкал людей.

— Ой, а жених-то мой прикован к веслу. А был-то в дружине Молниесвета, — убивалась одна.

Котена завидовала ей: ее жених хотя бы остался жив. Впрочем, если их продадут разным хозяевам, то не останется чему завидовать.

— Ты из Ветвичей? Эх, я вот из Мале. У нас там спокойно было. И тут эти разбойники на нашу деревню, — рассказывала другая девушка, с водянистыми бледно-синими глазами.

Мале находилась к востоку от Ветвчией, крошечная страна, затерянная в болотах. По рассказам торговых гостей, деревца там стояли вечно кривенькие, жители тоже напоминали тоненьких водомерок или кривоногих лягушек. Но эта девушка могла считаться вполне пригожей. Но что толку? Стать чьей-то игрушкой после продажи? К чему красота? Даже создания Хаоса не додумывались до такого, для них взаимные чувства оставались священным обетом. Среди людей ни зов, ни любовь не имели значения. Зато деньги… Котена в очередной раз убедилась, что главный порок человечества — это жадность.

— А я вообще из Аларгата. Везли меня с собой наемники для увеселений, — задумчиво повествовала меднокожая красавица, сидя отстраненно в дальнем углу. — Была у них сначала увеселением. Стану у кого-нибудь другого. Лишь бы удачно продали, чтоб не бил. И зачем я только родилась на свет… Продали меня еще девчонкой в крепость наемников Аларгата в счет долга семьи. Так и продолжаю.

— В рабстве страшно? — вздрагивала девушка из Мале, поправляя смятый сарафан. Она испуганно сжимала пальцы и кусала край русой косы.

— Не страшно, если разучиться думать. Не думаешь, с кем спишь, кто целует и что вообще с тобой делают — потом уже и не страшно, — тяжелым голосом ровно отвечала невольница.

Котена лишь поморщилась. Лучше бы она умерла, лучше бы осталась на Пустыни Теней рядом с Вен Ауром. Она знала, что никогда и ни за что больше не полюбит другого мужчину. Впрочем, Вхаро вез ее на продажу не для любви, как и всех этих несчастных.

— Набирайся сил, хозяин пригласит тебя к себе через несколько дней, — слабо улыбаясь, твердила щуплая служанка, вертлявая, как горностай.

— Что значит «пригласит»? — возмутилась Котена, вскакивая с места.

— То и значит, — осадила ее мрачно невольница из Аларгата, подпирая щеку рукой. — Что и обычно.

Котена сбросила оцепенение и вздрогнула. Она тут же вспомнила, как Вхаро нависал над ней в снегу, как дотрагивался до ее бедер и прикусывал мочку уха. От одной мысли подкатывала дурнота. Повторения она бы не вынесла. Невольно она оглядела каюту, как в поисках спасения или возможности для побега — унылые серые доски, низкий потолок, крошечный светильник да забранные деревянными перекладинами незастекленные оконца, сквозь которые сочился солоноватый морской воздух да доносились крики чаек. Так плачут вдовы, так стенают матери. Но птицы всего лишь охотились, вытаскивая рыбу из воды. Природа не находила сочувствия к пленницам, а те — друг к другу.

Они с трудом понимали чужеродные заморские языки, потому не общались. Многие подивились, что Котена-то с каждой способна поговорить. Да только она больше молчала и сидела на своем узком ложе, плотно сжимая кулаки так, что ногти впивались до крови в ладони. В голове не витало ни единой четкой мысли, вместо них неопределенный кокон из черноты, в которой улавливались отголоски злобы и предельной скорби. Нет, чего-то еще более невыносимого, разделенности, разрубленности пополам.

«Как живут создания Хаоса, если теряют кого-то? Сразу умирают?» — терялась в догадках Котена, утопая в собственной неподвижности. Она спала наяву, она умирала при жизни. Оставалось лишь мерное покачивание на волнах опустошенности.

— Поешь, умоляю! — причитала запуганная служанка.

Она же через несколько дней обтерла кожу губкой и заставила сменить одежду. Котена сиротливо обхватила голову, прикрываясь руками: новый наряд по заморской моде не предполагал повойника или хотя бы платка. Наряд рабыни. Потому что добрые жены Империи Велла еще более строго, чем женщины в Ветвичах, соблюдали законы своего народа. Пленниц же рядили в нелепые синие шаровары и короткую рубашонку, которая едва скрывала пупок и обнажала плечи. Котена чувствовала себя совершенно нагой.

«Разбогател же он, если даже «товару» одежду покупает», — со злостью подумала она, желая разорвать постылые тряпки и натянуть свой выношенный сарафан. Пусть на нем светились дыры, пусть подол побурел от сока трав и грязи, но одеяние еще хранило воспоминания о Вен Ауре, его запах или хотя бы такую иллюзию. Шаровары вырывали с корнем последние воспоминания и о муже, и о родной земле. Чистая ткань отдавала тленом погребального савана.

«Осталось просто подождать. И я встречусь с ним», — думала Котена, чувствуя, что умрет от тоски раньше, чем ее успеют продать. Ее заставляли есть и укладывали спать, но сама она уже ушла от них. От всего. От козней и интриг. Поэтому она почти не слышала, как переругиваются девушки из Ветвичей.

— Это Дождьзов начал войну! — выкрикивала одна.

— Нет! Молниесвет ваш! — наседала другая.

И они сцеплялись, как кошки, выдергивая ленты из кос, полосуя кожу обломанными ногтями. Они еще спорили о чем-то. Но исход постиг обеих один.

Вхаро жадной рукой прореживал людское поле, беспощадно срывая с него самые прекрасные цветы. Котена слишком хорошо понимала это. Ее же лиходей выслеживал целенаправленно, не устрашившись проделать путь через Пустынь Теней. Он чуял Вен Аура, а его, проклятую ворону, никто не слышал. Он раздавил свою песню, уничтожил собственными руками.

Но за что так ненавидел Вен Аура? За что?

«Нет. Это он меня ненавидит», — вдруг поняла Котена. Ведь он ее оставил в живых, чтобы мучить подольше. Она ждала, с чего все начнется. Просто ждала, находя в себе лишь предельную усталость. Временами она задремывала и видела чудесного волка с мерцающей бледным сиянием шерстью и короной на голове. Вен Аур. Ее Вен Аур, его первая форма, в которой они встретились. Как же давно все это случилось, и какой кровавый след тянулся за ней с той роковой ночи.

«Надо было добить Вхаро! Надо было добить!» — твердила себе Котена, поражаясь, зачем же они оставили побежденного врага у сосны, зачем она своею рукой остановила кровь из его глубокой раны. Лучше бы издох на снегу, вмерз в него паршивым псом. Ведь бешеных собак насаживают на копья. Но все уже произошло именно так, а не иначе. И не угадывалось тайного замысла такой судьбы. Оттого в душе царствовали пустота и разочарование в людях, в мире, в Хаосе, в десяти духах — во всем. Вся ее светлая вера привела ее на самое дно отчаяния и одиночества.

Корабль все шел вперед, пересекая Круглое Море. Котена не замечала смену дня и ночи. Лишь изредка кто-то приносил им плошки с рисом и овощами. Через какое-то время в каюту пленниц зашел дюжий смуглый матрос. По форме Империи Велла он носил небеленые шаровары и широкий красный кушак поверх короткой рубахи. Широкими плечами чужеземец закрыл весь дверной проем.

— Кто из вас Котена? — на ломаном наречии Ветвичей произнес он.

— Она, господин, она, — указала на Котену подобострастная служанка и потянула пленницу за руку, заставляя подняться с кровати.

Котена промычала что-то неразборчивое, но повиновалась. Ей не хотелось, чтобы кто-то ее тащил или бил. Это вывело бы ее из оцепенения, а оно, пусть и неправильно, но дарило мнимый покой.

— Вхаро хочет видеть тебя, птичка, — ухмыльнулся матрос, хватая за плечо и конвоируя в каюту капитана.

Котена вышла на свет, глаза резанули слишком яркие лучи. Они играли повсюду, нападая и с вышины, и с воды, отраженные в волнующейся глади моря. Слезы повисли на ресницах, но не от горя или ужаса, лишь от мелькания разноцветных бликов, лишь от блестящей ряби. Море переливалось и ударялось о борта огромного корабля с косыми парусами.

«А гребцов-то сколько!» — поразилась Котена, глядя на множество людей, которые сидели на длинных лавках. Но если на княжьих ладьях с веслами управлялись сами воины, то здесь на каждом из крепких молодых мужчин звенели в едином ритме тяжелые кандалы.

Отец не рассказывал о таких изуверских способах передвижения по морям. Корабль шел ходко, хотя паруса ни трогал даже легкий бриз. А людей на веслах временами стегали по загорелым спинам надсмотрщики. Но даже криков не срывалось с потрескавшиеся губ. На носу корабля гудел похоронным ритмом тяжелый барабан из бычьей кожи. И множество невольников вторили ему слитными движениями весел. Конечно, пятилетней девочке отец не повествовал о таких ужасах, о такой безысходности.

Теперь Котену повели через ряды этих бесконечных страданий. Она выхватывала случайные лица мужчин, тайно надеясь, что один из них Вен Аур. Но нет, бесполезно — она не слышала песни. И только ловила взгляды остекленевших мутных глаз, то голодные до женского тела, то сочувственные, то безразличные, как у смертельно раненых. На палубе застыл безмолвный крик, вплавленный в гул барабана. Сердце и сущность Котены тоже осталась где-то в этом тяжком звуке, когда ее втолкнули в каюту капитана.

Капитана? Чудовища, урода, темной твари, изощренной в своих злодеяниях. Он стоял напротив высокого стрельчатого окна, словно в княжьем тереме, и цедил густое алое вино. Оно напоминало кровь, кровью же сочился виноградный сок с его пальцев, когда Вхаро отщипывал ягоды от крупной грозди. Так же он отрывал людей от их родных, увозя за море.

— Котена, — ухмыльнулся он, приближаясь.

Он сменил походную кожаную куртку на длинный парчовый халат. Все по заморской моде. Да все равно располосованная шрамами рожа выдавала в нем разбойника. Котена ожидала, что ощутит хотя бы ненависть, хотя бы кинется в попытке выколоть ему глаза или причинить любую боль. Но она лишь безвольно застыла посреди каюты. Может, так лучше. Она не провоцировала врага, который ходил вокруг нее, как хищник возле добычи. Зря он считал ее оленем, а себя волком. Она тоже хищник, она тоже умела когда-то бежать через лес и вцепляться в жизнь клыками. Но она мертвый волк. Да и он дохлая ворона, хоть и скрывал это под парчой и шелками. Она видела его истинную форму, в которую Вхаро разучился возвращаться. И от того окончательно перекинулся в падальщика, богатого и совершенно омерзительного.

— Как тебе мой «Ворон»? — ухмылялся он, обводя рукой каюту. — Понравился? Столько людей и все подвластны мне! Да, у Однорукого оказалось отличное дело, а припрятанные богатства Игора лишь помогли мне, как и ваша нелепая война. Хе-хе, ловко я обдурил Ауду. Она-то решила, что в выигрыше осталась. А не получила ничего, кроме шубы и коня. Пусть подохнет с ними в канаве.

— Ты убил ее? — бесцветным тоном поинтересовалась Котена.

Она боролась с непривычной сонливостью. В последнее время на нее столько всего обрушилось разом, что она не чувствовала ничего перед лицом новой опасности. Или так ее сразила гибель любимого мужа. Они, два новых существа, двое Иных, не представляли жизнь друг без друга.

— Да сдалась мне она, эта Ауда, — отмахнулся Вхаро.

— А если найдет тебя так же, как ты нас? — бросила Котена, не слишком задумываясь о словах.

Она пристально поглядела на врага, ожидая реакции. Он мог ударить ее, хлестнуть пощечиной, отвесить пинок — она бы даже не вскрикнула. Что эта маленькая боль по сравнению с невыносимым страданием, которое она пережила в Пустыни Теней? Два ножа, две глубокие раны. Последний оклик Вен Аура. Разве сравнится с этим какая-то пощечина? Но и ее не последовало. Вхаро лишь рассмеялся, запрокидывая голову:

— А ты забавная! Руки у нее коротки. И у тебя.

— Я к тебе и не тянулась, — ответила Котена, вцепляясь пальцами скрещенных рук в предплечья.

В слишком открытой одежде она чувствовала себя отвратительно рядом с Вхаро, простоволосая и уничтоженная.

— Зато я тянулся к тебе, — усмехнулся Вхаро и попытался пропихнуть ей в приоткрытые губы виноградину.

Но сочная ягода упала к ногам Котены, она придавила ее подошвой тонкой обуви из козьей кожи. Как же нелепо она выглядела во всем этом одеянии! Разве только витой браслет отца наконец-то подошел к заморской одежде. Но что толку? Отец бы не спас.

Вхаро только посмеивался, а потом развернул Котену к себе, встряхнув за плечи так, что у нее зубы щелкнули.

— Давай, кричи! Вырывайся! — требовал он, начиная игру.

Но она смотрела на него лишь с немой яростью. Вхаро глухо зарычал и кинул ее кровать, распростершуюся ловушкой из подушек и перин. Мир сузился до горящих желтых глаз. Но в них Котена видела свое отражение, свою пустоту. Зачем Вхаро понадобилась копия себя? Разве с копией возможно поразвлечься? Котена лишь недоуменно замерла, ожидая, что будет дальше. Она ненавидела, страшно ненавидела, не осталось во всем Хаосе созданий, которых она ненавидела бы больше. Для нее Вхаро сделался воплощением Змея, полной тишины, которая поглощает песни, разрушает любовь.

Вхаро же жадно припал к ее шее, закусил кожу, одновременно выворачивая руки пленницы над головой. Котена лишь шумно выдохнула сквозь сжатые зубы. Нет, и эта боль не сравнилась бы с той, которую она пережила на Пустыни Теней. От нее отрезали половину. Вхаро теперь-то считал, что способен хоть как-то ее измучить? Напрасно!

Лиходей вновь закусил мочку ее уха, придавливая сверху своим весом, вцепляясь в ее бедра. Котена не двигалась. И Вхаро остановился, медленно отползая назад. Наверное, услышал, как насмехалась над ним тишина.

— Что, больно? Ненавидишь меня? — прохрипел он, стискивая в руке растрепавшийся черный локон Котены. — Да, ненавидишь. Теперь чувствуешь то же, что и я когда-то.

Она вновь видела собственное отражение в желтых глазах. Ненависть и предельную пустоту — вот и все, что осталось в них обоих. Но ради чего? Зачем? Генерал Моль потерял свою судьбу не по своей воле. Вхаро же рушил все, до чего дотрагивался. Возможно, ее ждала такая же участь, если бы она прожила достаточно долго с эти колодцем пустоты на месте сердца. Все ближе и к ней подкрадывался Змей.

— Зачем? Зачем ты это сделал? — только спросила Котена.

— Сделал… — выдохнул Вхаро, прикрывая глаза, но осклабился: — И рад! Я крался за вами с самых Ветвичей, отделился от каравана, чтобы подкараулить у Пустыни Теней.

— Зачем? — твердо повторила Котена.

— Проклятье Хаосу! Как будто отражение вижу! — торжествующе рассмеялся Вхаро и потянулся к кубку вина. — Я чую, как тебя сжигает ненависть! О, да, я творец, мастер, который выковал тебя. Видишь, теперь мы похожи! Ну, как ощущения?

— Ужасно, — выдохнула Котена, ощущая, как кривится ее рот.

Но глаза оставались неизбежно сухими. Их теперь только дневной свет и мог ослепить. Не собственные горести, не новые потери. Она душой оглохла, потеряла песню, а без нее остается только ненависть и желание разрушать. С эти последним порывом боролась Котена. Последним перерождением в Змея.

— Отлично! — воскликнул Вхаро, почти нежно проводя вдоль ее щеки. — Теперь-то ты меня понимаешь, понимаешь весь гнев. Хочешь уничтожить меня. Так нужно…

— Но зачем, проклятье Хаосу? — прорычала Котена, резко дернувшись вперед.

Все верно, Вхаро, все верно: в ней с каждым днем без Вен Аура крепла стальная ярость. Она представляла в красках, как уничтожает врага, как сбрасывает его крысам и стервятникам на поругание.

— Ты все твердишь «зачем»? А я отвечу! Так и быть. Разрушить чужое счастье от своего несчастья — последняя забава, которая остается на дне отчаяния. И мне весело, мне очень весело… И мерзко.

Вхаро безумно рассмеялся, закружился на одном месте, расплескивая кровавое вино из золотого кубка. А потом съежился посреди каюты, вздрогнул, словно зарыдав, но нет — обман зрения. Он просто измученно прикрыл рукой лицо.

Котена сидела на краю кровати. Она взирала на Вхаро почти с презрением или даже жалостью, смешанной с неизменной ненавистью: этот сломанный ворон, сгоревший феникс хотел создать из нее отражение самого себя. Надеялся ли он, что так она полюбит его? Или хотел соединиться с ней в общей ненависти к миру? В любом случае, он проиграл, он ошибся, как ошибаются все, ведомые слепым неискупимым гневом на само мироздание.

— Потому что я теперь твое отражение? — спросила Котена, глядя на Вхаро.

Он же спокойно выпрямился и допил остатки вина, ставя кубок на лаковый столик с витыми ножками.

— Да, пожалуй, — выдохнул он, отворачиваясь к окну, и небрежно махнул рукой. — Ладно, не буду тебя трогать. Считай это благодарностью за то, что не позволила мне умереть в лесу. Тогда. Зимой. И для продажи посвежее будешь.

— Еще скажи, что вернула тебе веру в людей, — бросила яростно Котена.

Она боролась с невыразимо горьким гневом. Она незримо сражалась с самим Змеем.

— Нет, ее уже не вернуть, — рыкнул ей в тон Вхаро, вновь приблизился и опрокинул: — Но кое-что я все-таки получу…

Котена пожалела о своей вспышке, ожидая, что скоро от нее совсем ничего не останется. Только спаленная головня, даже не тлеющие угли. Вхаро же жадно припал к ее устам, требовательно кусая их, заставляя длинным языком раскрыть рот. Он получил долгий и сочный поцелуй. Эти мгновения слились лишь предельным омерзением. Котена вывернулась и вцепилась зубами отвратительные ненасытные губы. Вхаро отпрянул, отпуская ее.

— Вот он, поцелуй настоящей пустоты, — выдохнул он, слизывая кровь. — Вот как это бывает. Я уже начал забывать, как это — не просто брать, а целовать и ласкать кого-то.

Он вновь провел по ее щеке с потаенной тоской и отошел на середину комнаты. Котена поняла, что дальше ничего не последует. Возможно, теперь она угадывала повадки Вхаро лучше, чем когда бы то ни было. Он сам «даровал» такую способность. Он открыл зов их общей пустоты расколотых.

— Это зависело только от тебя. Ты сам все разрушил. И теперь мою жизнь тоже, — ответила Котена, вставая и одергивая одежду. — За что?! Проклятый монстр, зачем ты убил Вен Аура?! Что я тебе сделала? И что он тебе сделал? Мы не убивали твоего сына, не подкладывали жену под мужиков!

— Захлопни варежку! Замолчи. И не смей касаться больше этой темы, если жизнь дорога, даже если я сам рассказал об этом.

Вхаро вмиг повернулся и все-таки ударил Котену по лицу наотмашь, правда, левой рукой. Но пощечина все равно отбросила ее обратно на кровать. Она вновь провалилась в плен подушек и одеял, барахтаясь в них, как муравей в воде. Однако скоро выбралась, вновь села и выпрямилась. Держась за горящую щеку, она тихо отозвалась:

— Жизнь… уже не дорога.

— Не провоцируй, иначе я заставлю пожалеть. Докажу тебе, что может быть еще хуже. Если я начну, так ведь мало что от тебя останется, — хрипел Вхаро, залпом осушая новый кубок, но голос его срывался в клекот: — Как же я вас обоих ненавижу, ненавижу ваше счастье!

— И ты его уже разрушил. Легче стало? Легче, что у других теперь не лучше, чем у тебя?! — воскликнула Котена, вскакивая с места.

Из глаз ее все-таки покатились слезы, но пустота не исчезла. Пустота поглощала их обоих. И два осколка не образовывали целого.

— Не легче, — выдохнул тихо Вхаро, сутулясь.

Жилистая сухопарая фигура тонула в слишком громоздком халате, на нее сверху давил потолок, давила лаковая мебель. Котена неведомо как чувствовала это.

— Тогда зачем? — спрашивала она исступленно.

Вхаро резко развернулся и замахнулся для нового удара, но рука остановилась в воздухе. Угрожающий жест обернулся унылой отмашкой.

— Просил же заткнуться, — отозвался он и проговорил деловым тоном: — Ладно, торговля не ждет. Под всю эту глупую усобицу я здорово разбогател. За Круглым Морем любят белых северных красавиц.

Он вновь натянул на лицо маску веселости и пренебрежения. И так же вышел к команде, всем видом показывая, что отлично провел время. Лишь Котена знала правду, не представляя, как лиходей живет с этой невыносимой пустотой годами. Ей хватило нескольких суток, чтобы понять: лучше умереть, потому что от неиссякаемой боли не спасала даже ненависть.

***

Корабль мерно несся по болезненно-синему морю, весла вспарывали его безмятежность, раскидывая пену. Гребцы неизменно трудились, вторя звуку барабана. Но не все выдерживали этот неизменный гул: кто-то затихал, падая на весла, и тогда на обмякшее тело слетались мухи. Они не отставали от корабля даже среди морских ветров, вероятно, обосновались в трюмах вместе с крысами. Мертвецов же сбрасывали за борт на милость хищным рыбам.

Котена видела это несколько раз, когда ей удавалось выйти на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха, но там стоял лишь больший смрад. Поэтому она пряталась в каморке невольниц. Какая разница, где находиться? Боль утраты не проходила. Она растягивалась, разрасталась, как чудовищные корни, пронзая все тело. И лишь в забытье, в это короткое время блаженства, бежал за ней следом прекрасный волк со светлой шерстью и короной из ветвей. Ее Вен Аур, ее судьба. Навечно утраченная.

«Живи, живи ради нас, Котя!» — отдаленно доносился голос любимого. Как? Как без него жить? Она смутно слышала зов и будто не единственный: одна песня неслась издалека и еще две едва уловимо теплились где-то совсем рядом. Где…

Котена пробуждалась, чтобы провести очередной бесцветный день. Она ничего не делала, но не испытывала ни скуки, ни тоски. На носу корабля Вхаро тоже занимал себя обязанностями капитана и работорговца, но лишь Котена знала правду — ему тоже на самом деле хочется замереть, застыть навечно обликом безразличия. И даже совершившаяся месть не принесла ему и капли удовлетворения. Так они и прибыли в центральный порт Империи Велла, две пустоты на носу и на корме.

Котену с другими жмущимися друг к другу невольницами вывели на яркий свет. Глаза вновь заслезились, а в ноздри ударил тяжелый воздух. Порт вонял тухлой рыбой, гнилыми водорослями и ядреным потом. Люди в длинных балахонах встречали и провожали корабли с товарами, подневольные носильщики высоко над головами проносили мимо огромные тюки. Бережно грузили отрезы тонких тканей и глиняные кувшины со специями. От невыносимой жары все запахи усиливались во сто крат. И если рядом с «Вороном» еще хоть немного спасала прохлада, идущая от воды, то на пыльной базарной площади немилосердно снедала жара.

Невольниц укутали в длинные желтые покрывала, чтобы они не получили ожоги и чтобы бедняки не глазели на заморский товар. Одного из не в меру любопытных нищих матрос-тюремщик с корабля Вхаро перерубил пополам. За такое беззаконие в Ветвичах позвали бы стражей, но здесь никто даже не обратил внимания.

Работорговцы повезли свой товар. Котена озиралась, глядя через узкую прорезь в покрывале. Сперва она надеялась сбежать, но Вхаро предусмотрительно приковал женщин друг к другу. Так их и посадили в тесную повозку. Вновь вспоминался день судилища и изгнания. Не хватало ржавчины на прутьях клетки. Да вокруг стучали листьями чешуйчатые пальмы, а с них орали дурными голосами отвратительно яркие птицы. И дома вокруг площади возвышались совсем другие: выбеленные, выкрашенные в зеленые тона, слепленные из глины и камня. Они давили и сгущались хитросплетениями лестниц и переходов.

Как в день суда, из каждого закоулка на площадь вытекал народ. Толпа разбухала, как незалеченный нарыв. Вновь Котену вынудили выйти из телеги, вновь повели на высокий помост. Лучше бы на казнь, а не на продажу. Лучше бы заснуть и не слышать неиссякаемого гомона.

Ноги едва передвигались, хотя невольниц сковали за руки. Они шли гуськом, нелепо вздрагивая под вопли зевак. Но те пришли лишь за досужим интересом, их небрежно отгоняла стража с секирами и саблями. Настоящие покупатели прибыли позднее, степенно восседая за шелковыми занавесями паланкинов.

Господа Империи Велла носили дорогие халаты и сложно скрученные тюрбаны. Их холеные руки унизывали утонченные кольца с драгоценными камнями. Многие не гнушались опахал и вееров. Они привередливо выглядывали из-под своих тенистых тронов, которые носили крепкие рабы. Последние изнывали от палящих лучей. Они выглядели почти одинаково, мускулистые, загорелые, вроде бы здоровые, но все с застывшими лицами. Они потеряли себя.

«И из этих мест я происхожу по отцу?» — с неприязнью поражалась Котена, замечая, насколько все вокруг другое, непривычное и чуждое. Пусть ее черные волосы змеились по плечам, как у местных женщин, пусть черты лица чем-то напоминали каждую из них, но сердцем-то она навсегда оставалась в Ветвичах. Там родилась, там выросла, там навсегда покинула матушку.

«Нет! Нельзя думать об этом!» — одернула себя Котена. Кому бы ее ни продали, какая бы участь ни ждала, она не желала выглядеть жалко. Из ее глаз не показалось бы и слезинки даже под плетью злого хозяина. Так она пообещала себе. В память о Вен Ауре, в память о Коте из прошлого.

Но что-то изменилось в это знойное утро, что-то сочилось потом по коже, что-то мешало безразлично взирать на беспокойные толпы. Сердце сбрасывало костяную броню, в нем что-то теснилось и таяло. Что-то давно позабытое.

«Песня!» — поняла Котена и резко дернулась, отчего ближние невольницы недовольно зашикали на нее. Только до них ли?

Котена вертела головой, чтобы скинуть закрывавшую половину лица тряпку. Она слышала или ей показалось? Что-то живое, дарующее желание бороться, что-то настолько привычное что немедленно согревало покоем утраченного дома. Тут же нахлынули образы прошедшего года: тихая изба, спокойная работа, разговоры долгими зимними вечерами. В Ветвичах-то, наверное, уже выпал снег. А здесь неизменно ошпаривал зной. Он туманил разум, мешал вслушиваться. Толпа плыла беззвучным маревом, как воздух на Пустыни Теней. Лишнее, все лишнее. Лишь бы узнать, откуда шел зов, от кого.

Котена отчаянно высматривала знакомое лицо в толпе, хватаясь, как утопающий, за последнюю зыбкую надежду. Если бы она ошиблась, то Вхаро не насладился бы прибылью — сердце несчастной немедля прекратило бы свой бег. Теперь оно замирало и ускорялось, вслушиваясь и вслушиваясь. Неужели, и правда Вен Аур? Неужели Вхаро проиграл в своем соревновании с пустотой? И Змея вновь отгонял зов, это сказание вечной любви.

Вот и сам Вхаро скривился у помоста. Почуял поражение? Услышал ауру Хаоса? Нет? Он переругивался за более удачное место на площади с другим работорговцем. И когда два лиходея наконец договорились, толпу бедняков вновь заставили расступиться. По главной улице от порта местные тяжеловозы везли большую стальную клетку. И в ней металось и билось прекрасное создание с шелковистым светлым мехом и короной из ветвей. Лишь знакомые цветы на ушах пропали, почернели и осыпались. Слишком много горя для хрупких лепестков.

«Вен! Вен Аур!» — закричала безмолвно Котена, но она-то знала, что любимый ее услышал. Мир вокруг нее закружился, останавливаясь на клетке. Ни рева толпы, ни ругани работорговцев — ничего больше не существовало. Главное, что любимый оказался рядом.

— Жив, — только сорвалось с ее губ.

И она вновь чувствовала себя живой, вновь зазвучала их песня. Уже не страшно, уже никто не разлучил бы их. Кандалы, пленение, злые создания вокруг — все не важно. Вен Аур выжил после двух клинков Вхаро.

Но почему же он предстал в своем первом обличии? Ведь он говорил, что в двадцатую весну застынет в форме человека. Котена вспоминала свои тревожные сны, свои скитания по лабиринту призраков и встречу со Змеем. Возможно, то были вовсе не сны.

«Он теперь навечно останется волком? — подумала Котена с тенью печали, но тут же убедила себя: — Если так, я тоже превращусь в волчицу. И мы вдвоем уйдем в Хаос. Там нет господ и рабов! Там не торгуют живыми людьми. И тишина нам не страшна, пока есть зов».

— Котя, моя Котя! — не размыкая пасти, проговорил Вен Аур, но настолько тихо, что услышала лишь она, его верная жена.

— Судьба моя… — выдохнула она.

— Молчать! — проревел неистово Вхаро, рассекая плеткой воздух.

И плененным жизням, свитым в одну судьбу, оставалось лишь смотреть друг на друга по разные стороны решетки. Вен Аур скорбно опустил голову и уперся короной рогов в прутья, стремясь сдвинуть их, сломать. Но они не поддавались. Тогда он впился зубами в преграду, отделившую их друг от друга. Но сторожа ткнули его пикой в бок.

«Что ты делаешь? Они же убьют тебя! Их слишком много!» — воскликнула Котя, закусывая губы, чтобы не вскрикнуть.

— Ты думал, только ты ходишь за Круглое Море? Смотри, кого я поймал на Пустыни Теней! — злорадно хвалился второй работорговец, прогуливаясь возле клетки, пузатый, с поросячьими глазками.

А Вхаро только шипел и едва не плевался ядом, яростно ударяя плеткой-трехвосткой по доскам помоста.

— Я первый прибыл на площадь. Сначала я продаю свой товар. Потом ты — свой, — потребовал он.

— Достаточно перебранок, — донесся голос из-за паланкина. — Султан будет рад вашим щедрым подношениям. Создание Хаоса мы заберем в зверинец. Но сперва мне выпала великая честь выбрать новых наложниц для гарема моего господина.

Из паланкина степенно вышел высокий мужчина с седой бородой. Его ястребиные глаза тут же впились в девушек, рассматривая каждую из них. Он поднялся на помост и принялся заглядывать под покрывала, рассматривать со всех сторон лица, оценивать состояние кожи и зубов.

Котена поморщилась, когда вымазанные каким-то жиром или душистым маслом пальцы надавили ей на щеки. Так продавали лошадей на базаре. Но никак не людей. Впрочем, в Ветвичах людьми никогда не торговали.

— Подойдут, — кивая на разных девушек, приказал человек султана.

В число «избранных» Котена не вошла. Но она уже знала, куда повезут Вен Аура — в зверинец правителя.

— Что, не султану тебя продают? Ему бы юных да свежих. А ты поистрепалась в скитаниях, — прошипел Вхаро, подскочив к Котене. — Ноги что подошва, руки что колотушка. Хе-хе, чудовище.

— Похоже, все твои планы рушатся, — победно улыбнулась ему Котена.

Она не боялась, более свободная в цепях, чем работорговец с плеткой.

— Ишь ты, вернулся. Зато в клетке наконец-то, как и полагается зверю, — пробормотал Вхаро. — В Хаос вас обоих. Надоели со своей «песней». Обоснуюсь в этой стране, возьму себе пять жен. Каждая будет ласки дарить, да не по зову, а по приказу. Только продам сначала тебя повыгоднее.

Котена не слушала его, ее лицо искажала застывшая улыбка — торжество пополам с горечью. Постепенно она понимала, как выжил возлюбленный. Вспоминался случай в тереме Игора, когда простая девушка, заточенная в горнице, была обречена задохнуться в дыму. Тогда Вен Аур поделился с ней жизненной силой и успел вытащить.

«Теперь я отдала ему свою жизненную силу», — догадалась Котена, памятуя и свою болезнь без очевидной лихорадки, и бессилие. Нет, она не теряла песню, она не теряла Вен Аура. Просто отдала ему свои силы. И он выжил. Главное — он выжил. Если смерть не сравняла счет, если не перебила хребет, борьба продолжалась.

К тому же на площади среди ревущей толпы доносились едва уловимые ауры Хаоса. Теперь-то Котена вновь слышала и их, и множество других, из-за Барьера.

«Это Генерал Моль? И… И Огневик? Ну же, добрые создания, помогите нам! Век не забудем!» — умоляла Котена.

Но для двух существ Хаоса на площади собралось слишком много стражи, поэтому они просто наблюдали издалека. Возле порта мелькнули две едва уловимые фигуры в серых накидках да и скрылись. Толпа способна растоптать даже созданий Хаоса. Впрочем, теперь прославленный воин наконец-то получил шанс настигнуть Вхаро. Генерал Моль его точно видел, все его злодеяния, всю его продажность.

«Ничего, у нас есть друзья! Нас найдут!» — утешала себя Котена, когда клетку с Вен Ауром увлекли дальше по дороге во дворец султана.

Она осталась одна на помосте в окружении наиболее старых рабынь, Вен Аур же метался по своей темнице, оглашая площадь леденящим душу воем. От этого звука толпа замирала и ужасалась.

«Вен, я найду тебя. Обязательно найду. И мы отправимся на Отрезанный Простор. А лучше к Забытым Островам», — пообещала Котена, грустно опуская плечи. Вновь разлучали их, вновь разрывали на части.

Она погружалась в новое сонное безразличие, ожидая, кто ее купит или чем закончится торг. Значение имела только песня, которая все удалялась и удалялась. Котена надеялась, что дворец султана находится не в другом городе. Лучше бы ее купили для гарема! Теперь приходилось ждать неизвестного кого, неизвестно чего. Паланкины прибывали и уходили. Некоторые господа с гиканьем влетали верхом на площадь. Один из таких показался под конец торга. Вхаро уже постепенно собирался, а рабыни измучились от жары и голода.

— А, Вхаро! Привез новый товар? — небрежно бросил всадник.

— Да, Юлкотеон эфенди, — непривычно рассыпался в поклонах работорговец.

— Юлкотеон?! — прошептала пораженно Котена и пригляделась к всаднику.

Он восседал на вороном тонконогом скакуне. Кафтан нежданного покупателя не уступал по роскоши одеждам уехавшего приближенного султана. На чалме красовалось яркое перо, закрепленное переливчатым изумрудом. Но Котену поразила не богатая одежда и не добрый конь. Она услышала имя, она узрела лицо. Нестарое, но уже и не молодое, смуглое, с крупным заостренным носом. Обрамляли его не по годам смоляно-черные борода и усы. И Котена узнала эти жесткие волевые черты, вспомнила образы из далекого детства. Что-то сломалось в ней, и она закричала, срывая с лица покрывало:

— Отец! Отец!

— Молч… — попытался рыкнуть Вхаро, хватаясь за плетку.

Но в этот момент Юлкотеон-эфенди сошел с коня и поднялся на помост к невольницам. Он встал напротив Котены, и тогда у нее совсем не осталось сомнений. Разве могла она позабыть? Как странно сбывались все ее детские мечтания о далекой стране. Как нелепо и неправильно. Что сулила эта встреча? Чудесный дворец или булатный нож? Не так она себе представляла. И все же, возможно, именно Юлкотеон помог бы спасти Вен Аура. Все-таки… отец. Пусть и оставивший, пусть и бросивший.

— Кто ты? — спросил он.

— Твоя дочь, — уверенно отозвалась Котена.

Но Юлкотеон лишь рассмеялся, повергая в смятение:

— Да мало ли у меня байстрюков по всем домам увеселенья!

— Нет! Я из заснеженной страны Ветвичи! — запротестовала Котена и выставила перед собой левую руку, на которой под кандалами блестел уцелевший браслет: — Я — Юлкотена. Помнишь? Ты сам меня так назвал! А это твой подарок. Матушка берегла его мне в приданое. Отец, пожалуйста…

Повисла тишина, нежданный покупатель рассматривал с разных сторон Котену и морщил лоб, выдавая тем свой возраст. Нет, в воспоминаниях детства он оставался молодым и прекрасным, почти как Вен Аур. Ныне кожа его обветрилась и кое-где покрылась темными пятнами, возле губ и между бровей залегли морщинки. Котена не знала, как относиться к этому мужчине напротив нее и не знала, как он относится к ней. Она слабо надеялась на чудо, на великую милость. Что угодно! Лишь бы кто-то помог ей выбраться из плена и убраться подальше от Вхаро.

— Значит, Юлкотена, — наконец обстоятельно проговорил отец и словно смягчился. — Помню. Те пять лет в холодных Ветвичах среди варваров сложно забыть. Ладно, Юлкотена-кызым. Гляжу, ты такая же строптивая, как твоя мать. Да, неприятная вышла история.

— Что? Дочь? — поражался Вхаро.

— Дочь, — властно кивнул ему Юлкотеон. — Эй, работорговец, освободи ее. Плачу полцены.

— Как вам будет угодно, эфенди, — встрепенулся Вхаро, но уже без прежнего радушия.

Когда он расковывал Котену, то морщился так, словно его заставляли есть что-то невыносимо кислое. Но Юлкотеон быстро умалил негодование, купив за полную стоимость еще двух рабынь себе в наложницы.

«Да отец стал важным человеком, — подумала Котена, когда ее усадили в паланкин и понесли. — Смогу ли я уговорить его помочь мне? Смогу ли?»

Тайна песен

Заморское угощение таяло ореховым привкусом на языке. Котена давно уже не пробовала ничего сладкого. В пути два изгнанника обходились дарами природы. Зимой все больше дичью, а летом к ней добавлялись коренья, кашица из желудей, грибы и ягоды. А на корабле Вхаро всякая еда отдавала привкусом тлена. Но с возвращением Вен Аура жизнь вновь заиграла теплыми красками. Впрочем, испытания и не думали заканчиваться.

Котена сидела на мягких подушках подле низенького столика, закутанная с ног до головы в чужеземные одежды. Под длинную рубаху лазоревого оттенка, напоминавшую платье, по местному обычаю полагалось надевать шаровары. На ногах, с которых в купальнях срезали все грубые мозоли, красовались тонкие туфельки с загнутыми носками. Котена знала, что наряд Империи Велла подходит ей, делает ее похожей на прочих южанок. Видимо, так же счел и отец, когда отдавал распоряжения служанкам.

Сперва Котена поразилась тому, как много вокруг снует людей. Юлкотеон не был султаном или визирем, но из торговых гостей он выбился в кого-то вроде местных бояр. Котена не ведала, как называются в этой стране почтенные мужи, которые советуют правителю, как лучше поступить.

Очевидно, об отмене рабства никто из них даже не задумывался. Ведь отец сам купил двух невольниц. А в гареме его числилось еще около пяти законных жен. Много лет назад он всходил на корабль с таким обещанием, небрежно откидывая от себя матушку. Что ж, он его исполнил. И в его дворце с множеством богато украшенных комнат слышались бойкие детские голоса сыновей. Котена понимала: она здесь чужая и ненужная. Но все же она сидела напротив отца, скрывая половину лица тонкой синей вуалью.

— Значит, Юлкотена, — с тяжелой задумчивостью проговорил Юлкотеон.

Он сменил дорожный кафтан на домашнее одеяние — длинный расписной балахон. Впрочем, новая одежда не умаляла богатого великолепия почтенного мужа своего народа. По-прежнему в нем читалось горделивое самолюбование.

— Да, отец, — послушно кивала Котена, но ощущала себя в клетке с опасным хищником.

Во всем этом распрекрасном дворце с расписными мозаичными стенами и пышными коврами пришедшая из-за Круглого Моря дочь оставалась чем-то лишним и неправильным. Она бы и сама с радостью сменила все эти увитые виноградом и алым олеандром колонны на привычные стены серой избы. После пережитых ужасов и гонений Котена невольно ждала от Юлкотеона новых бед. Мысль о том, что это перед ней восседал отец, человек, которого она беззаветно любила в детстве, почти не посещала ее. Видно, что-то оглохло в сердце, отмерло вместе с его отплытием.

— Как матушка твоя? — почти дружелюбно осведомился отец, наливая себе и дочери ледяной сок из высокого кувшина с тонким носиком.

— Жена ваша… — начала Котена, намеренно напоминая о матушке, подчеркивая, кем она приходилась влиятельному «боярину» Юлкотеону.

— Уже не жена. Я трижды отрекся от нее. По законам моей страны этого достаточно, — строго оборвал он, но смягчился: — Возможно, следовало забрать тебя с собой за море, это тоже предписано законами моей страны. Но твоя матушка слишком умоляла оставить тебя. Так как она? Жива ли вообще?

— Матушка жива, — сглатывая ком в горле, ответила Котена. — У нее… У нее все хорошо.

Она сжала кулаки, пряча их в складках шелковых одежд, стиснула зубы, чтобы слезы не подступали к глазам. Не здесь, не место. Возвращение в отчий дом не означало теплый прием и безопасность. Она вела сложную игру с этим человеком, при этом не ведая правил.

— Рассказывай, Юлкотена-кызым, как ты попала в Империю Велла. Не меня ли искала? — спрашивал отец и улыбался краем ярких губ.

Котена поражалась, обнаруживая сходство в их чертах. Мать всегда говорила, что девочки рождаются похожими на отцов. Вот и она так же. Взяла от родной только цвет глаз и чуть вздернутый нос. Но и сходство не будило в сердце никаких теплых чувств. Перед ней сидел чужеземец из недоброй страны, купивший ее на рынке. Зато он хотя бы избавил от общества Вхаро. Только за это Котена его и благодарила.

— Признаюсь, отец. Не искала. А шли мы с мужем из Ветвичей, — ответила Котена.

Покровительственный вид Юлкотеона доказывал, что лгать ему бесполезно. Она держала чашу с питьем, но не подносила к пересохшим губам. Горло ее сдавливали незримые цепкие пальцы. Они словно вырастали из самих стен, из каждого витка мозаики, от которой рябило в глазах.

— Вот как. Ушли, вероятно, не по своей воле, — отозвался отец, самодовольно откидываясь на подушках.

— Не по своей.

— Значит, изгнали твоего мужа и тебя.

— Изгнали, я за ним пошла, как и должно честной жене. Нас освятили духи, — кивала Котена, опуская голову.

Отец оказался слишком проницателен. А его темные с зеленью глаза пытливо впивались в нее острым взором. Юлкотеон как будто что-то знал или о чем-то догадывался. И от этого на его лице появлялась хмурая улыбка превосходства. Котена осознавала, что в чужой стране она теперь находится полностью в его власти.

«Поскорее бы Огневик и Генерал Моль вызволили Вен Аура. Вчетвером мы бы что-нибудь придумали!» — посетовала она.

Пребывание в доме отца вызывало в ней день ото дня все больше опасений. Ее держали на женской половине в маленькой комнатке. У отца долгое время не находилось случая поговорить с ней, будто ее вовсе не существовало. К нему, судя по звукам, идущим снаружи, прибывало множество важных гостей с донесениями и поручениями от самого султана. Котена терзалась от неведения. Хоть бы кто-то из этих мужей рассказал, где теперь Вен Аур. Зверинец султана — это звучало не так страшно, как, например, весла и цепи галеры. И все же мужа вновь посадили в клетку, а он так мучился тогда, в Ветвичах, когда их бросили в темницу! Он ненавидел замкнутые пространства, привыкнув к простору.

«Я должна попасть к нему. Любой ценой. Мы выберемся откуда угодно, лишь бы вместе», — решила Котена, сжимая кулаки.

— Это мужа твоего увезли в зверинец султана? — с торжеством заявил Юлкотеон, самодовольно подаваясь вперед.

Котена обмерла, неубедительно пролепетав:

— Что? Какой зверинец?

Но отец лишь махнул рукой, повелевая замолчать, сам же недобро усмехнулся, точно умел читать мысли. Он допил сок, закинул в рот несколько ломтиков медово-орехового лакомства, затем с ленцой откинулся на подушки. Ему, очевидно, нравилось созерцать, как обескураженная дочь застыла в напряженном ожидании. Котена выпрямилась, глаза ее предельно расширились. И в голове лишь билась мысль: «Откуда? Как он узнал?»

— Дурная ты дочь, Юлкотена-кызым. Потому и не забрал я тебя за море. Думал, оставлю в Ветвичах свое проклятье, — без тени радости скривился отец, но оживился, с непринужденностью работорговцев говоря: — Так и быть, я отдам тебя в гарем султана, а не в дом увеселения. Все-таки ты моя дочь в законном браке по меркам вашей дикой страны.

— Что? Нет! Нет! У меня есть муж! Он был… Он… — встрепенулась Котена и одернула себя, вспоминая, что ей именно в гарем-то и надо.

Хотя там, на площади, она надеялась, что отец как-то поймет ее. А он оказался таким же, как ревущая толпа в стольном граде. Еще он твердил о каком-то непонятном проклятии. Как же это надоело! С детства все ее за что-то клеймили. Она честно трудилась и честно вышла замуж.

— Что он? Тварь из Хаоса? — продолжил за дочь Юлкотеон. — Я чувствую на тебе его ауру. — Муж, говоришь? А ты ведьма. Ты хоть поняла, что мы все это время говорили на языке Империи Велла, который ты, очевидно, не знаешь? Так умеют только создания Хаоса.

Котена поперхнулась воздухом от того, как нелепо она себя выдала. Впрочем, Юлкотеон лишь опустил голову, с тяжелым вздохом продолжая:

— Я пытался вытравить этой клеймо из своего рода, но, видно, не смог. И вот ты являешься ко мне, как злой рок.

Котена смутно понимала нечто. Ее отец, этот пришелец из-за Круглого Моря… Он переменился в отношении к жене и дочери вовсе не из-за пушного зверя, как говорили все в деревне. Сперва он баловал подарками, укрывал парчовыми тканями, обещая нарядные сарафаны, подносил украшения. А потом вдруг начал кидаться с ножом. Случилось нечто более серьезное, чем давняя хворь матушки или оскудение промысла. Если бы просто зверь иссяк из лесов, отец забрал бы жену и дочь за море. Котена, ухватившись за предположение, прикрыла глаза и начала вслушиваться. Так и есть: от отца исходила смутная песня, тусклая и унылая, как чахлый цветок в пустыне, но все же песня.

— Отец, ты тоже слышишь ауры Хаоса? — набравшись смелости, спросила Котена.

Она ощущала себя победительницей: она разгадала его тайну. И наконец-то поняла, почему ее считали неправильной в деревне. На сердце сделалось легче, ведь вина за это лежала не на ней. Не она иная, не она неправильная. Не она первая в череде этих новых созданий, стоящих на стыке двух миров. Она наконец-то освободилась от людской молвы. Это ее отец слышал ауры Хаоса, это он был иным. Но отрицал свою природу.

— Слышу! — сдвигая густые брови, зло бросил отец. — И советую тебе не вслушиваться в этот зов. И мужу твоему самое место в клетке! А лучше трофеем на стене!

— Не смей трогать его! — возмутилась Котена, вскакивая с места и опрокидывая чашу.

Сок потек по золоченому круглому подносу.

— Молчать, дурная кызым, — тихо прорычал отец. — Ах вы, женщины заснеженных стран! Слишком громкие. Ну, ничего, наш правитель быстро найдет на тебя управу. Ты ему должна понравиться, он испытывает удовольствие, когда укрощает таких, как вы.

Котена глубоко вдохнула, выдохнула и покорно опустилась на прежнее место, смиренно отзываясь:

— Будь по-твоему, отец.

Она сдвинула колени и виновато опустила голову. Вроде бы так надлежит пристыженным и послушным. Но уловка не удалась.

— Ты не обманешь меня, непокорная, — мотнул головой собеседник. — Хочешь задобрить меня, чтобы я рассказал тебе всю правду?

Котена поняла, что лгать бесполезно, и подняла глаза. Уголки ее губ подрагивали не то в улыбке, не то в оскале. Тем же отвечал отец. Ох, они были слишком похожи. От него она унаследовала жесткий характер, этот внутренний пламень, который временами помогал ей бороться, а временами мешал.

— Да, хотела бы узнать. Правду. Если уж мне суждено доживать свой срок в гареме, — ответила она.

— В гареме, — хохотнул Юлкотеон. — И с таким характером, боюсь, скоро тебя отправят в нижний гарем, будешь там прясть, пока не ослепнешь.

— Не впервой. Привыкла.

— Даже не надейся освободить свою тварь Хаоса из зверинца. Султан специально создал его, чтобы показать превосходство рода людского над этими монстрами.

— «Тварь из Хаоса», — горько усмехнулась Котена. — Отец… А кто же мы с тобой? Чью кровь я унаследовала?

Юлкотеон оглянулся, точно сами стены подслушивали. Он встал с места и подошел к дверям покоев, закрывая чеканные створки. На синих мозаиках вокруг безмолвными свидетелями оставались диковинные узоры цветов.

— Ты просила правду? — проговорил он, тяжело опускаясь на прежнее место. — Что ж, будет тебе правда. Ты — дитя проклятья моего рода. Не более того. В нас нет крови оборотней. Нет дурной крови кудесников. Но я слышу ауры Хаоса, я слышу, как множество монстров копошатся и копошатся за Барьером. Иногда мне даже кажется, что кто-то зовет меня оттуда! Кто-то очень темный.

Юлкотеон с полубезумно загоревшимися глазами обернулся на окно. Он видел через Барьер так же, как его дочь. Возможно, с другой стороны звала его истинная судьба. Возможно, он слышал тяжелое дыхание Змея. И это пугало его, пугало и терзало.

— Но это не проклятье, — попыталась договориться Котена, испытывая невольное сочувствие к отцу, погрязшему в собственном неведении.

— Проклятье! Оно пошло от отца моего отца. А к нему пришло от отца его отца. Обычно оно передавалось через поколение. Но ты… Когда ты родилась, я думал, что наш род избавился от этой беды. Ты не слышала аур, и я не слышал аур! Я ничего не слышал! — Юлкотеон нервно перебирал длинными пальцами, голос его то обращался в шепот, то перетекал в шипение. — И вот появляешься ты. Сначала мы думали, что ты просто ребенок. Но потом я начал замечать, что ты обращаешься к тем, кто не принадлежит нашему миру. А потом и меня постигла эта беда! Из-за тебя! Я ушел за Круглое Море, надеясь избавиться от этого «дара». Никто из моих пяти сыновей и трех дочерей не слышит. Они чисты, но ты… ты — иная. Ты — дитя моего проклятья. Следовало убить тебя.

«А ведь я слышала ауры с детства!» — вспомнила Котена. Наверное, встреча с отцом оживила ее неверную память. До пяти лет мир вокруг нее казался невероятно ярким, она говорила с лесом, с птицами, слышала голоса из-за Барьера. Она не боялась Хаоса, а его песни звучали для нее колыбельными.

— Отец, это не проклятье, — все еще настаивала она, пораженная открытием. — Просто наши миры — людей и Хаоса — давно уже слились. Я думаю, многие еще слышат ауры! Просто бояться признаться, бояться изгнания.

— Молчи, — приказал кратко отец, ничуть не веря. — Да, возможно, есть еще проклятые. Но мы не должны внимать зову Хаоса. Хаос — это зло. Ты же, дурное дитя проклятья, пошла дальше всех: обманула честных людей, посмела сочетаться с одной из тварей узами брака перед твоими духами. Так ведь?

— Он был таким же человеком, как и все!

— Зато теперь он зверь. Вернулся в свой истинный облик. Радуйся, что я милосерден. Сочту, что он морочил тебе голову. Все, довольно. Соберись к завтрашнему дню. На базаре распорядитель гарема не выбрал тебя, слишком уж ты была худа и чумаза. Я поговорю с ним, теперь должен принять.

— Да, отец, — смирилась Котена.

Она больше не надеялась достучаться до него. Он верил в проклятье, тем и оставался проклят. Котена же радовалась внезапному открытию. Ее больше не мучил страх, растаяли последние сомнения: она не была оборотнем, но в мире людей появлялись те, кто слышал песни Хаоса. Миры стремились рассказать друг другу о себе, возможно, миры готовились к общей войне со Змеем. Если бы только не боялись, если бы только не скрывались услышавшие безмолвный зов. Но слишком много людей поступали не лучше Генерала Моля, чураясь неизведанного. Зато о своей выгоде никогда не забывали.

— Продать тебя было бы бесчестно. Ладно, пора. Не слушай Хаос и, возможно, получишь прощение, — ворчал на следующий день отец, провожая закутанную с ног до головы Котену к паланкину.

Вскоре ее понесли, как княжну, бережно и плавно. Тоскливо сжималось сердце от мысли о том, что крепкие парни, словно безмозглые животные, обязаны таскать господ на своих плечах. Котена откинулась на мягкое сидение и прикрыла глаза. Отец ехал рядом на коне, но ничего не говорил.

Получалось, он шел на обман своего господина, отдавая ему в наложницы «проклятую». Вероятно, возвысился торговый гость до важной должности тоже не от честных дел. Но все это уже не интересовало. На том месте в сердце, которое раньше, давным-давно, занимала любовь к отцу, как была дыра, так и оставалась. Котена волновалась лишь за своего мужа.

Ее несли по пыльным улицам, огибали торговые ряды и дворцы именитых господ. И по мере приближения к стене гигантского дворца все отчетливее слышалась и песня. Их общая песня. Она изменилась, сделалась тревожной, с оттенком великой горечи, потому что оба пережили смерть, заглянули в глаза Змею.

«Я иду, Вен Аур! Я иду!» — твердила себе Котена.

Она слегка отодвинула ткань завесы, когда паланкин замедлился. Ее несли через дивный сад, в котором пели яркие птицы, переливалась чистая вода источников, росло множество незнакомых деревьев. С одних свешивались длинные гроздья цветов, другие топорщились колючками, третьи раскинулись крупными мясистыми листьями. Среди них гуляли неведомые звери, перескакивали с ветки на ветку странные создания, у которых на всех четырех лапах находились почти человеческие кисти с пальцами. От них не исходило песен, но для несведущего чужеземца они вполне сошли бы за маленьких монстров из Хаоса.

Так люди и слагали легенды и побасенки, потому что неизвестность устрашает больше настоящей опасности. Сказания о Змее из сердца Хаоса встречались в разных записях о конце света, но вспоминали его нечасто. Зато в народных песнях и сказках герои всегда сражались с каким-нибудь чудовищем из Хаоса, вели войну с такими, как Вен Аур, в целом, безобидными, готовыми уживаться с людьми. От неизвестности и неведения теряется разделение между незнакомцами и монстрами. В старые времена человек из соседнего племени уже считался почти чудовищем. Так же обстояло дело и с Хаосом. Котена понимала это, теперь она слишком многое понимала, но ее неумолимо увлекали по ступеням широкой лестницы, завернутую в накидку, как дорогую вещь.

Из-за вуали на лице она толком не видела дворца и вечно спотыкалась. Но с одной стороны ее поддерживал отец, а с другой — его верный слуга. Так они ввели Котену в гарем. Вокруг пестрели разноцветными орнаментами мозаичные стены. Возле них лежали подушки, на низеньких столиках размещались подносы с пищей. Все так же, как во дворце отца. Как же все-таки странно воплотились детские грезы. Она и не подозревала, что в те времена у Юлкотеона не было такого огромного дома. Зато ко встрече с дочерью появился. Да толку-то! Какой прок от того, что в доме много светлых комнат, если у хозяина в комнате души царствуют мрак и страх?

Такой же страх чувствовался в комнатах дворца султана. Из-за дальнего конца необъятного запутанного строения доносилась песня. Ее песня. Именно там держали Вен Аура, зверинец находился в противоположной стороне от гарема. Все верно: разные игрушки султан держал по разным углам. Котена зло стиснула зубы. К счастью, этого никто не увидел. Она стояла, опустив голову, как и полагается рабыне. Отец что-то оживленно обсуждал с пожилым мужем, который доставлял наложниц. Именно он осматривал их на площади, как племенных кобыл.

— Я уже видел ее, Юлкотеон-эфенди. И скажу — нет.

— Эфенди, вы ее видели измученную бесчестным работорговцем Вхаро. Посмотрите на нее теперь!

Отец одним движением смахнул с нее покрывало, и вновь Котена почувствовала себя обнаженной, хотя ее тело почти полностью скрывала легкая ткань одеяния. Вновь ее осматривали с разных сторон, вновь оценивали, как товар, как неживую колоду. В конце концов, торг состоялся, завершенный фразой:

— Только из огромного уважения к вам, эфенди.

— Это подарок от меня султану. Моя потерянная и чудом обретенная дочь — это не какая-то наложница из страны варваров, — рассыпался в лестных речах отец.

Если бы он так же говорил ей во время их тяжелой беседы. Все ее предавали и продавали. Все, кроме Вен Аура, он всегда оставался верен ей. И она ему. И душой, и телом. Вот только как остаться верной телом, если продавали в гарем? Котена старалась об этом не думать.

«Я переживу что угодно, лишь бы вызволить Вен Аура. Я не боюсь!» — убеждала она себя.

Вскоре торг закончился, хотя разговоры вели не о деньгах, а о почтении и ценности странного подарка. Выходит, отец опасался за своих жен и детей, но не боялся, что другие жены из гарема или сам султан «заразятся» умением слышать песни Хаоса, вернее, песни мира. Вскоре Котена убедилась, почему отец не верил, что хоть кто-то из обитателей дворца способен на это.

Ее привели в тесную длинную комнату, где на полу расстилали тонкие матрацы наложницы. Приняли новенькую достаточно равнодушно. Девушки, занятые другими делами, о чем-то переговаривались, кто-то шил, кто-то подметал. Чем-то унылое душное помещение напоминало прядильню.

— Теперь будешь жить здесь, — заявила встретившая ее служанка, снова бабка, только южная, загорелая, темнобровая, но уже совсем седая.

Очевидно, она считалась старшей, о чем свидетельствовало и ее достаточно дорогое одеяние.

— Это нижний гарем? — поинтересовалась Котена, озираясь по сторонам.

Ее освободили от тяжелой накидки. Теперь она оставалась только в свободной рубахе и шароварах.

— Нет, здесь живут девушки, которых султан еще не видел. В нижний гарем отправляют за непослушание и интриги. Ты ведь не будешь плести интриги, дочь Юлкотеона-эфенди? — строго осведомилась старуха.

Котена поняла, что слава у отца не самая честная.

— Не буду. Не умею, — созналась Котена.

Ни она, ни Вен Аур не строили заговоров и никому не делали зла, но неизменно страдали. И теперь, оказавшись совсем рядом друг с другом, они вновь мучались, разделенные толщей стен. Судя по песне, любимого не мучили, не терзали плетками, не жгли мягкую шерсть огнем. Наверное, он вел себя тихо. Все верно: им обоим предстояло затаиться и выжидать. Где-то спешили на помощь Огневик и Генерал Моль. Хотелось верить, что хотя бы они не предадут.

Но прошел день, за ним другой — ничего не происходило. Девушек учили танцевать и писать. Грамота никогда не давалась: ни родная, ни заморская. Зато в танцах удалось преуспеть.

Телу нравились плавные грациозные движения. Но Котена представляла, что показывает их любимому мужу, а не какому-то султану. Поговаривали, что он старый, и пахнет от него козлом. Да и наследников у него хватало. После его смерти обещала начаться ожесточенная борьба за власть. Девушки и старые служанки еще о многом говорили. От их болтовни на разных наречиях болела голова. К счастью, Котене находилась почти привычная работа. Она подметала, шила, осваивала местную затейливую прялку.

— У хороших мастериц больше шансов возвыситься в гареме, — говорили друг с другом девушки.

Они предполагали, что Котена их не понимает, потому что она большую часть времени просто молчала. Она напряженно ждала какого-то исхода. Ночами она тайно вставала с расстеленной прямо на полу постели и ощупывала стены комнаты в поисках потайного хода или хотя бы какого-то изъяна. Если бы одна из стен оказалась тоньше других, возможно, Вен Аур или его друзья сумели пробить ее. Втроем им бы точно хватило сил.

Но дворец сложили из холодного камня, непривычного для жителя Ветвичей, где даже хоромы князя отличались от обычного деревянного сруба лишь размерами. Окна прорубили слишком узкие. Дни тянулись слишком уныло, в тяжелом ожидании. И вот однажды ночью Котена вскочила от приближения слабой ауры Хаоса. Сперва она решила, что это Вен Аур пришел забрать ее, но вскоре расслышала смутно знакомую песню. Она проскользнула мимо ворочавшихся во сне девушек к узкой прорези окна, сквозь которую даже руку не удалось бы просунуть. Снаружи на высоте третьего этажа зависло светло-рыжее мерцание.

— Котена, — позвал тихий шепот.

Она узнала этот голос, мягкий и мелодичный, немного робкий.

— Огневик! — радостно выдохнула она, тут же оглянулась, опасаясь слежки.

Но никто из девушек не проснулся, а стражники стояли за пределами дворца.

— Если все пойдет гладко, мы сможем спасти тебя прямо из покоев султана. Там есть большие окна, — прошептал друг Вен Аура. Он парил на легких крыльях возле окна, никем не замеченный.

— А моего мужа? — обеспокоилась Котена.

— Вен Аур в зверинце. Туда попасть сложнее, его строили специально, чтобы сдерживать таких, как мы. Если только в самом дворце найдется нужный человек с ключами. Чтобы вызволить Вен Аура, понадобится кое-что помощнее. Но у Генерала Моля есть один план, очень опасный план. Возможно, ты могла бы нам помочь.

Котена нахмурилась от таких заявлений. Ей еще на базарной площади показалось, что Генерал Моль, их недавний враг, но ныне вернейший союзник, задумал нечто масштабное.

— Но как? — недоумевала Котена, не слишком довольная назначенной ролью.

— Ты будешь отвлекать султана, когда он тебя вызовет к себе. Это будет для всех нас сигналом. Танцуй ему, заговаривай зубы, сколько сможешь. Главное, чтобы он забыл о мире вокруг на какое-то время. Мы должны успеть вовремя.

— Но меня пока не ведут к султану.

— Придется ждать.

Огневик обернулся и резко метнулся в сторону от проходящего по двору караула. Лишь на угольном небе мелькнула золотая вспышка. Котена же осталась в заточении, но больше не чувствовала себя пленницей, скорее засланным в лагерь врага разведчиком. Дни тянулись все так же медленно, почти каждую ночь прилетал Огневик, но ничего нового не рассказывал. По-прежнему не удавалось найти способа пробраться в зверинец. Котена слушала то, что говорили другие девушки. И вот однажды из их разговоров на чужом наречии Котена выловила страшные слова:

— Слышали новость? Наш султан хочет подарить своему старшему сыну то чудовище из Хаоса, которое недавно привезли в зверинец.

— Значит, увезут зверя на другой конец страны? И правильно, беспокойный он.

— Его уже погрузили в клетку вроде?

— Да-да, вон на дворе стоит. Завтра вечером поедут.

«Вен!» — ужаснулась Котена, вслушиваясь в зов. Больше она не могла выжидать и тайком вслушиваться.

Она кинулась к окну, глядя на то, как сгущаются сумерки. И их оглашал бесконечно печальный волчий вой. Клетка не показалась, в узком проеме маячило только раскидистое дерево. Но Котена отчетливо слышала любимого, разделяя его боль и тревогу.

— Огневик, у нас больше нет времени, — сказала она ночью их общему союзнику. — Чтобы вы ни задумали с Генералом Молем, это нужно начинать прямо сейчас! Вен Аура намерены отдать сыну султана в дар на другой конец страны. Отправляются завтра вечером.

— Понял! — нервно кивнул Огневик, щелкнув клювом. — Тогда действуем так: я узнал, что завтра тебя поведут к султану. В это время мы проберемся к клетке с Вен Ауром. Нам на руку, что он во дворе.

— Но там же полно стражи! — поразилась Котена, вспоминая личную охрану правителя.

Эти суровые воины днем и ночью сторожили покой дворца. Справиться с десятком таких обученных солдат не сумел бы даже Генерал Моль. Но Огневик многозначительно улыбнулся:

— Просто верь нам. Сейчас сказать точно ничего не могу, кто-то может подслушивать. Будь сильной!

Котена осталась сидеть на матрасе. Она обхватила колени руками и напряженно ждала рассвета. Несколько раз она задремывала, но видениями приходили только кошмары. Она пробуждалась, давя невольный крик. Под утро она извелась от ожидания. Но пришлось пережить еще целый день, делать вид, будто ничего не происходит, хотя сердце разрывалось от тоски. Кажется, Огневик не сумел ничего сообщить Вен Ауру о неком плане, потому что зов наливался небывалой тоской и отчаянием. Волк выл, бесприютно и одиноко. Так прошел день, спустились сумерки, поглотили акации и олеандр, превратили деревья в силуэты с воздетыми руками ветвей.

— Котена, султан желает видеть тебя. Идем со мной, тебя нужно подготовить, — наконец заявила старая служанка.

Котена же лишь кивнула, когда ее повели в купальни. Она почти радовалась, хотя сердце замирало от ужаса. На нее возлагали какие-то надежды, а она и не догадывалась, как надлежит поступать.

— За что она заслужила такую милость, прибыв во дворец всего две недели назад?

— Это незаконная дочь Юлкотеона-эфенди, — перешептывались возмущенные девушки.

«Законная! Я законная! Но не по вашим законам», — с обидой мысленно ответила Котена, но не пожелала тратить лишние слова на бесполезные перепалки. Похоже, многие девушки ждали встречи с султаном как некой милости. Еще бы: им обещали отдельные покои, если бы они родили ему сыновей. Это выглядело отчасти даже разумно. Если бы Дождьзов и княгиня поступили так же с Желей… Впрочем, эта трагедия осталась в прошлом. И Желя пришла в прядильню по своей воле, а этих наложниц привозили со всего света против их согласия.

«Вот бы искоренить здесь рабство!» — подумала со злостью Котена, и ей показалось, что в зове что-то изменилось. Возможно, Вен Аур услышал ее, разделил с ней гнев. Она слышала его ауру, его песню. Но одновременно к его зову добавлялись еще какие-то, порой они возникали долгими ночами. Порой посреди дня. Котена останавливалась и вслушивалась, но издали не доносилось никаких новых аур. Она предполагала, что это летают вокруг дворца Генерал Моль и Огневик, оба крылатые. Но нет, их ауры звучали иначе, поэтому Котена себе не верила. Впрочем, когда ее повели по длинным коридорам дворца прямиком к султану, она вообще ни о чем не мыслила.

Вокруг на стенах чадили факелы, у покоев сиятельного правителя стояли караулом стражники. Котена поежилась, глядя на мощные алебарды, которые они сжимали в руках. Заслон из оружия безмолвно открылся по зову смотрителя гарема. Котена стиснула зубы под вуалью, радуясь, что никто не замечает ее застывшего лица.

Она ступила в полумрак спальни, где распростерлось обширное ложе, составленное из множества подушек и перин. От него веяло духотой, пылью и безвкусной похотью без любви. Наверняка в этой опочивальне побывала половина гарема, но ни с кем не связывал зов.

Ей велели стоять смирно и ни в коем случае не глядеть на великого султана, пока тот обходит вокруг своей игрушки. Вскоре он появился, вошел через раскрывшиеся двери. Котена, как и требовалось, опустила глаза, поэтому сначала видела только кривые короткие ноги и длинный зеленый халат.

— Да, хороша. Хороша. Синеглазая. Юлкотеон-эфенди преподнес мне прекрасный подарок, — проговорил вскоре султан.

Зря переживал смотритель гарема, зря раньше не купил на рынке. Но тогда не пришлось бы узнать правду об отце. Котена уже смирилась с тем, что все происходит с какой-то целью. И испытания, и боль — что-то делает сильнее, что-то ведет к цели обходным путем, который оказывается более верным.

— Посмотри на меня, роза снегов! — приказал султан, и к подбородку Котены придвинулась рука с короткими толстыми пальцами.

Султан и правда оказался грузным, но не слишком-то старым. В длинной бороде у него еще было больше смоли, нежели серебра. Да и пахло от него вовсе не козлом, а тяжелым ароматом благовоний и душистых масел, которыми здесь все злоупотребляли. Ее саму-то облили с ног до головы отдушками трав и цветов. Впрочем, даже если бы правитель оказался молодым и прекрасным, отважным и благосклонным, Котена ни за что не покорилась бы ему.

Она стояла посреди комнаты, изнывая от нараставшей ярости. Если бы она попыталась причинить вред султану, стражи немедленно убили бы ее. Поэтому она изображала покорность. И только общий с Вен Ауром зов наливался неискупимым гневом. От приступа неконтролируемой ярости спасало лишь обещание Огневика. Но что если он не успеет? Вдруг Вен Аура отправят по дороге из города?

«Это для тебя Вхаро похищал девушек. Это ты поощряешь рабство в своей империи», — немо обвиняла Котена.

— Чем ты меня порадуешь, роза снегов? — выжидательно обратился к ней султан, щуря крупные черные глаза.

Котена подавила отвращение, сглотнула его, как горькое снадобье. Она подняла голову и радушно улыбнулась, изображая скромность и раболепие.

— О, великий султан! Позвольте вашей рабе сперва станцевать для вас, — сказала она, хотя каждое слово впивалось в язык кусочком стекла, неприятным осадком, точно заставили лизнуть жабу.

— Хорошо-хорошо. Станцуй для меня, если выучила наши танцы, — благосклонно приказал правитель. — Если нет, покажи свои, варварские. Ты же умеешь?

«Он еще считает Ветвичи страной варваров. Но у нас не торгуют людьми!» — негодовала Котена, отходя на расстояние. Она слышала зов Вен Аура где-то рядом, он начал перемещаться. Но куда? Лишь бы план Огневика начал осуществляться!

Котена тянула время. По хлопку ладоней султана откуда-то из-за стены полилась негромкая музыка.

«Так, Огневик просил, чтобы султан ничего не слышал какое-то время. Это именно то, что нам сейчас надо», — заключила Котена, с трудом удерживая улыбку на лице. Ее охватывало все большее беспокойство.

— Слушаюсь, мой господин, — кивнула она и начала вспоминать нехитрые движения, которым ее успели научить за две недели.

Тело двигалось, но мыслями она устремлялась к мужу, к его клетке где-то среди бесчисленного множества коридоров дворца. Ох, выбраться бы, вырваться, вдохнуть свежий морской воздух! Но в покоях ее душил чад от масленых ламп и давил одобрительный взгляд вожделевшего султана. К счастью, он заставлял танцевать достаточно долго, не торопясь, как Вхаро в каюте. Котена успела взмокнуть, чувствуя, как капельки пота струятся вдоль ее позвоночника.

«Огневик, Генерал Моль, что вы там придумали? Вен! Ну, где же ты, Вен? Что с тобой?» — терялась она в догадках.

Зов вроде бы перемещался по дворцу. Возможно, это клетку просто перевозили куда-то. Что если конвой с «дорогим подарком» наследнику уже отбыл? Котена страшилась этой мысли. Тогда у нее никого не осталось бы. Она пережила много подлых козней, поэтому опасалась, что снова все пойдет не по плану. Но, видно, не в этот раз. Судьба готовила для нее что-то другое.

— Что за шум? — внезапно подскочил с места султан, когда музыка стихла.

Котена тоже услыхала какое-то движение за пределами дворца и в его коридорах. Она остановилась, прижимая руки к груди, глазами она искала кинжал или хотя бы острую шпильку, чтобы всадить ее в глаз правителю. Султан кинулся к закрытым ставням вытянутых окон и суетливо распахнул одно из них. Котена обернулась на яркие отблески, которые заменяли непроницаемый мрак ночи.

Столица Империи Велла горела. Она металась яркими языками пламени, как стольный град Дождьзова во время атаки. Город объял огонь.

— Проклятье Хаоса! На нас напали? — поразился султан, вцепившись в подоконник. — Нет! Это мятеж! Стража! Стража!

Котена не могла скрыть улыбки. О, она предчувствовала, что скоро закончится эра невольничьих рынков. Слишком густой смрад висел над площадью, слишком много рабов изнывало на галерах в порту, слишком много бедняков терпели беззаконие. Теперь они все объединились и восстали.

— Стража! Стража! — истошно кричал султан, подбегая к дверям.

И они распахнулись, но вместо убитой стражи предстал гигантский волк с шелковистой шерстью и короной из ветвей. Вен Аур! Его песня затопила сердце, заставила позабыть пережитые скорби. Ее муж, ее любовь, ее судьба. Огневик не соврал, ему удалось освободить друга на дворе.

— Умри, создание Хаоса! — закричал султан, кидаясь на Вен Аура с саблей, но Котена подставила ему подножку и рассмеялась, когда грозный правитель повалился, нелепо путаясь в халате.

Котена же подхватила оружие и кинулась к Вен Ауру.

— Котя!

— Любимый! — выдохнула она, зарываясь лицом в его шерсть.

Как же она соскучилась, как терзалась от разлуки. Пусть теперь он вновь выглядел как зверь, она все равно чувствовала себя его единственной, его судьбой. И для нее он оставался единственным, ее судьбой. На мгновение они позабыли о всех вокруг, но во дворце поднималась тревога. Да и султан, хватаясь за кровать, поднялся на ноги. Но Вен Аур грозно зарычал, а Котена выставила вперед саблю. Правитель только испуганно попятился к окну, заслоняясь руками. Вен Аур подступил ближе, оскалив длинные клыки, и султан, перегнувшись спиной через подоконник, полетел вниз. Котена с опаской выглянула наружу и заметила, что султан приземлился на телегу с сеном, которая на его счастье оказалась возле окон третьего этажа.

— Оставим его на суд народа! — рыкнул Вен Аур.

В саду, где барахтался султан, и правда сновало множество людей, и это были вовсе не слуги.

Мелькали и рубища нищих, и доспехи воинов, и дорогие одежды знати. Они сражались на одной стороне. Их объединяло что-то большее, нежели богатство или борьба за власть. Но что? Котена пока не догадывалась.

— Пойдем. Садись на меня, так безопаснее! — повелел муж, и его приказам Котена подчинялась без упрямства.

Когда они шли до града, она берегла его силы, сбивая свои ноги в кровь. Но теперь, среди лабиринта лестниц и коридоров, она бы просто потерялась. Вен Аур несся стремительно, сшибая стражников яростными прыжками, задевая факелы и опрокидывая чаши с горящим маслом. Котена же крепко держалась за корону из ветвей одной рукой, в другой сжимала саблю, хотя еще ни разу не пустила ее в ход.

— Вен, что происходит? Что за шум? Откуда пожар? — обеспокоенно спросила она, когда удалось оторваться от преследования стражей.

Вен Аур остановился в неосвещенных покоях, чтобы немного перевести дух. Бока его тяжело вздымались, шерсть топорщилась. Котена слезла с него, запирая двери, мимо которых пронеслись несколько стражников. В это время со двора вновь послышался дикий рев сотен голосов.

— Что там? Что? — содрогнулась Котена, ловя в темноте новые отблески пламени. Она опасалась, что кто-то напал из-за моря.

— Генерал Моль поднял восстание рабов. Две недели они с Огневиком караулили возле невольничьих кораблей. Они освободили всех, кто прикован на веслах и кого привезли на продажу, — торопливо объяснил Вен Аур, мотая лобастой звериной головой.

Все-таки в обеих формах он оставался неизменным. Котена почти не видела между ними различий. Волк? Не страшно. Уже ничего не страшно, потому что они вместе.

— Получается, мы прямо сейчас устроили смену власти в Империи Велла? — удивилась она.

— Не знаю, смену ли. Но планы мы им точно спутали. Надеюсь, хоть кто-то из восставших вернется домой. За это благодарить надо Генерала Моля. Я-то в зверинце сидел, — с немного виноватым видом ответил Вен Аур. — Меня Огневик освободил. Вернул должок. Пойдем, нужно добраться до выхода. Там он нас встретит и перенесет через дворцовую стену. А потом в порт.

В это время на улице что-то с треском взорвалось. Котена вздрогнула, невольно вспоминая штурм града, но теперь-то все устроили не далекие и неведомые князья. Все осуществили ее друзья.

— Янычары! В атаку! Защищайте султана! — донесся с улицы командный голос, но тут же исказился ужасом непонимания: — Янычары?!

Котена осторожно приоткрыла ставни и посмотрела, что творится снаружи. К дворцу неслось войско в пластинчатых доспехах и с саблями. Но в какой-то момент оно разделилось на две половины. Возникла сумятица. Часть из личной гвардии султана развернулась против своих товарищей, а потом произошло и вовсе нечто невероятное: восставшие поднялись в воздух, расправив крылья. Теперь они напоминали рой гигантских насекомых.

— Что?! Как?! — Котена отпрянула от окна, и ноги ее подкосились от этакой невидали. — Это сделал Генерал Моль?

Она еще раз глянула наружу, но там и правда летали янычары с саблями. Они пикировали на бывших союзников, помогая восставшим.

— Создания Хаоса! На нас напал Хаос! — в ужасе закричали противники.

— Нет, не Хаос. Все эти люди тоже слышали ауры, слышали оба мира. Я просто помог им избавиться от вашего гнета. В атаку! — послышался знакомый громоподобный голос.

Вместе с ним пришел стрекот мощных крыльев, вернее, искаженная песня. Но теперь она звучала не скрежетом, а скорее гулом труб, возвещающих начало сражения. Генерал Моль нашел себе поле битвы, он вел вперед людей, которые жаждали этого дня многие годы. Город ожил, город сбросил оцепенение и духоту.

«Поделом! Не умеете жить согласно, людей неволите, получите!» — подумала Котена, вслушиваясь в крики раненых и умирающих.

Янычары сражались друг с другом. Но во дворец ворвалась и другая армия, состоявшая из городской стражи, рабов с галер и всех, кто мог держать оружие или простые вилы. Всех их вел вперед Генерал Моль. Его белый мех переливался кровавыми оттенками в зареве пожарищ.

Горел невольничий рынок, горели дворцы знатных мужей, которые поощряли работорговлю, горела часть кораблей в порту. Котена надеялась, что «Ворон» Вхаро оказался в их числе.

«Да, оказался. Я слышу его! Слышу гнев и отчаяние Вхаро!» — торжествующе подумала Котена. После сражения со Змеем, после путешествия в страну мертвых она теперь невольно улавливала смутный зов, идущий от Вхаро, не песню, а его злую тишину. В эту ночь лиходея вновь посрамили, вновь растоптали его черные замыслы.

— Как Генералу Молю это удалось? — поражалась Котена, заворожено глядя наружу.

— Он объединил всех, кто слышал ауру Хаоса. А таких оказалась немало, почти целая армия. Многие из рабов, кто-то и из господ, — пояснил спокойно Вен Аур и обрадовался: — Генерал Моль наконец-то прозрел! Он говорил в Хаосе с «древними». Они открыли ему какой-то секрет. Огневик твердил, что Моль теперь считает, будто два наших мира давно объединились, и мы должны пойти против Змея.

— Так и есть.

— Нам надо добраться до корабля. Восстание продлится день-два, может, неделю. Потом либо они ворвутся во дворец, — воодушевленно говорил Вен Аур, но помрачнел: — Либо восстание подавят. Не знаю, сколько нашлось тех, кто слышит Хаос. Хватит ли им сил, чтобы держать город.

Котена же услышала другое. Она вспомнила девушек из гарема, представила, что случится с ними, если во дворец ворвется обезумевшая от вседозволенности толпа. Конечно, их направлял Генерал Моль, но все же даже среди слышавших ауру Хаоса могли найтись бесчестные.

— Во дворец… Если так, нельзя оставлять девушек в гареме! — уверенно сказала Котена, вновь залезая на спину Вен Ауру.

Без слов он понял направление и устремился вниз по лестнице. Стражников оставалось все меньше, зато коридоры все больше заливала их кровь. Светлая шерсть на лапах Вен Аура вскорости окрасилась багрянцем.

«За тобой идет огонь», — вновь вспомнилось Котене, когда они проносились мимо чьих-то объятых пламенем покоев. Она несла за собой разрушения? Возможно, да. Но, возможно, и нет. Так совпадали неуловимые нити разных судеб. Что-то изменялось во всем их мире. В обоих мирах.

— Где там гарем? — на бегу выдыхал Вен Аур.

Котена указывала путь, и вскоре они с грохотом сломали плохо затворенные двери. Створки напряглись и затрещали, превращаясь в щепки под натиском когтей.

— Чудовище! — завопили сбившиеся в кучу женщины.

В узкой комнате собрались и законные жены, и наложницы из верхнего и нижнего гаремов. Они жались друг к другу, а охраняли их несколько евнухов. Но те оказались слишком испуганы, потому лишь отступили к стене.

— На нас напал Хаос.

— Нет! На вас напали те, кто устал от рабства! — возвестила Котена, высоко поднимая саблю в воздух. — Отныне вы свободны! Если кто-то хочет остаться в неволе, можете остаться. Но вы свободны! Все, кто пойдут с нами!

Оружие непривычной тяжестью оттягивало руку, Котена едва не соскальзывала на спины Вен Аура, громкие речи давались ей с трудом, но воззвание достигло ушей. Котена взволнованно переводила дыхание, замечая, как из дверей гарема тут же кинулись несколько женщин. Они достаточно намучились в нижнем гареме, одежды их мало чем отличались от рубища. К тому же они не устрашились Вен Аура, вероятно, тоже слышали его мягкую и спокойную ауру, понимали, что он им не враг. Законные же жены плакали в углу, прячась за спины уцелевших стражей. Недавно привезенные девушки мучились от сомнений, но в числе первых вперед выступила знакомая девушка из Мале и две из Ветвичей. Всех троих купили у Вхаро на рынке, и теперь все три без опасений приблизились к созданию Хаоса.

— Куда нам идти за тобой? — простерла к ней руки девушка из Мале с такой благодарностью, что Котена смутилась.

Она и сама не знала, куда им надо идти.

— Встречаемся в порту! Ищите крылатых янычар. Они защитят вас, — скомандовал Вен Аур.

И девушки кинулись на выход, хотя кое-кто из гарема все же остался. Котена их не винила, лишь радовалась, что им наконец-то дали возможность выбраться из дворца. Выбор и свобода равнозначны. Желание остаться в несвободе — тоже выбор.

Но, судя по количеству бежавших девушек, далеко не одной Котене опостылели яркие мозаики на стенах, приторная еда и еще более приторная лживая лесть, которая облепила дворец, как мухи медовое угощение. Теперь все это исчезало, сгорало в огне.

Вен Аур несся по коридорам на выход, подыскивая либо раскрытое окно, либо дверь. Но они, очевидно, заблудились. Вокруг горели факелы, и даже бой остался где-то вдалеке. Вен Аур остановился в нерешительности, Котена слезла с его спины, силясь вспомнить, не этим ли путем вел ее отец, чтобы отдать в гарем. Внезапно тяжелая дверь какой-то залы распахнулась, и из нее с безумными криками вылетел человек с саблей наголо.

— Умри, чудовище!

— Нет! — воскликнула Котена и невольно вскинула свое оружие.

Сражаться она не умела, но все-таки поймала удар, отвела его в сторону. Вен Аур осклабился и тут же повалил врага. Острые зубы готовились порвать глотку, а когти расцарапать грудь.

— Нет, Вен! Нет! Это мой отец! — узнала нежданного врага Котена, растирая вывернутое запястье.

Сабля отлетела в угол, но в нужный момент клинок не подвел.

— Юлкотена, это все из-за тебя! — выдохнул отец.

Его чалма укатилась при падении, теперь на голове сияла лысина в окружении редких черных волос. Парчовый кафтан порвался, а лицо покрывала копоть. Еще недавно являвший облик величия «Юлкотеон-эфенди» теперь выглядел жалко, изумленный, постаревший на десяток лет. Ничего, поделом. Дважды предавшему веры нет. Матушка после лишений войны выглядела намного хуже. Котена не заметила в себе и тени сочувствия к отцу, но смерти его не желала. Ведь тяжкий проступок перед духами — убийство своего родителя. Не хотелось навлекать на себя гнев высших сил. Особенно теперь, когда они стремились вперед, в горящий город и темную ночь неведомого.

— Отец, это Вен Аур — мой муж, — с деланной вежливостью представила она отцу того, кто придавил его к полу. — И ты не имел права отдавать меня в гарем. По законам любой станы я мужняя жена. Жаль, отец, что ты оказался таким.

— Убить его? — Вен Аур удерживал пленника мягкой лапой, лишь слегка выпуская когти.

— Нет. Оставь ему жизнь. Пусть живет и помнит, что его дочь более великодушна, чем он, — вскидывая голову, заявила Котена.

Она медленно обошла вокруг отца, ловя его уничтоженный взгляд.

— Дитя проклятья моего рода! Проклятое дитя! — твердил Юлкотеон.

Он не менял своего мнения, но Котена уже и не надеялась на это. Вероятно, хватало в Империи Велла и тех, кто в эту ночь не последовал за Генералом Молем. Так же, как ее отец. Песня твердила им о единстве миров, но нежелающие слышать никогда не последуют за зовом.

— Создания Хаоса вовсе не монстры! Это вы — монстры! — заявила Котена, подбирая саблю и вновь садясь на спину Вен Ауру.

Он понесся дальше по коридору, легкий и грациозный, а Юлкотеон остался позади, грозя кулаками и извергая злые слова вослед беглецам. Но Котена даже не оборачивалась.

Она оставила отца в прошлом, растворилась ее давняя боль, ее детская иллюзия. Теперь-то она знала, как все случилось на самом деле.

«Матушка, ты была самой лучшей, самой доброй! Когда-нибудь мы снова будем жить все вместе!» — пообещала себе Котена. Ее замки из грез рушились, но это лишь исцеляло. Последняя детская мечта — бороздить моря на корабле. И она, кажется, начинала сбываться, омытая кровью, выкованная из огня, уже вовсе на мечту непохожая.

— Друг! Ну, что же ты так долго! — воскликнул Огневик, встречая у восточной стены.

В тревожном полумраке беспокойной ночи предстал человек-птица в горящем оперении. Сильные желтые крылья перенесли через стену беглецов. По городу они шли уже втроем. Но приходилось соблюдать осторожность. На улицах кипели бои, сновали отряды стражи, и едва ли удавалось сообразить, кто и за кого сражается.

— Вен, тут не только те, кто слышит ауру, — посетовала Котена, когда заметила очередное уличное столкновение.

Она ведь теперь тоже улавливала песнь Хаоса. И среди восставших далеко не все несли хотя бы смутный ее отпечаток. В городе творилось что-то другое, неведомое Вен Ауру. Он по своей вечной наивности полагался на слова Генерала Моля. Котена же наблюдала не только восстание тех, кто слышал ауры.

— Надо пробраться к порту, — командовал Огневик, нервно озираясь.

Он поднял беглецов на плоские крыши прилаженных друг к другу домов, потому что на земле кипело людское море. Но если в базарный день толпа колыхалась на главной площади, то теперь бурные потоки сталкивались то на одной, то на другой улице.

— Вен! Надо помочь им! — воскликнула Котена, когда они заметили нескольких девушек, зажатых со всех сторон группой мародеров.

Лиходеи из любой страны неизбежно получали свою долю от беспорядков. Во время осады стольного града на улицах тоже ловили злых разбойников, которые забирались в дома или подкарауливали женщин.

— Оставайтесь на крыше! Я справлюсь! — скомандовал Огневик и устремился вниз, раскидывая противников, обращая их в бегство.

Он дыхнул огнем, несколько истошно завизжали, скидывая с себя горящие балахоны. Остальные побросали ножи и сабли, скрываясь в темном тупике. Огневик лишь усмехнулся, но девушки не разделяли его радости, прижимаясь друг к другу. Очевидно, они опасались, что чудовище сожжет и их.

— Если хотите с нами, бегите к порту! Если вам некуда идти, мы поможем вам! — крикнула с высоты Котена.

И они с Вен Ауром понеслись дальше. Им все-таки пришлось несколько раз спуститься вниз. Они искали обходные пути, чтобы не вступать в прямое столкновение. Вен Аур достаточно уже сражался за Дождьзова и не до конца исцелился от ран, нанесенных Вхаро. К тому же штурмом дворца руководил Генерал Моль с его крылатыми янычарами.

— Кажется, почти добрались, — благодарно выдохнул Вен Аур, когда в лицо ударил соленый запах моря.

Котена устало соскользнула со спины оборотня. Она пошатывалась от бешеных скачек, от дыма, который окутал город, и от всех этих бесконечных войн. Теплилась надежда, что скоро все закончится, и найдется место покоя и отдохновения.

Втроем с Огневиком они оказались в порту. Котена не без удовольствия заметила обугленную мачту и сломанные весла затонувшего у причала «Ворона». Вместе с этим кораблем исчезли все ее горести пленения, забывался постепенно и Вхаро с его пустотой. Отныне никто не разлучил бы ее с Вен Ауром, никто не прервал бы их песню.

— Остается только ждать. Я посмотрю, не нужна ли кому еще помощь. Оставайтесь здесь. Это и есть условленное место, — серьезно заявил Огневик.

Он раскинул крылья и взвился в воздух, как сноп искр от костра. Вен Аур остался сторожить свою жену, Котена на всякий случай не выпускала из рук саблю, хотя растянутое запястье сильно ныло.

Огневик и правда принес несколько испуганных девушек, одной из которых оказалась все та же неудачливая невольница из Мале. Ее еле удалось отбить у очередных лиходеев. Еще накануне разбойники сидели по укромным местам и закоулкам, но теперь выплеснулись на улицы под видом восставших, на деле же они врывались в дома богачей и грабили, творя разные бесчинства.

«Что же мы сделали», — подумала Котена, глядя на ночное зарево. И хотя она очень устала, ее не охватывала сонливость, лишь беспокойство и тревога. Она всегда хотела поступать правильно, но вот вновь оставляла за собой только огонь. Или не только она? Она ведь ничего не сделала. Но так уж складывалась ее жизнь. Оставалось ждать Генерала Моля.

Из города доносились восклицания и крики, лязг оружия, рев пламени. Все смешалось в ту ночь, но Котена с Вен Ауром только стояли и ожидали, когда и как все это завершится. Происходила не их борьба, они не ведали ее правил. Они простояли в порту до самого утра, а потом и до середины дня. В горле ужасно пересохло, голова кружилась от зноя. Котена едва не лишилась сознания, но она молча сжимала шерсть на боку Вен Аура и ждала Генерала Моля с донесением, вслушиваясь в его искаженную песню. Да. Он нашел себе войну, битву, его песня звучала красиво и мелодично только под лязг клинков.

«Ты говорил, что не любишь страданий. Надеюсь, ты уменьшил страдания этих людей вокруг», — думала Котена, терзаясь сомнениями.

— Кто-то идет, — задумчиво протянул Вен Аур.

Он тоже ужасно устал, сонно щуря глаза. Котена слышала, как у нее в голове нарастает гул, постепенно реальность растворялась в усталости. Да еще утро ознаменовало зловещую тишину.

При свете дня бои на улицах наконец-то стихли, город перевернули вверх дном. В грязи валялись дорогие отрезы парчи, дома хлопали сорванными дверьми и ставнями. Где-то голосили женщины, где-то выли собаки, на улицах лежали тела павших, к которым уже слетались мерзкие стервятники с голыми шеями. И тишина. Тревожная замершая тишина. Она расползалась по городу окликами ветра. Зато со стороны дворца доносилось согласное громкое ликование.

«Кто победил? Кто?» — терялась в догадках Котена, улавливая, что Генерал Моль находится где-то в той стороне. Но в каком качестве? Возможно, его посадили в клетку, как и Вен Аура. Возможно, он устанавливал новую власть.

К середине дня, когда ожидание стало просто невыносимым, на главной улице, ведущей к морю, поднялась пыль. Множество ног взрыхляли песок, омытый кровью. Множество людей шли вперед, навстречу Котене с Вен Ауром. Тишина отступила, отлетела в сумрачные закоулки и под витые арки мостов.

Возглавляла многочисленную группу высокая фигура, в которой Котена безошибочно узнала Генерала Моля. Но чем ближе он подходил, тем больше тревоги теснилось в сердце. Он выглядел хмурым и усталым, хотя и гордо вскидывал голову с видом победителя. Панцирь его покрывали трещины и царапины. Видимо, много раз на ночь броню испытывали на прочность, как и самого ее носителя.

— Сожалею, но тех, кто слышал ауру Хаоса, оказалось не так много, как я рассчитывал. Восстание же готовилось давно. Действовала целая подпольная сеть, и я удачно помог им, — без приветствий отчитался Генерал Моль перед Вен Ауром и Котеной, замерших в ожидании. — Крылатые янычары оказались грозной силой.

— Удалось? — спросила она так же без лишних уточнений.

— Удалось. Теперь к власти пришли главы восстания. Они обещают навечно отменить рабство. Только я поговорил с ними…

Генерал Моль непривычно замялся, виновато отводя взгляд. Вен Аур подался вперед:

— И что же?

— Они не готовы оставить рядом с собой «иных», — ответил Генерал Моль, но будто давился каждым словом.

За его спиной по группе людей прокатился скорбный ропот. Котена тяжко вздохнула: вновь ее преследовал недобрый рок проклятья, вновь их отправляли в изгнание. Да не двоих нарушителей закона предков, а целую толпу. Нашлись среди прибывших и освобожденные рабы, и гаремные наложницы, и богатые господа, и крылатые янычары. Много людей, но все ж недостаточно, чтобы диктовать свои законы целой империи.

— Они снарядят для нас корабль. Для «иных». На втором отправят в родные страны тех, кто был захвачен такими, как Вхаро, — обнадеживал Генерал Моль. — А нам дадут все, что потребуем. Просят лишь уйти куда-нибудь за Охранные Камни.

— Ты добрался до Вхаро? — поинтересовалась Котена, но ответ ей не понравился.

— Нет. Но, полагаю, лиходей сгинул. Я его не слышу.

«Его никто не слышит», — подумала Котена, однако промолчала. Хватило потрясений за прошедшую ночь. Она успокаивала себя, убеждала, что враг потонул в крови восстания. К тому же рядом стоял Вен Аур, Огневик, Генерал Моль и множество отважных воинов, которые ночью отвоевали свое право на существование. Иные, новые, рожденные, чтобы слышать оба мира и объединять для грядущей битвы со Змеем. И все же Котена хотела, чтобы это сражение случилось уже не на ее веку. Она устала, она хотела бы найди где-нибудь тихое пристанище рядом с мужем, уже не просила даже его превращения обратно в человека. Лишь бы миновали преследования и опасности.

— Значит, вы пойдете с нами? — спрашивал Вен Аур у столпившихся людей. Из толпы донеслись скорбные вздохи, один из крылатых янычар печально ответил:

— Да, мы изгои.

— Мы теперь тоже изгои, — кивнул Вен Аур, и Котена грустно погладила его между ушей.

— Ничего! Мы ни о чем не сожалеем!

Она тоже ни о чем не сожалела. Ведь они изначально не хотели оставаться в Империи Велла, они и не направлялись туда изначально. Значит, восстание лишь давало им то, что хотел Вен Аур в скитаниях — корабль.

***

Через несколько дней новые правители послали достаточно грузов и провизии на два корабля. Это время Котена и Вен Аур проводили в доме бывшего работорговца, ныне отданного для «иных». Всем видом лидеры восстания показывали, что не враги слышащим ауры, но и не друзья. Они незаметно отделяли от себя, ненавязчиво «указывая на дверь», как постылым гостям. Котена морщилась от этой фальшивой учтивости, но не жаловалась. С ними обращались хорошо, пусть и вновь просили уйти. Им предоставляли вдоволь еды, припасов, одежды и лекарственных трав. Престарелый ученый муж даже принес с собой кипу тяжелых книг, обтянутых овечьей кожей.

— Придется нам строить новый мир. А какой мир без грамоты? — улыбался он.

Котена кивала. Постепенно она осознавала, что становится для всех этих людей кем-то вроде советницы. Они узнавали у нее, каково слышать ауру Хаоса и чем это опасно. Видимо, так случилось благодаря Вен Ауру. Котена глядела на него с нежностью и одновременно печалью. Пусть она и рассказывала всем этим людям, как им дальше жить, доказывала, что не так уж страшно слышать что-то из-за Барьера, но Вен Аур по-прежнему оставался волком. И никто не ведал, как возвратить его в человеческий облик. А она скучала по его мягким кудрям и щекочущей бороде, по его сильным рукам и сладким поцелуям. Но за прочими делами Котена даже не поднимала эту тему.

«Мы начали все это, нам теперь и ответ нести. Нельзя бросать этих людей», — думала она, пока из города изгоняли «иных».

К тому же с другого края Империи наступала армия уцелевшего наследника султана. Котена понимала одно: Империя Велла начала войну. Хотелось уйти от ее ужасов подальше, хватило и битвы в стольном граде. Они все слишком устали от бесконечных войн, от осад, от стонов раненых. И сколько бы ни помогали в обороне, сколько бы ни утешали болезней, они все равно оставались иными, чужими. Значит, следовало собрать таких же «неправильных» и искать себе счастья в других местах, строить свой мир. Оставалось лишь выйти из Круглого Моря в океан Акала за Охранные Камни. И вот этот день настал.

— Да это корабль моего отца, — поразилась Котена, когда их с Вен Ауром вывели в порт. — Тот самый.

— Значит, он тебе полагается как часть наследства, — кивнул ей муж, пока люди медленно шествовали по трапу.

Они прощались со своим городом навсегда. Генерал Моль нес на себе груз этой вины, Котена же мыслила о том, как им всем жить дальше.

Вскоре они вышли в море, и Империя Велла навсегда потонула в дымке за краем горизонта.

В путь…

В каюте скрипели доски, от легкого покачивания клонило в сон, но открытые глаза рассматривали тонущий в бархатном полумраке потолок. Пальцы перебирали мягкую шерсть Вен Аура.

Прошло уже две недели их пути за Охранные Камни, а любимый муж все еще оставался в облике зверя. Сначала Котена списывала это на то, что ему не хватает сил после двух тяжелых ран. Посреди груди и на спине шерсть не росла вокруг длинных глубоких борозд, напоминавших два горящих кратера. Постепенно они бледнели и стягивались огрубевшей кожей. Но вскоре Вен Аур вполне набрался сил, чтобы командовать на корабле и при этом помогать команде, а в человеческую форму так и не вернулся.

— Котя, ты спасла меня. Я слышал твой зов. Я ведь тогда, почитай, умер! — говорил Вен Аур как-то вечером. — Обратился в облако Хаоса и уже не помнил себя. Мое человеческое тело билось в агонии, поэтому я не мог вернуться в него. Я выбрал себе другую форму, чтобы следовать за тобой через Пустынь Теней. Но был слишком слаб. Они поймали меня у Круглого Моря.

— Кто? — спрашивала с испугом Котена.

— Кудесники! Те же, которые мучили Огневика. Но на пути в Отрезанный Простор их убили работорговцы.

— Поделом, — отозвалась Котена, радуясь, что хоть кто-то поплатился за свою жестокость.

Она надеялась, что бабка Ауда, султан и ее отец получат рано или поздно возмездие за свои злодеяния, каждый по мере своей вины. По-прежнему непонятной оставалась судьба Вхаро. Он канул в водовороте восстания. И хорошо бы ему затеряться навсегда. Но Котена уже не верила, что лиходей оставит их в покое. Он упрямо мстил за свою сломанную жизнь, без цели, без правых и виноватых. Вид чужих страданий доставлял ему удовольствие, потому что только так он находил в ком-то определенное «родство» и в тот же миг терял к ним интерес и смысл. Это Котена хорошо помнила после пребывания на его проклятом корабле. Несколько раз он резал гребцов не ремни без всякой вины, некоторых топил и вытаскивал по несколько раз, доводя до безумия. Хорошо, что теперь все это закончилось и миновало.

Корабль шел по волнам, Генерал Моль вел корабль по одному ему ведомым знакам. Сперва он был резок к Котене и Вен Ауру, очевидно, не до конца простив их за нарушение правил двух миров. Но с каждым днем пути воин все больше смягчался. Он охотно общался с людьми, отдавал им приказы и даже порой шутил. Возможно, великий воин испытывал своего рода чувство вины за тех, кто лишился родины. Ведь это он увлек их речами об «иных». Но никто не жаловался. Отряд крылатых янычар вылетал далеко вперед, чтобы разведать острова для пополнения пресной воды и припасов.

— Генерал Моль? Вы отравляетесь с нами? — подивилась сперва Котена, когда высоченная фигура человека-насекомого показалась на корабле у правила.

Генерал Моль лишь довольно сощурился, наслаждаясь морской свежестью.

— Мне понравился ваш мир, здесь я настоящий генерал! — ответил он. — Смотрите, я направляю этих людей. Они рады!

Янычары с мощными крыльями моли и правда ему подчинялись с огромной охотой. Многие из них всю жизнь мучились от своей «неправильности», слушая ауры Хаоса. Теперь же для них настала свобода, тяготы пути их не страшили. К тому же некоторые давно заглядывались на красавиц из гарема. Один уже посватался к скромной девушке из Мале, которая, как оказалось, тоже слышала ауры. Вскоре на корабле сыграли сразу несколько свадеб, освящая их обрядами духов и высших сил разных земель.

— Как вы превратили их в… даже не знаю, в кого. Словом, как вы это сделали? — спрашивала Котена, рассматривая, как кружат над очередными новобрачными янычары.

— Небольшой фокус, придумал его сам, — улыбался загадочно Генерал Моль.

— Ты теперь Адмирал Моль, — рассмеялся Огневик, который путешествовал с ними.

— Останешься только до Разлома? — в очередной раз спрашивал друга Вен Аур.

— Да, — отвечал тот. — Я слышу зов своей судьбы. Она ждет меня где-то в Хаосе. Но я постараюсь навещать вас, когда вы найдете себя пристанище.

— А вы, Генерал Моль? — поинтересовалась Котена.

— Возвращаться в Хаос мне велит долг борьбы со Змеем, я дал обет самому себе. Но я буду приглядывать за вами, — благосклонно кивнул великий воин.

И, как ни странно, песня его больше не резала противным скрежетом, не ревела гвалтом военных труб и барабанов. Он изменился, возможно, успокоился с тех пор, как собрал вокруг себя молодых бойцов, принявших силу Хаоса.

«Ничего мы уже живем, не горюем. Вот и свадьбы играют, и охрана. И Вен Аур рядом со мной», — утешала себя Котена, перебирая мягкий мех на загривке мужа.

Она замечала, как мирно сосуществуют совершенно разные люди на одном корабле. Все вместе они шли к неизведанным далям. Им предстоял тяжелый путь, наполненный опасностями и изнурительной работой. Но никто из них не жаловался, каждый словно обретал самого себя. Вскоре она заметила, как часто к ней обращаются за советом:

— Котена, у тебя ведь муж-оборотень. Как ты управляешься с аурой Хаоса?

— Котена, как ты считаешь, можно ли слышать ауру и творить чудеса?

И ей приходилось отвечать, направлять людей, утешать их, если кто-то сомневался в своих способностях. Она вместе с Вен Ауром рассказывала все, что узнала про Хаос, про его мирных существ и настоящих монстров. И наконец к ней обратился с вопросом сам Генерал Моль:

— Котена, что ты видела в своем странствии к Змею, когда отвоевала у него Вен Аура?

Она замялась, изумленно рассматривая заслонявшую полнеба фигуру, но вскоре рассказала все, что помнила из своих странствий в чертогах мертвых. Генерал Моль задумчиво кивал и хмурился. Котена же боролась с ужасом болезненных воспоминаний, но описывала все в мельчайших деталях. Она надеялась, что Генералу Молю, возможно, с отрядом крылатых янычар, удастся однажды победить это древнее чудовище. Тишину Хаоса. Может, тогда миры восстановились бы. Вернулась бы их целостность, и не существовало бы больше деления на своих и чужих, потому что все равны и все едины. Вина же на каждом лежит соразмерно его делам и помыслам.

Именно с этой мыслью целый корабль «иных» бороздил просторы океана, выходя за Охранные Камни. Котена даже не почувствовала, когда и как это случилось.

— Выйти-то из-за них всякий может. А войти только человек, — объяснил Вен Аур. — Все, обратного пути нам уже нет. Скоро покажется Отрезанный Простор.

Они шли еще около недели, постепенно привыкая и к качке, и к волнам. Хотя Котену отчего-то мутило, она замечала в себе некоторую слабость. И еще неопределенные изменения. У нее возникали случайные мысли, но за чередой повседневных забот они до поры до времени забывались.

Вскорости из-за тумана выплыла гряда материка, изрезанная, холмистая, покрытая колючими кустарниками и мхами. Корабль причалил в одной из диких бухт, свернув три косых паруса. Вокруг, сколько хватало глаз, не маячило ни единого огня. Лишь носились по бескрайней степи бледно-лиловые неведомые звери, напоминавшие оленей, да щипали траву зеленые кролики. Похоже, мир за Охранными Камнями изменился сильнее, чем предполагала Котена. Но эта картина не напугала ее, она развернулась к людям, которые высыпали на палубу, и твердо сказала:

— Все, кто не желают идти с нами дальше, могут сойти в Отрезанном Просторе. Мы никого не держим.

— Котена, но куда же направляемся мы? — недоумевали некоторые. — Эта земля велика и плодородна. Возможно, следует принять ее дары.

— Мы идем к Забытым островам. Здесь живут кочевые племена Номад. Нам не ведомо, как они встретят нас.

Котена поражалась, как изменился ее голос. Он обрел твердость и даже какую-то властность. Раньше она громко огрызалась непокорной девчонкой, теперь степенно сдерживала недовольство целого корабля. Люди зароптали, но она подняла руку, и они умолкли лишь по велению ее жеста. Они верили в нее, верили ее обещаниям. Котена же лишь обращала взгляд к Генералу Молю и Вен Ауру, надеясь на их совет и поддержку. Но окончательный выбор ей предложил Огневик:

— Племена Номад черпают силу из Хаоса, но они не слышат аур. Это из Номад происходят все кудесники. В том числе и те, что пленили меня. Они ненавидят и не понимают нас, созданий из-за Барьера. Не знаю, как они примут тех, кто слышит ауры. Они ошибочно считают свою силу чем-то отдельным от Хаоса.

Это убедило всех, кто сомневался. И все же с десяток человек решили сойти на следующей остановке в очередной необустроенной скалистой бухте, где корабль пережидал лютый шторм, поднявшийся в безбрежном океане.

— Не пойду туда. Слишком далеко, — посетовали несколько наиболее пугливых.

Море страшило их, они привыкли к каботажному плаванию, а кораблю под косыми парусами и на веслах предстояло пройти почти целый океан, который отделял материк и забытые острова. Генерал Моль раздобыл где-то для Котены большую карту мира и долго учил ее, показывая, что и где находится. Она кивала и соглашалась, что другого пути у них нет.

Они оставили последнюю бухту, устремляясь навстречу неизвестности. Корабль шел наудачу, поэтому Котена дала ему имя «Надежда». Иного ориентира у них и не оставалось. Лишь надежда и кольцо ветров, о которых ведали пришельцы из-за Барьера. Они утешали, что на пути хватает маленьких необитаемых островов с пресной водой. Котена верила им, полагаясь на ветер, снасти и мастерство капитана, которым стал провозглашенный Адмирал Моль.

Вен Аур и Котена при этом выполняли скорее роль советников и утешителей людских скорбей. Котене каждый день хватало работы. То она помогала лечить, то чинила одежду, то готовила. Ей же приходилось разумно распределять еду и прочие припасы. Она удивлялась тому, что ее слушали, но вскоре привыкла. Ее образ из прошлого оставался так же далеко, как сама ее родина и ее родители — на разных концах света. Постепенно скорбь от расставания с матушкой сменилась тихой печалью, навечно залегшей в глубине души. Значит, так было необходимо.

«Если дойдем до Забытых островов, — мыслила Котена, — я поверю, что у судьбы есть свой замысел».

И она просто ждала, пока они бороздили океан, сражались со штормами и жарой, возвращаясь на неизменный курс, если случалось сбиться с него.

— Скоро должен показаться и Разлом. Там я покину вас, — говорил Огневик, вглядываясь в горизонт.

Он тосковал по родным местам и единственный на корабле страстно желал вновь вернуться в Хаос. К тому же там ждала его некая судьба. Пассажиры и команда корабля превратились в скитальцев, ищущих новых дом. Генерал Моль пообещал проводить до Забытых Остров и помочь, если там возникнут трудности.

В долгом трудном пути никто не задумывался о том, как вернуть человеческий облик Вен Ауру. Котена не ведала, как спросить, как поделиться своей печалью. Но спустя месяц пути, скроенный из преодоления волн и случайных необитаемых островков, Котена решила сперва поведать мужу не о грусти, а о великой радости.

— Нам нигде нет места в этом мире, — со вздохом начал Вен Аур как-то раз под вечер.

Они уже собирались на покой в своей отдельной каюте, которая тоже была дарована им неведомой милостью. Похоже, все люди на корабле считали их главными. И хорошо: так они могли побыть вдвоем наедине, пусть и не совсем в качестве мужа с женой.

— Места нет, зато мы есть, — ответила ему задумчиво Котена, проведя по животу, который скрывала просторная рубаха. — Скажи, а если у нас будут дети, какие они окажутся?

— Тоже оборотнями, как и я. Полукровки Хаоса, — задумался Вен Аур. — Смогут принимать любую форму, какую захотят. А что?

Котена замерла, глядя в потолок, на ее лице застыла неуверенная улыбка, и она спокойно проговорила, хотя в душе все смешалось от невероятного осознания:

— Н-ничего… Просто я ношу под сердцем наших детей.

Вен Аур онемел, лишь мягкая грива всколыхнулась. Вскоре он обратил вытянутую морду к жене и выдохнул:

— Котя! Котя! Правда?!

Он подскочил к ней, припал длинным ухом к ее животу, прикрыл глаза и замер. Теперь он тоже слышал две крошечные песни новой жизни. Две песни их великой любви, совершившей чудо. Котена положила руку на голову мужу, провела вдоль короны ветвей, ощущая покой и блаженство. Она слышала, как сливаются воедино четыре песни. Муж, жена и двое детей — четыре сердца, забившиеся в одном ритме.

Она уносилась вновь в неизвестную даль, перед ней пролетали миры. Но ныне она плыла не в темноте, не среди тишины. У нее оставалось имя, она слышала вокруг множество песен. Они наполняли пространство золотым сиянием. Глаза увлажнились от умиления, от радости, от переполнявшего ликования. Котена слышала сотни песен жизни, возможно, так звали еще не рожденные дети, так звало счастливое будущее. И среди этой сладкой, чистой в своей простоте мелодии Котена услышала один печальный зов. Она уже знала, кто ждет ее, поэтому устремилась навстречу. Сквозь лес золотистых линий, сквозь сияние грядущего. Она потянулась к нему, к ее Вен Ауру. Его человеческому телу тоже предстояло вновь родиться, вновь явиться в мир людей. Котена потянула ладонь и уже в реальности крепко сжала мозолистую ладонь мужа. Оба пробудились от волшебного сна. Вен Аур потянулся и уставился на свои руки.

— Котя! Ты снова вернула мне человеческий облик, — воскликнул он.

— Нет, это сделала не я. Это наши дети, — улыбнулась она, уже даже не удивляясь. — Они вернули тебе возможность слышать песню мира. И от песни ты смог возвратиться в другой облик.

— Как странно, я теперь могу в любой превращаться, — заметил Вен Аур, на мгновение вновь перекидываясь в волка.

На груди его в обеих формах неизменно алела борозда шрама. Он и правда потратил очень много сил на исцеление, но не в них заключался путь к спасению. Не в силе, а в великой любви, которая преодолевала запреты двух миров.

— Видишь, мы и здесь иные, нарушаем даже правила Хаоса, — улыбнулась Котена.

Впервые за долгое время их уста вновь слились в долгом сладостном поцелуе. Рядом с ней оказался ее муж, ее Вен Аур в том обличии, в котором их представили перед десятью духами. В тот миг чудесного превращения, наверное, все десять явили свою милость и заступничество, простили им обман перед людьми. Впервые Котена ощущала себя настолько свободной. В этой тесной каюте и в этом бескрайнем море она услышала зов сотен миров, множество жизней пронеслось перед ней, множество песен. Но все полнились радостью, вторя ей и Вен Ауру.

Наутро, когда свет Барьера раскрашивал пенные гребешки непокорных волн, Котена вышла к людям вместе с мужем. Она попросила всех собраться на палубе.

— Познакомьтесь с ним еще раз, — громко провозгласила она. — Это мой муж, Вен Аур.

— Но он был волком, — дивился народ, рассыпавшись по палубе.

По случаю важного события корабль бросил якорь у маленького островка-скалы, поэтому собрались все без исключения.

Котена чувствовала, что обязана рассказать о превращении. Она впервые осознанно погрузилась в мир песен и зова. Вен Аур потерял способность превращаться, соприкоснувшись с самой тишиной, со смертью. Теперь же слух души вернулся к нему. Он предстал перед их новым племенем переселенцев в темно-синем кафтане, посвежевший и прекрасный. Котена тоже надела насыщенно-лазоревый сарафан. Он струился складками по ее телу и все еще скрывал уже немного выдающийся вперед живот. Пожалуй, эта весть подождала бы, не для множества ушей она предназначалась. Зато чудесное возвращение в другой облик после двадцатой весны и ранения оказалось чем-то новым даже для созданий Хаоса. Генерал Моль придирчиво рассматривал Вен Аура, но одобрительно улыбался.

— Жаль, что ты не умеешь воскрешать мертвых, — с тайной скорбью тихо сказал он Котене, когда умолкло первое изумление толпы.

Люди обступили со всех сторон, весла замерли, гребцы встали со скамей, приближаясь к Вен Ауру, дотрагиваясь до него. Они словно боялись, что эта новая форма растворится туманом, оттого очень удивлялись, когда ничего подобного не случалось.

— Научи нас! Научи! — обращались люди к Котене.

Женщины и мужчины благодарно тянули к ней руки, а она не ощущала ни величия, ни страха. Множество искрящихся золотом песен окружали ее. Она внимала им, делилась теплотой. И, кажется, люди вокруг тоже учились слышать и понимать мелодию мира, эти безмолвные слова всеединства.

Море, Хаос и множество далеких и близких миров сделались прозрачными и понятными, поражая своей красотой. Но где-то вдалеке маячила сгустком тьмы зловещая тишина. Котена вслушивалась в нее, находясь одновременно на корабле и в сотне мест. Она больше не боялась Змея, ведь ее окружала целая армия громких прекрасных песен. Вместе они бы победили тишину.

Котена улыбалась им, приникала к груди любимого мужа, спокойная и окрыленная. Казалось, закончились все испытания, схлынули мутной волной, рассеялись предрассветным мороком. Остались лишь песни, колышущиеся, как поля спелой пшеницы. И каждый — колос, хранящий зерно души.

Но в каждом поле попадаются гнилые колосья. Котена считала, что на корабле таких нет до тех пор, пока что-то темное и мерзкое не вклинилось в общий гул. Тут же в сердце взметнулась тревога. Котена сморгнула, выныривая в реальность: перед ней стояло множество людей, они заходились от восторга, они наслаждались празднеством без угощений и пышных речей. Но меж ними стелился змеем в траве неприятный отзвук самой тишины. Котена прижалась к Вен Ауру, пугливо отступая поближе к правилу. Там стояли Генерал Моль и несколько его янычар. Но тишина настигла быстрее.

К горлу со спины придвинулось что-то холодное и острое, царапающее кожу.

— Попалась!

Этот голос, этот проклятый скрипучий голос, ставший еще более охрипшим и злобным… Пусть «Ворон» сгорел в порту, но его капитан оставался на плаву, как всегда, как назло. Котена ахнула и вздрогнула всем телом. И больше всего она испугалась не за себя, а за те две новые песни, которые недавно зародились в ней, маленькие и беззащитные. Ей угрожали ножом, а она инстинктивно заслоняла руками живот, но лезвие впилось в кожу на шее. Сальные лапищи вывернули за спину тонкие запястья заложницы.

— Вхаро! — прорычал Вен Аур, хватаясь за меч.

Муж не расставался с оружием, но оно не спасло в тот миг, когда среди общей песни прокралась тишина смерти. Прокрался он, главарь разбойников, работорговец Вхаро.

— Отпусти ее! — громовым раскатом ухнул Генерал Моль.

— А то что? — рассмеялся прямо над ухом Коти враг.

В лицо ударило его смрадное дыхание, насыщенное запахом тухловатой рыбы и тины. Вероятнее всего, он отсиживался долгое время в трюме, спрятавшись там еще перед отбытием корабля.

Вхаро умел выжидать и высчитал самый подходящий момент для нападения — всеобщее ликование и единство. Корабль на короткое время позабыл о печалях и преследованиях, все слились в общей песне, отвлекся даже непобедимый Генерал Моль. Теперь он застыл в нерешительности. Вместе с Вен Ауром они окружали и оттеснили врага к правому борту, но Вхаро лишь плотнее придвинул нож к горлу Котены.

Она почувствовала, как вдоль жилы до ключиц сочится кровь. И в этот раз у нее не оказалось ни ножа, ни иного острого предмета. Она отпустила сомнения и недоверие к людям, здесь, на корабле по имени «Надежда», где царствовала братская любовь. Но в миг предельного счастья всегда приходит смерть и тишина, и радость оседает пеплом на ресницах. Вхаро словно восстал из темноты морской пучины, чтобы разрушить ее жизнь.

— Котена-Котена, — протянул он издевательски. — Похоже, муженька твоего мне не удалось убить. Может, ты окажешься менее крепкой, чем он? М-м-м? Что скажешь?

— Не тронь ее! — проревел Вен Аур.

— Янычары! Окружайте его! — скомандовал Генерал Моль.

Над Вхаро немедля зависло крылатое воинство. Каждый обнажил саблю, но самым грозным неизменно выглядел Вен Аур.

На корабле воцарилось напряженное молчание. Еще недавно радовавшиеся люди сжимали кулаки, хватались за оружие и шептали молитвы — каждый по мере своих сил. Они все вместе поднялись на битву с лиходеем ради нее, ради Котены. Каждый готовился к стремительному рывку, чтобы спасти ее. Но лиходей в любом случае оказался бы быстрее, поэтому все испуганно застыли в ожидании.

— Ни шагу, Моль, иначе она улыбнется от уха до уха, — прохрипел Вхаро.

Его пальцы, сжимавшие запястье Котены, мелко дрожали то ли от лихорадки, то ли от предвкушения. Пребывание в трюме сделало его похожим на мертвеца. Котена краем глаза замечала, как покрылась землистой бледностью его некогда смуглая кожа, на ней вспухали фурункулы и волдыри.

Очевидно, Вхаро во время неожиданного празднества скрывался под серым плащом, надвигая капюшон на глаза, оставаясь незамеченным среди группы нищих, которых взяли на корабль. Теперь же он понял, что терять ему больше нечего. Впрочем, нет. Он потерял все уже давно. Ныне он просто ждал удобного момента для жестокой мести. И от этого сердце Котены заходилось от страха: «Мои дети, мои малютки, ты не отнимешь их у меня!» Собственная жизнь воспринималась чем-то отдельным, менее значительным, чем две крошечные песни. Хотя не хотелось расставаться и с Вен Ауром, причинять ему боль. Ведь они только недавно вновь обрели друг друга.

— Вен… — выдохнула Котена.

Она холодела, исступленно глядя на мужа.

— Ве-е-ен, — насмешливо передразнил Вхаро, но голос его пронзил сталью: — Ну, что, Вен Аур, перерезать ей глотку? Как думаешь, что мы чувствуем, когда теряем наш «зов» навсегда?

— Не тронь ее! Не тронь, иначе я убью тебя! — хрипел Вен Аур.

Котена стояла, не ведая, как помочь друзьям.

«Ничего не бойся. Песня сильнее тишины», — вдруг мысленно донеслось до нее. Она вновь погружалась в смутное созерцание аур и зовов. Вновь вокруг нее колосился бескрайний золотой лес. Вхаро не видел этого великолепия, ему не находилось места среди сладостных мелодий, сопричастным которым стал даже Генерал Моль. Его песня исцелилась, Вхаро же отдал свой зов на растерзание Змею.

«Вен! Вен! Ты слышишь?» — позвала Котена.

Их зов звучал громко, он связал их навечно и умножился вдвое. Предстояло сражаться не мечом. Глаза Вен Аура зажглись, он незаметно кивнул жене, и Котена протянула к нему незримую нить, хотя руки ее оставались скованными в тисках хватки лиходея. Но песня настигла его, и в следующий же миг на него обрушился оглушающий шквал.

— Что это?! Что?! Хватит! — взвыл Вхаро, выронив нож.

Он выпустил Котену, Вен Аур тут же подхватил ее и заслонил собой. Вхаро съежился на палубе, зажимая уши. Его до воя оглушала их общая песня.

— Это песня, Вхаро, — ответила ему Котена. — Песня мира, которую ты отверг.

— Замолчи! Захлопнись! — рычал Вхаро, кое-как вставая на ноги.

Он пошатывался, исхудавший, с ввалившимися безумными глазами, обведенными красной каймой. Похоже, пребывание в темноте трюма лишило его последнего рассудка. Он вышел на свет с одной целью: умереть и утащить за собой счастье Вен Аура, оставить после себя в мире новую тишину погибели.

— Генерал, позвольте мне сразиться с ним, — попросил Вен Аур, когда Генерал Моль обрушился на Вхаро.

— Этот поединок ничего не решит. Он должен понести наказание за свои злодейства, — сурово отозвался непреклонный воин, нервно взмахивая сильными крыльями.

— Посмотрим. Если останется в живых, высадим его на этом острове, — предложила Котена.

Вхаро же зло осклабился:

— Может, позволите мне решать?

Его окружали янычары, Огневик грозно завис над головой, готовый испепелить в любой момент. Генерал Моль придвинул клинок к его груди.

— Ну, так решай: умереть, как бешеный пес, или погибнуть в честном поединке, — сурово отозвался Вен Аур. — У меня с тобой еще старые счеты.

Котена волновалась за мужа, опасалась новых подлостей со стороны Вхаро. Он вечно изыскивал какие-то уловки. Впрочем, на корабле находились янычары, которые заключили Вхаро в сжимавшееся кольцо. А он даже не мог перекинуться в свою вторую форму, навечно утратив ее с остатками песни.

— Котена, держись на безопасном расстоянии, — коротко приказал Вен Аур.

Она повиновалась, отходя к группе перепуганных женщин и стариков. Все мужчины, которые могли сражаться, обступили плотным кругом место поединка. Палуба превратилась в арену, на которой едва хватало пространства для взмаха меча. Любой подлый прием немедля заметили бы и поразили лиходея острым клинком.

Вхаро сжимал кулаки и переступал с ноги на ногу, потирая шею. Он тянул время или же просто разминался. Казалось, он совсем ссутулился и потерял былую сноровку, но, когда ему вручили клинок, первым кинулся в бой.

«Вен, ну зачем ты согласился на этот поединок?» — переживала Котена, вновь созерцая, как ее муж кружится с мечом против острой сабли.

Вхаро наносил яростные рубящие удары с отчаянностью умирающего, хотя на теле его оставили отметины только старые шрамы.

Очень много шрамов, большей частью — незримые. Котена видела их сквозь лес песен, замечая на месте сердца лиходея пустоту, черное пятно, провал бездны. Из него-то он черпал силу, из него-то проистекал неудержимый гнев. Он избрал их с Вен Ауром целью своей мести, хотя и сам толком не понимал, чем они виноваты перед ним. Вен Аур же сражался за себя, за пережитые страдания и разлуку с верной женой, за будущих детей.

Он отражал выпады Вхаро и в долгу не оставался. Из благородства он не использовал силу Хаоса, рубясь лишь в человеческой форме. Вхаро же лишь больше злился, чувствуя себя оскорбленным этим снисхождением.

«Вен! Надо было просто выбросить его за борт! Он бы не переплыл океан и не нашел нас!» — твердила Котена, прижимая руки к груди и заслоняя живот, точно один взгляд Вхаро мог навредить ее будущим малышам. Нет, выбросить за борт — слишком просто. Она чувствовала, что лиходей не остановился бы и на пустынном острове. Он бы добрался до них в любом уголке света, чтобы обрушить свою тьму.

Вхаро занес меч для нового удара, но Вен Аур ловко пригнулся и полоснул противника по груди. Тот отшатнулся и чуть не упал. Он тяжело дышал, и Котена даже нахмурилась, понимая, что Вен Аур при любом раскладе теперь сильнее. Впрочем, муж по воле лиходея пережил два серьезных ранения, и это был его первый поединок в человеческой форме после исцеления.

— Сдавайся! — великодушно предложил Вен Аур.

— Чтобы Генерал Моль четвертовал меня? — ухмылялся Вхаро, выплевывая кровь, когда рукоять оружия противника ударила ему в лицо.

Он решительно выплюнул зуб и вновь кинулся в атаку. Соперники испытывали друг друга на прочность, то изматывая, то сцепляясь ожесточенными сериями ударов и блоков.

Вхаро занес меч, и тот пролетел за локоть от головы Вен Аура. Обступившая толпа дружно ахнула. Все пребывали в напряженном безмолвии, все желали победы Вен Ауру. Вхаро истекал ненавистью ко всем, желая каждому мучительной смерти. Он завидовал, поняла Котена, он страшно завидовал, ведь у всех пассажиров этого корабля в душе плескалась песня. То недостижимое, что он по собственной воле сломал. Вхаро проигрывал, Вен Аур теснил его серией выпадов, нанося удар то сверху, то сбоку. Сабля сталкивалась с обоюдоострым мечом, издавая надрывный лязг стали о сталь. Лиходею оставалось только защищаться, он рычал и разбрасывался бранными словами. Но проклятья не достигали Вен Аура. Он уверенно наступал, готовясь нанести решающий удар.

Котена понимала, что только так наконец-то закончатся их горести: Вхаро тянулся за ней от самой родной деревни, как моровое поветрие. И все же, когда Вен Аур повалил лиходея, чтобы пронзить его сердце, Котена ощутила странный отголосок жалости, которую она никогда прежде не испытывала к врагам. Все-таки Вхаро просто лишился своей песни, а жена его заслуживала наказания, как и те, кто высмеивал его в деревне. Возможно, он тоже мог бы стать «иным», но он разминулся с кораблем надежды. Разминулся с жизнью.

«Значит, так надо», — подумала Котена, отгоняя сомнения. Но Вхаро вновь избежал клинка, перекатившись по палубе к своему оружию. Он вскочил на ноги, но кинулся не на противника, а на одного из воинов, которые обступили поединок. Видимо, надеялся вновь шантажировать, приставив к горлу клинок.

Своей целью он выбрал безусого отрока, который только-только учился держать саблю и испуганно жался к отцу или старшему брату. Вхаро кинулся на него, рассчитывая либо убить, прорвав цепь обороны, либо прикрыть себя для отступления. При всем его вечном отчаянии, лиходей не желал умирать в честном поединке. Что ж, его выбор. Вен Аур не мог допустить, чтобы пострадал кто-то из друзей. Он кинулся наперерез и стремительно рубанул Вхаро наискосок по спине. Враг издал болезненный вопль и повалился ничком.

Толпа расступилась, отходя от залитой кровью палубы. Этот корабль еще не ведал убийств, но, кажется, настал тот день, когда пришлось просоленным доскам испробовать на себе вкус смерти. Вхаро некоторое время не шевелился, Вен Аур стоял над ним, подозрительно приставив кончик меча к шее поверженного врага.

— Жив, зараза, — фыркнул он, когда Вхаро слабо пошевелился и вскоре сел на колени.

Вен Аур волей клинка заставил его приподняться. Вхаро только тяжело дышал, покачиваясь из стороны в сторону. Он проиграл и больше не сопротивлялся.

— Убей меня! — тихо проговорил он, но потом подался вперед и воскликнул: — Убей и освободи! Ты знаешь, каково это? Знаешь, каково убить собственными руками «зов»? Это как расколоть надвое душу, нет у меня больше души! Сколько лет уже нет! Я горю заживо, так избавь от этой муки, она слишком затянулась. — Он закрыл лицо руками, но потом со всей силы ударил сжатыми кулаками по палубе. — Убей меня, истыкай ножом, снеси голову! И дай возродиться! Хаос примет меня, я вернусь домой!

Вен Аур с гордостью победителя вскинул голову, отзываясь:

— Не избавлю. Высадите его на этом острове. Так велела моя жена.

Глаза Вхаро расширились, он кинулся в ноги Вен Ауру, умоляя скороговоркой:

— Нет! Только не это! Я не хочу оставаться в одиночестве один на один с ним! Со Змеем! С тишиной! Он идет за мной! Он через меня придет в ваш мир! Слышите!

— Ты преувеличиваешь свое значение, — скривился Вен Аур, ведь он тоже побывал в пасти у Змея.

После этого исчезли из него хвастовство и заносчивость. Он стал мудрее и, возможно, великодушнее. Но Вхаро не просил помилования. Лицо его искривилось гримасой боли и предельной злобы. Котена отчетливо видела это, стоя немного поодаль. Но она осмелела, подступая к поверженному противнику. К тому же над ним неизменно кружили Огневик и Генерал Моль.

— Не хочешь остров? Ладно, будь по-твоему. Свяжите его, — небрежно приказал Вен Аур. — Мы выпустим тебя возле разрыва Барьера. Иди обратно в Хаос, возможно, ты сможешь жить там. Мне жаль тебя, Вхаро. Жаль, что ты перепутал зов и любовь.

Янычары начали подступать к Вхаро с тугими веревками, а Вен Аур отвернулся. Его чествовали как победителя, поднимался гвалт народного обожания. Но Вхаро, который еще мгновение назад смиренно припадал к доскам палубы, раскидал в гневе сторожей и кинулся вперед. В нем пробудилась сила для последнего рывка.

— Себя пожалей! — прошипел он, стремясь добраться до отнятой сабли.

— Вен, сзади! — истошно выкрикнула Котена.

Но прежде, чем ее избранник успел среагировать, она дикой кошкой кинулась вперед с кинжалом лиходея, который неведомо как остался у нее в руке. Она и не заметила, а теперь подлетела быстрым соколом, ранив Вхаро в плечо.

Клинок впился глубоко, пробил сухожилия. Враг, зарычав от нежданной боли, повернулся к ней, и Котена выдернула нож. От страха за свою жизнь она вонзила клинок ему в грудь, вытащила и снова вонзила, хотя могла бы остановиться. Но он как будто сам кидался на нож — и еще раз, и еще, дырявя мехи легких, захлебываясь кровью, захлебываясь неправедной жизнью.

Что-то происходило, что-то страшное. Котена позабыла все слова, позабыла и свое имя, и песни вокруг. В ее руках оставалось лишь жало смерти, сжатое за рукоять до побелевших костяшек. И по нему сочилась чужая жизнь. Жизнь ее врага, ворона, сгоревшего феникса. В миг удара ее пронзил далекий отзвук старой-престарой песни, обветшавшей и изуродованной. Но все же не тишины…

Вхаро привлек к себе Котену, вцепился в ее плечи, жадно приникая к ней, к своей погибели. И показалось, словно на лице его отразилась торжествующая улыбка блаженства, избавления, перепаханная страданием человеческого тела.

— Котя… — только рассеяно донесся голос Вен Аура.

Ох, любимый все еще звал ее этим детским именем, все еще считал ее маленькой доброй девочкой. Котена же стояла, сжимая обеими руками окровавленный нож. Ее синий сарафан заливала кровь Вхаро, она же брызнула в лицо, когда враг резко отпрянул назад и упал навзничь, тихо говоря лишь ей одной:

— Спасибо, Котена. Я всегда знал… кх, всегда… что ты сильная. Спасибо!

Палубу вновь залила кровь, очень много крови. Вхаро умирал, Котена несколько мгновений стояла над ним в воцарившейся тишине. Никто не праздновал победу, потому что все ожидали, что его поразит клинок Вен Аура. Случилось иначе. Случилось… Еще никто не осознал, как именно. Но сама Котена уже все прекрасно понимала. Она вновь убила, нож не дрогнул в руках. Но, когда пришло осознание, она выбросила оружие за борт, чтобы соленые волны смыли с лезвия кровь, изъели его коростой и растворили. Она желала, чтобы это оказалось ее последним убийством на пути к новой жизни.

— Ты сильная! Это жестокий мир… Так всегда и бывает, кх, — хрипел Вхаро, молящим жестом протягивая руку к Котене.

Она в порыве милосердия опустилась на колени рядом с ним и положила его голову к себе на колени. Кровь заливала подол, но Котена не замечала. Никто не приближался, все уже понимали, что лиходей больше не представляет опасности.

— Ты возродишься в Хаосе и услышишь истинный зов, — проговорила Котена, и ее начали душить слезы. Но ни единой не скатилось по щекам.

Она убила Вхаро. Она чувствовала, как исходит жизнь из его искореженного тела. Но он впервые по-настоящему улыбался. И плакать хотелось не от убийства проклятого разбойника, а от того, что по мере приближения к смерти в нем вновь пробуждалась уничтоженная много лет назад песня. Тишина отпустила его. И он радовался. Но одновременно покидал мир живых. Как будто нельзя иначе.

— Мечтал ли я о такой смерти… Аур… Какой же ты везучий! Береги ее! — выгнувшись в последней судороге, воскликнул Вхаро.

Он рассмеялся, но возглас застыл, иссяк последним вздохом. Глаза его померкли, черты исхудавшего лица разгладились. Он ушел. Его муки завершились. Котена прекратила их своею твердой рукой.

— Это сделала я. Я убила его, — проговорила она, когда ее мягко поднял на ноги любимый муж.

Тело постепенно охватывала легкая дрожь.

— Котя… — ободряюще начал Вен Аур.

Он намеревался утешать ее и успокаивать. Но Котена оставалась спокойна, она лишь смотрела на окровавленные руки и клялась себе, что на Забытых Островах больше никто не причинит другому вреда, никто не посмеет уничтожить песню.

— Котя? — отозвалась она, решительно выпрямляясь. — Чье это милое мягкое имя? Юлкотена убила его своей рукой.

— Он страдал. Он умер в тот день, когда уничтожил свою любовь, — понизив голос, кивнул Вен Аур.

— А Юлкотена убила его сегодня. Все. Закончилось.

— Закончились его муки. Возможно, Хаос поможет ему возродиться, — обнадежил ее Вен Аур.

И корабль снялся с якоря.

***

Вхаро остался лежать на досках палубы, вскоре его тело унесли в трюм, а кровь смыли водой. Вновь заскрипели снасти, поднялись паруса, весла вгрызлись в толщу воды. И «Надежда» отправилась дальше в свое странствие к неведомым берегам.

Котена же еще несколько дней не могла избавиться от запаха крови на своих руках, она рассматривала их, лежа рядом с Вен Ауром в ночной тишине.

«Существовал ли у него шанс на другое избавление?» — спрашивала она себя, но знала ответ — нет, не здесь, не в этом мире, не в этом теле. И все же Вхаро ушел, вновь обретя свою песню. Мало ли это? Много ли? Не ей судить. Тревога за любимого, Хаос, духи или судьба направили ее в тот миг — не столь уже важно. Все совершилось, все миновало. Корабль неизменно шел дальше, сменялись волны, сменялись времена.

— Вот и он, Разрыв Барьера, — возвестил через три дня пути Огневик. Он радовался, что возвращается домой.

— Край света! — поражались люди на корабле.

Барьер и правда светился совсем рядом, он вставал невероятно яркой прозрачной стеной, переливался у края воды радужными бликами, искрился от прикосновений ветра. Но на его ровной поверхности зияла огромная расселина, прорезавшая его целостность, как клинок, разрубивший доспех. Из Разрыва Барьера сквозило холодом, оттуда же доносилось множество неведомых звуков. Несколько раз в океане вблизи него колыхались смутные тени, один раз выпрыгнул из воды огромный морской змей, покрытый зеркальной чешуей. Но он не напал на корабль, лишь задумчиво принюхался и скрылся в поднявшейся пене глубин.

— Это и есть тот мир, откуда вы родом? — спрашивала Котена, смотря издалека на Разлом. Ближе корабль не подходил.

— Да. Но мы видим его иначе. И я раньше видел его иначе. Кажется, я и правда превращаюсь все больше в человека, — ответил Вен Аур и обнял ее.

— Что ж… Пора, — опустив голову, сказала Котена.

И из трюма вынесли тело Вхаро. Затем его спустили в одну из старых лодок. Огневик, попрощавшись с Вен Ауром и новыми друзьями, вызывался проводить в последний путь обретшего песню.

— Он родился в Хаосе, значит, в Хаосе и упокоится, — согласился с женой Вен Аур, когда она предложила такое погребение их врага.

Лодка плавно скользила по волнам, Огневик летел рядом, но направляло ее что-то другое, некий зов Хаоса, который забирал свой осколок, затерянный в мире людей, забывший путь домой. Приблизившись к Разрыву, тело Вхаро вдруг начало таять, исчезать, и вскоре осталась только изодранная одежда. А тело обратилось прозрачным сиянием, которое рванулось вперед, в воронку, и Котене показалось, что она увидела огромную огненную птицу. Феникса, что возрождается из пепла.

— Хаос принял его, — с печальной радостью проговорил Вен Аур, помахав напоследок и Огневику, который устремился вслед за сиянием, вскоре потонув в темноте неизвестного мира.

— Мы верим, что душа возрождается до тех пор, пока не находит истинный зов. Хаос направит его, — торжественно проговорил Генерал Моль.

Котена верила ему, она знала: теперь ей слышалась в числе прочих еще одна песня. Вхаро не удалось превратить ее в отражение собственной пустоты. Зато она вернула ему зов, пусть и такой ценой.

«Больше никто не потеряет свою песню! Никто из этих людей на корабле!» — поклялась Котена, оглядывая притихший народ, ее народ. Она уже давно ощущала, что несет за них ответственность, направляя их и ободряя. Они с Вен Ауром вели Иных к Забытым Островам, чтобы вернуть тем землям память.

— Вы должны научить людей и созданий Хаоса жить вместе, — вторя ее мыслям, проговорил Генерал Моль.

— Но разве это возможно? — удивилась Котена.

— Вы тому живой пример.

— Но почему?

— Я оставил вас тогда, возле Пустыни Теней, чтобы поговорить с «древними» в Хаосе. Раньше я не прислушивался к ним и только сражался. Теперь я стал мудрее. — Генерал Моль нахмурился. — Вот что я узнал от них: Барьер рано или поздно рухнет, как и Охранные Камни.

— Это ведь и есть конец света, который предрекают в древних книгах. И придет Змей! — испугалась Котена, Вен Аур тоже прислушался и насторожился.

— Пророчества говорят, что к этому времени Змея усмирит Страж Вселенной. К тому же Змей не приемлет песен, он боится их, он боится настоящей любви! — поведал Генерал Моль. — Возможно, именно она отгонит его. Но вот люди… Они могут уничтожить себя сами. Им так сложно принять кого-то непохожего на них. Вам придется написать свою книгу, разнести ее молвой сказок и легенд по обе стороны от Барьера. Тогда, возможно, люди и обитатели Хаоса научатся слушать друг друга и понимать. Ведь те и другие разумны. Оба мира равны. Возможно, когда мы поймем это, то все вместе победим и Змея.

— Да ведь и сами люди не умеют друг друга слушать. Идут войной друг на друга, брат на брата! — вздохнула Котена.

Ей вспомнилась осада, вражда братьев, восстание в Империи Велла, сожженная родная деревня. Мир оставался неизменно жестоким, пусть иногда и прекрасным. В нем теснились рядом ненависть и любовь, верность и предательство. В нем писали книги кровью и слагали песни из чужих трагедий. Но в нем же играли свадьбы, соединялись любящие сердца, рождались дети, строились избы. Ради этого стоило сражаться, ради этого стоило написать свою книгу, чтобы поведать всем о великой песне мира. Ради мира, а не войны. Ради любви, а не смерти. Ради согласия, а не вражды. Ради жизни.

— Пока Барьер стоит. Но настанет день, когда он истончится. Тогда разделенные падут. Умеющие слушать — услышат Песню Миров, — пообещал Генерал Моль.

***

«Надежда» продолжила свое странствие. Ее паруса трепали штормы, уши закладывало от грома, глаза слепили молнии. Но корабль, взлетая на гребнях волн и падая в провалы между ними, преодолевал невзгоды. Он упрямо шел вперед. Не сдавалась и дружная команда.

После долгого плавания через много дней и ночей с мачты донесся радостный возглас:

— Земля! Впереди земля! Много земли!

Черная полоска сначала едва различалась за горизонтом, но она приближалась, вырисовывались очертания заливов и бухт неизведанных мест. Вскоре из бирюзовой дымки выплыл самый настоящий остров, не скала и не крошечный осколок суши, а земля. Их земля.

Корабль причалил, и Котена впервые за долгое время с наслаждением ступила босой ногой на твердую землю, на траву, вдохнула напоенный ароматами воздух. Перед ними расстилались цветущие берега, среди раскидистых деревьев прогуливались животные, которые вовсе не боялись людей, над головой искрился Барьер. Впервые за долгое время сердце наполнилось умиротворением.

— Мы дома, — сказала Котена своему народу, улыбаясь. — Теперь это больше не Забытые Острова. Мы придумаем им новое имя.

— Острова Песен! — предложил Вен Аур.

— Острова Иных, — поддержал его Генерал Моль, но затем торжественно обернулся к высыпавшему на берег народу. — Слушайте все! Вен Аур и Юлкотена отныне ваши правители.

— Что? — поразились хором оба. — Но мы же… Мы просто кузнец и…

Но недоумение потонуло в общем радостном гомоне:

— Юлкотена! Вен Аур! Ура! Ура Юлкотене и Вен Ауру! Вы привели нас на новую землю! Вы привели нас домой!

Люди громко кричали, подбрасывая в воздух шапки. Они высыпали из корабля, кто-то обнимал деревья, кто-то катался по траве. Они чувствовали единство с этой новой неизведанной землей. Котена неуверенно сжимала руку мужа. Она понимала, что дальше их ждут, возможно, еще большие испытания. Но все же в тот миг ее переполняла их общая радость. Они нашли новый дом, они победили жестокую молву. И над Забытыми Островами разнеслась громкая песнь ликования.

— Отныне вы Вен Аур I и Юлкотена I — князь и княгиня Забытых Островов, — повелел Генерал Моль и вместо короны возложил им на головы сплетенные ребятишками венки из полевых цветов.

Котена вышла вперед и с улыбкой на лице уверенно возвестила:

— Здесь мы сможем создать новый мир, свободный от противоречий Хаоса и людей.

«Хаос, я узнаю твои загадки! — думала она. — Я верю, однажды наши миры найдут общий язык и победят Змея. Однажды мы докажем всем, что можно жить без войн, можно не делить мир надвое. Ведь все едины и равны. Мы все — создания единой песни».

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Content

Эльф Сумеречный Иная. Песня Хаоса