Токарева Мария

Сны Эйлиса. Книга I

Пролог

– Этот мир обречен. Но пока он умирает, мы еще повеселимся.

На вершине башни из серого камня стояли двое мужчин. Надменные манеры и безупречная осанка первого выдавали в нем безраздельного хозяина твердыни. Преподнося невеселый факт, он хищно оскалил мелкие зубы. Лишь слегка вздрогнули длинные пальцы, сжимавшие трость с набалдашником из янтаря. Или тому виной оказался колючий ветер?

Порывы развевали полы темно-желтого парчового камзола, который оживлял не слишком молодое лицо с острыми чертами. Ярким пятном выделялась пышная копна медово-русых волос, легкомысленно торчавших во все стороны. Однако облик повелителя оставался серьезным, а взгляд – тяжелым.

– Радж, не надо! Думаешь, Эйлис умер? – отвечал ему второй встревоженно. На нем лежала печать бесконечной усталости. Сутулый, в изодранном буром доспехе из драконьей кожи, он зябко накидывал на голову капюшон. Тень скрывала юное лицо с карими глазами и заостренным носом. Но облик не отражал груз лет, который нес за плечами вечный странник.

– Если учитывать, что в нем осталось всего семь живых человек, точнее льоров-чародеев, то да: Эйлис умер, – немного раздраженно отзывался собеседник. – Ты ведь Сумеречный Эльф, неудавшийся Страж Вселенной. Тебе ли не знать, что случилось! – Он запнулся на миг. – Полагаю, ты знаешь даже больше меня.

Скорбный взгляд Сумеречного Эльфа потеплел, подернулся подобием надежды. Страж отвечал, а на его потрескавшихся крупных губах едва уловимо читалась улыбка:

– Знаю. И ты ошибаешься… Нет. Эйлис не умер, он просто спит.

– Ты считаешь, кто-то в силах разбудить каменных истуканов? Или превратить холодные глыбы в леса? Прошло уже почти четыреста лет, и ничего не изменилось. – Чародей развел руками, приподнимая причудливо изогнутые черные брови. В его тоне не было и капли сожаления.

Льоры – короли-чародеи – никогда не нуждались ни в подданных, ни в советниках, ни в военачальниках. Все решала великая магия. Хотя у подножья башен возникло когда-то несколько деревенек, но это не особо трогало правителей. До тех пор, пока не началась катастрофа их мира, пока не добралась до самих королей.

Владения янтарного льора Раджеда Икцинтуса расстилались на все четыре стороны света до самого горизонта. Но вид с вершины башни представал удручающий – сизо-бурая каменная пустыня растекалась небрежными штрихами, сливаясь острыми пиками скал с тускло-синим небом. Больше ничего не существовало, только в отдалении шелестело темными пластами волн Янтарное Море. За ним располагался восточный материк, владения иных льоров-чародеев. Пейзаж там ничем не отличался. Весь Эйлис поглотила «каменная чума», мир уже многие годы не жил, но и не умирал.

И лишь в башнях колдунов скрывались живописные сады, в которых гуляли зачарованные животные, били подводные ключи, светило ненастоящее солнце. Господа утопали в праздности и вражде друг с другом.

Льоры стремились когда-то выяснить причины окаменения, однако никто не дошел до истины. Ни древние книги, ни внимательные наблюдения не дали ответов. Все понимали безотчетно лишь одно: в Эйлисе что-то сместилось, пошло неправильно на уровне всего магического поля.

Общими усилиями, возможно, чародеи узнали бы правду, но не сумели прекратить давнюю войну. Особенно Раджед и его ненавистный сосед Нармо Геолирт – самые сильные, властолюбивые. С чародеем, талисманом которого была кровавая яшма, велась борьба уже несколько веков. Они неизменно что-то делили, скованные долгом взаимной мести.

«Противостояние, ненависть, неприязнь – каменный Эйлис уже не помнит иных слов», – вздохнул Сумеречный Эльф. Он вечно пытался что-то доказать Раджеду, бессмысленно упорно, до яростных ссор. Зачастую он демонстративно уходил из башни, отправлялся в странствие по иным мирам. Однако каждый раз возвращался, давая льору повод для насмешек. Ох, знал бы чародей об истинных причинах… Да он и не желал вникать, только хвастался богатствами и красовался перед самим собой.

– Если бы вы занимались чем-то, кроме интриг… – отозвался Эльф и нахмурился: – Но то, что ты намерен предпринять на этот раз, переходит всякие границы дозволенного.

– Отчего же? – нехорошо блеснули желтые глаза Раджеда. – Льор с помощью магии может получить все, что захочет. Даже если это находится в другом мире!

– Но ведь речь не о вещах!

Кулаки Сумеречного невольно сжались, рука потянулась к тонкому мечу, висевшему в ножнах за спиной. Он остановился и заставил себя успокоиться. Проклятый Страж Вселенной мог испепелить все вокруг, не сходя с места. Но на большую силу и больше ограничений: он не имел права! Не имел права вмешиваться, ни вредить, ни помогать, только каждый миг смотрел ленты судеб из тысяч параллельных миров. И страдал от ненужности вот уже две с половиной тысячи лет.

«Двадцать пять веков я проклят. Нас было тринадцать, из разных миров, с разными судьбами. Тринадцать добровольцев, верящих в возможность добра без зла. И Семарглы так хотели создать защитников Вселенной, так желали уничтожить зло на корню… Но, видно, есть законы мироздания, против которых нельзя идти. Они вторглись туда, куда недозволенно любым человеческим существам. Эх, забытая легенда. – Сумеречный поежился, отвлекаясь от воспоминаний. – Впрочем, какое дело до всего этого Раджеду?»

Льора мало интересовали истории древних времен, он четыреста лет алчно и эгоистично правил своей частью Эйлиса из башни. Прихоть и очередная навязчивая идея оставались его неизменными ориентирами. На этот раз в зеркале миров он увидел новую драгоценность, которую возжелал в свою коллекцию. Только не редкий самоцвет и не уникальный артефакт – живое существо. Сумеречный негодовал от новой неприятной игры «заклятого друга».

– А ты попробуй, останови меня! – нагло смеялся Раджед, всегда помня, что Эльф обычно не вправе вмешиваться.

– Знай же, ох, знай, что… – Страж осекся, чтобы не выдать тайну; на лбу его вздулась венка или ее видимость. Тело – лишь иллюзия, привычная оболочка духа. Чародеи же жили десять человеческих сроков, но оставались людьми из плоти и крови, способными умереть от заклинания или клинка. Несколько раз Эльф отводил неминуемую гибель от друга, порой соглашался с опасными и противоречивыми планами льора, но на этот раз помогать не собирался.

– Что? – посмеивался Раджед, поглаживая узорный лацкан камзола. – Считаешь, я недостаточно хорош? Или, гром меня порази, уже слишком стар?

– Радж! Ты не понимаешь! Ты просто ничего не понимаешь! – качал головой Эльф.

– Да будет тебе, друг мой. Наслаждайся! Пока жив, – махнул ему рукой льор, спускаясь сквозь бесконечные лестницы внутрь башни к зеркальному порталу.

Через него проступали контуры другого мира, живого мира, веяло ароматами лета, долетали голоса людей. Но не это интересовало чародея, он высматривал среди толпы один-единственный объект, точно прибыл на аукцион антикварных вещей.

Чародей ненасытно тянул воздух узкими ноздрями, не переставая улыбаться. Вскоре нечеловечески зоркий взгляд впился в интересующее создание. Раджед протянул руку к зеркалу, кисть прошла через стекло, которое скорее напоминало парящую в невесомости воду.

– Вот ты где! – почти пропел льор бархатным тоном. Портал в мир Земли давал янтарному чародею невероятные преимущества по сравнению с другими правителями Эйлиса. Но Раджед не злоупотреблял путешествиями в параллельный мир, разве только для личной забавы. Из-за новой задумки и случилась очередная ссора с гостем.

Сумеречный Эльф с глухим ворчанием предпочел удалиться, растаяв в воздухе. Вновь и вновь разыгрывалась драма чужих жизней, но не его. Он лишь вечно наблюдал. И на этот раз снова злился от бессилия.

«Неужели настали те смутные времена, когда мир жив только во сне? Ох, Эйлис-Эйлис, где же твоя душа?» – устало подумал Эльф, рассматривая иссохшие земли каменного мира, паря над ним в облике черного ворона, пока его друг наслаждался началом новой опасной игры.

Глава 1. Софья-София

Москва, 2010 год

«О нет! Опять!» – расширились синие глаза Сони. Она схватилась за голову, нервно теребя заколку в длинных русых волосах.

– Прекрасная София, зачем же снова вы молчите? Ведь когда обещают золотые горы, надо говорить либо «да», либо «да, конечно!» – отчетливо вырисовывалось на чистом альбомном листе, лежащем перед ней.

В тот день город плавился от июльской жары, над Москвой висел легкий смог от сотен машин. Солнце раскаляло асфальт, просвечивало через листья деревьев. Завесой ему не служили даже опущенные занавески, закрывавшие окно небольшой девичьей комнаты. Софья Воронцова не любила часы до полудня, когда яркие навязчивые лучи светили прямо в глаза, мешая читать или рисовать. Но ныне не это заставляло нервно кусать карандаш и заодно небольшие губы.

Настали школьные каникулы, поэтому шестнадцатилетняя девочка собиралась посвятить день рисованию. Получалось у нее не слишком профессионально, но фантазией владели далекие миры. Часто она выписывала филигранными штрихами неведомую башню посреди леса. Но с возрастом пейзажи становились все более мрачными. Почему-то рощи и дубравы сменились пустыней из камней. Не оставалось ярких красок, только тусклые карандашные линии.

Родители списывали все на подростковую депрессию. Да и сама Софья не считала смену настроения в картинах чем-то необычным. Она была замкнутой. Ее тяготил двадцать первый век, наполненный слишком быстрой сменой событий. Она же точно затерялась во времени, ошиблась эпохой, самим образом мыслей. Даже в ее гимназии слушать исключительно классическую музыку и читать в шестнадцать лет творчество Сартра и Фромма казалось чем-то ненормальным, за что она и прослыла странной, слишком «заумной».

Из друзей – всего две-три такие же чудачки, которые любили читать и не ходили по дискотекам. Скромная и осторожная, как барышня из девятнадцатого столетия, спокойная и рассудительная, она не нажила врагов. Но среди людей нередко чувствовала себя невидимкой, отдыхая душой только в кругу семьи. Остальные люди, сверстники, почти не донимали, поэтому устраивало и одиночество. Ни друзей, ни врагов.

Но вот снова на чистом листе проступили письмена. Кому могло прийти в голову разыграть ее? Кто мог оказаться в ее комнате без ведома домашних? Никто!

Странные послания начали появляться в конце мая, однажды вечером, когда закат играл оранжевыми переливами. Первая запись, возникшая в альбоме, гласила: «Я – янтарный льор-чародей Раджед Икцинтус. Согласна ли ты стать моей королевой, прекрасная София?»

Она решила, что это и правда чья-то шутка. Даже ответила с иронией: «Нет, господин льор. Мне и дома хорошо».

Тогда Соня закрыла альбом, рассмеялась и забыла на какое-то время о странном приветствии. Но на следующий день обнаружила новое, где некий Раджед расписывал красоты своего королевства, настойчиво убеждая, что она многого лишится в случае повторного отказа. Тогда захотелось разузнать у близких и знакомых, кто ведет с ней такую иносказательную переписку. Но все только отнекивались.

Настоящее оцепенение Софья испытала, когда в ответ на ее очередной отказ бумага проявила сама собой буквы. Сначала они напоминали не то видоизмененную арабскую вязь, не то иероглифы. И лишь спустя пару мгновений изменялись в привычный алфавит, словно какая-то неведомая сила работала переводчиком.

«Магия!» – самое верное слово, которое возникло в сознании. И участница странного спектакля восприняла это отнюдь не с восторгом, особенно когда пожелала показать «переписку» родителям, а альбомные листы нежданно опустели, словно кто-то подменил их, пряча свои неоднозначные наглые предложения.

Тогда-то Софья и вовсе испугалась, ведь это лишь в глупых фильмах герой с радостью принимает как данность попадание в другие миры. В обычной жизни человек впадает скорее в ступор от необъяснимых и пугающих явлений. Больше всего томило, что никто не видел этих писем. А то, как они возникали, первоначально наводило на мысли о собственном помешательстве.

Она выбросила свой старый альбом, но настойчивый льор оставлял письма в школьных тетрадях, в блокнотах, иногда на магазинных чеках и случайных обрывках бумаги. Один раз даже на запотевшем зеркале в душе, чем вызвал негодование. И никто, кроме нее, не видел насмешливых сообщений.

Вот уже второй месяц Софья жила в безотчетной тревоге. Некий янтарный чародей обладал нездоровым чувством юмора и нечеловеческой настойчивостью, раз так упрямо возникал в совершенно неожиданных местах. Сердце сжималось от предчувствия чего-то недоброго.

С каждым днем обращения становились все более нетерпеливыми, порой напоминая угрозы. Софья иногда не отвечала, но некто упрямо заваливал ее вопросами. Порой он сам пропадал на несколько дней, однажды отсутствовал неделю, в течение которой казалось, будто все закончилось. Видимо, у льора по ту сторону миров возникали свои дела. Соня скоро поняла, что это создание не житель Земли. Хотя не верилось, что за завесой привычной реальности хранятся тайны, о которых помышляли лишь фантасты и мечтатели.

Если бы только перенести в этот серый мир хоть каплю сладости всех грез. Вместо веселья и захватывающих приключений с прекрасным рыцарем «принцесса» получила только бессонницу, темные круги под глазами и нескончаемый испуг.

Порой он проходил, отпускал и забывался, ведь ничего страшного не происходило. Но порой накатывал, словно волна цунами, сметая самоутешение и разумные доводы. Может, и правда безумие? Галлюцинации? В это проще поверить десятикласснице из Москвы двадцать первого века. Проще усомниться в своей вменяемости, нежели принять факт того, что она недвусмысленно понравилась чародею из другого мира. Час от часу не легче! Оба варианта не устраивали; оставалось только гадать, почему именно ей выпал этот нелегкий жребий.

И вот в этот погожий день, когда все впитывало ликование жизни от тепла, Софью бил мелкий озноб. Все ее существо сжималось от предчувствия чего-то жуткого. Нечто приближалось к ней, нависало, словно огромный паук.

– Мама… Мамочка… Ну, возьми же трубку! – шептала Соня отчаянно, едва попадая по клавишам простенького смартфона, едва не плача. Страх щекотал в горле, сдавливая голову. Ведь на ее попечение оставили трехлетнюю сестру Риту, которая безмятежно возилась на диване, рассказывая мягким игрушкам неразборчивые сказки.

Казалось, только возвращение родителей способно все исправить, отогнать этого злого духа, который называл себя Раджедом. Он требовал, чтобы обычная девушка с Земли стала его королевой, но через каждую строку читалась лживость обещаний.

– София, сколько времени уже прошло? Можно было и ответить, – возникли новые строки. – Выбор за вами.

Карандаш выводил в ответ неверные каракули, бумагу в этот раз окропили соленые слезы:

– Разве вы оставляете мне хоть какой-то выбор? Вы предлагаете стать своей королевой. Но я не желаю! Вы упорно не слышите меня. Уходите! Прошу вас, уходите! Оставьте меня в покое!

Ответ непривычно задерживался. Переписка напоминала общение в социальной сети, с той лишь разницей, что выйти не удавалось, как и добавить собеседника в «черный список». На секунду робкая надежда подсказала, что льор послушался. Но нет, Софья уже достаточно изучила характер некого Раджеда, чтобы понять: этот человек – хорошо, если хотя бы человек – не остановится ни перед чем. Поэтому лишь скупой обреченностью повеяло от возникших вскоре строк:

– Хм… Полагаю, это все издержки нашего сухого общения. Я намерен вытащить вас из этих скучных серых будней вашего мира. Думаю, самое время показать мой мир.

«Что же делать? Может, бабушке позвонить? Или в милицию? Бред… Бред полный!» – судорожно думала Соня, заламывая тонкие пальцы.

Родители не отвечали; они поехали в субботу за покупками. А их дочь тем временем не находила себе места.

– София? София? Вы вновь замолчали? Что случилось? Что ж… За два месяца мы достаточно друг друга узнали. Я думаю, настало время, чтобы вы увидели меня воочию, – констатировала запись. И после нее все пропало. Лист ослепил белизной, от которой сердце оборвалось.

Последнее послание буквально вдавило в витую спинку стула, почудилось, что стены с зелеными обоями и беленый потолок теряют стройность очертаний, скручиваются. София поперхнулась воздухом, заставляя себя дышать размеренно, чтобы не потерять сознание. Она буквально каждой клеткой кожи ощущала, как некто приближается. И отнюдь не к входной двери.

Он появился из большого гардеробного зеркала, как и полагается всем потусторонним тварям. Застыл нечеткой темной тенью за гранью стекла.

Софья в исступлении бросилась к Рите, закрывая собой притихшую сестру. Маленькое солнышко с рыжеватым хохолком, она всегда несла радость и покой. И теперь ей угрожала опасность, потому что ничего доброго от иномирного пришельца ждать не приходилось. Соня и обычным-то людям редко верила, а здесь и подавно.

– София! – проговорило существо бархатным голосом, с деланным удивлением продолжая: – София, куда же вы? Ох, ну как всегда!

«Как всегда», – раскатывалось эхо в голове. Соня кинулась к двери, пытаясь сбежать, сбежать куда угодно, прочь из квартиры. Может, все дело в их трехкомнатном жилище или в старом панельном доме? Может, здесь и до этого являлась злая сила?

Но вряд ли. Софья ощущала, что льор найдет ее в любой точке мира, даже галактики. Его самодовольный тон лишь подтвердил опасения. Она сгребла в охапку захныкавшую Риту и уже переступила порог коридора, когда наткнулась на незримую преграду, о существовании которой ничто не предупреждало.

«Магия, злая магия!» – четко подсказывали уголки сознания, готовые верить невероятному. Только даже в них не нашлось плана действий на такой случай. Никаких планов, никаких идей – только крошечная птичка в узкой клетке. Да еще не одна, да еще с более беспомощным созданием на руках. Пальцы дрожали и теребили желтый сарафанчик ребенка.

Софья оглядела свою комнату, ища подобие выхода или… оружия. Хотя какой из нее боец! Она и на физкультуре нормативы едва-едва сдавала со своим худощавым телосложением и плохой координацией движений. А против магии, как она подозревала, не сработал бы ни один прием и опытного бойца. Кругом пространство стягивалось тугим узлом ловушки. К горлу подкатывал ком слез, но глаза оставались сухими, а разум – лихорадочно ясным. Он точно заносил в незримый документ все, что происходило в эти мгновения.

Вот она наткнулась на прозрачную стену, вот стояла посреди собственной комнаты, которая вдруг стала чужой. Вот зеркало подернулось рябью, как вода под порывом ветра, и растворилось, сделалось проницаемой мембраной, дверью, из которой сначала показался высокий сапог, напоминавший старинные ботфорты, а затем и весь человек в золотистом камзоле, наподобие одеяния господ из восемнадцатого века. Он словно сбежал с маскарада, лишь торчавшая во все стороны грива выбивалась из образа.

Пришелец стряхнул с себя остатки черного дыма с зеркальной рябью и повернулся к оцепеневшей Соне, которая лишь плотнее прижала к себе сестру.

– Приветствую, София, – сказал льор. Без сомнений, это был именно он. Чародей. Если бы только поверить этому, потому что сознание упрямо твердило, будто происходящее просто сон.

– З-зачем вы пришли? – с трудом произнесла Софья, рассматривая колдуна. Тот с видом хозяина уже развалился на белом диване, точно на мягком троне.

– Хотел видеть тебя. Разве не очевидно? Столько времени в переписке. – Мужчина рассмеялся, от чего в уголках его хитро прищуренных миндалевидных глаз сложились нити морщинок. Выглядел он лет на сорок, хотя лицо казалось достаточно молодым. Но в каких-то ракурсах проступали небольшие складочки вокруг глаз и рта, сложенного в пугающей загадочной улыбке. В ней обнажались не совсем ровные зубы. Впрочем, эта неровность придавала какой-то шарм, но оценить интересную внешность не позволял нараставший испуг.

– Это все-таки вы писали все эти… письма, – сбивчиво ответила Соня. Отпускать ее не намеревались, однако льор вел себя достаточно спокойно.

– Да, я! Раджед Икцинтус, янтарный льор, собственной персоной предстал перед тобой. Я прошел через грань двух миров лишь затем, чтобы повторить свою просьбу.

И он тут же, нечеловечески проворно вскочив с места, оказался совсем рядом с Софьей, которая жалась к невидимой преграде за спиной.

Пришелец заглянул в лицо жертвы, позволяя рассмотреть себя еще ближе: резкие скулы, желтые глаза, странно изогнутые изломанной линией черные брови. Но необычный облик не воспринимался, потому что Софья цепенела, как мышонок в присутствии кота. Помыслить, что кто-то пришел к ней из другого мира с честными благородными намерениями, она не могла. Не так устроено это мироздание…

Страх сцепил голову стальным обручем. Стены прыгали узором зеленых обоев, летели разноцветные «мухи», накатывала преступная слабость. Озноб, выламывавший суставы, подкашивающий ноги, вдруг сменился волной апатии. Все тонуло в темноте – ее предел потрясений был пройден. Она так и сползла вдоль магической стены, не смея уронить сестру. Сознание покинуло ее. Может, к лучшему. Почудилось, что так возможно сбежать, уйти от этой навязчивой галлюцинации, раствориться в кошмарных снах, чтобы не верить в эту деформированную реальность.

– Соф… София? Что это с вами? – С лица мужчины на миг слетела маска самонадеянности, но тут же вновь восстановилась, расползлась неизменной полуулыбкой. – О, досадная мелочь.

Кто-то подхватил ее, но Соня едва ли осознавала это, какое-то время блуждая на грани яви и нави, слушая нестройный гул в ушах, который чудился стенаниями призраков. Кто же плакал о ней и зачем? Не плачут о живых. Неужели ее пришли убить? Да за какие грехи? Она еще никому не делала зла, она никого не предавала, ни от кого не отрекалась. За что-то настигает наказанье без вины. Несправедливость загребает руками своей жадной воли тех, кто слабее, тех, у кого нет зубов, чтобы впиваться в ее незримые кисти. Но все лишь тени привидений, искрящихся во мраке и тающих в лучах летнего солнца.

Хотя нет… Кто-то на самом деле проводил тонкими длинными пальцами вдоль ее лица, убирая осторожно пряди растрепанных волос. Кто-то чужой, потому что она не помнила слегка пряный запах этих ладоней.

Софья лежала на диване, легкий синий сарафан, в котором она сидела до этого, спутался складками, стесняя ноги.

Создавалось впечатление, что ее бережно перенесли на кровать. Хотелось верить, что это вернулись родители, что все произошедшее – страшный сон, действие нежданного теплового удара. Но стоило лишь повернуть голову, чтобы новая слабая надежда на избавление растаяла: напротив сидел тот же самый пришелец, льор Раджед Икцинтус.

– Очнулась, хорошо, – кивнул мужчина, на миг задумавшись. – Как видишь, я не маньяк и не убийца. Или как там у вас их еще называют? Я знаю, что ты могла придумать самой себе. Но, поверь, это все не про меня.

Софья погружалась на самое дно отчаяния. Пробуждение не принесло ни капли облегчения.

– Рита, – только с ужасом пролепетала Соня, заметив, кого спокойно держит на коленях мужчина. Ребенок выглядел менее напуганным, чем старшая сестра, видимо, не понимая возможной опасности. Доверчивая маленькая принцесса, верящая в добрые сказки! Или уже овеянная каким-то волшебством? Проклятый колдун!

– Да, давно я не видел детей в нашем мире, – пробормотал едва слышно льор, отвернувшись, точно желая скрыть истинное выражение своего лица.

В тот миг Софье даже стало интересно, что же случилось с его миром. Но вновь все заменила игра, желтые глаза заискивающе мерцали:

– Так что, ты намерена стать моей королевой?

– Верните мне Риту, тогда я скажу! – твердо ответила Софья, вставая. О себе она уже не думала, все ее внимание приковала маленькая девочка, которую держал на коленях опасный незнакомец, заперший их обеих в ловушке.

– Вот это наглость, – картинно повел свободной рукой Раджед, другой придерживая Риту. – Нет, моя дорогая София, я тратил магическую энергию портала не для того, чтобы снова гадать ребусы с условиями.

– Но ведь… Я вам ясно ответила еще с первого… контакта: я никуда не хочу идти! Ни в другой мир, ни… – Предательская влага все-таки выступила на глазах. После обморока не осталось сил сдерживаться.

– Ох, София, слезы здесь не помогут. Ты только портишь свое милое личико, – отозвался с мнимой заботой чародей, поправляя кремовое жабо богатого одеяния. Будь он хоть трижды из другого мира, но вел он себя не лучше какого-нибудь олигарха, возомнившего себя властителем вселенной. И это невольное сравнение разозлило Софью, она сжала кулаки, буравя взглядом собеседника:

– Вы просто приказываете мне, а не спрашиваете!

– Приказываете? Я сделал все, как ты хотела: ты станешь королевой янтарной башни, – намеренно путал факты Раджед, покачивая ногой, отчего пряжка на его сапоге противно позвякивала.

Софья покраснела от непривычного гнева, внутренне вновь холодея от тоскливой бессильной тревоги.

– Я не хотела этого! Отдайте Риту!

Расплакаться вновь, упасть в обморок – самый простой путь. Или, возможно, согласиться на все, что ей так навязчиво предлагали? Софья вдруг задумалась, что половина ее легкомысленных одноклассниц, пережив первый испуг, согласились бы. Но не она. Нет-нет! Никогда и ни за что она не собиралась изменять своим принципам. И нахальные намеки чародея не увязывались с персональным «кодексом чести».

– Если я отдам ее, ты пойдешь со мной в другой мир? – тут же заинтересованно склонил набок голову льор.

– Нет! Отдайте Риту и уходите! В моем мире хватает и других девушек, которые с радостью кинутся на ваши «золотые горы»! – внезапно с яростью выпалила обычно застенчивая Софья.

Раджед на миг как будто остолбенел, но потом рассмеялся:

– Какая самонадеянность! О! Просто невероятная!

И после этого лицо его исказилось, подернулось какими-то нечеловеческими чертами, которые скорее придавали ему сходство с хищной птицей. Чародей гневался, теперь уже не играл. Тогда Софье стало по-настоящему жутко. Она желала бежать прочь, но лишь отступила на шаг, а потом поняла, что просто обязана вырвать из цепких лап льора свою сестру. Даже ценой собственной жизни, потому что в противном случае оставаться на Земле не имело смысла. Она бы уже никогда не решилась взглянуть в глаза родителям.

Софья кинулась наперерез помрачневшему чародею, простирая руки к младшей, но лишь опрокинулась на столешницу, спотыкаясь о перевернутый стул: льор уже очутился вновь по ту сторону зеркала, медленно тая в дыме. И на руках у него испуганно сжимала кулачки Рита, маленькая беззащитная Рита, затянутая на другую сторону портала.

Произошло непоправимое!

Софья кинулась к отвердевшему стеклу, барабаня по нему руками и ногами, стремясь разбить. Но оно сделалось прочнее стали, оставляя в пустынной комнате.

– Верните сестру! Прошу! – кричала, проклинала, умоляла Софья, давясь накатывавшей истерикой.

– Только если ты последуешь за мной, – указал на нее пальцем чародей. – Я дам тебе время на размышления. Ты еще поймешь, чего себя лишаешь.

– Нет! Постойте! Рита-а-а! – захлебывалась рыданиями, мольбами и бессильными приказами Соня, извиваясь возле зеркала, приникая к нему лицом и раскрытыми ладонями. Ее словно уносил огромный водоворот, разверзалась под ногами воронка.

– Спи, дитя, в прозрачной колыбели, – напевал тем временем Раджед, скрываясь в анфиладе бесконечных отражений. Рита обмякла на его руках. Напоследок он слегка обернулся, впившись пронзительным взглядом в Соню, властно провозглашая: – Если хочешь получить обратно сестру, то три раза постучи по зеркалу кусочком янтаря, затем произнеси мое имя. Портал откроется. Я жду тебя, прекрасная София!

– Козел! Проклятый старый козел! – крикнула она вслед самое обидное, что удалось придумать. На большее сил не оставалось, Софья вновь сползла вниз вдоль зеркала. Двигаться не хотелось, как и жить. Даже холод ушел, уступив место опустошенности: мир стал прежним, но не хватало самой важной его части – Риты. На диване все еще лежали разбросанные мягкие игрушки, в ее комнатке все еще стояла кроватка со смятым одеялом. Но девочка исчезла, и старшая сестра ощущала себя виноватой, тихо всхлипывая:

– Это все из-за меня. Рита… П-прости, это из-за меня! Не надо было… нет…

Разум погружался в тяжелый полусон, нападала нервная зевота, сводившая челюсть. Какое-то время Софья как будто ждала, что все изменится само, все встанет на свои места без ее участия. Но вскоре поняла, что невозможно избежать злого рока. Все ее страшные предположения сбылись, она еще с начала проклятой «переписки» опасалась, что кто-то из ее родных пострадает, и почему-то сразу подумала на младшую. Так и случилось, точно накликала. Хотя вряд ли… Не надо было провоцировать чародея. Но он просил слишком настойчиво, он слишком явно врал, точно наслаждаясь своей ложью, полагая, будто люди слишком примитивные создания.

Новая волна злости помогла подняться. Как и ожидалось, магическая стена пропала. Теперь можно было идти, куда угодно. Да некуда, ей остался один только путь – через зеркало.

Соня обошла всю квартиру, еще раз горестно удостоверившись, что ей не привиделся произошедший кошмар. На ней точно сошелся клином весь белый свет, она буквально слышала шепот, подсказывавший, что никто не преодолеет это испытание за нее. А ведь она так привыкла всегда оставаться в стороне, наблюдать за чужими успехами с молчаливым одобрением. Самое лучшее, что она могла – это получать неплохие оценки в школе. Больше ничего особенного. Ни выдающихся открытий, ни спортивных достижений. Она точно пряталась в раковину от этой жизни. Но вот ее поддели, открыли, точно настиг ловец жемчуга, который намеревался присвоить морскую драгоценность.

Софья подошла к столу, ловя себя на мысли, что прощается со всеми предметами. Раскрытые листы перебирал поднимавшийся ветер: июльское солнце заволокло облаками, надвигалась буря. Подходящая погода! Пусть! Пусть так!

«Приходи одна. Никому не говори. В противном случае ты никогда не увидишь сестру», – гласила последняя надпись, сама собой возникшая в ее неизменном альбоме.

– Ну да, конечно, не убийца он… А пишет как типичный бандит. Льор еще, называется, – утирая то и дело выступающие слезы, шептала Софья, сминая бумагу в ледяных руках. Звук собственного голоса немного успокаивал.

«Напоминаю: чтобы войти в портал, три раза постучи по зеркалу кусочком янтаря», – уточняла небольшая приписка.

– Кусочком янтаря? – встрепенулась Софья и обнаружила гладкий оранжевый камешек возле альбома. Она сжала его в ладони. Янтарь оказался теплым, словно его напитывало солнце. Чужой талисман.

Софья положила его в карман джинсов, когда переоделась, точно собралась в поход – брюки, куртка, майка. Да, именно поход. Она отправлялась в неизвестность, в другой мир. Вот только раньше она даже в туристических поездках с палаткой никогда не была, предпочитая комфорт и безопасность. Казалось, что если не высовываться, то ничего и не случится. Но какие звезды указали на нее янтарному льору?

Не оставалось времени сокрушаться, ведь неизвестно, что случилось бы с Ритой, чего стоил для нее неестественный магический сон. Скорее! Скорее, даже если страшно, даже если ноги не слушались и пальцы трясущихся рук не желали завязывать шнурки кроссовок да рвали молнию небольшого рюкзачка. В него поместилось немного, и то, насколько эти вещи были необходимы, тоже не удавалось оценить. Взятый на кухне большой нож Софья завернула в широкий шарф, хотя скептически воспринимала шанс ранить льора холодным оружием.

«Почему это со мной? За что… за что это мне? Нет, это не реальность – это кошмар. Кошмар. Только я не могу проснуться!» – думала вскоре Соня, стоя возле зеркала, рассматривая свое отражение. Чье же это лицо? Трусихи, способной лишь на словах дерзить? Или человека, который может нести ответственность за то, что говорит? О нет, она расплачивалась не за свою дерзость. Вина лежала только на льоре-чародее. Раджед Икцинтус… При упоминании одного этого имени накатывал отрезвляющий гнев, подавлявший бессилие и панику.

Софья с минуту простояла в замешательстве, усмиряя бурю метавшихся мыслей, а затем постучала три раза по зеркалу осколком янтаря:

– Раджед Икцинтус… Раджед Икцинтус. Раджед Икцинтус!

Отражение пошло до отвращения знакомой рябью, портал разверзся перед ней, и Софья сделала шаг за грань неизвестности…

Вскоре в комнате никого не осталось, лишь записка любимым родителям: «Я вернусь! Мы обе вернемся!»

Глава 2. По ту сторону

Из портала сквозило холодом. Бесконечный коридор зеркал отражал хрупкий девичий силуэт, но вскоре он сменился круглыми сводами пещеры. Впереди распростерла вороновы крылья тьма, позади все еще соблазнительно мерцал синеватый контур зеркала.

Софья на миг обернулась, тоскливо различая через дымку привычные предметы своей комнаты. Сердце сжало малодушное желание бросить все и вернуться, привести на помощь более опытных и сильных людей, снова спрятаться в тени чужой силы. Но чутье подсказывало, что могущественный льор просчитал и предусмотрел возможные варианты побега. Похоже, он в некоторой степени верил в нее, ведь встречались в мире и другие девушки, которые не решились бы пойти в неизвестность, даже под страхом навсегда потерять младшую сестру.

Легче от такой мысли не стало: что бы ни думал на ее счет Раджед, поступил он подло. Софья яростно кривилась и сжимала кулаки до белых костяшек. Хотя кого она собиралась ими ударять? Даже и сжимала неверно: большими пальцами внутрь. Впрочем, сдаваться жертвенной овцой она тоже не намеревалась, скорее, пошла бы на смерть. Много силы умирания в юной душе, сложнее выжить и выцарапать из чужих цепких пальцев то, за чем она ступила через край миров.

Портал, казалось, высасывал из нее по крупице жизненную силу. Она замерзла и одновременно запыхалась, почти ощупью перемещая ноги по каменному полу. Сталактиты и сталагмиты срастались колоннами, но все тонуло в дымке нереальности происходящего.

«Это не сон, Соня, это не сон!» – твердила себе невольная путешественница, подогревая свое стремление злостью. Но до этого, чтобы побороть панику, она в какой-то момент словно ушла в себя, отгородилась от неразборчивой реальности незримой ширмой. И именно в таком состоянии без лишних мыслей и почти без ощущений ступила в портал, иначе ноги подкосились бы. Теперь же состояние лунатика помешало бы в случае опасности. Все чувства постепенно обострялись.

– Похоже, больше нет смысла скрываться, – донесся голос из ближайшей стены, откуда с невозмутимостью давней привычки вышел высокий человек, который приветствовал: – Софья!

– Кто вы? – испугалась Соня. За прошедшее утро ей с лихвой хватило незнакомцев, возникавших то из глади зеркала, то из молчаливости стен.

– Можешь назвать меня «волшебным помощником», – приветливо обратился к ней незнакомец в бурой накидке из странной ткани, напоминавшей чешую крупной рептилии.

Незнакомец во всем контрастно отличался от льора. Последний предпочитал яркие щегольские камзолы, новоприбывший одевался как странник-пилигрим. Раджед обладал тонкими властно сжатыми губами, длинным узким носом и немного раскосыми глазами с хитрецой. Пришелец из стены грустно смотрел крупными карими очами, слегка скрытыми капюшоном, из-под которого выступал заостренный нос, а губы контрастно выделялись ярким алым пятном, пухлые и чувственные. Однако внешняя красота не добавляла доверия к нему. Даже наоборот.

– Мне не кажется, что вы мне поможете, – помотала головой Софья. В ней с раннего детства сочетались странная недоверчивость ко всем и извечное ожидание чужой поддержки.

– Дело твое, верить или нет… Тьма я или свет. Помощь иль беда, я и сам не разберу никогда, – пропел незнакомец простенький экспромт, но остановил себя, зависая призраком над землей. – Я сумрак. Сумеречный Эльф. И… Мне многое ведомо. Спрашивай, пока во мне свет. Иначе, если настанет тьма, все ответы станут ложью.

Лицо его подернулось тенью невыразимой печали, разливавшейся рябью по тихой воде мнимой насмешливости. Но Софья только еще больше робела в присутствии нового сверхъестественного существа. Несмотря на его приветливость, он не производил впечатления создания света, ниспосланного ангела-хранителя или проводника во тьме.

Цель его визита мучила неопределенностью, как и все события, постигшие с начала этого безумного дня. Нервы натягивались струной и лопались, как тучи, что окутали город и где-то в отдалении за порталом извергали из себя тонны воды, сопровождаемой громами и молниями.

– Я устала от того, что вы все надо мной смеетесь! Сила не дает вам такого права! Даже с ней вы не лучше обычных людей! – четко разнесся бесстрашный клич бессильного создания. Софья вытянулась, как солдатик-новобранец на первом построении, и подняла гордо голову.

– Успокойся. Я не смеюсь. Это… м-м-м… нервное, – мягко прервал ее отчаянное восклицание странный человек, настойчиво призывая: – Спрашивай.

Софья сглотнула ком гнева, ставший поперек горла. В тот момент она испытывала больше возмущения от сознания, что ею играют, словно куклой, водят по невидимой доске, как пешку или фишку на полотне настольной игры. Вскоре пришел иной страх: если Раджед Икцинтус не единственный могущественный маг, а их множество с самыми разными секретами силы, то мир Земли – ее родной мир – находится в неизбежной опасности.

В таком случае показалось разумным вернуться и предупредить всех. Но под сердцем тоскливо заныло от того, что она может никогда не увидеть Риту. Странно, что уже вполне разумная девочка, способная отличать своих от чужих, не плакала на коленях у льора. Видимо, он уже тогда заколдовал ее. Как он посмел! Как же он посмел!

Гнев! Он перекрывал здравые размышления Софьи, стоило только вспомнить тот миг, когда король-чародей открыл портал, унося сестру. Нет, мир Земли все равно не поверил бы в россказни о невиданных мастерах магии, объявил бы сумасшедшей. А вот спасти сестру казалось реальной задачей, хотя Соня не представляла, с чего хотя бы начать. Обычно у героев всегда создается продуманный план действий. Но в ее случае все скрывал туман случайных событий. Впрочем, раз уж прибыл некто, настойчиво требующий вопросов, не стоило отказываться от такой возможности хоть что-то разузнать.

– Я иду в потусторонний мир? – спросила она у незнакомца, висевшего в нескольких сантиметрах над землей. Но эти странности уже успешно игнорировались перешедшим грани привычного разумом. С той самой минуты, как она вошла в портал, Софья объявила себе, что отныне ничто не заставит ее изумиться до потери сознания. Всякая магия и любая неожиданность делились отныне ровно на две категории: полезное и опасное.

Незнакомец, очевидно, принадлежал к первой, особенно, когда продекламировал:

– Нет, ты просто перемещаешься между мирами. Ваш мир – один из многих. Эйлис – еще одна далекая планета со своими законами. Соединяют их вот такие порталы. Как знать, может, человечество скоро тоже изобретет нечто подобное.

Софья кивнула, еще раз убедившись в нейтральности намерений существа. «Волшебным помощником» его называть не удавалось, потому что никакой настоящей помощи он не предлагал, скорее «справочное бюро».

– Так… Чем опасен Раджед?

– О! Очень многим, – протянул собеседник, театрально закатывая глаза, отчего Софье показалось, что над ней здесь все намеренно издеваются, зная наперед, что случится в следующий миг: – Он один из самых сильных магов в Эйлисе. Но главное его оружие – самоуверенность и хитрость. Опасайся его обмана! – Человек предостерегающе поднял руку. – И еще… если он предложит тебе что-то отведать с его стола, отказывайся, как бы ни была голодна.

– Он намерен отравить меня? – удивленно приподнялись брови Софьи.

– Нет-нет, как ты поняла, он вообще не хочет убивать тебя, – помотал головой некто, еще раз подтверждая невеселые раздумья переходящей через границу миров. Стать игрушкой в руках чародея – участь едва ли более завидная, чем смерть.

– Да уж… И на том спасибо, – брезгливо фыркнула Софья, с надеждой и скоро пришедшим ей на смену отчаянием отворачиваясь: – Вы не будете мне помогать? Впрочем, это я уже вижу.

– Это твой путь, Софья. Ты должна пройти это испытание сама, – пристально поглядел на нее Сумеречный Эльф с теплотой и участием, которые отразились в его глазах. – В последний раз, когда я вмешался со своей силой в жизнь одного мира… Впрочем, тебе этого лучше не знать.

Он вновь натянул маску шута, хотя за миг до того Софья могла поклясться, что не встречала более несчастного и бесприютного создания за всю жизнь, столько боли и немого обреченного негодования выразило его лицо.

– Что за мир такой… Эйлис? – крикнула поспешно Софья, замечая, что нежданный посланец неизвестных сил намерен вновь раствориться, пройдя сквозь стену.

– Окаменевший умирающий мир, – донесся слегка приглушенный голос из-за гладкой породы. – Да минуй такой рок Землю! Да минуй Землю я…

Софья испуганно стиснула зубы, стирая тыльной стороной ладони испарину со лба. Последние слова незнакомца заронили в ее сердце тревогу о судьбе собственной планеты. Пока ее глушил нескончаемый страх за жизнь и здоровье Риты, но со временем это гнетущее чувство обещало вырасти в нечто куда более тяжкое, чем предостережение чудаковатого призрака.

Невеселый путь продолжался, острые камни с упорством цепких колючек рвали тонкие подошвы кроссовок. Она не помнила толком, во что одета. Судорожность сборов подсказала лишь верное сочетание предметов на такой случай, но стерла их названия. У вещей не осталось имен, только назначение, как всегда случается во все упрощающие минуты опасности. Лишь от чувств сложно избавиться. Помимо привычных пяти терзали еще множество новых, казалось, изобретенных этим переходом, в котором потерялось и застопорилось само время.

Вскоре портал родного мира скрылся за изгибом дороги. До того Софья шла, судя по ощущениям, в гору, а потом узкая тропа пошла под уклон. Когда забрезжил свет впереди, собственное тело разделилось на самостоятельные центры: ноги продолжали идти, руки совершали ненужные движения, то сжимаясь в кулаки, то судорожно теребя лямку рюкзака. А сердце билось где-то в горле, подбираясь к голове, отчего Софья рисковала позабыть все полученные советы. Но ясный разум в ее случае являлся единственным крошечным шансом выбраться благополучно обратно. Знать бы как!

Наверное, впервые в жизни она оказалась в такой ситуации, когда абсолютно не ведала, чего ждать от следующего утра, да и наступит ли оно вообще. Перехитрить льора казалось невозможным. Уступить ему – тоже немыслимым. Бросить родную сестру – просто кощунственно.

С тяжелым вздохом неизбежности Соня переступила грань второго портала, выбравшись в другой мир тоже через зеркало. Мутное, в тяжелой раме, оно представляло собой запыленный памятник эпохи барокко-рококо, разве только мотивы резных завитушек не походили на земные. В их витиеватом плетении скалились не очень приятные создания, а вместо чудесных листиков райских кущ торчали умело вырезанные шипы терний.

– София! – тут же раздался знакомый бархатный голос, который хотелось слышать меньше всего. По сравнению с хриплыми напутствиями нежданного пришельца из туннеля, это зычное приветствие отзывалось еще большим контрастом.

Впрочем, ни тот, ни другой мужчина не понравились Соне: они не производили впечатления тех, кто способен защитить. Один являлся причиной ее злоключений, а другой оставил горькое послевкусие встречи с привидением. Но лучше уж говорить с тенями, чем снова терпеть пытливый взгляд янтарных глаз льора. Чародей поджидал у портала, восседая на широком троне, который и правда чем-то напоминал диван в родной квартире.

Софья остановилась возле портала, спиной ощущая, что спасительная дверь не исчезла за ней, не сомкнулась западней.

– Я пришла. Верните теперь Риту, – глухо прозвучал собственный высокий голос. Она не умела ни командовать, ни ставить ультиматумов, ей не приходилось вести за собой команды или тем более отряды бойцов. Но в тот миг, когда она встретилась непреклонным взглядом с льором, Софья обнаружила в себе способность четко и без ненужного вызова формулировать свои требования.

– К чему такая спешка? – вскочил с места неутомимый льор, от которого разве только искры праздности не сыпались. Танцующей походкой он подскочил к невольной «гостье». А она не видела ни его лица, ни обстановки тронного зала с порталом.

– К тому… – прохрипела Соня, давясь вновь нахлынувшей волной стресса, но заставила себя вспомнить то, с каким спокойствием она произнесла прошлую фразу, продолжая непоколебимо: – К тому, что вы похитили маленькую девочку.

– Лиитэ София, или как у вас говорят, мисс София, госпожа София, вы ведь моя гостья, – с притворным огорчением покачал головой чародей, помахивая рукой. – К чему так спешить?

Льор мягко, но настойчиво подхватил ее под локоть. Его сапоги простучали отчетливым ритмом по темному мрамору пола. Звук отразился от изукрашенного узорами каменных лепнин сводчатого потолка, затерялся в нишах стен, где притаились статуи.

В тронном зале все венчал камень, разве только на троне лежали притягательно мягкие пурпурные подушки. Льор не отказывал себе в комфорте, а Софья при взгляде на них осознала, как сильно утомилась при переходе через миры. И чародей прекрасно знал это.

Он провел невольную «посетительницу» в соседний зал, усадив на мягкий стул с высокой спинкой. Ее не собирались приковывать или пытать, но настойчивое гостеприимство не успокаивало. Она ощутила, что ноги налились свинцовой усталостью, а разум затуманился в нездоровой сонливости. Глаза ловили отблески светящихся шаров, которые парили без креплений под потолком залы, создавая мягкое приглушенное сияние.

В воздухе витал слегка пряный незнакомый аромат. Соня помнила, что так же пахли ладони льора, который тоже сел за стол. Оттиск аромата терялся в великом множестве новых запахов, порожденных яствами, расставленными на массивном деревянном столе.

– Путь через портал отнимает много сил, посидите, отдохните. Приглашаю вас к моему столу. А после покажу вам башню, – обвел рукой блюда чародей, заискивающе и внимательно рассматривая недовольную гостью.

Желудок Сони издал обидчивое бормотание, напоминая о себе. Закономерно, ведь она не только устала, но и проголодалась, дивясь кушаньям. На столе нашли свое место запеченная рыба всех размеров, крабы и кальмары, птица, и, конечно, сочное мясо на любой вкус. Гарниром к ним шли изысканно нарезанные овощи, порой даже фрукты, например, печеные ананасы. На продолговатой тарелке в сопровождении меда и крупных виноградин расположилось великое множество сыров. Все блюда с аккуратностью ювелира поливались фигурными дорожками из соусов. Легкие закуски выстраивались изысканнее, чем в самом дорогом французском ресторане, а вазы с экзотическими фруктами буквально светились.

Льор Раджед с намерением еще больше подогреть аппетит уставшей странницы впился в крупное яблоко. Кожура лопалась под натиском зубов с приглушенным треском, затем тихо поддавалась спелая пористая мякоть, по пальцам на кружевные манжеты стекал прозрачный сок. При этом льор неотрывно следил за Софьей, буквально прожигал ее взглядом. И она невольно представила, что в первые дни творения змей-искуситель точно так же соблазнил Еву попробовать плод с Древа Познания добра и зла.

Раз уж человек отличал их, раз уж ее предостерегли, то пришлось вновь собраться, вновь отогнать преступную дремоту. А приглашение к столу Софья расценила как начало мучений, твердо заявив:

– Благодарю, льор Раджед, но я совсем не голодна.

– Вот как… – вздохнул льор, пропев. – Возьмите хотя бы яблоко, лиитэ.

Он покрутил манящий круглый плод в руке, щурясь, показывая его с разных сторон. Но Соня настойчиво помотала головой, точно перед экзаменатором, который проверяет ее знания каверзным вопросом. Но если бы! В тот миг она была бы рада хоть до конца жизни сдавать сложнейшие экзамены. Лишь бы знать, что родные в безопасности.

– Нет, господин льор, – отрезала Софья, но опасалась прямо выказывать свою ненависть, добавив: – Я пришла по делу.

– Дела-дела… У всех дела, – посетовал Раджед, усмехаясь: – За четыреста лет дел я понял, что не так уж они важны. Даже самые ответственные. Все притупляет время.

В тот момент он говорил куда-то в пустоту перед собой, отчего Софья освободилась от плена пристального внимания. Она уже достаточно общалась с льором через альбомы и разные клочки бумаги, так что его напыщенные речи не трогали сердце. В конце концов, человека определяют поступки. Пока в ее глазах льор не совершил ничего, что занесло бы хоть один плюс в его копилку, одни только катастрофические минусы. И даже если бы он дни напролет вещал о всепоглощающей роли времени, шаткости мироздания и преимуществах своей роскошной башни, ненависть Софьи не затухла бы.

– У меня нет четырехсот лет на ожидание, господин льор, – холодно заявила непреклонная Софья. Пожалуй, именно непреклонность и нежелание идти на компромиссы отличало ее от сверстниц. Она и раньше часами спорила с учителями или родителями, если то или иное событие шло вразрез с ее представлениями о хорошем и плохом. А они не отличались оригинальностью, всего лишь призывали не лгать, не лицемерить, не причинять другому боль.

– А ты хотела бы, чтобы у тебя завелось столько времени? – оживился льор, и в голосе его сквозила нескрываемая новая уловка.

Софья бессильно покачала головой. Вести разговор с существом, что насквозь пропиталось обманом, казалось ей бессмысленной тратой времени. Но все же иного выбора не нашлось, поэтому Соня просто откинулась на подушки, позволяя телу немного отдохнуть. Она предчувствовала новые испытания, стараясь не обращать внимания на уставленный тарелками стол. Да и всколыхнувшаяся волна паники не позволяла голоду напомнить о себе. Похоже, о сне привидение из туннеля забыл предупредить ее, потому что стоило на секунду моргнуть, как разум погрузился в тяжелое оцепенение. Софья отвечала что-то на бесконечные речи Раджеда. Тот попытался еще раз предложить яств, но она воспротивилась, встав с места.

Однако двигалась точно в каком-то тумане, обволакивавшем ее кисеей. Она и не заметила, когда и как на ней оказалось прекрасное синее платье в пол и пропал рюкзак с вещами. Вероятно, тоже по воле магии, ведь никто даже не прикасался к ней. Вопреки ожиданиям, одеяние не стесняло движений ни корсетами, ни железными каркасами, не принадлежало ни к одной известной в истории эпохе. Складки подола и шлейфа струились водопадом чистых горных рек, рукава колыхались длинными невесомыми крыльями. Лишь по краю полукруглого ворота да на талии вились незамысловатые узоры. Одежда лишь подчеркивала природную красоту и очарование юности. Точно такое как-то раз показал ей льор в зеркале вместе с очередным посланием. Теперь же он на миг замолк, замер, отступая на несколько шагов. Он, очевидно, любовался Софьей, точно мастер произведением искусства, которое только закончил. И не находил слов для описания. Но что с того? Так даже хуже.

– Ри-и-та, – с трудом разомкнула губы Соня, воспользовавшись тем, что затихла трескотня чародея. Он сыпал цитатами из каких-то поэм, рассуждал об искусстве, о мире. Похоже, за свой век он перечитал все книги не только Эйлиса, но и Земли. Он мог хоть целиком цитировать труды Гомера, Шекспира и творцов своего мира, но его поступок с похищением это нисколько не скрашивало.

– Да-да, скоро вы с ней увидитесь, лиитэ. Но пока пойдемте! – увлекал в утомительное путешествие по этажам башни льор, лишь слегка дотрагиваясь до плеча или локтя гостьи. Похоже, он не намеревался причинять ей вреда, по крайней мере, в ближайшее время.

Софья с трудом боролась с окутывающей дремотой. Ноги уже не ныли, усталость непостижимым образом прошла, но вот ясность разума она все-таки потеряла. Она словно спала наяву, отдаленно и отчужденно надеясь, что при пробуждении все окажется просто ослепительно красивым кошмаром.

А интерьеры представали поистине сказочные. Каждый зал являл новые чудеса. В одних полыхали обволакивающим теплом роскошные камины с тонкими изразцами, окутывая свечением мягкие диваны и инкрустированные столики. В других били почти до потолка прохладные фонтаны, украшенные статуями нимф. Третьи оказывались садами, где щебетали пестрые птицы, скрывавшиеся в тени фигурно подстриженных деревьев, а в ландшафтных прудах беззаботно плескалась блестящая рыба. Встречались даже стройные олени, пушистые кролики и скрытные лисицы, но нигде не обнаружилось и следа домовых слуг, егерей или садовников. И вместо солнца и люстр везде одинаково мерцали парящие в воздухе оранжевые шары.

Во всем этом великолепии Софье становилось все труднее дышать. Комнаты сменялись одна за другой, ноги почти не ощущали под собой пола. А льор вел и вел куда-то сквозь бесконечные балюстрады и галереи, которые заплетались сложными лабиринтами, точно в одной башне собрались интерьеры всех старинных замков ее мира.

Находились покои в восточном стиле с пестрыми подушками, разбросанными на полу. Напоминало о Средних веках обширное каменное пространство арсенала-музея с невиданными доспехами, покрытыми искусной гравировкой, мечами и шпагами. Соня не разбиралась в оружии, но сумела оценить красоту отточенных лезвий и превосходной стали. Однако в те нелегкие мгновения путешествия по башне гостья-пленница скорее стремилась разбить стекло, схватить меч и всадить его по рукоятку в сердце Раджеда. Эта мысль выбила ее из пагубного полусна, в котором она почти утонула. Но себя она не выдала, догадываясь, что лучшей тактикой для нее пока остается имитация легкой заинтересованности.

– Красивые? Не правда ли? – тихо проговорил льор, гордо рассматривая мечи. Одновременно его рука очень мягко скользнула от плеча до локтя спутницы, но большего он себе не позволял. И при иных обстоятельствах такое обращение, вероятно, даже тронуло бы Соню, но не в тот день, когда была похищена сестра, когда ее саму вынудили скитаться по порталу-туннелю. Этот ненавязчивый жест отозвался лишь холодом и испугом.

Льор представлялся дремлющим драконом, которого выдавали лишь торчавшие во все стороны волосы, словно грива чудовища, спрятанного под дорогим золотистым камзолом. Но стоило сделать неверный шаг, сказать неверное слово – обрушилась бы буря.

Софья догадалась, что от ее слов зависит, проснется ли этот дракон. Но она лишь неопределенно мотнула головой на вопрос льора. Она никогда не замечала за собой таланта к ораторскому искусству, как и ведению сложных переговоров. Она не обзавелась врагами, никогда не использовала людей в своих целях, поэтому не научилась лгать и притворяться. Так же, как и ее мама, да и вся семья, в меру строгая, но неизменно воспитанная и честная.

Может быть, нотки незримого аристократизма в образе Софьи и привлекли льора, может быть, ее странные рисунки, точно она задолго до начала «переписки» предчувствовала существование Эйлиса. Но кто знает… Разве только тот пришелец из портала, некто Сумеречный Эльф.

Тем временем льор повел куда-то вниз, пространство искривлялось. И Софья почти уверовала, что минуту назад они шли по потолку. При этом комнаты сжимались и отдалялись, как при внезапном ускорении. Она терялась в догадках, то ли это они с льором так быстро перемещаются, то ли это и правда башня меняется по прихоти ее повелителя. Они очутились уже в сокровищнице, о чем свидетельствовала толстая дверь с массивными замками в виде львиных голов. Однако все затворы распахнулись по мановению одного указательного пальца Раджеда.

Он привел свою пленницу-гостью в окутанный сыроватым сумраком зал, но тут же тьму рассеяли несколько оранжевых шаров. Пришлось зажмуриться, потому что от многочисленных бликов слепило глаза. Это бессчетное золото и драгоценные камни разом блеснули переливающимися искорками. И в общем сверкающем потоке с ними сливался янтарный чародей. Он ловко вальсировал между сундуками, в невероятном восторге зачерпывая горстями золото, как самый настоящий дикарь, что ценит пагубный металл выше жизни.

Софья стояла безучастным созерцателем. Она могла оценить красоту переливающихся минералов, но никогда не понимала, зачем их добывать, обтесывать и вставлять в металлы, да еще преподносить как великое подношение. Возможно, вещи не имели для нее никакой особенной ценности, поэтому вся невольная экскурсия по замку не вдохновила ее. Или же ноющая тревога за сестру сделалась настолько невыносимой, что внешний мир воспринимался обособленным и лишним.

Ясный разум выныривал из гнетущей сонливости, а потом уступал место полубредовым предположениям и замыслам. Большая часть из них сводилась к грешному желанию уничтожить любым способом льора. Возникали фантазии, как в стремительном броске получается обрушить на него подвешенные на цепях сундуки, чтобы он задохнулся под горой собственных богатств. Схожие мысли посещали и в арсенале. Но растворялись фата-морганой, когда Соня реально оценивала свои возможности. Бессильна! Во всем бессильна! Все заменялось страхом, подсказывавшим неверные ответы на возможные вопросы. Хотелось кричать и топать ногами от несправедливости, как в раннем детстве.

Так она и шла по замку, а льор делал вид, что не замечает ее подавленного состояния. Он вновь подошел к ней и подвел к сундукам, заставляя дотронуться до золота и каменьев. На нежной ладони почувствовалась шершавость нетленных металлов. Но опущенные синие глаза продолжали хранить ледяную безучастность, не встречаясь с янтарными безднами лукавства Раджеда. Он лихорадочно шептал:

– Бери, что хочешь. Это все твое.  Бриллианты любишь? Бери! София, останься со мной! И ты получишь все это.

Он вложил в руку спутницы крупный розоватый бриллиант, но Соня скромно положила его на место к безмолвным собратьям. Раджед же поинтересовался, когда они вышли из сокровищницы и вновь поднялись куда-то наверх:

– Тебе понравилась магия башни? Я научу тебя создавать такие же миры внутри миров, управлять материей и пространством. Только останься.

– Нет, мне ничего не нужно, – помотала головой Софья, стараясь не горбиться. Но на ее плечи словно кто-то возложил тяжелый груз. Кто-то твердил, что ей суждено одной выдержать это испытание, но не подсказал, что ей делать. Одно она понимала точно: нельзя сдаваться и уступать. Пусть даже половина женщин ее мира без раздумий согласились бы оставить трудности своей жизни и утонуть в роскоши короля из другого мира. Но вся эта история слишком отдаленно напоминала благополучную сказку о Золушке, скорее уж зачарованный замок Чудовища. Но его хозяин не обладал клыками и шерстью. Однако что-то уродливое теснилось бородавчатой жабой у него над сердцем, что-то, что не позволяло ни верить ему, ни испытывать симпатию с самого начала их знакомства. Алчность? Гордыня? Или Софья увидела лишь отражение собственного высокомерия? Она не ведала, просто боялась.

– Что же ты любишь? Может, платья? – Раджед повел рукой, и перед Софьей предстал бесконечный гардероб с одеждой всех эпох и народов.

Многочисленные наряды колыхались, словно призраки или невидимки. Льор же ухмылялся, вновь едва заметно поглаживая по левому плечу, из-за спины нашептывая:

– Они тоже станут твоими! Только останься. Останься, София, ни один человек в твоем мире не подарит тебе того, что отдает льор.

– Но мне ничего не надо. Вещи – это лишь пепел, который исчезнет, – неожиданно твердо сбросила цепкую кисть Софья, выпрямляясь.

– А ты умеешь красиво говорить, – не разозлился Раджед, поворачиваясь к ней лицом. Он рассматривал ее маленькие руки с короткими ногтями и тонкими пальчиками, без предупреждения заключая в свои длинные ладони, воодушевленно твердя: – Мы могли бы часами рассказывать друг другу невероятные вещи. Останься и, может быть, я даже наделю тебя частью своей магии. Осколком бессмертия. Знаешь, сколько мне на самом деле лет? Уже четыре сотни!

– Но зачем так долго? – наивно приподнялись брови Сони. – Мне не нужно бессмертие. Ведь все, кого я знаю и люблю, тогда уйдут раньше меня.

Это она говорила от чистого сердца, не пытаясь играть перед похитителем, да и до этого не кривила душой. Только не позволяла удивлению и непониманию вырваться на поверхность, ведь больше всего она жаждала узнать, почему именно она оказалась выбрана из множества других, более уступчивых и восторженных.

– Если ты очень попросишь, то я, может, наделю бессмертием и твоих родителей, переведу их года на летоисчисление льоров. Одно твое слово согласия – и я немедленно возвращу Риту туда, откуда забрал, и осыплю тебя всеми богатствами моего льората, – уже серьезным деловым тоном ответил Раджед, отчего между бровей его залегла складка.

– Вы предлагаете мне продать свое тело за вещи и бессмертие? – с отвращением к себе и льору выплюнула неприятные слова Софья, когда поняла, что с ней просто торгуются.

– Тело? – иронично скривился собеседник, отрывисто рассмеявшись: – Ох, лиитэ, какие же все-таки люди пошлые создания. – Но глаза его выражали колкость, точно в них поселились пики терний с рамы зеркала-портала. – Одно тело мне не нужно. Я ожидаю заполучить всю вас целиком, особенно душу.

– Вы намерены съесть мою душу? – испугалась Софья.

– Зачем мне что-то есть? Я разве похож на вампира или демона? – недоумевал снисходительно льор.

– Чуть-чуть, – как-то неуместно по-детски прозвучало застенчивое замечание. Несмотря на все произошедшее, Соня не привыкла незаслуженно обижать людей.

– Будет вам, лиитэ, – отмахнулся льор. – Я не так ужасен. Нет, я выражался образно. Я бы хотел, чтобы эта непокорная мятущаяся душа нашла успокоение в моей башне.

В тот миг проступил какой-то другой чародей, не парадный портрет. А тот Раджед, что действительно понимал невыносимое одиночество Гамлета, цитатами из которого сыпал на экскурсии по замку, но все не к месту. Или тот, что мог в оцепенении нелегких раздумий величественно восседать на троне. Софья зрячим сердцем уловила лишь на короткий миг эту перемену, приоткрывшуюся за маской скучающего властителя мира. И с тем Раджедом она хотела бы действительно поговорить, понять, что так терзало его. Казалось, что тот Раджед не способен на такую подлость, как похищение с целью шантажа. Но он упрямо прятал себя от гостьи.

Внезапно Софья услышала гром, да такой сильный, какой в ее мире не приносили даже тропические ливни. Раскат разорвал искусственную тишину бесконечных покоев и анфилад.

– О, не обращайте внимания, это всего лишь гроза, – махнул рукой отчего-то встрепенувшийся Раджед. Похоже, не так уж нравилось ему это природное явление. Софья заметила вспышку молнии, мелькнувшую грозной синей птицей возле одной из бесконечных арок.

Она с невольным интересом двинулась к окну, наличие которого раньше даже не замечала. Льор не успел подхватить ее за локоть или не считал нужным. Софья приникла к узкой прогалине стекла, заключенного в тяжелую раму. Окно в большей мере напоминало бойницу. Но и этого просвета вполне хватало, чтобы узреть то, что находилось за пределами чудесных садов башни.

Пустошь!

Она расстилалась до самого горизонта замысловатым нагромождением камней и скал, озаряемых грозовыми вспышками. От неприветливости пейзажа сердце невольно сжалось, смерзлось. Софья вспомнила, что говорил ей странник из портала об Эйлисе, и тягучая горечь заблестела влагой на длинных ресницах. Она не понимала, отчего едва не плачет о судьбе враждебного мира. Но, наверное, чужие страдания всегда отзывались в ней незаслуженностью суровых наказаний. О том, что этот мир мучился, рассказывали болезненные очертания деревьев, заточенных в каменные саркофаги, безбрежные пашни, раскинувшиеся у подножья башни, на которых вместо пшеницы или риса всходили лишь осколки горной породы. Перед Софьей видением предстали те неизвестные времена, когда все цвело в этом мире, а по лугам и полям бегали такие же, как она, румяные девушки, играли ребятишки. И люди как-то налаживали свой нехитрый быт за пределами башен льоров. Было ли? Снилось ли?

Ничто не говорило об обитаемости Эйлиса. Он словно спал и лишь изредка издавал стон от терзавших кошмаров, воплощенный в грозовых раскатах.

– Он не лгал… Это и правда умирающий пустынный мир, – сдавив пальцами край подоконника, отрывисто заключила Софья.

– Кто «он»? – поинтересовался Раджед, спеша отвести «гостью» от окна, мановением руки вообще стирая его, закладывая камнем и завешивая вычурным гобеленом. Но на прощанье он бросил полный тоски взгляд на ту пустыню, что пришлось созерцать его гостье.

– Не важно. Господин льор, покажите, где моя сестра, – посмела поглядеть в упор на чародея Софья, выражая всем своим видом непоколебимость.

Вид разрушенного мира нагнал на нее еще больше уныния и презрения к похитителю. Ведь со всей его магической силой он только дурачил ее, показывая чудеса своей башни. А его владения лежали в скорбных руинах. Он пытался завлечь грудами камней? Он гордился разрушениями? Нет! Он стыдливо прятал немощь и уродство гибнущего обветшавшего мира.

– Это ли слова согласия, чтобы остаться? – возмутился в свою очередь Раджед, уже немного злясь от неопределенности. Это проступало во всем его облике, нетерпеливых и все более торопливых движениях, изогнутых в напряженной полуулыбке губах и сдвигавшихся черных бровях. Похоже, Соня оставалась для него в некотором роде шарадой, загадкой, к которой он не находил верного ключа.

– Пока нет, – оборвала она возможные кривотолки, применяя все свое очарование и такт: – Но как мне удостовериться, что вы не лжете?

Вышло неловко, ребячливо. Софья к шестнадцати годам еще ни разу не очаровывала мужчин или хотя бы сверстников, пряталась от них. Нет, все ее попытки играть в хитрую кокетку терпели фиаско. Робкая тихоня – вот кто она. Софья злилась на себя, злилась на льора, не хватало сил сдерживать гнев загнанного в угол зверька.

– Пожалуйста, вот она… – развел руками Раджед, вновь унося в ускоренном темпе через сотни комнат и просторных залов.

Вскоре показалась небольшая спальня, где под тяжелым оранжево-бордовым балдахином возвышался саркофаг, напомнивший хрустальный гроб из сказки о Белоснежке. И от невольного сравнения Софья устрашилась собственных мыслей. Под прозрачным покровом на широкой кровати лежала в позе эмбриона трехлетняя девочка, в которой безукоризненно угадывались черты Риты. Без сомнений, это была ее сестра, целая и невредимая. Она слегка шевелилась во сне, даже меняла позу, вытягивая пухлые ножки. Соня в какой-то мере успокоилась: худшие ее опасения не подтвердились. Но ни единой идеи не возникало, как поступать дальше.

– София, вы выглядите бледной, – донесся, точно из-за завесы, голос неприятно услужливого Раджеда. – Может быть, отдохнете пару дней? Самые шикарные покои уже ждут вас, мягкие бархатные подушки и пуховые перины всегда готовы избавить от усталости.

Соня только дернула плечами, отгоняя оцепенение и новые страхи, ведь никто не рассказывал ей, чем опасен колдовской сон под стеклянным колпаком. Хотелось верить, что ничем. «Хоть бы это была лишь мера предосторожности, чтобы как раз не мучить ребенка», – успокаивала себя Софья. Но любая мысль о том, что Раджед может оказаться лучше, чем прочно вошедший в сознание образ тирана, вызывала неприязнь к самой себе.

– Я только пришла вернуть сестру, – повторила, наверное, в сотый раз Софья. – Хотелось бы, чтобы вы отдали ее как можно скорее и отпустили нас.

– Вас? Обеих? – с дьявольской ухмылкой подскочил к ней льор, становясь непреодолимым препятствием между сестрами: – По-моему, об этом речи не шло в нашем маленьком договоре.

– Верните хотя бы Риту, – бессильно взмолилась пленница, непрестанно глядя через плечо льора на прозрачный саркофаг. Самого правителя башни она все это время словно не замечала; он представал для нее преградой и опасностью.

– Но если я ее верну, где гарантия, что вы не попытаетесь сбежать? – вновь торговался чародей.

– Похоже, вы сделаете все, чтобы мне не удалось. – Соня сдвинула брови. Она вновь испытала прилив ненависти, но на этот раз уже без фантазий об уничтожении врага, а бессильной, туманившей рассудок.

– О нет, лиитэ, я бы больше всего на свете желал, чтобы вы остались исключительно добровольно, – развел руками ее змей-искуситель.

– Добровольно-принудительно, – коротким сухим смешком оборвала его Софья, отворачиваясь. – По-моему, слово «добровольно» вам не знакомо, льор. Вы сделали все, чтобы никто не хотел оставаться с вами добровольно.

– Не испытывай мое терпение, София! – помрачнел от ее резкого тона мужчина. И тогда в его голосе сталью зазвучали нотки беспощадного командира. Он, очевидно, устал уговаривать ее да рассыпаться в комплиментах.

– Я не испытываю. Я просто не желаю лгать, – ответила первое, что пришло в голову, Соня, и это прозвучало ее жизненным девизом. – Вы уже достаточно измучили меня за два месяца переписки. А я вас. Теперь вы окончательно показали свое истинное лицо. Это подло!

– Что подлого в том, что могущественный чародей желает скрасить свои будни в башне обществом приятной особы? – все еще натягивал трещавшую по швам маску благодушия льор. Но Соня уже узрела, как в нем пробуждается тот самый замеченный ею дракон, как темнеют тени возле висков, как вокруг сжимается аура недоброй магии или просто невыразимой злобы.

– А у «особы» кто-нибудь спросил?

Вместо испуганного смирения ее голос порвал все рамки осторожности и говорил все, что просила разрывающаяся на части от негодования душа. Голос – не разум. Слова миновали его, их направляли лишь гнев и ужас.

– Я выбрал тебя из миллиардов таких же хорошеньких мордашек! – заметно повысил голос Раджед, сжимая кулаки, восклицая: – Да, я выбрал именно тебя! Тебя выбрал я, янтарный чародей! И ты упрямишься даже после всего, что видела в моих сокровищницах? Даже после всех чудес башни? Неблагодарная!

– Вы ничего не понимаете! Да, вы богаты, умны, красивы и сильны. Но у вас нет души! – почти закричала Софья, бросившись одновременно к кровати Риты, царапнув по гладкой поверхности неприступного саркофага. – Никакие сокровища не заменят семью! Никакая магия не сравнится с обычными радостями жизни! А этот мертвый мир… почему он стал таким? Почему ваша магия не спасла его? Где леса, где пение птиц? Не внутри башни, а снаружи!

– Кого ты смеешь обвинять? Что ты можешь знать об Эйлисе? Все намного сложнее!

Льор ожесточенно ударил кулаком по стене, срывая дорогой тяжелый балдахин, кидая его наземь и топча. Еще немного – и он бы ударил свою пленницу, но явно сдерживал себя. В нем проявилась новая грань личности, какая-то бешеная, нервная, способная причинять вполне ощутимую боль. Может, сущность изломанного воина, может, просто властолюбивого психопата.

– Льор Раджед! Отдайте Риту! Я не останусь с вами! После того, что вы сделали, как вы «пригласили» меня в этот мир, вы мне противны! – забывая о всяком благоразумии, в свою очередь, пронзительно выкрикивала Соня, отскакивая от чародея, но и не отступая от хрустального саркофага. Ею завладели эмоции, по телу разливались волны бешенства, граничащего с детской беспомощностью. Оттого-то иссякли верные слова, неловкие попытки вежливо попросить, вступить в игру. Но разве перехитрить старого прожженного лиса?

– Ну, все, гадкая девчонка! Я достаточно терпел твои колкости, достаточно отшучивался и предлагал тебе самые невообразимые подарки. Похоже, придется тебе познать гнев льора! – прорычал Раджед Икцинтус, и все заволокла густая темнота.

Глава 3. Оборотная сторона

Софья не ощущала на теле никаких повреждений, но сознание отчетливо доносило исступленный ужас недавнего падения в бездну. Еще после первого столкновения с магией объяснение происходящему находилось с трудом, поэтому стоило просто поблагодарить судьбу, что к тяжким испытаниям не прибавляются ссадины и переломы. Сумеречный Эльф предупреждал, что ее не намерены убить. Однако гнев льора проявился как-то иначе.

Темнота распростерла крылья, застилая вязкой ватой видение вещей. Но вскоре глаза мало-помалу привыкли, начиная цепляться за отдельные предметы.

Потусторонней тенью плыл во мраке огромный железный корабль, покрытый бледно фосфоресцирующими гнилушками и едва различимыми высохшими ракушками. Ноздри еще улавливали солоноватый аромат, идущий от твердых камней, но не доносилось плеска воды; только от проеденных ржавчиной бортов поднималась удушающая затхлость. Из каждой расселины сочилась темнота, лишь кое-где на камнях росли крошечные чахлые цветочки, которые создавали приглушенное свечение, позволявшее не утонуть в бескрайней темноте.

«Это был причал?» – угадывала назначение пещеры Соня, несмело ступая по камням. Все, что относилось к Эйлису, касалось сознания в прошедшем времени. Случайный вид из окна убеждал в том, что жизнь на Земле еще не зашла в тупик, откуда нет возврата, не перешла черту. А Эйлис – перешел.

Вид разрушенного корабля, вросшего носом в скалу, нагонял тоску и отчаяние, потому что нигде больше не маячило внятных ориентиров. Софья сдавила ладонями виски, ругая себя: «О чем я думаю? Какое мне дело до Эйлиса? В лапах этого изверга осталась Рита!»

Если раньше казалось, что она не умеет ненавидеть, то теперь она убедилась: это лишь от того, что не обнаруживалось настоящих врагов. Как только он появился, Софья не отыскала в своей душе и капли сострадания к участи его мира или возможности прощения в случае возврата сестры. Переговоры с лжецом ничего не дали, поэтому Софья сжала кулаки с намерением бороться. Она еще не решила, как именно, но смутно догадывалась, что все дело в портале. Если уничтожить его вслед за собой, то связь миров оборвется. Но до этого предстояло вытащить из-под стеклянного колпака Риту, а для начала выбраться самой. Но как?

Внезапно громогласной вибрацией стен раскатился по пещере недовольный торопливый голос:

– Что ж… Прекрасная София, я показал тебе все великолепие моего замка. Теперь узри его уродство, его самые темные уголки. Ты останешься в этой башне навечно, если не сумеешь выбраться из лабиринта окаменевших садов и рудников! Ищи свою сестру, ищи портал. Может быть, удача тебе и улыбнется. Но не забывай, что здесь у всего – мое лицо. – И алчным хладнокровием пророкотали последние слова: – Я устанавливаю законы в своих владениях. Я – плоть и дух этой башни.

– У вас нет души… – только тихо, измученно прошептала Соня, но лицо ее искривилось недетским отвращением и презрением, которое льор наверняка видел, раз контролировал любой уголок своего обширного жилища.

Софья заметила, что на ней уже не платье, а джинсы с курткой, на плечи вернулась бестолковая тяжесть рюкзака. Однако неведомая сила расстегнула его и извлекла захваченный из дома нож. Острое лезвие зависло в нескольких сантиметрах от лица. Откуда-то сверху раздался знакомый противный издевательский голос, который доносился как будто из невидимых транспарантов:

– Что это, прекрасная София? Кухонный нож? Вы меня, право, каждый раз смешите. Это так… по-людски. Нож против льора! Только человек из вашего мира мог до такого додуматься. Вы вообще редко понимаете настоящую опасность и силу противников. Нет, нож вам решительно не пригодится.

После этой высокопарной тирады голос умолк, а нож тоже улетел куда-то в неизвестном направлении.

– Верните Риту домой! Хотя бы Риту! – отчаянно крикнула в пустоту Софья, но голос осип: – Пожалуйста… Пожалуйста!

Однако на мольбы отвечала лишь тишина. Льор наблюдал, каждая клетка тела ощущала, как некто внимательно следит за малейшим движением. И это злило, ужасно злило, но ноги подкашивались от страха. Софья корила себя за то, что вспылила, за то, что не хватило такта промолчать, когда лишь стеклянный саркофаг отделял ее от сестры. Но она испугалась, точно малый ребенок. Она не привыкла к опасностям, не ведала, что значит оказаться в логове врага, оттого в решающий момент не поняла, как себя вести.

Да и вряд ли существовал способ убедить льора подобру-поздорову отпустить их домой, а покоряться ему за каменья… Не так ее воспитывали. И что льор предлагал делать со всеми этими несметными богатствами в мертвом мире? Он желал, чтобы девушка скрасила его будни. Вероятно, в одинокой башне он и правда скучал, но в планы Софьи никогда не входило приносить в такую необоснованную жертву свою молодую жизнь и будущее. А после уловки с сестрой Раджед заслуживал исключительно ее ненависти. После низвержения в темную бездну уже вовсе ничто не оправдывало его, ни возможные рассказы о тяжелом прошлом, ни вероятная отвага в иных обстоятельствах. Софья ненавидела и никогда не забывала обид, нанесенных ей.

Однако в те страшные мгновения возле разрушенного корабля пленница просто застывала в нерешительности, опасаясь ступать в темноте. Она сделала несколько шагов и едва не свалилась за край пропасти. На миг сердце замерло, в желудке похолодело и в голове сделалось пусто-пусто, только одна мысль оборвалась: «Это и есть смерть?»

Но трагедия не произошла, коленки скоро ударились обо что-то твердое и металлическое. Софья неуверенно приподнялась, нащупав рукой тонкие перила. Как ни странно, запыленную ладонь не царапнули ошметки ржавчины, как будто нечто, напоминавшее лестницу, состояло из золота или – что более вероятно – нетленного серебра. Должно быть, пещера при свете выглядела еще более уныло, чем в темноте: разрушенный корабль, что никогда уже не познает радость плавания, чахлые цветы на камнях и наполовину сломанная серебряная лестница.

Софье чудилось, будто она блуждает по нескончаемому кошмару с момента попадания в Эйлис, как потерянная душа в аидовом царстве, как призрак русалки-утопленницы. Да только не лежало на ней никакой вины, кроме странных рисунков из чужого мира. Соня проклинала безотчетно тот день, когда вообще взялась за карандаш. Или Эйлис сам позвал ее? Но за что подкинул такие испытания?

Она ощупью спустилась до самого низа лестницы, убедившись, что подле корабля нет никакой влаги. Водоросли высохли и еле слышно скрипели под ногами свалявшейся паклей. Софья решила, что если идти вдоль борта, то она найдет выход из башни. Однако вскоре убедилась: корабль застрял между обвалившихся скал. Камни, казалось, обладали своей волей и чего-то жадно выжидали. Может, чтобы заковать, как деревья и траву, и одинокую скиталицу в свои тесные объятья? Ненасытный могильный гранит.

Тупик, везде тупик! Соня, ориентируясь лишь по гнилушкам и странно мерцавшим цветам, поднялась обратно на плато. Она оторвала светящийся гриб, надеясь хоть что-то обнаружить во мраке, но он тут же потух.

Тогда Софья сорвала несмело мистический белый цветок и не прогадала: само растение увяло и иссякло, зато сияние по-прежнему колыхалось жемчужным сгустком вокруг ладони, позволяя с надеждой осветить себе дорогу до ближайшей стены и обнаружить еще одну пропасть – уже без лестницы – с другого борта корабля. Соня подумала в ужасе: «Ничего себе, а говорил, что убить меня не желает».

Вновь ее ждал тупик, однако она без устали проводила рукой вдоль камней, надеясь отыскать рычаг или дверь. Ни на минуту ее не посетила малодушная мысль остаться в колодце и ждать чьей-то помощи. Она упрямо шарила по стене, твердя себе: «Ничего, выберусь, и Риту найду».

Скользкая тень отчаяния подступала к ее решимости, напоминанием о всегдашнем бессилии подсказывала, что проще всего сдаться.

В голове поднимался шум, болели цеплявшиеся за камень ладони и ободранные колени, иссякало слабое свечение цветка. Софья рвала новые, опасаясь остаться снова в темноте, но помимо глаз обострялись иные чувства. Однако слух не улавливал ровным счетом ничего, как и обоняние. Разве только далекий-предалекий оттиск йода и гнили, которая осталась привидениями иссохших водорослей.

После тщетных поисков выхода между лопаток пленницы поселился тягучий тоскливый страх, который давил на позвоночник нежданной тяжестью, отчего она дернула плечами, словно чтобы скинуть его. Не помогло.

Соня устало села возле стены, уставившись на холодный прозрачный свет. Она пыталась сосчитать, сколько времени прошло. На плато росло около пятнадцати бледных светящихся кустиков, она «сожгла» уже четыре. «Почему это со мной?» – только доносился голос обиженного дитя. Софья остановилась на краю апатии и безразличия к себе. Сдерживали ее только обязательства перед Ритой. Но все стремления и планы априори прерывались силами, что во много раз превосходили ее.

Не силой человек измеряется, ох, не силой. В мире, правда, все делится именно ею. Страны устрашающе хвастают друг перед другом территориями и военной мощью. Женщины – своей красотой и ухоженностью; мужчины – удалью и тренированностью тел. Слишком много телесного и дикого. Везде. А Софья мыслила о другом: тело и богатства – только будущий прах. И многих ли спасет физическая мощь да тщеславие, когда из-за них разрушится мир, когда живые позавидуют мертвым?

Соня дрожала от холода, поэтому немедленно встала с камней. Еще один цветок почти угас, она устало подняла руку, делая вид, будто отпускает в полет светлячка. И в мерцании цветка мелькнуло нечто… Дверь!

Цветок угас, но Софья подбежала к еще одному, более тусклому, сорвала его и снова подняла руку. Сомнения исчезали полуденными тенями, когда взгляд зацепился за вычерченную ручку и плотные окованные скобами доски. Только дверь находилась… в потолке, которым оказался низкий выступ скалы, и была приподнята метров на пять от земли.

Путешественница застыла в нерешительности, ведь прыгать на такую высоту не умел никто. Она сожгла еще пять цветов, обыскивая плато, спускаясь по лестнице. Даже решилась пройти на корабль, с опаской переступив бурый от ржавчины борт.

Задумываться, почему в башне льора обретается напоминавший земные металлический корабль, не было времени. Да и не нашлось на нем ничего полезного, в истлевшей рубке не было никакой аппаратуры, и ничего не напоминало дверь. После волны жаркого воодушевления нахлынул ледяной прибой нерешительности. Все казалось, будто ответ где-то совсем рядом, будто она когда-то видела нечто подобное. Но где? И когда?

Свет цветов потихоньку иссякал. Чем больше их рвали, тем тусклее они делались и тем быстрее сгорали, словно связывались единой цепью корней и поддерживали друг друга. Цветы не люди, они лучше и быстрее понимают, как важно оставаться вместе. Хотя вечно кто-то разлучает и их своей неверной рукой, без цели и назначения.

Софья поглядела на жемчужное сияние и рассыпавшиеся лепестки в ладони: вот и ее так же оторвали от родителей, от друзей и дома, от самого ее мира. И зачем? Лишь, чтобы она выгорела дотла и потухла, исчезая без следа? Что придумал жестокий чародей? Пленница остановилась в оцепенении посреди плато, когда вновь раздался ясный голос мучителя, но уже с нотками легкого сочувствия:

– Лиитэ София, я по-прежнему не до конца рассержен на вас. Мне больно смотреть на ваши мучения. Эту пытку может прекратить одно ваше слово.

– Нет! Никогда, – крикнула в темноту Софья. Упрямство пробивалось в ней колючими шипами. Может, стоило бы схитрить и остановиться, попытаться обмануть льора. Отправить хотя бы Риту домой, а самой… Нет, о таком исходе и думать не желала. Она готовилась, сколько хватит сил, блуждать по башне, а в итоге любым способом разбить саркофаг магического сна и вдвоем с сестрой уйти через портал. Справиться бы только с кованой дверью в потолке.

– Не это слово, – с разочарованием пояснил льор, усмехнувшись: – Это так по-людски. Какие-то неведомые идеалы и принципы приносят невообразимые страдания маложивущему зыбкому телу. И все во имя чего?

– Помимо тела, есть еще душа. И ее запятнать страшнее, потому что она вечна, – твердо ответила Софья, не намереваясь уступать. Они с льором точно испытывали друг друга на прочность.

– О, какие пошли разговоры, – продолжал насмехаться мужчина. – Никак вы умереть там собрались? А обо мне вы подумали? Я не желаю прослыть губителем юных дев.

– Зато вы подумали только о себе, – напомнила бесстрашно Софья. – Я выберусь, если такова воля судьбы. А не ваша воля!

Покоряться кому-то, идти на уступки против своей веры – не ее выбор, не ее способ достижения целей. Пусть она всегда и пряталась в тени чужих побед и силы, но, может, просто не ведала своей.

– Судьба… Жизнь и смерть. И почему это тревожит существ с разумом и волей во всех мирах? Все прочие рождаются и умирают без лишних раздумий. Но, спешу заметить, «воля судьбы» здесь представлена исключительно одной фигурой – мной. – Слова вновь подернулись оттенками угрозы.

– Значит, я умру. Смерть – это не конец, – продолжила Софья, уже даже не стремясь задобрить или обмануть льора. Если он все-таки настолько разгневался, что собирался ее убить, то сопротивление не имело смысла.

Порой необходимо принять свою судьбу, только не унизиться, не отступиться, но бороться до конца. Софья вновь измерила плато нервными шагами, собирая в горсть последние цветы, чтобы увидеть то, что еще могло таиться во мраке. Ноги ее обволокла темнота и постепенно она сомкнулась и над растаявшими цветами. Теперь инфернально зеленым мерцали лишь гнилушки.

Софья вновь очутилась в кромешной темноте, стоя лицом к стене, не решаясь двигаться, когда узнала, что вокруг пропасти. Она вновь села возле скалы, точно и правда намеревалась умереть, замерзнуть, но не двинуться с места. Тело пробивало ознобом, но в разум пришел губительный покой, донося из памяти отдаленные тонкие мелодии бамбуковой флейты. Их прервал не менее тягучий и печальный голос, что прозвучал почти незнакомо, скорбно:

– Знаете, София, в Эйлисе тоже верят, что смерть – это не конец. В войне льоров полегло столько людей, что думать, будто они просто срослись с землей… невыносимо. Возможно, вы правы: Эйлис болен. Когда-то здесь были и птицы, и леса. Но потом все исчезло из-за нашей затяжной войны.

Чародей признавал ее правоту. И на миг даже сделалось жаль его, захотелось разделить эту вполне искреннюю боль. Софья умела быть милосердной и никогда не отворачивалась, если кто-то просил о помощи. Хотя такое случалось редко, друзья всегда знали, что если что-то стряслось, то их Соня всегда поймет и выслушает. Но при мысли о том, как она попала в этот неприветливый мир, в ней зажглось нечто злое, она отринула всякую возможность понять врага и отчеканила с аристократической холодностью:

– И кто же виноват в этом, как не вы? Теперь вы намерены рассказывать трагические истории своего мира? В моих глазах вы не становитесь лучше.

– Тогда сгнивай в этом лабиринте, если ты настолько глуха, что не отличаешь ложь от правды! – прорычал в ответ льор, да столь яростно, что стены задрожали.

Софья не нашла, что ответить, только порадовалась, что голос больше не будет ее доставать. Если уж льор решил сгноить ее в темном колодце, то от нее и правда мало что зависело. Но что, если он играл с ней? Если так, то где-то должен был обретаться выход.

Неизвестно, сколько времени она простояла на камнях, но у нее совершенно замерзли ноги. Еще Софью вновь клонило в сон, не магический, а от холода. Тот самый, смертельный, губительный для всего живого, ломающий волю. Но именно где-то на грани реальности и видений она вспомнила ощущение падения и полета во время экскурсии по башне. Ей тогда почудилось, точно они с льором прыгнули с пола на потолок, а потом все перевернулось.

Софья с робкой надеждой подошла к стене, дотронулась до нее рукой, даже припала ухом. Раз уж привычное восприятие вещей не работало в этом безумном местечке, то последняя попытка спастись не показалась такой уж бредовой.

Она слегка отошла, разбежалась и прыгнула обеими ногами на стену, готовясь пребольно приложиться спиной о камни, но этого не случилось: подошвы приросли к стене. По ощущениям мир немного перевернулся, теперь корабль нависал с потолка.

«Вот и разгадка!» – обрадовалась Соня, разводя руки, точно крылья, пробуя балансировать ими, но этого не требовалось. Ноги вполне уверено прошагали все пять метров, руки нащупали в темноте дверь. И из-за нее замерцало слабое сияние.

***

– Я в кои-то веки не солгал своей будущей пассии. Я рассказал ей… самое сокровенное, даже признал ее правоту. Почти покаялся. А она решила, будто это еще одна уловка! – Льор порывисто отвернулся от зеркала, которое иногда служило порталом, а иногда – прекрасной системой наблюдения за всеми и вся. Бесценный предмет их королевской династии, передававшийся испокон веков.

Лишь искаженное гневом лицо не отражало гладкое стекло. В душе льора клокотала обида.

– Сотни раз совравшему один раз веры нет, – отвечал нараспев Сумеречный. Крутя на пальце, как мяч, крупное яблоко, он вскоре осведомился: – Почему ты не начал с этого в переписке? А, страдалец?

Эльф появился вскоре после заточения Софии в подземелья. Вряд ли девушка догадывалась, что очутилась там, куда в былые времена прибывали корабли с богатыми гостями и цвели настоящие сады. В далекие-далекие времена, повергнутые в топь забвения и запустения. Тогда-то чародеи Эйлиса намного опередили развитие землян.

Ныне чародей более отчетливо помнил кровь, что проливалась в войнах льоров. Он не терзался чувством вины, ведь не он развязывал их одну за другой, но все-таки его вновь посетили мысли о масштабах бедствия, постигшего Эйлис. И равнодушные слова Софии неприятно резанули по сердцу, будто она являлась такой же глупой пустышкой, как и остальные.

– Да зачем? – отмахнулся Раджед от назойливого гостя, который появлялся, когда вздумается. – Девушки обычно думают только о нарядах и богатстве. Говорить с ними об ужасе войны – последнее дело.

– Похоже, тебе попалась на этот раз немного иная. Не пустоголовая кукла, – заметил Эльф, съедая с невероятной скоростью несколько яблок, на что обратил внимание Раджед, словно на тайное послание:

– Мне сдается, кто-то помогал ей. Откуда она знала, что фрукты заколдованы?

– Сама догадалась, – пожал плечами Эльф, прогуливаясь по зале, отковыривая со стен, как дурной школьник, каменные украшения и тут же возвращая их на место благодаря своей магии. Кажется, Сумеречный не знал, куда деть руки. Он не осмеливался поглядеть на льора.

– Как можно за две с половиной тысячи лет не научиться врать? – отошел от зеркала Раджед. – Так-так, Сумеречный. Друг так друг. Значит, ведем двойную игру?

– А я не подписывался на твои правила, приятель, – немедленно ушел от ответа Эльф, вскидывая брови «домиком», точно незаслуженно обиженный.

– Как фамильярно, – прицыкнул льор, грозя пальцем.

– Могу себе позволить, ты вообще пацан по сравнению со мной, – откровенно насмехался Сумеречный.

– Пф, м-да, – протянул Раджед. – Порой мне кажется, что ты рожден не для какой-то там великой миссии по защите вселенной, а только чтобы бездарно подкалывать людей.

– Ну, в общих чертах все верно, миссия-то провалилась, – начал со смехом, а закончил невесело Эльф, вздрогнув, но отгоняя наваждение давних дней. – Нет, Радж, заполучить Софью с помощью гипнотической отравы – это ниже твоего уровня.

– Может, ты и прав, – кивнул льор, покачивая неопределенно головой. Он подошел к зеркалу, погладил стекло и приблизил изображение, почти скрытое темнотой: – Но посмотри, что ты наделал! Теперь несчастная девочка обречена скитаться по лабиринту из садов и галерей в моей башне, пока не поймет, что выхода нет.

– Ты сам ее туда отправил, забыл? – напомнил на всякий случай Эльф, тоже приближаясь к зеркалу, но продолжая бесцельно бороздить просторы тронного зала и наматывая круги возле стола.

– Это лабиринт осознания! – недовольно воскликнул Раджед. – Я два месяца вел с ней переписку, два месяца! Потом показался во всей красе, но получил лишь дерзкий отказ. И от кого? От шестнадцатилетней простолюдинки без капли магии! – В льоре взыграла неприятная надменность. – Пусть познает величие моей силы! Пусть сломается! Хотя с зачарованными фруктами было бы все проще и приятнее.

– Но, признай, в глубине души ты надеешься, что она не сломается, ты ищешь равную себе по твердости характера, – загадочно ухмыльнулся Сумеречный, на миг с сожалением останавливая взгляд на Софии, маячившей в зеркале.

– Большего абсурда я не слышал! – мотнул янтарной гривой Раджед, напоминая горделивого недовольного льва. – Ох, мой неверный друг, равной мне не оказалась даже Илэни Тахрапзо, хотя ее сила тьмы наводит ужас на льоров.

– Равной… Может, все дело в том, что ты эгоист, который привык, чтобы восхваляли только его? – ввернул Эльф, накидывая капюшон. – Но от этого же ты утомлен скукой.

– Будто ты за две тысячи лет не извелся скукой, – признал истинные причины своей игры чародей. И правда, он уже давно сходил с ума от одиночества и неизменности вещей в своей башне. Что сады, что богатства ничуть не трогали его, как бы он ни расписывал их красоты перед Софией. Миллионы прочитанных книг не делали сердце спокойнее, а разум – яснее. Загадки вселенной все так же оставались туманны, а причины гибели Эйлиса все так же неясны.

– Это не скука. Это боль. За всех. Каждый миг, – глухо отозвался Эльф, прислоняясь к стене. – Я слышу, как рушатся миры. Ощущаю боль каждого, попавшего под жернова судьбы, впитываю их крики. А ты сиди в своей башне, раскладывай пасьянс своей жизни.

– Меньше пафоса, мой друг, меньше пафоса, – смеялся над ним собеседник, точно дразня тигра в клетке. На какое-то время Эльф явно с обидой в сердце ушел, после чего льор расположился на троне и практически задремал. Хотя мысли о Софии не давали ему покоя, как на каждый миг не оставляли воспоминания давно минувших дней. Для льоров время не текло быстрее, и порой они проклинали свои сотни лет. Они слишком «прирастали» к жизни, забывая о ее конечности. Но все же смерть шла и за ними по пятам.

Раджед вспоминал, как невыносимо тихо и незаметно угасала его родная мать, подобно упавшему желтому листу, что медленно уходит в небытие. Некогда красивая женщина с такими же янтарными глазами, талантливая жизнерадостная волшебница, вскоре после рождения сына начала терять свою магию и стремительно стареть.

Раджу не исполнилось и двадцати, в которые он выглядел еще совсем мальчишкой, а она умерла. Хотя по всем подсчетам летоисчисления льоров должна была прожить еще не меньше пятисот лет.

Она тяжело повторяла, прося сына подойти к ее скорбному ложу: «Эйлис потерял свою душу». Безвременную старость она связывала тоже с потерей души, как и начало чумы окаменения. В своей последней воле она просила найти Душу Эйлиса, но не указала, чем она представляется. Казалось, что она не успела договорить что-то чрезвычайно важное, шепча на смертном одре. И это ощущение незавершенности, недосказанности мучило Раджеда по сей день после множества лет бесконечного ожесточения в войне с другими чародеями и годами бесплодного уничтожения времени в пирах и унылых забавах.

Еще льор вспомнил, как вскоре после смерти матери погиб его отец, вернее, как Нармо Геолирт подло подстроил западню и убил его. С тех пор началась вражда с чародеем кровавой яшмы, с тех пор сердце Раджеда, казалось, тоже окаменело. И никто не мог растопить его. Он каждый день ожидал нападения, каждый миг питался духом близкой ожесточенной битвы.

Оттуда же возникали порой приступы неконтролируемой злобы, которую в присутствии Софии чародей старательно топил в издевательской льстивости. В бесконечных попытках уничтожить Нармо и забавах, которые отвлекали от сражений, Раджед уже почти забыл о словах матери.

Лишь в беспокойных снах он все еще видел Эйлис в его первозданной красоте, с травой и деревьями, среди которых прятались настоящие, а не созданные магией, животные и птицы. Теперь же его мир постепенно разрушался, и долголетие льоров сделалось только их проклятьем.

Пересохли реки, исчезли гавани, даже моря постепенно мелели. И сама магия чародеев постепенно иссякала, приобретала более грозные формы, изобретала все больше боевых заклинаний. Но все ощущали, что даже она приходит к своему финалу, оттого в башне Раджеда теперь было много заброшенных мест и садов, которые поразила чума окаменения.

На те места уже ничего не действовало, никакие заклятья, стоило только упустить момент. Безотчетно льор опасался, что когда-нибудь они все и сами окаменеют. Но лихая, гибельно веселая часть его души почти смеялась над их общей неотвратимой участью: провести сотни лет во взаимной вражде, чтобы остаться каменными статуями в каменном мире – это ли не абсурд, это ли не самая забавная трагикомедия мироздания?

Только у Раджеда Икцинтуса в башне находилась та фамильная реликвия, которой другие льоры не могли похвастаться – тот самый портал в мир Земли, через который колдун и затащил Софию. У него существовал шанс на побег.

И Нармо Геолирт сходил с ума от гнева и злобы, желая заполучить заветный артефакт. Перед алчным чародеем кровавой яшмы расстилался целый новый мир по ту сторону грани. Колдун искренне удивлялся, почему его извечный противник не использует портал по назначению.

Раджед не отвечал, он и сам догадывался, какой ценностью обладает. Зеркалом, что дороже всех сокровищ и каменьев, зеркалом живого мира, в который он неоднократно заглядывал.

Однако за годы междоусобиц, наблюдений за собой и другими льорами Раджед твердо уверовал, что их место в Эйлисе. Он сделался, наверное, фаталистом, когда осознанно разделил возможную судьбу своего мира и его правителей: либо они однажды сумеют вместе найти путь к спасению, либо сгинут тоже все вместе, как чудовищное порождение каменной пустыни. Зато в этой гонке к концу света Раджед не намеревался отказываться от мирских удовольствий. Даже напротив, он искал немедленного удовлетворения своих прихотей. Еще он часто рассматривал людей из другого мира, сравнивал, вспоминал, кто населял Эйлис. Нравилось созерцать копошение лишенных магии букашек, хотя не хотелось получать над ними власть. Но нравились симпатичные девушки, ведь в Эйлисе-то их не осталось.

– И ты опять не устоял? – оторвал от раздумий голос Сумеречного, который вечно считывал чужие мысли, когда желал. Это раздражало в заклятом друге, порой даже смущало его всезнание, но чаще злило – он-то ведал о судьбе Эйлиса. Но молчал.

– Опять и снова, – фыркнул Раджед, глянув на зеркало. – Ишь ты, догадалась, где дверь! Ничего, попадет на рудник. Пусть побродит пока, пусть увидит, где мы на самом деле прозябаем.

Лицо Раджеда подернулось негодованием, он вцепился в набалдашник трости, сдавливая крупный шар из янтаря, и вновь подошел к зеркалу.

– Зачем же показывать ей убожество этой башни? Да и всего вашего мира, – недоумевал Сумеречный Эльф. Неизвестно, когда он вернулся, ведь часто передавал свои мысли на расстоянии.

Теперь он нервно мерил шагами тронный зал, скидывая и надевая капюшон, теребил ворот кольчуги, закатывал рукава. Вскоре стянул ее и остался в одной льняной длинной рубахе, больше напоминавшей дырявое рубище. Ему словно не хватало воздуха, как перед приступом лихорадки. Он поводил плечами и кривил набок челюсть, точно тело сделалось слишком тесным для чего-то, что терзало его изнутри, чего-то, что рвалось наружу. Мерещилось, что за спиной его временами мерцают, возникая лишь на миг, то черные, то белые крылья. Это не предвещало ничего утешительного, но Раджед, хоть и неотрывно следил за другом и его превращениями, все же не двигался с места. Льор рассматривал через зеркало, как хрупкая гостья ступает по черствым камням. Он ее мучил… Зачем?

София понравилась ему, как могло показаться, совершенно случайно. Однажды он просто заметил в своем зеркале красивое юное лицо с пухлыми щечками и наивно блестящими лазурными глазами. Потом рассмотрел ее рисунки и узнал в них пейзажи Эйлиса. Почудился неведомый знак судьбы.

С той поры прошло три года, три года Раджед молча рассматривал девочку, не смея даже заговорить с ней, потом все-таки написал ей. Но пришел в бешенство, когда раз за разом ему отвечали холодным отказом. Льор не понимал, что говорит не так, что не прельщает это глупое создание. Он привык, что люди без магии всегда раболепствовали перед льорами почти в священном экстазе. В Эйлисе такие порядки завели еще восемь тысяч лет назад. Простой народ радовался любой милости своего льора. Земные девушки вроде бы не отличались. Когда София не восхитилась появлением чародея, он уже едва ли мог контролировать свой гнев. А когда нагло отчитала его, то и вовсе пробудила желание уничтожить, испепелить ее на месте. Чародей предпринял колоссальные усилия, чтобы вновь взять себя в руки.

«Ничего. Пусть побродит. Пусть подумает. Нам обоим надо подумать», – выдохнул Раджед, устало располагаясь на широком троне. Приходилось признать, что годы бесконечной ненависти по отношению к соседям-льорам иссушили его душу, сделав непригодной для проявлений настоящей заботы или любви. Пожалуй, он и не ведал о них никогда с момента смерти матери. А она любила. И отца, и своего сына. Но прошло столько лет, что память истончилась, сделавшись прозрачным осколочком стекла, осыпающейся пыльцой с крыла бабочки. Раджед задумчиво уставился в потолок, пересчитывая бесцельно лепестки на цветочной лепнине.

– Может, ты похитил ее, чтобы обзавестись наследником? – интересовался Эльф, между тем жадно приникая к кувшину с водой побелевшими губами. На них выступила синяя кайма. Пусть это тело и существовало чисто номинально, но страдания души передавало вполне по-человечески.

– Нет. Нет-нет. Об этом и речи не шло, – встрепенулся Раджед, до того пребывавший где-то за пределами замка. На него то накатывали воспоминания, то – как бы смешно ни звучало – зачатки угрызений совести.

– Почему? – вдруг внимательно сфокусировал до того неестественно ошалелый взгляд Сумеречный. Дух безумия витал в воздухе, отрывался от стен тонкими паутинками, проникал с каждым вздохом в легкие, закрадывался под одежду вдоль узоров камзола. Возможно, именно безумие заставило похитить двух девочек из мира Земли. Раджед поморщился, помахав рукой, точно разгоняя облачка дыма.

– Потому что Эйлис умирает! – осклабился ожесточенно льор. – Какой смысл выкидывать еще одного несчастного чародея в гибнущий мир? – Льор вскочил с места. – Только чтобы он плюнул в лицо своему отцу, проклял его безрассудство и созерцал ужас последних дней среди серой каменной пустоши. Мне легче, потому что я старше. А льоры Олугд и Инаи не разменяли еще и двухсот пятидесяти лет. Боюсь, они увидят тот день, когда магия окончательно исчезнет. Если раньше не случится какая-нибудь более масштабная катастрофа, которая погребет нас всех в этих башнях.

Вырвалось наружу то, что мучило его уже не первый год – все опасения, все тягучие, как смола, печали. Он ведал, что только Эльф способен уловить всю горечь, которую испытывал чародей. Уж точно не случайные знакомые из мира Земли.

Когда он увидел рисунки в альбоме Софии, в отдаленном уголке души зародилась надежда, что эта девушка тоже может разделить его скорбь об Эйлисе. О его утраченной душе. Почему же тогда он упорно прятал истинное лицо своего мира? Возможно, он и сам заплутал в правилах этой игры.

– Зачем же ты вообще тогда затащил в этот котел несчастную девочку? Даже девочек! – вопрошал Сумеречный, наверняка зная, что не получит внятного ответа. Сам он нервно теребил ворот и рукава рубашки, хватая ртом воздух, как рыба. Раджед не понимал, что с другом, но предчувствовал что-то нехорошее.

– Софию… Просто так. Захотелось заполучить эту фарфоровую статуэтку, эту сахарную фигурку. Поиграю немного – отпущу обратно, – отозвался уклончиво льор. Внешне все так и обстояло, льор имел право именно так обращаться с людьми. И чем больше друг его упрекал, тем больше хотелось его позлить, даже если все признаки подсказывали, что не следует этого делать. Друг и так мучился.

– Как видишь, она не желает принимать правила твоей игры. По какому принципу ты ее вообще выбрал? – изо всех сил сохранял спокойствие Эльф.

– Не знаю. Сам не знаю, – тряхнул головой Раджед, но лгать не имело смысла: – Просто увидел в портале однажды. Возможно, все дело в ее рисунках. Я увидел на них башню и пустыню камней.

– Значит, ты все-таки искал после стольких лет одиночества родственную душу, а не просто игрушку? – с потаенной надеждой вопрошал Сумеречный, преданно заглядывая в глаза. Вот так же, когда появился однажды вскоре после похорон отца.

Тогда Раджед – еще мальчишка – остался совершенно один в целом мире. Тогда, чуть меньше четырех сотен лет назад. В то время и пришел Сумеречный Эльф. И с тех пор то пропадал, то снова возвращался. Но неизменно оставался единственным существом, заслуживающим доверия. Раджед, наверное, и сам устал от неизменной взаимной лжи и неприязни оставшихся в живых льоров; собственного вечного обмана и фальши. Только перед Сумеречным не имело смысла лгать. И все же привычки оставались неизменными. Льор резко оборвал:

– Душу? О чем ты? Человеческая девчонка не ровня льору. Хочет она или нет, но правила здесь мои. Рано или поздно она им подчинится.

– Ты принуждаешь ее силой, – сгорбился Эльф, скрипнув сжатыми зубами.

– Нет! – запротестовал льор. – Я не таков. – Но вновь глаза его по-лисьи сузились: – Мне нужна добровольная покорность, смирение и кротость. Она сама придет. После стольких вех лабиринта каменных садов, она сама попросит о милости. И это слаще любого плена.

От предвкушения чародей почти рассмеялся, скрещивая длинные пальцы затейливым сплетением, нетерпеливо постукивая каблуками сапог по каменному полу.

– Ты зашел слишком далеко в своей скуке, – прохрипел Эльф, совершенно съеживаясь подле накрытого стола. Он опрокинул блюдо с фруктами. Яблоки и персики, сминаясь, раскатились зелеными и рыжими сферами по полу в разные уголки обширной залы, точно планеты вокруг взорвавшейся звезды.

– Да будет тебе, Эльф… – отмахнулся льор, но встрепенулся, стремительно вскакивая с трона. – Эльф? Сумеречный!

– Так и теряют души! Теряют миры… Теряют, все будет разрушено, – гудел, резонируя вдоль стен, совершенно чужой незнакомый голос, доносившийся из горла Сумеречного, но не совпадавший с артикуляцией. И от него по стенам пошел иней, а в голове застучала кровь.

Раджед взъерошил волосы, зажмуриваясь на миг, давясь подступившей тошнотой. В присутствии Сумеречного теперь словно рассыпалось все живое, и даже вдоль камней пола пошли трещины, когда Эльф выпрямился в полный рост. Глаза его горели, а изо рта торчали крючковатые клыки.

Однако через миг его пронзил незримый электрический разряд, из-за которого Эльф упал навзничь, загребая руками и ногами, мученически восклицая:

– Тьма-а-а! Она близко! Тьма! Кромешная тьма!

На бескровном лице его сменялись сотни эмоций, от бескрайней злобы до паники. Раджед воспользовался моментом, когда древняя темная магия перестала хлестать его своими освободившимися щупальцами незримого спрута, и подскочил к Сумеречному.

На шее у льора всегда висел талисман из камня-покровителя. В случае Раджеда – это был янтарь. Он увеличивал мощь владельца, позволяя творить и даже изобретать самые сложные заклинания. Но он же требовал немало жизненной силы. Однако Раджед без раздумий высвободил из-под белого ворота рубашки амулет и направил на Эльфа.

Свободной левой рукой он сотворил мерцающую золотую цепь, сковавшую Сумеречного, который в любой миг мог выхватить меч. Да в состоянии тьмы он на многое был способен и, похоже, все еще боролся с ней. Но Раджед приложил к сердцу друга свой янтарный талисман, ощущая, как холод пронизывает все существо.

Больно. Им обоим. Но необходимо. Иначе нельзя, ведь друзей не бросают, не таких. Даже если в своем мире вокруг него грызлись между собой одни лишь враги.

Раджед одними губами шептал древнее заклинание успокоения и умиротворения, которому еще в раннем детстве научила его мать. Никто из льоров его больше не ведал, почти все затачивали свою магию исключительно под войну. Да и Раджед применял его, только когда с другом случалось нечто подобное, не до конца сознавая, что порой своими выходками сам доводит могущественное, но измученное создание до состояния тьмы. Все-таки он слишком мало знал о неудавшемся Страже Вселенной.

Чародей ощущал, как отдает часть своей силы, как леденеют руки, но упрямо продолжал. Когда Эльф вновь дернулся и клацнул клыкастой пастью неведомого чудовища, появившейся на месте привычного лица, Раджед только упрямо прижал сильной рукой связанного Сумеречного к полу, продолжая произносить заклинание. Обычно оно срабатывало, но каждый раз существовала вероятность, что монстр вырвется, и тогда неизвестно, хватило бы всех заклятий льора, чтобы оборонить себя и башню. Может, в неправильности да вечной опасности и крылась эта дружба длиной уже в четыре века. Каждый раз шепча заклинание матери, Раджед верил только в успех, иначе нельзя. И доселе все работало.

Вот и ныне Эльф вдруг обмяк и растянулся на полу, совершенно истерзанный, бело-сизый, со впалыми щеками и глазами. Раджед тоже тяжело привалился к витой массивной ножке стола, но немедленно стянул со стула мягкую подушку, подложив под голову Сумеречного. Оба знали, что это тело – условность неудавшегося Стража Вселенной. Но все же то ли приличия велели, то ли сострадание заставило так поступить.

– Тьма… Опять тьма! Проклятье! – то ли выругался, то ли напомнил о своей сущности Сумеречный, приподнимаясь.

– Все, уже все в порядке, – отозвался ободряюще Раджед, пряча раскалившийся янтарный амулет.

– Радж… Ты же знаешь, что я сильнее тебя. Ты же в курсе, что это опасно, – внимательно глядел на собеседника Эльф. – Такими уж нас сделали семарглы, треклятые «ученые».

– Знаю. Но кто-то должен сдерживать твои припадки, – усмехнулся льор, тяжело дыша. Вскоре он сотворил какое-то заклинание и выпил бокал вина, после чего бодро вскочил, разминая плечи и набрасывая скинутый в суматохе камзол. Хотя на острых скулах все еще блестели капельки пота, Раджед светился улыбкой самодовольства. Он гордился собой.

– Да… Припадки… Это не припадки – это вторая сущность прорывается от гнева, – качал головой Эльф, неуверенно вставая и даже зависая над землей, бормоча недовольно, как ворчливый старик: – Пока я светлый, надо мной все издеваются, все свои проблемы навешивают, творят какую-то дикую ересь. А потом доводят до той грани, когда я уже не в силах сдерживать… это! Эту иную часть моей силы. Да ты все знаешь, да. И о сделке с семарглами отчасти, и тринадцати проклятых.

Раджед Икцинтус действительно кое-что ведал о нелегкой судьбе, постигшей несостоявшихся Стражей Вселенной. Двенадцать, судя по всему, погибли в течение первых десяти лет после открытия источника силы и всезнания. Тринадцатый доброволец получил бессмертие, но заодно и тяжкий груз огромной силы разрушений. Создавали их неведомые существа, некто наподобие богов – семарглы. Придумали их для защиты Вселенной от зла, но непомерная сила раздавила человеческий рассудок. Вместо Стражей получили всезнающих хаотичных скитальцев. Раджед еще усмехался: кто же среди семарглов определял, что есть благо, а что – зло? Льоры всегда умело играли этими категориями, переворачивая их в угоду своей выгоде. А проклятые, неудавшиеся Стражи, очевидно, совершенно запутались.

Больше всего на свете Эльф боялся не смерти, не катастроф, не людей. Он опасался, прежде всего, самого себя, той второй половинки его расколотой личности, которая прорывалась ужасными порывами, которая, судя по рассказам о его странствиях, доходила в некоторых мирах в разные годы до массовых убийств.

Но все-таки Раджед считал Сумеречного своим другом, даже если чародея не радовало превосходство над ним по магической мощи. И уже не первый раз сдерживал по мере своих сил его похожие на эпилепсию припадки, вызванные этой «темной стороной».

– Хе-хе, была у меня справка, но я ее съел, как говорится, – невесело хохотнул Сумеречный, дернувшись неопределенно всем телом. – Ох… Отпустил бы ты Софью и Риту.

– Отпущу, – пообещал другу Раджед, но чуть тише добавил, вновь пряча лукавство на дне рыжеватых глаз: – Потом. Если она сама захочет уйти.

Сумеречный только покачал головой и осуждающе вздохнул:

– Радж… Знал бы ты, сколько нас всего связывает. Знал бы ты, как я волнуюсь за тебя.

– А София тут при чем? – снисходительно пожал плечами Раджед с показным непониманием. Он невозмутимо взгромоздился на трон, старательно делая вид, будто недавней сцены и вовсе не случалось.

– При том же! Если тебе она хоть немного нравится, то нельзя делать больно, нельзя обманывать, – чересчур настойчиво твердил Сумеречный, подлетая к трону. Выглядел он уже вполне сносно, точно тоже решил забыть всплеск страшной силы, настолько жуткой, что ее имя не произносили, как забыли в веках и настоящее имя Эльфа.

– Ну что можно, а чего нельзя в Эйлисе, пока мы – льоры – решаем, – отмахнулся, как от назойливой мухи, наглый льор. И он упивался своей вседозволенностью, пусть даже в гибнущем мире.

– Радж! Ты способен на лучшее, иначе бы не возился со мной, – благодарно и осуждающе кинул ему собеседник. Сумеречный стиснул зубы и, показывая всем своим видом, что разговор зашел в тупик, ушел в неизвестном направлении через ближайшую стену. Дверьми он не пользовался, наверное, из принципа.

«На лучшее… А для кого? Добро и зло уже давно неразличимо свились змеями. Для кого? Ведь Эйлис уже ничто не спасет», – думал помрачневший льор. Наблюдения за девушкой уже не приносили ему былого азарта просчитанной игры. Но София все еще скиталась среди безжизненных камней, ища выход из каждого нового окаменевшего сада.

«София, ты спрашивала, почему этот мир мертв? Да, все верно. Это мы его сделали таким», – думал льор озлобленно, хотя гордыня не позволила бы признаться в этом открыто.

Глава 4. Сажа и янтарь

Камни пели. Кто-то надменно, кто-то застенчиво. Они выводили рулады на разные голоса, едва уловимые, призрачные. Камни вспоминали времена, когда в них обреталась жизнь. Или же это ветер колыхал призрачные светящиеся цветы на осколках рудника. Может, от их тихого плача слух улавливал разноцветные колебания воздуха.

«Тупик! И здесь тупик! Будь ты проклят, Раджед, будь ты проклят», – думала Соня, стирая с лица непрошеные слезы. Ее трясло от усталости и голода, глаза смыкала ледяная сонливость, пробиравшая до костей дурманом смерти. Достаточно закрыть глаза. Простой путь – проще, чем жить. Люди лишь песчинки во Вселенной, лишь ряды молекул и законов физики, даже короли, даже льоры. Может, и не стоит так цепляться за юдоль всех скорбей?

Но у людей есть долг, в отличие от космической пыли, что не наделена ни разумом, ни волей, ни душой. В существовании последней Софья никогда не сомневалась, даже знала, где обитает это создание, этот светоч жизни и смысла – под грудиной, чуть правее от сердца. Там вечно болит от печали, там всегда холодно от несправедливости. И там же ныне пекло ярким углем от невыразимого гнева, что заставлял двигаться дальше в чуждых владениях.

Рудник – иного названия для новой пещеры не нашлось, так как всюду разметались куски породы и вросшие в камни инструменты. Возможно, там когда-то добывали драгоценности. Лестницы переплетались с природными балюстрадами, от стен исходил легкий холод, словно кто-то тяжело дышал во сне.

Софья ориентировалась на отблески призрачных цветов, что из последних сил пробивались сквозь сломанные ребра скал. И чем больше она выматывалась, тем отчетливее улавливала тихую-тихую песню. Все вокруг в оцепенении подавало слабый голос, как умирающий в последнем всплеске агонии.

Цветы один за другим гасли, на их месте уже не прорастали новые, мрак все больше поглощал рудник. Горечь сдавливала сердце, разум давал слабые подсказки. Софья кружилась между стенами и потолком, забыв о законах гравитации, что не действовали в пределах башни. Проходила вдоль каменных стен, вросших в гору, ступала по зыбким длинным крыльям круглого готического окна с рассыпающимися некогда великолепными витражами. Но все утратило свой блеск, все померкло. Колыхались кое-где скорбными парусами гигантские лохмотья. Они напоминали огромный погребальный саван. Что же случилось с этим миром?

Вопрос давил со всех сторон, чудилось, что камни наступали, поглощали. В их бесконечном вращении терялись оценки и смыслы. И души уходили в камни. Только где-то за пределами замка испуганный небесный табун вновь растревожил громовые раскаты. Но вскоре смолкли и они, оставалась лишь холодная тишина, в ней исчезало время. Слабым огоньком грела мысль о Рите, но от молчания и холода не оставалось надежды. И больно делалось уже не за себя, а за все вокруг, что так бесцеремонно ушло в небытие. Наверное, она тоже умирала, обреченная, как и этот мир.

Соня смахивала слезы, влага упала под ноги во мрак, попав случайно прямо на витраж, и тут же слабо засветилась. Внезапно расцвел фрагмент чудесного рисунка из разноцветного стекла. Человек тоже витраж – красота видна, когда прозрачен для лучей света.

Одинокая странница измученно опустилась на круг окна, растянутого спицами орнамента. Руки прикоснулись к хрупкости потрескавшегося стекла, однако картину закрыл с другой стороны камень. Больше никакого солнца и сияния не принимало это творение, не пропускало сквозь себя. От него лишь веяло холодом, потому Софья вновь встала и продолжила ощупью исследовать пещеру.

Ноги ниже колен горели огнем, удобные легкие кроссовки превратились в свинцовые гири. Но более тяжким грузом давило неопределенное будущее. Апатия и печальное смирение сменялись нервозным движением вперед. Она не имела права сдаваться.

Но подступали сомнения: за что и против кого она борется? Возможно, льор уже забыл о ней, выбросил неисправный механизм, пошедший против его воли, обрек до самой смерти бродить по свалке былого величия и ослепительных красот. Но тогда, значит, и Рита ему не была нужна…

Он ее убил?

От этой мысли Софья обхватила себя руками, а потом долго надсадно рыдала. Во время надрывного плача сделалось как-то теплее, прошел нестерпимый озноб и немного прояснились мысли, точно влага морской волной смыла морок гнева. Соня вспоминала все, что успела узнать о чародее. И почему-то отдаленный уголок сердца подсказывал, что он все же не хладнокровный убийца. Затем она припомнила, как жестоко оборвала его попытку рассказать что-то о смерти. Она испугалась новой лжи, нового способа манипулировать ей. Но страх очерствляет, делает недогадливым.

Впервые за время пребывания в Эйлисе закралась мысль, что ее мучитель тоже человек. И, возможно, не самый ужасный тиран на свете. Но очень странный и слишком своевольный. Соня сжала зубы от нового порыва недовольства и негодования. Никто не имел права заманивать в свой замок подлым шантажом, а потом требовать вечной любви. Да и вряд ли такой уж вечной… И любви ли вообще? Соня достаточно прожила в неправедном мире Земли, чтобы узнать многое о хитростях и вероломстве что мужчин, что женщин. Все хотели получить себе что-то, найти выгоду. И лишь немногие, к которым относились ее мама и папа, просто радовались обществу друг друга.

При мысли о самых родных людях из просоленных глаз снова покатились слезы. Как же они теперь там, родители? Что будет с ними, когда они вернутся и не застанут дома никого? И что, если уже навечно… Останется ли хоть что-то от их былого счастья? Соня начинала ненавидеть себя и тот день, когда впервые изобразила Эйлис. Зачем? Точно поддалась какому-то зову, точно это умирающие цветы и далекие грозы напитали серый графит в деревянной оболочке. Она из-за рисунков уничтожила все их счастье, обрекла весь их род на безвременное угасание.

И от того мысли о Раджеде вновь приобретали только негативный оттиск, как в искаженной карикатуре с преувеличенно уродливыми чертами. Но ему-то что… Разве дорожил он хоть кем-то? Разве видел хоть кого-то, кроме себя самого? Кажется, он даже не замечал, как страдает его собственная башня, как доносятся крики осыпающихся лепестков.

А Соню пронзали насквозь эти звуки, навалились нестерпимой какофонией чужой боли. Посреди этого великого заупокойного служения беззвучно плакала съежившаяся девушка, которая по-прежнему не сломалась и не уступила бы даже на краю гибели.

После нескольких часов поисков каждая из стен уже казалась знакомой, пальцы помнили все шероховатости и трещины. Лишь цветов оставалось каждый раз все меньше. Призраки растений различались по цвету: серебряный, прозрачно красный, зеленоватый… Они кружились, как преданные возлюбленными виллисы.

Рудник раскрыл все свои тайны, каждый его камень ощутил легкий вес усталых ног. Оставалось лишь несколько балюстрад вокруг пропасти, на дно которой спускаться Софья не решилась. Проверять, допускал ли льор самоубийство «гостьи», пока не хотелось. По-прежнему теплились надежда и долг хотя бы перед семьей, да и в какой-то мере перед своим миром.

Деревянные лестницы, несколько вагонеток, разбитая порода и посреди хребта незримого моста витражное окно, которое вскоре скрылось в былой тьме, потому что россыпь странно замерцавших слез уже иссохла.

Внезапно яркое сияние заиграло короной над верхней точкой рудника, что превратился в личный кошмар, вечный тупик. Что-то менялось. Что сулили эти перемены? Новые муки? Новые страхи? Или возможность спастись?

Софья интуитивно поспешила на свет, обнаружив дверь на самом верху пещеры. Раньше ее не было, уж в этом она не сомневалась, успев выучить наизусть каждый метр ловушки.

Покрасневшие глаза обожгло ярким светом парадной залы. Все вокруг играло оттенками оранжевого и золотистого, каждый сантиметр отливал переливами драгоценной мозаики.

«Что же он опять замышляет?» – обреченно подумала Соня, озираясь по сторонам, но непроизвольно отметила величие убранства. Все стены составляли картины, набранные из кусочков янтаря разных размеров. Мозаика поражала своей тонкостью и масштабами, зал оказался огромным. «Янтарь… Словно в музее…» – подумала Софья, невольно сравнивая увиденное с красотами своего мира. Даже самые богатые дворцы не могли похвастаться гигантскими залами из янтаря, да еще и настоящими картинами с изображением то ли чудесных танцев, то ли ритуальной охоты неизвестных богов.

И все же содержалось во всей роскоши льора что-то неестественное, поддельное. Не чувствовалось во всем великолепии тяжелой работы мастеров, духа жизни. Вероятно, все создала праздная игра, забава великой магии. Бездушная, без искры вдохновения и тяжелого труда мастера…

Посреди обширного помещения вновь маячил накрытый стол, тоже изукрашенный янтарем. Но Софья расценивала его только как новую опасность. Вообще она отметила, как странно изменилось восприятие вещей: теперь каждое новое помещение виделось ей сначала как источник опасности, очередной иллюзией, обманом. Она входила в зал с опаской, как солдат, который идет на штурм здания. Но из оружия у нее находилась только слабая вера в то, что дух ее достаточно крепок, а ангел-хранитель не оставит и в чужом мире.

Софья старалась не смотреть на еду, а вид запеченных лебедей, застывших на золотых блюдах, и вовсе нагонял тягучую тоску. Хотелось верить, что они – только порождение очередной ловкой магии. Представлять, как белых горделивых птиц поймали и ощипали, показалось слишком печальным. Восприятие истончилось, и ныне любая мелочь доводила до дрожи. Софья нервно вздохнула, но выпрямилась и сжала кулаки: во главе стола вновь восседал сам янтарный льор.

Он появился внезапно. Раджед хитро улыбался, положив острый подбородок на тыльные стороны сложенных ладоней, локтями он опирался на драгоценную столешницу. Он буквально сливался с залом, превращаясь в часть панно.

Охотник и лань. Король и его игрушка. Да только последняя все никак не признавала за собой эту противную роль. Стояла уставшей тенью рудника в покрывшейся угольной сажей одежде. Наверное, под глазами у нее залегли тени, и слезы оставили свои следы. Соня не желала выглядеть жалкой, потому выпрямила спину, даже в таком виде сохраняя природное благородство. Эта новая встреча означала лишь одно: ее не оставили на руднике, с ней продолжали издевательски забавляться.

«Софья, ничего не бойся. Выход там, где кроется твой страх», – вдруг прозвучал знакомый голос. Показалось, что она увидела в сознании прозрачные печальные глаза Сумеречного Эльфа. Кем же являлось это существо? Довериться ему не удавалось, однако слова придали уверенности, хоть и вызвали новое беспокойство. Но все-таки голос звучал отчетливо, как по телефонной связи, не перепутать с галлюцинациями и воспоминаниями.

– Лиитэ, полагаю, вы замерзли, – развел руками льор, откидываясь в высоком кресле с красной обивкой и янтарными набалдашниками на подлокотниках. Обилие камня уже начинало раздражать. Наверное, это было любимое обиталище хозяина замка. И он решил показать его только теперь, обойдя в прошлый раз. Наверное, ныне специально играл на резком контрасте. Не действовало, не восхищало.

– Спасибо, нет, – холодно ответила Софья, пытаясь прочесть на лице чародея хоть что-то, но на нем лишь застыла маска лукавства. Она придавала льору сходство с лисом в сочетании с оранжевыми глазами и рыжевато-пшеничными волосами. Наглый хитрый лис-оборотень, принявший облик человека.

– Мне лучше знать, моя ведь башня. На руднике очень холодно, —ответил льор. – Примерьте хотя бы это скромное подношение. Раз уж мы дали друг другу время на раздумья, не хотелось бы, чтобы вы превратились в ледяную статую.

С этими словами к ногам Сони упала длинная шуба из лисьего меха. Почему-то показалось, стоит только надеть ее – и сама превратишься в обманщицу-кицунэ.

Софья отступила на шаг, хотя еда и тепло манили, подтачивали стойкость. Но хотелось зарыться лицом в теплые мамины руки, попробовать ее обыкновенные блюда. И ни о чем не думать. Та жизнь осталась как будто в далеком сне, Эйлис забрал всецело, заставляя думать о том, что окружало. Рядом оказался только льор. И от врагов подарки не принимают.

«Какие раздумья? О чем здесь думать? На что он надеется? Что кнутом и пряником заставит полюбить себя? Что я останусь с ним? Глупец, безумец. Палач», – отрывисто думала Софья. Мысли отзывались гулко в смерзшемся комке сознания, нестройные и короткие, почти без оценки. Они служили теперь как констатация фактов, не более того. А из чувств остались только боль и накатывающий страх пополам с гневом.

Она вспомнила запрет Эльфа, касавшийся еды. Ослепительная шуба из пушистого плотного меха внушала не восхищение, а те же опасения, что и заколдованные яства. Софья вспомнила все сказки, которые когда-то рассказывала ей бабушка. Колдуны нередко похищали кого-то, держали в заточении и искушали подарками, да только истинным лицом подношений оказывался то пепел, то уродливые обноски. Она боялась прикасаться к мягкому покрову, хотя зубы стучали от холода. В зале вроде бы царило тепло, но ее все еще обволакивал хлад рудника. Недобрые чары мерещились ей повсюду, точно клейкие щупальца спрута, оплетавшие все вокруг.

Льор не желал ее смерти, но всеми силами стремился сломить ее, подчинить. Софья цепенела от ужаса, понимая, с какой неравной силой столкнулась. Но на хитрости и кокетливые женские увертки ей не хватало лицемерия. Она привыкла с детства говорить правду, потому что ложь отягощала сердце, как будто откалывая от него крошечные частицы.

Некоторые ее сверстницы уже ловко манипулировали влюбленными в них парнями. Но Соне это всегда претило. Она надеялась встретить когда-нибудь человека, которому не придется ни в чем врать. Но пока никто не нравился. Порой она корила себя за гордость, которая иногда переходила в гордыню, однако же не привыкла ни в чем уступать.

«Но придется… придется сказать что-то, чтобы притупить его проницательность. Мне надо попасть обратно к Рите, а потом к порталу», – пыталась выстроить какой-то план Соня, рассматривая искоса льора. Он тоже то отводил взгляд, то открыто рассматривал ее. Тайно они следили друг за другом неотрывно, как два зверя, готовившихся к прыжку.

– Не устала? Не проголодалась? Ты ведь моя гостья, подойди же к столу хотя бы на этот раз, – незаметно переходил с «вы» на «ты» льор. В голосе его звучала торопливость, как резкие щелчки в плавной мелодии.

– Нет. Мне ничего от вас не надо, льор, – вежливо отвечала Софья.

– Ладно, тогда уходи, ты же знаешь, где портал. Раз ты так упряма, значит, выберешься из башни без моей помощи, – нарочито беззаботно пожал плечами мужчина, прогуливаясь возле панно. На нем уже оказался другой камзол – не буро-рыжий, а ослепительно золотой. Со своей статной гибкой фигурой он вплетался в танцы неизвестных аллегорий и завитки орнамента. Почти неуловимый, с вечной неискренней улыбкой. Соня боялась его, ожидая решительного броска, атаки, жестокого удара – чего угодно. Руки дрожали, ноги приросли к полу, сознание рисовало жуткие видения. Хотелось вернуться на рудник, даже броситься прямо в пропасть, на дно неизвестности. Не об этом ли говорил Сумеречный Эльф? Но страшно…

Внезапно льор оказался возле гостьи-пленницы, вновь слишком стремительно, чтобы заметил человеческий глаз. Софья оцепенела, вытянувшись гитарной струной. Показалось, словно что-то треснуло среди янтарных панно, образы с картин остановили свой праздник бессмысленного гедонизма, замерли и растворились по приказу хозяина башни.

Раджед смотрел на нее теперь совершенно по-другому, какими-то потерянными расширившимися глазами. Да, она выглядела, наверное, иначе, нежели в момент прибытия. При свете средь роскоши и богатства испачканная и местами изорванная одежда отражалась диким контрастом в сравнении с легким лазоревым платьем. А усталое лицо замученного ребенка едва ли сохранило хоть что-то от гордости, подобающей королевской гостье. Раджед заключил ее ладони в свои руки и с бессмысленной лихорадочной суетливостью прижал к своим губам.

Софья замерла, вдыхая аромат пряностей, что исходил от ледяных пальцев льора. Она ощущала его сухие тонкие губы на своей коже. Лицо чародея испачкалось в саже рудника, которой покрылась странница в скитаниях. И ныне сам он напоминал чем-то отсветы ярких цветов, что едва боролись с наступающим окаменением. Чародей исступленно покрывал короткими поцелуями ее ладони, согревая дыханьем. Соня отчетливо ощущала, как сильно он дрожит. От чего? Ведь не от страха и не от холода.

Показалось, что она имеет дело с сумасшедшим, потому что никакого объяснения его порывам не находилось, ровно как и подсказкам Эльфа. Ее окружал сорвавшийся с оси разумности мрачный мир, забывший о всяких законах благоразумия. Нерационально, неправильно, без цели…

Но бесконечная вечность запуталась среди переплетения пальцев, целая вселенная погибала, когда чародей встречался взглядом с Софьей. Раджед приближался, но более не давил, не угнетал своим величием, хотя по-прежнему пугал. На миг он коснулся головы гостьи, вдохнул аромат ее волос. Он оказался очень близко, слишком близко, чтобы удалось убежать или хоть что-то придумать. Здесь все принадлежало ему. Ни заколдованные яства, ни зачарованные меха не были обязательным атрибутом, чтобы навечно загипнотизировать. Он мог и не касаясь погрузить в магический сон, но отчего-то вместо того едва ли смел приблизиться.

– Что вы… что вы делаете?.. – бессмысленно бормотала Соня, не смея пошевелиться. Но все ее существо хотело ринуться прочь, она не ведала, что говорить, как воспринимать происходящее, только всхлипнула: – Уходите… Уходите, умоляю…

Его холодная щека касалась ее лба, но вдруг отстранилась. Через миг льор очутился уже на другом конце зала. О его присутствии напоминал лишь легкий ветерок, взметнувший русые пряди.

– София… – хотел что-то сказать Раджед, пристально рассматривая гостью, как зверь из норы, но внезапно отвернулся, точно запрещая себе. Соня в тот миг неотрывно глядела на него. Сердце больно забилось, заглушая мысли. Хотелось бы узнать, что же намеревался сказать льор, хотелось бы удержать его именно такого. Не оборотня-лиса, а человека, который зачем-то прятал себя настоящего за парадным портретом.

– Я безумен, как и весь этот мир… Зачем я тебя так мучаю?.. – скороговоркой выпалил льор, но отвернулся, точно стыдливо пряча какой-то уродливый шрам.

– Я не знаю. Отпустите, льор, – взмолилась тихо Соня, опасаясь наговорить лишнего. Она не хотела подавать виду, что ей хоть в чем-то жаль похитителя. В конце концов, многие маньяки тоже пережили в своей жизни страшные вещи, сломавшие их, сделавшие чудовищами. Но только легче ли от их тайной боли случайным жертвам?

– Нет, не отпущу. Мы еще не закончили беседу, – вдруг выпрямился льор и лишь самодовольно воззрился на Соню, которая так и стояла скромной статуэткой. Спину царапал хлад рудника. Возвращаться туда не хотелось. Но оставался ли выбор?

«Выберусь! Не отступлю, не отрекусь. Не покину Риту», – внезапно сообразила Соня, осознавая, что мистически возникшая дверь не закрыта. Что, если именно там обретался выход? Только куда? Пленница застыла в нерешительности, зато льор метался среди янтарных отблесков, точно загнанный зверь. Мерил нервными шагами драгоценный пол, отбивая по нему жесткими каблуками ботфорт восемнадцатого века. Кажется, он был зол на себя. Еще бы… за эту минутную слабость, за эту секундную искренность, великий лжец сокрушал себя. Он, вероятно, не допускал и мысли, что хоть кому-то интересна его настоящая история. Если бы он с нее начал… Если бы рассказал все истоки…

Софья только задумчиво рассматривала свои руки, точно на них остались отметины. Льор же стирал шелковым платком сажу с лица и рассматривал сизые разводы, словно некоторое напоминание. Морщился, отворачивался. Похоже, спектакль давал сбой, представление отклонялось от сценария. Сквозь толщу камня самодовольства и притворства посмели прорваться какие-то чувства. Или же нет… Или лишь порыв безумия.

– Льор Раджед… – нарушила первая молчание Софья, собрав все свое мужество.

– Да? Вы передумали? – оживился льор, усаживаясь во главе стола, придавая себе вид полнейшего безразличия и презрения.

– Нет, – мотнула головой Соня.

– Тогда о чем речь? – пренебрежительно отмахнулся Раджед.

– Я хотела извиниться, – ответила она, вдруг осознав, что же тяготило ее помимо всех прочих невзгод.

– За свое неповиновение? – Льор обнажил в хищной улыбке кривоватые мелкие зубы, уподобившись разморенному на солнце царственному леопарду.

– Нет, – вновь серьезно и непоколебимо отвечала собеседница, сжимая кулаки, но отчего-то грустно и виновато улыбнувшись. – Вы говорили о смерти. Кажется… Вас задели мои слова. – Она уняла дрожь в ногах и не позволила себе опустить глаза, спросив с сочувствием: – Вы… кого-то потеряли?

– Это не твоего ума дело, неразумная девочка, – вдруг осклабился льор, вскакивая с места. Сцены охоты с панно вновь словно ожили, почти доносился недобрый лай гончих псов, а звери рычали из берлог.

– Зачем мне тогда оставаться, если вы видите во мне лишь безмозглую игрушку? – нахмурилась Соня, словно тоже заразившись этим гневом.

– Потому что я так хочу, – строго оборвал льор, размахивая бесценным кубком, но затем кидая его на пол. Красное вино растеклось кровавым пятном, поглощая переливы камня.

– Но ведь я тоже личность, у меня тоже есть своя воля, – взывала Софья. Она ни на что не надеялась, не строила более никаких хитрых планов. Оставалось только говорить то, что шло из самых недр души.

– Но не сила. И не способность повелевать материей и порталами, – со снисходительным презрением опровергал Раджед.

– Разве в этом настоящая сила? – развела руками Соня, точно пойманный лебедь, распластанный на траве от стрелы охотника.

– Мы уже об этом говорили. Если для вас сила в уме, то, уверяю, я знаю больше, чем даже самые начитанные и ученые обитатели вашего мира, – указал на свою голову льор, взлохматив и без того необузданную копну.

– Разум – это только часть… – выдохнула уже почти безучастно Софья, от усталости не опасаясь говорить все, что думает. – Я знаю много ученых подлецов. Неужели вы совсем не понимаете, что я никогда не пожелаю добровольно остаться с вами? Да, у вас есть сила, вы можете загипнотизировать меня, заставить. Даже без магии. Но добровольно я никогда не стану вашей, никогда моя душа не прикоснется к вашей. Потому что вы… слишком много лжете.

– Лиитэ, вы напрасно так мучаете себя. За свой короткий срок вы еще не успели понять, каких благ себя лишаете, – вновь льстил и уговаривал льор, запрещая ярости брать над собой верх, топя в патоке бахвальства. – Мужчины в вашем мире измельчали и отупели. Они не способны дать вам того, что пожелает ваша душа. Льоры во всем превосходят их. Во всем. Советую перестать играть роль жертвы, пока мое терпение не исчерпалось.

– Сначала отправьте Риту домой! – выкрикнула бессильно Софья, протягивая руки к льору, но выставляя их наподобие барьера, будто она тоже обучилась колдовству. Ах, если бы…

– Нет-нет, драгоценная София, ты еще не поняла, что приказы здесь… – рассмеялся льор, но тут же вновь оскалился, оглушительно выкрикнув: – отдаю я! Последовательность останется той, которую назначил я. Но я рад, что вы уже улавливаете суть нашей небольшой сделки.

– Вы не человек, если считаете любовь сделкой, – отворачивалась Софья. Бесконечный кошмар продолжался, она облизывала пересохшие губы, не пытаясь более предугадать ни действия, ни мысли колдуна.

– А разве в вашем мире это не так? Все покупается и продается, я видел это сотни раз через зеркало миров, – с долей сарказма поддел Раджед.

– Может быть. Да, наш мир тоже несовершенен, – кивнула Софья. – Но вы ошиблись в выборе: для меня это неприемлемо.

– Льор никогда не ошибается!

– А я никогда не иду на сделки! – переходя на хрип, ответила Софья, пнув с ненавистью мягкий комок шубы, смерть прекрасного животного. – Особенно если они касаются чувств. Душой не торгуют. Выберите другую девушку, которая будет думать так же, как вы! А нас отпустите.

– Ты приказываешь льору? София! Ты просто глупая девчонка со смазливым личиком, на которую пал мой выбор! Я могу прямо сейчас испепелить и тебя, и твою бесполезную сестру. – Чародей подхватил и смотал шубу, но через миг именно что испепелил ее, перебирая на ладони угольки. В зале повис резкий запах паленого меха. А в глазах льора горела ярость.

– Вы не посмеете! Не троньте Риту! – Софья закрыла лицо руками, вновь возвращаясь к реальности. Теперь произошедшее воспринималось чрезмерно остро. Она вновь корила себя за поспешность слов, за глупость и неумение строить хитрые стратегии, усыплять бдительность. Но возможно ли противостоять в искусстве обмана такому существу? Возможно ли обмануть да не стать лжецом?

– Я могу сделать все, что пожелаю. И за четыреста лет успел разобраться в том, что продается, а что нет. Люди – игрушки в руках льоров. Все решают сила и власть. Я выбрал тебя, но ты не ценишь этой милости, – напоминал разъяренного льва Раджед.

– Какая милость оставаться в гибнущем мире? – резко бросила Софья, понимая, что терять-то ей нечего. Одно движение льора – и от нее останется прах, пепел.

– Ты ничего не знаешь об Эйлисе! – вновь проступил невольный искаженный контур того… другого… способного трепетно целовать руки и гладить нежно по волосам, а не только приказывать. Но исчез, потонул в прописанной роли.

– А вы ничего не понимаете в любви. Вы ничего не знаете о людях! – практически не уловила той случайно перемены Софья, уходя на дно собственного отчаяния пойманной в клетку птицы.

– Раз я ничего не знаю, так плутай вечно по рудникам и ловушкам!

После этих слов зал померк, отодвинулся куда-то вдаль, а Софья вновь очутилась на закопченном витраже, точно некогда там стоял собор, поглощенный страшным пожаром.

– Ненавижу! Ненавижу тебя! – крикнула закрывшейся двери Софья.

Она увидела, как от ее слов стекло витража вдруг окончательно покрылось камнем. И лишь теперь, в ускользнувшем свете парадной залы, она заметила, что рама была украшена тоже янтарем. Но его буквально съел жадный серый камень. Ничего не осталось. Могильный гранит ненасытен.

«Башня… рано или поздно она вся превратится в камень! Вы говорите о могуществе, но почему тогда драгоценный янтарь превращается в черную пустую породу?» – с тайным злорадством подумала Софья. Вскоре ее лицо разгладилось, исчезла складка меж бровей, ритм сердца замедлился. Она закрыла глаза и какое-то время пребывала практически в медитации, освобождая себя от всех лишних темных эмоций.

Окаменение Эйлиса – не повод для торжества, на ее глазах гиб целый мир. Она устыдилась минутного помутнения, замечая, как мало вокруг осталось светляков-цветов. Ужас улегся отдаленными раскатами, как и разъедающее чувство досады. Осталась лишь печаль за то, как тяжко им всем – и им с Ритой, и всему Эйлису, и льору, что не смел показать своего истинного лица. Смирение и тревога за других придали новых сил, лежащих за гранью сознанья. Казалось, грудная клетка открылась, душа распростерлась наружу слабо мерцающим во тьме самоцветом. И тьма не объяла его.

«Мой самый большой страх здесь – упасть в пропасть. Значит, это и есть выход», – вспоминала Софья слова Сумеречного Эльфа. Она больше не боялась. Она раскинула руки и шагнула во темноту, устремившись в неизвестность полета.

Если ее обманули, если все желали только ее смерти, значит, мироздание посмеялось над ней. Но раз все так, у нее оставалось еще пару мгновений, чтобы ответить ему тем же: Соня нервно рассмеялась, тихо, неправильно. Но голос разорвал оковы тишины. Она летела в бездну… Или же наверх? В башне ничто не различало вектора пространства. Она летела…

Глава 5. Сажа и янтарь

Колонны прорастали в небо ветвями шатра. Венец темной башни – беседка. Но давно она не слышала речей, лишь обрывки мутных разговоров, запаянных в усталой полутьме давней дружбы, что стала скорее обязанностью. Корона из каменных корней оплетала вершину, как терновый венец чело исполина. И под сизым облачным куполом, почти касаясь его высшей точки, вновь взирали двое на равнину, где лишь валуны молчали.

– Литои Эльф!

Паузы между словами казались вернее, чем пустые разговоры.

– С чего ж так официально? – принужденно хохотнул Сумеречный.

– С того… Этот твой припадок не был ли случайно частью игры в пользу моей своенравной гостьи? – обернулся Раджед, буравя взглядом вновь вернувшегося собеседника, наблюдателя, плута. Кого же, в конце концов?

Много минуло событий, но ширма загадочности не распадалась, скрывая истинный смысл пребывания в Эйлисе странного существа. Тринадцатый проклятый, неудавшийся страж Вселенной, психопат с огромной силой – общие слова, которые едва ли помогли Раджеду предугадать следующий шаг непоследовательного товарища. Но Эльф каждый раз зачем-то приходил.

В юности льор назвал это дружбой, нашел способ борьбы с одиночеством. Но с годами все чаще ощущал хлад невысказанной тайны, что обязывала Сумеречного раз от раза наведываться в медленно скрывавшуюся под панцирем пустой породы янтарную башню.

Ныне он то исчезал, с обидой улетучиваясь через стены, то вновь оттуда же возникал, обнаруживаясь в самых неожиданных местах, как своевольный избалованный кот. Он каждый раз ловко разыгрывал Раджеда. Давным-давно он вызывал такими выходками искренний смех. Но вот уже много лет льор по-настоящему не смеялся, лишь отрывисто насмехался, все меньше доверяя Сумеречному. Давило сознание превосходства сил. Если мощь других льоров он разбирал по известным шкалам, раскладывал по способностям, то силу Эльфа он практически никогда не видел в действии. Только эти страшные проявления тьмы. Но созидающую сторону – ни разу.

– Не все в этой жизни фарсом измеряется, даже если я вечный грустный клоун, – пожал плечами Эльф, устало опускаясь на скамью с витыми ножками, подле которой цвели пышные розы без аромата.

– Ты и сам ощутил, сколько энергии я невольно выпил… не эльф, а вампир… Хотя я и сам не помню, кто я.

Сумеречный вздохнул, покачав головой. Метрономом времен протянулись короткие секунды, острой гранью полоснув по отмеренному полотну разговора. Что-то сжалось под сердцем, а может, почудилось снова, как в тот миг, когда жадно приникнул к ладоням Софии. Раджед отвернулся от друга, чтобы скрыть странный трепет. Лишь слегка погодя вспомнил, что от стража вселенной утаить невозможно, не стоит. Но выстраивал гряду безразличья, махнув рукой, на которой все еще не смылись пятна сажи:

– Ладно. Это я позволил ей сбежать. Пусть поймет, что из этого мира нет иного выхода, и никто не придет ей на помощь.

Но разговор казался болезненным спором с собой, будто застрял в паутине – где-то лжец, где-то искренний. В давние времена он не знал, для чего носить маски. Но желание отомстить за отца заставило ожесточиться. Как наяву льор помнил тот странный день, когда пролил впервые кровь. И нет различий – магия или меч.

Он уничтожил одного из клана Геолиртов, чародеев кровавой яшмы. Тогда их было больше, четыреста лет назад. Тогда их всех оставалось намного больше. Рассказывали, что когда-то льором делался любой, кто слышал песнь камней. Но вскоре легенды изменили под сословное деленье. Простой народ с тех пор назвали ячед, что означало на старом наречии «глухонемые». А «льорами» – тех, кто питался магией, и слышал, и говорил с ней. Множество кланов с огромной силой, но вот осталось только семь магов. Всего семь башен, семь камней, семь тусклых жизней. Кто-то начал ту войну… Не род Геолиртов, и не род Икцинтусов, их лишь подхватил вихрь. И через четыреста лет остались одни руины и огромные просторы захваченных территорий. Но чем владеть, когда иссякло все? Куда плыть, когда и океан постепенно иссыхал?

Раджед не знал, зачем показал частицу истинного образа своего мира Софии. Будто бы она поняла, глупая девочка, смешная гостья. Будто бы под силу ей постичь, как ожесточилось сердце, как извелась душа, что покрылась бронированным саркофагом от пролитой крови.

Нармо Геолирт последнее время теснил, наступал, захватывал все больше территорий. За прошедшие годы он поглотил земли других льоров. Часть более слабых правителей пали от его руки, другая – присоединилась к его армии, и с течением времени они тоже ушли в небытие, проиграв в битвах с Раджедом.

За бесконечной войной чародеев забывалась чума окамененья, все быстрее поглощавшая леса и реки, зверей и птиц. А вскоре и людей, сначала на «ячед» никто не обращал внимания, но вскоре обрастать пустой породой начали и наиболее слабые льоры. Руины их башен были раскиданы от северного до южного побережья материка, за который уже многие годы боролись Нармо и Раджед, желая заполучить все. Чародей кровавой яшмы расширил свои владения от Ледяного моря до Янтарного, потеснив противника. Но за что они все бились?

Лишь вдоль побережья Зеленого моря уцелели два потомка древних фамилий, которые еще держали свои границы, защищенные горным хребтом. Хотя каждый льор обладал порталом, что мог перенести его в любую точку своих владений и чужих, если приглашали или удавалось сломать магическую защиту. Чаще – второе. И только Раджед Икцинтус таил в своей башне портал другого мира, точно насмехался над всеми противниками, используя его не по назначению.

– Почему ты это делаешь? – донесся голос Эльфа, сонно расположившегося на каменной скамье возле парапета. Подле нее угасавшей красотой все еще теплился свет алых роз, оплетенных серебряной паутиной. Лишь видимость всего: ни настоящих пауков, ни свежих лепестков. Все лишь магия.

Воспоминанья плыли мутной гладью туч, все о тех годах, когда не обратились в пепел мечты. Когда еще не коснулась война проклятых королей. А потом подхватил водоворот, все потонуло в бесконечных интригах, планах, нападениях, коалициях… Но вот их осталось только семеро, отгородившихся друг от друга после бесконечных побоищ. Только семеро, обреченных на исчезновение.

Быть или не быть – вопрос от них уже не зависел. И еще наблюдал за ними Сумеречный Эльф, который наверняка обладал силой, чтобы остановить все это, рассеять туман в умах. Но ничего не делал. Дружба с ним когда-то чудилась благом, теперь лишь привычкой и нежеланием ссориться с сильным союзником. Союзником ли? Ленивой скучающей тенью, отраженьем безымянного страха. Каждое его слово вызывало ныне раздражение, как от укола шипов, хитро спрятанных под бутоном.

– Что именно? – вздрогнул Раджед, обернувшись.

– Зачем ты мучаешь именно ее? Ведь в ее мире и правда хватает других девушек, – буднично отозвался Сумеречный, устало потирая глаза. Они застыли какой-то бездной, точно сотни миров поразили его видением. Иногда Раджеда живо интересовало, каково рассматривать в одновременность тысячи судеб, чувствовать, зная исход каждой. Сам он лишь задумчиво наблюдал за копошением ячеда в мире Земли, с удивлением однажды отметив, что в нем совсем нет чародеев с такой мощной магией. Лишь мелкие колдуны, скрывающиеся среди людского племени.

По привычке королей он презирал «глухонемых», но большим пренебрежением он проникся только к льорам, когда однажды осознал: повсюду лишь руины, руки по локоть в крови, душа до краев черна. Он помнил себя в прошлом, лет в двести, в триста: вот его трость обращается в меч, вот рубит с плеч голову приспешника Нармо. А вот он магией терзает очередного врага, выпытывая сведенья об очередном хитром плане.

И каждый из них поступал не лучше, раскачивались и разгонялись жернова взаимной мести, кровной вражды или просто амбиций. Чем обосновать – не столь важно.

Казалось, что всякое бытие запаяно в оковах талисманов, а истины не ведал уже никто. Они пришли к черте – Раджед это понимал, но вместо покаянья только злился. Если Эйлис утратил душу, то будущее его – вечный сон.

Льор ненавидел их всех, гордецов, льстецов, ленивых сибаритов или ненасытных завоевателей, всех, кто губил его родной мир. Наверное, в этой череде теней питал неприязнь и к самому себе. Но ни за что не признался бы в этом ни Софии, ни Эльфу. Какой смысл? Всему миру оставалось барахтаться пару сотен лет, может, чуть больше. Все равно – ни планов, ни стремлений, ни желанья сделать его лучше. Лишь выматывающая скука, которую временно рассеяла своевольная девчонка.

– Я так захотел, – сухо отозвался Раджед, угрожающе скрипнув зубами. – Я властелин своего льората, у меня есть портал. Испокон веков люди в Эйлисе поклонялись нам как богам. Жалкие букашки!

– Но люди на Земле воспринимают это иначе, – негромко отвечал друг. – Отпусти девочек. Зачем они тебе? Ведь и правда хватает других.

На лице льора заиграла хитрая улыбка, собрав складочки-лучи возле глаз. Он отозвался, погрозив пустоте указательным пальцем:

– Это уже игра, кто кого переупрямит. Рано или поздно она сама будет умолять, чтобы я вернул ее в башню.

– Неужели для тебя это только игра? – грустно сдвигал черные брови Эльф, делаясь похожим на Пьеро. Бледный лик, кукла смерти средь ярмарочного веселья жителей Земли.

– Это уже тебе лучше знать, – с горькой издевкой бросил Раджед. – Ты же ведаешь будущее.

Льор подошел к парапету, сорвав розу возле каменной скамьи, где нагло разлегся Сумеречный, изображая из себя надгробную статую. Правда, в Эйлисе титулованных особ хоронили стоя, замуровывая в стену в окружении камней-талисманов. Все превращалось в камень, все… Может, они слишком много внимания уделяли погребениям. И после них не осталось бы даже наследия для археологов, только одинокие башни, что треплют грозы и вихри.

Они разбросали слишком много камней, теперь мудрый беспощадный ветер подхватывал их и возвращал, кидая прямо в лицо. Но нет, валуны по-старому покоились у подножья, подобные сотням гигантских черепах. Раджед все смотрел и смотрел на свои владения, пока холодный морской бриз перебирал взъерошенные волосы. В сердце углем тлела тревога. Льор признавался, что игра превращалась для него не только в способ развеять скуку.

– Подумать только. Прямо в пропасть! – негромко промолвил он, понимая, что от Эльфа ничего не утаить. – В ней что-то есть… Что-то, что привлекает меня, но одновременно неимоверно злит. – Раджед сжал кулаки, вцепившись в металлическую застежку камзола. – Я почти рад, что она не поддалась ни на одно мое искушение, иначе стало бы скучно. Проклятое чувство, от которого я не могу отделаться все эти долгие годы. С тех пор, как увидел ее, оно отступило. София – это как сладость с пряностями.

Эльф слушал, а о чем думал – не в силах чародеев узнать, вернее, Раджед не обладал магией чтения мыслей. Да и кого интересовали измышления неудавшегося Стража Вселенной? Он все равно никого не спас, никому не помог. Как и Раджед. Он обладал порталом мира Земли, мог бы вывести всех из гибнущего мира или даже захватить новый, живой. Но не видел в этом никакого смысла: всюду враги, сам себе враг. Вот и запер себя в высокой башне.

Под ногами цепенел звук собственных шагов вдоль края бездны; ветер крепчал, вновь надвигалась гроза.

– А если она все-таки сломается и станет твоей послушной куклой, не утонешь ли ты снова в океане тоски и однообразия? – оживился Сумеречный, создавая новый бутон на черенке сорванной розы среди паутины и терний.

– Тогда я поищу новые развлечения. Не одними же интригами Нармо и Илэни забавляться, – пожал плечами Раджед. До него все чаще доходили слухи, что топазовая чародейка с восточного материка намерена объединиться с Нармо Геолиртом, злейшим врагом.

Отдаленно даже шевельнулось нечто, похожее на ревность. Впрочем, слишком давно все минуло, все поглотили взаимные обиды, переросшие в ненависть. Илэни, как и все они, желала только власти. Ей под стать гибнущий мир – ее сила заключалась в самой черной магии, общении с мертвецами. Дымчатые топазы – проклятье. Впрочем, может, лгала, пугала всех, как жадная паучиха. Но вместе с Нармо они образовали бы опасный тандем.

– Ты не боишься, что они снова попытаются захватить твой портал? – уловил смутные опасения Сумеречный, но Раджед только по привычке рассмеялся, скрывая все свои страхи за самоуверенностью и показным оптимизмом:

– Чтобы я чего-то боялся? О! Эльф, ты как будто меня не знаешь.

– А если они нападут? Что ты будешь делать с Ритой и Софьей? – резанул по больному верный друг. Нет, все же не привычка эта дружба, скорее зеркало, контраст и сатира на самого себя. Но образ наглеца, не видевшего дальше своего заостренного носа, приходилось поддерживать:

– Похоже, последний приступ тьмы сделал тебя тугодумом, мой друг. Я прогоню этих паршивых наглецов обратно в их льораты, а мои гостьи ничего и не заметят.

Он верил в свою силу, в конце концов, Нармо еще ни разу не удавалось проникнуть в башню. Но Раджед сбился со счету, сколько раз они сталкивались в поединках. Каждый раз готовили друг другу ловушки, но не попадались, сходясь в открытом противостоянии. Самым страшным в поединках с Геолитом было получить хотя бы мелкую царапинку – чародей воздействовал на кровь, выкачивая силу из противника. Но Раджед и не позволял достать себя.

Вспоминался звон магических когтей-мечей, в которые превращались руки врагов. Ярость сочилась по венам вязкой смолой, забирая все оценки и суждения, все больше распаляя взаимную ненависть. Но поединков не было уже десять лет. В последнем Нармо едва не проиграл, когда Раджед в стремительном броске ударил по глазам противника лучом магического ослепления. Враг уполз в свою нору, точно ночная тварь при свете зари. С тех пор казалось, что Эйлис окончательно уснул, замер. Но Раджед чувствовал, что рано или поздно грянет буря.

– Все-таки Софья – умная девушка. Она сразу поняла, в какой опасный мирок ты ее затащил, – явно читал воспоминания Эльф.

– Опасный? Да о чем ты? – отмахивался льор. – Нас всего-то семеро, не семь миллиардов. Я видел, что творится в ее мире. – Улыбка исчезла с лица Раджеда, он устало опустился рядом с другом на скамью, вновь срывая восстановленную розу, растирая ее в руках. – Это… уму непостижимо. Он каждый миг может поставить себя на грань уничтожения. И не видит этого. Как и мы не видели…

– Но Эйлису-то осталось не больше нескольких сотен лет. Ты и сам знаешь, что случилось с некоторыми башнями льоров.

– Сотен! – всплеснул руками льор, раскидывая оторванные лепестки, продолжая сухо и мрачно, как ученый на докладе: – Люди и один век не живут.

– Но все-таки Софья права – оставаться в умирающем мире безрадостно, – мотнул головой Эльф.

– Я знаю… Но все-таки… – с тихим надломом дрогнул голос жестокого повелителя, хотя он вырвал с корнем минутную слабость. – Она забавляет меня своим упрямством. Пусть еще потешит мое самолюбие.

– До того, как чума окаменения заберет всех вас… – вдруг жестоко осклабился Сумеречный. – Умно, ничего не скажешь. Делить уже нечего, а они продолжают воевать.

Собеседники замолчали, тишина хрипела, резала смычком по струнам нервов. Раджед дрожал от нахлынувшего гнева; в последнее время любая мелочь легко выводила его из себя. Видимо, сказывалось вечно давящее сознание скорой гибели мира.

Он некстати вспомнил, что некоторые башни окаменели. Вспомнил, как мучительно просыпался каждое утро и смотрел на свои руки, боясь, что начал тоже превращаться в камень. Он слышал каждый угасающий цветок в рудниках и подвалах своей башни. И что его удивило – София тоже слышала. Но какое это имело значение? Льор просто желал развеяться, хотел послушать притворные похвалы и слова восхищения. Наткнулся же на штыки осуждения со стороны девчонки. И уязвленная гордость обязывала довести до победного конца, подчинить ее, заставить восхищаться умом и силой чародея. Он злился, злоба разливалась в сердце клубком змей, на языке даже чувствовался кисловатый привкус их яда.

– Слушай, не мешай развлекаться! – скривился Раджед, беспощадно восклицая: – Если Эйлис уже умер, то я хотя бы станцую на его могиле.

– Рано или поздно здесь все обратится в камень. И ты не сможешь станцевать на каменной плите этого мира, потому что сам станешь надгробьем, – отвечал так же недобро Сумеречный.

Раджед невольно рассматривал свои руки – нет, еще не покрылись чешуйками камня. Каждый вечер он закрывал глаза с тайным ужасом, каждое утро, едва открывая их, внимательно рассматривал себя. И часто снилось, будто он сам уже превратился в статую. Видения терзали и наяву. Он желал избавиться от них, забыться в объятьях ослепительной красотки, как делал сотни раз. Но все, как нарочно, напоминали ему о вечном планомерном исчезновении всего вокруг. И прорывалась обида на Сумеречного:

– Да что ты говоришь, «всесильный страж»! Если ты все знаешь, то мог бы подсказать, что случилось с Эйлисом! Или ты врал все это время насчет своей силы? Что-то я не видел ее, не считая этих проклятых припадков «тьмы». Где же твоя хваленая сила, если она никому не приносит пользы?

Вновь казалось, что не существовало никогда этой дружбы. Только какое-то снисхождение со стороны скучающей древней сущности, словно Эльф играл с приятелем, как льор насмехался над немощью людей. Чудилось, что если бы маг обратился в камень, то Сумеречный и бровью не повел, не сдвинулся бы с места. Дружбы нет, любви нет, как и смысла жизни – бездна обрушивалась из разверзшегося грозой небосвода. Ветер выкорчевывал цветы на вершине башни, палисадник исчезал. Хаос вселенной падал наземь вместе с ураганом, а «древняя сущность» все оправдывался, болезненно кривясь, как от удара в спину:

– Если я скажу, то сдвинется ход истории. И тогда точно все будет потеряно.

– Ненавижу тебя за это, ненавижу! – Раджед едва не обнажил мечи-когти. – Сколько миров уже погубили твои загадки, а?

Эльф отвернулся, уползая бесхребетным слизняком за спинку каменной скамьи. Комично, если бы не нервный излом сумасшедшего, затаившийся в неестественно выгнутых пальцах, заломленной шее, запрокинутой головы. Сумеречный почти простонал, точно его что-то душило:

– Мне больно, ты не представляешь, как бы я хотел одним мановением руки изменить все и везде. Но есть запрет, что выше меня. Выше даже тьмы. У меня остались разум и сердце человека. Но сила моя уже из-за грани миров. Это был… – Эльф резко выпрямился. – Чудовищный эксперимент; мы добровольно согласились, да, но не ведали о последствиях. Ни мы, ни семарглы. Поэтому… просто попытайся простить меня. И не мучай больше Софью.

– Я сам решу! – в бешенстве оборвал попытки к примиренью Раджед, но укротил непростительную ярость: – Порой мне кажется, что ты просто шут с запасом дешевых волшебных трюков. Так удобно – вечно говорить о какой-то великой силе, но ничего не делать.

Эльф облизнул пересохшие бледные губы, печальный изгиб которых переломила ухмылка паяца. Сумеречный театрально поклонился:

– Шуты всегда были кривым зеркалом для королей. Шут уходит, ваше магическое величество.

Очевидно, он вновь обиделся, растворился в воздухе. Раджед остался один на вершине башни посреди бури. Холод пронизывал, перебирал по коже над ребрами. Но льор не желал уходить. Он ненавидел… Всех проклятых королей, всех, кто обладал силой, но ничего не делал. Они заслужили это окаменение, они всё заслужили. Льор откинулся на скамье, выдыхая сквозь плотно сжатые зубы, но потом рассмеялся, говоря сам с собой:

– Ох, София, я знал, что с тобой скучно не будет. М-да… Теперь еще с другом меня поссорила.

Он хотел бы броситься за ней, вернуть, отогреть. Но одновременно опасался, что не согреет, а испепелит, растопчет, как ураган цветы.

***

Темнота граммофонной пластинкой разверзлась под иглой музыкальной грозы. Грянул марш, точно навстречу отворилась небесная твердь. Небо выло грозой, надсадно стуча по металлу, словно грянула буря мечей.

Софья распахнула глаза, понимая, что сырой холод рудников сменился прохладой свободы. Она не падала, все верно – она летела вверх. Прочь из перевернутых подземелий. И очутилась среди пустыни песков и скал. Башня издали казалась угрожающей, пронзала чернотой тусклый пейзаж. Эти камни не пели, только ветер доносил слабый звук трухи, что стучала о холодные бока массивных валунов.

Беглянка резко поднялась, созерцая узкий лаз, который стал ее спасением из плена. Но для чего? Она оказалась в еще большей ловушке, одна среди незнакомого мира.

Ноздри не улавливали никаких запахов, слух терзался от отсутствия внятных звуков. Только ветер нес прахом камни. Все было одноцветным, пепельно-бежевым. Лишь башня пронзала плотный грозовой свод. И казалось, что на самой вершине маячит фигура ее мучителя, Раджеда Икцинтуса.

– Рита… Рита осталась в башне… – прошептала Софья, стиснув виски. Она тоскливо смотрела на брешь в магической защите. Вернуться? И встретить гнев льора? Соня в нерешительности стояла посреди пустоши, зябко обхватывая себя руками. Отдаленные раскаты грома не сулили свежего дождя. Нигде не обнаружилось ни укрытия, ни человеческого жилья. Злая тишина крала верность суждений, заставляя забыть и себя саму. Все чудилось: еще немного и превратится в камень, свернется валуном, заснет навечно.

Внезапно голову заполнил дикий скрежет, надорвавший барабанные перепонки. Глаза ослепли от молнии, оставившей выжженный круг на безжизненной твердой земле. Совсем близко, всего-то за соседним валуном. Грохот заполнил пространство и мысли вместе с резким запахом электричества и озона.

– Мамочки! А-а-а! – Софья зажала уши, не разбирая дороги метнувшись в сторону, спотыкаясь на камнях, разбивая в кровь колени. Она не ведала, куда бежит. Все ее существо заполнил животный панический ужас.

Нога зацепилась за выступ скалы, Софья покатилась под откос, сдирая кожу с локтей, ударяясь спиной и животом. Весь мир перевернулся, все исчезло в его круговерти. Она зацепилась за что-то на склоне и остановила свое падение. Некоторое время лежала неподвижно, страшась подняться. Если бы она сломала ногу, то не сумела бы дальше двигаться. И в целом мире никто не стал бы ее искать, в чужом мертвом мире. Но боль понемногу утихала, Софья восстановила дыхание, рывком поднимаясь, пошатываясь, спускаясь вдоль холма, покрытого гравием и булыжниками. Башня оставалась в пределах ее видимости, все еще нависала в отдалении, отбрасывая удлиненную тень, в которой, казалось, тонуло пространство.

Соня шла вперед, ее подгоняли раскаты грома. Она старалась уйти от грозы, возможно, бродила кругами. Она сдвинула брови, размышляя, что любая другая на ее месте предпочла бы поддаться на сладостные уговоры льора. Может, не стать королевой, но хотя бы не терпеть все эти мучения. Однако же не для нее тот путь, затканный отравленными цветами, меж которых паук натягивает свои сети.

Пусть руки и ноги кровоточили от ссадин, спина болела от будущих синяков, но в душе твердым гранитом веры звучал голос, который, казалось, не ей принадлежал и не Сумеречному Эльфу, голос из-за грани миров, из самой глубины души: «Все верно».

– Верно… Верно… – шептала Софья, но страх тянул ее назад, шипел, что впереди ничто не ждет, ни помощи, ни избавления. Ведь чудеса для сказок, а этот мир, хоть с колдунами и эльфами, не походил на радужные истории о вечной любви и торжестве жизни.

«Гроза прекратилась. О, уже лучше… лучше», – рассуждала Софья. Даже самые мелкие улучшения теперь представали великим благом.

Невольно вспоминались истории отшельников, которые уходили в пустыню, не боясь сгинуть там без следа. И будто бы она стремилась к смерти в своем трепыхании раненой птицы. Но больше жизни впитывала душа, чем среди роскошных покоев и сокровищницы стяжателей бренного злата. Но ныне искушал усталостью сон, что подступал среди холодных камней.

Никто не придет, никто не спасет, и до боли ее никому нет здесь дела. Портал домой только там, где враг, там, где искушали, лишь больше отвращая от себя. Даже на смертном одре она не попросила бы помощи у льора. И двигалась дальше. Все просто: лишь бы не заснуть среди камней, лишь бы дух не иссяк в шершавых изгибах, лишь бы верность не позволила пасть.

– Если суждено, значит, выберусь…

Мыслить о направлении средь пустоши – невозможно. Если в башне с ней только играли, то бесплодные скалы четко дали понять, что готовы убить каждый миг.

Взгляд вяз под ресницами, засыпанными пылью. Соня просто шла вперед. Времени больше не стало, умерло время в разбитых часах. Холодно, колко песчинки носились в хаосе мира. Тенью падал час за часом, увлекая зыбучие секунды, утягивая жизнь в страну невозвращения. Но способ жить – идти дальше против ветра. Не по теченью плыть. А проще быстро покориться, завязнуть в неге дней, и душу выбросить на ветер, на избиение камнями средь пустынь.

Губы потрескались, из ранки в рот потекла кровь. С юга вновь летела гроза, а неяркая рыжая звезда пробивалась через тучи – светило Эйлиса, забывшего рассвет. И среди вялого увядания брела слабая девчонка. Но не на смерть, она хотела жить.

Внезапно что-то изменилось, тень камня двигалась, скала перемещалась. Донесся странный звук, как будто кто-то собирал камни. Внезапно огромный массивный валун в два человеческих роста развернулся. И на Соню воззрились два желтых глаза с подобия каменного лица. Камень двигался!

– Ма-мамочки… чудовище… – отпрянула Соня, остолбенев.

– У-у-у… Ого! – донеслось со стороны скалы, которая повела подобием толстенных рук, переступая с грохотом ногами-тумбами. Ниже желтых каменных глаз обнаружился рот, который задумчиво пожевывал что-то, роняя каменные крошки. Исполин напоминал оживших идолов с Острова Пасхи. Какое-то время Соня и великан рассматривали друг друга. Странница ошиблась насчет необитаемости мира. Но после всего увиденного каменный великан почти не удивил, скорее испугал. Что же сулила эта встреча? Что ждало в следующий миг?

Великан выронил пару мелких камней из шершавых каменных рук. Темно-серая порода покрывала неровными буграми все его тело, на «лице» торчали более мелкие обломки, которые позволяли читать медленно появлявшиеся эмоции. О разумности существа не удавалось судить, однако он явно изумился встрече. И, как ни странно, Софья уловила в нем часть того же страха неизвестности, что ныне владел ей почти всецело.

– Ты льор? – послышался глухой глубокий-глубокий бас, великан говорил очень медленно, в каждой его фразе застревал камнепад, как далекое эхо раскатов земли.

– Нет, я человек, – помотала головой Соня, в последнее время само сочетание букв «льор» внушало ей отвращение.

– Человек… Человек, – бормотало существо в задумчивости, точно раньше это слово что-то значило для него, но он позабыл, когда и что именно. – А что ты умеешь?

– Я не знаю… – растерялась Софья, поэтому отвечала невпопад: – Рисовать… Чуть-чуть готовить. А что вам надо?

Великан, кажется, вздохнул, поднимая с земли новый камень, засовывая его в большой рот, дробя черными каменными зубами. Подобие лица ничего не выражало, разве только какую-то рассеянность.

«Как я понимаю их речь? Хотя… Со мной по-прежнему кусочек янтаря», – впервые не к месту и не вовремя задумалась Соня, но тут великан снова заговорил, поскребя голую макушку мясистым пальцем:

– Ничего. У нас ничего нет. Но нам ничего… и не надо. Человек… Кажется, раньше они жили здесь… Или мы жили здесь вечно.

– Мне… мне нужна помощь. – На глазах Сони выступили слезы, она сжала кулаки, невольно выпалив: – Льор Раджед похитил мою сестру. И меня… мы из другого мира. А вы… Простите, я не должна просить вас. Вы меня совсем не знаете.

– Так быстро. Так торопливо. – Существо медленно замотало головой. – Помолчи. Помощь… – Великан снова замер на несколько минут, переминаясь с ноги на ногу, но потом на него снизошло что-то вроде озарения, в нечеловеческих глазах зажглась искра. – Тебе нужна помощь. Спроси совета у мудрейшего. Полетишь к мудрейшему.

С несвойственной до того скоростью великан подхватил легкую спутницу на руки, Соня и вскрикнуть не успела, коря себя, что доверяется первому встречному, да еще не совсем человеку. Великан довольно бодро зашагал прочь от башни, остававшейся позади одинокой твердыней.

– Куда… куда вы меня несете? – дернулась Софья. – Вы меня съедите?

Каменные руки оказались бережными, но от дорожной тряски все синяки резко отозвались ноющей болью.

– Съесть? Мы не едим ничего, кроме камней, – удивился великан, с недоверием спрашивая: – Так ты че-ло-век или камень?

– Нет-нет, я человек, – замотала головой Соня, испугавшись, но отчего-то не очень сильно. Как ни странно, от этого неказистого существа не исходило той лживой ауры, которая вечно окутывала Раджеда. Софья не доверяла своему умению разбираться в людях, хотя оно ее редко подводило. Но ныне верить приходилось на слово. Но если ей обещали где-то помочь, то что потребовали бы взамен? Ее несли прочь от башни, в которой оставалась Рита. И это страшило.

– Че-ло-век… Че-ло-век, – повторял нараспев великан, утробно посмеиваясь, в такт шагов покачивая свою ношу. Новое слово не обрело для него особого значения.

Каменная пустынь сменилась иным нагромождением разномастной песочно-сизой породы. Ныне она стала сложнее: валуны прихотливо свивались и громоздились друг на друга, точно гигантские деревья и ползучие лианы. Великан уверенно зашел в их темные сплетения, образующие почти пещеру с просветами. Соня все пыталась понять, что ей напоминает ландшафт. Вскоре она присмотрелась к камням, которые будто обточил искусный каменотес – в них отчетливо угадывались линии коры и резьба листьев.

– Я слышала про «каменные джунгли», но не была готова увидеть прямое значение этих слов, – удивлялась Соня негромко.

Сопротивляться или вырываться у нее уже не было сил, да и всякое неповиновение великану не имело смысла. Он обещал помочь, неприглядный на вид, глуповатый своей сонной наивностью. Но если бы предал и он, то птица души не выдержала бы, выпорхнула прочь. И если мироздание так несправедливо к малосильным, тогда в чем вообще его смысл? Оставалось только довериться.

– Джу-у-унгли-и-и, – протянуло создание, на его лице зашевелились потрескавшиеся куски породы, послышался немелодичный скрежет, похожий на смех. Очевидно, новое незнакомое слово развеселило его, но потом он вдруг оцепенел, встав на месте, четко выговорив: – Джунгли. Раньше здесь были джунгли.

– Когда? – дрогнул голос Сони. Тоскливо сделалось от мысли: на Земле тоже когда-нибудь может остаться только пустыня. И виноваты будут «льоры» ее планеты, такие же своевольные властители мира, что не видят ничего, кроме своей выгоды. Разрушить мир, чтобы получить над ним абсолютную власть, стать великим повелителем руин и пустынь – не безумие ли?

– Раньше… Раньше… – эхом гудели слова великана, пока он продолжал свой путь, ловко перемахивая через выгнутые каменные корни, будоража тяжелыми шагами твердый прах земной.

Джунгли сменялись новой равниной, с которой уже не виделась башня. Сколько и куда бежали – Соня не ведала. Кажется, она то ли дремала, то ли от качки потеряла сознание. Предметы двоились, голод сдавливал желудок, тревога за Риту вытягивала жилы.

– Как тебя зовут? – с явным запозданием поинтересовался великан.

– Софья, – ответила едва слышно беглянка, стараясь говорить четче, чтобы новый спутник и нежданный помощник услышал.

– А меня… – Исполин вновь задумался на миг, точно с трудом припоминая. – Огира. Я был, кажется, лидером борьбы против льоров Нармо и Раджеда.

Он приостановился, его каменное лицо растерянно вытянулось, точно разговор будил в нем отдаленные воспоминания.

– Кто-то против них боролся? – искренне удивилась Соня.

– Не помню… Ничего не помню… – помотал головой великан, вздыхая и гулко зевая. – Спать хочется… Мы почти пришли…

С пригорка открывался вид на странное скопление камней, подобных развалинам древней башни. Среди них нечеткий взгляд заприметил движение. Кто-то такой же темно-серый, угловатый и широкий перемещался среди угрюмых осколков. Вскоре Соня поняла, что они прибыли в некую деревню каменных великанов. Новая волна тревоги отрезвила от тяжелого полузабытья.

Огира отсалютовал кому-то длинной рукой орангутанга, одновременно спуская Софью на землю. Никто не нападал на нее.

– Кого ты привел? – не менее заунывно и медленно спросили два подошедших великана. Различались они разве только габаритами – кто-то чуть толще, кто-то выше – и цветом каменных глаз. У одного они были зеленые, у другого синие. Выглядели они удивленно, напоминая гигантских сказочных медведей без клыков. Соня с опаской пряталась за спиной неожиданного проводника. Но никто не набрасывал на нее путы и не пытался изжарить на костре.

– Человека!

– Слово мудреное, – потер ладони один из исполинов, но с недоверием нахмурился. – Льора?

– Нет. Просто человека, – помотал со скрипом головой Огира. И его послушали, больше вопросов не задавали. Может, и правда его здесь считали кем-то вроде лидера. Вскоре он обратился к нетвердо стоявшей на ногах Соне: – Пойдем!

Но ее пришлось снова нести. Великан устало щурился, проходя вдоль поселения. Соня с удивлением взирала на открывавшиеся картины. «Мышь… каменная мышь», – увидела она крошечное застывшее существо возле обломков. А еще она замечала, что не все великаны бессмысленно копошатся среди древнего мусора, кто-то стоял или сидел совершенно неподвижно, но от них почему-то всякий раз отводили взгляд.

– А что, в этом мире людей других совсем нет? Человек – люди… – удивлялась Софья, когда великан усадил ее на скамью возле импровизированного очага. Но судя по виду, им давно никто не пользовался. Зато на скамье обнаружился изорванный, но теплый плед. Уже начинало казаться, что в этом мире все только из камня.

– Человеки… Люди… А… Ты об этих, о чародеях, – глубоким басом отвечал каменный исполин, вздыхая: – Да, разные они эти чародеи, много зла от них мы видели.

Он сел рядом, в его пальцах, оказавшихся очень умелыми для своей толщины, заискрились два осколка янтаря. Соня поежилась, испугавшись, что все это – очередная иллюзия Раджеда, и его приспешники просто усыпляли ее бдительность. Но Огира с живым интересом натуралиста постучал осколками друг о друга. Из них вылетело красноватое свечение, ударившее в центр очага, в котором тут же заиграли язычки пламени.

Соня ощутила, как ее измученное тело благодарно расслабляется, впитывая столь необходимое тепло. На какое-то время настал короткий покой, лишь мысли о Рите следовали бесконечной чередой тревог и терзаний, не оставляя ни на минуту.

– Человеки пьют воду, как льоры? – поинтересовался великан, помешивая пальцем угли.

– Да, пьют. У вас есть вода? – почти взмолилась Соня, не припоминая, чтобы хоть что-то пила в Эйлисе. Припасов она с собой то ли не взяла, то ли Раджед забрал. Она уже точно не помнила.

– Есть немного, но нам не надо, – пожал плечами Огира. Каждое движение его сопровождалось скрипом и гудением, как и медленные перемещения остальных обитателей развалин. Они собирали камни, больше ничем разумным не занимаясь. Долго смотрели на мутную породу с видом знатоков-геологов, но едва ли о чем-то мыслили. Порой кто-то нахмуривался и выдавал подобие давно минувших воспоминаний.

– Вот, – протянул изогнутый каменный лист великан, до этого отойдя куда-то вглубь руин. Могло показаться, будто это чаша искусного мастера, но уж очень филигранно отпечатались на ней малейшие узоры живой природы.

Соня жадно приникла к воде со вкусом каких-то минералов. Влага оказалась чистой, как из подземного источника, лишь обожгла холодом. Но огонь не позволил вновь закоченеть.

Огира же задумчиво подбрасывал на ладони янтарь, в котором играли блики яркого солнца в противовес той туманной пелене, что застила сияние местной звезды.

– Вот мусор с башен, – говорил великан, вновь что-то вспоминая: – Какие-то камушки магические. Все, что из башен выбрасывалось, то нам всегда впрок шло. Только давно уже никто не разжигал огня. Нам не холодно, мы не голодны. Мы хотим спать. Но раньше было по-другому…

– А что было раньше? – спрашивала Соня, отчего-то уже питая сочувствие по отношению к великанам. Если они говорили, что раньше было иначе, значит, тоже переживали не лучшие времена.

– Раньше… – Огира долго и мучительно соображал, морща каменный лоб, но смог только невнятно выдать: – Было что-то иное.

Великан застыл в немом оцепенении, но потом стряхнул с себя сон, точно боялся застыть так навсегда. Он резко поднялся, начиная наматывать круги возле костра, шевеля пальцами. Но он поминутно замирал, точно ему уже несколько суток не удавалось сомкнуть глаз, и дремота брала свое. Вскоре Соня поняла: это гибельный сон, это окончательное небытие протягивало к ним свои цепкие лапы.

Огира подошел к одному из своих соплеменников, который без причины застыл посреди селения. Он стоял, словно статуя, в неудобной позе, подняв без цели правую руку, словно стремился дотянуться до неба.

– Очнись! Очнись! – тихо скуля, похлопал его по плечу великан, всматриваясь в каменное лицо.

– Он… заснул, – вздохнул другой обитатель поселения.

– Заснул… засну-у-ул, – тихо зашелестел гулкий голос исполина, но во всем его угрожающем образе проступала невероятная ранимость. Казалось, что за этой каменной броней более живое сердце, чем за роскошным камзолом Раджеда.

Великан опустил плечи, все еще слабо пытаясь добудиться застывшего навечно товарища. И в его словах улавливался тихий вой, точно у брошенного пса, что прибыл к закрытой двери покинутого дома.

Соня наблюдала за картиной и невольно ощутила, как по щекам катятся слезы. На ее глазах умирал целый мир, населенный странными созданиями, но они тоже умели чувствовать, они страдали и не ведали, как спастись от исчезновения.

По чьей же вине все это случилось?

Глава 6. Побег в чужие владения

Соня смотрела на каменного великана, который грустно склонился возле своего окончательно замершего товарища. Она поняла, что обязана сказать хоть что-то ободряющее, поэтому без боязни подошла к Огире, дотронувшись до его шершавой холодной руки, прошептав с участием:

– Когда-нибудь их расколдуют.

– Кто? И когда? – еще более грустно ответил великан, вздрогнув. На миг глаза его негодующе вспыхнули, показалось, что из каменных шариков сделались человеческими, но вновь померкли. Исполин с горечью продолжил:

– Льорам до нас нет дела, они ненавидят нас. Они ненавидят свой собственный мир.

В его голосе ныне слышалось приглушенное рычание раненого зверя и одновременно всхлипы несправедливо обиженного ребенка. Софья хотела бы сделать хоть что-то для этих страшных на вид добросердечных созданий.

– Но должен же быть выход! – не теряла надежды Софья, подбадривая и себя. – Это из-за льоров вы окаменели?

– Никто не знает, – помотали головами жители селения на развалинах. Кто с испугом, кто с интересом рассматривал недавно прибывшую, но поминутно натыкались на замерших собратьев и печально отводили взгляды.

– Неужели от них нет спасенья?! – выпрямилась беглянка, точно струна, тетива, неосознанно призывая к борьбе. Голод образовал в ней словно черную дыру, ставя на грань обморока. И ныне эту пустоту заполнило пламя гнева, способное разжечь пожар самого настоящего сопротивления. Казалось, ныне она способна хоть флаг свободы нести, перескакивая по баррикадам. И не бояться ни гибели, ни случайных выстрелов, ни опасностей, таящихся в невидимых тенях. Вот только не нашлось союзников: никто из деревеньки не выступил вперед, никто не поддержал ни возгласом, ни словом.

– Мы пытались бороться. Но… – вздохнул Огира, на миг показалось, что он тоже вот-вот замрет навечно; великан со скрипом помотал головой, забывая нить разговора. – Спать хочется… Как же хочется спать…

Соня брела следом за исполином, который, похоже, даже о ней запамятовал, только басисто скулил то грустно, то немного озлобленно. Пришлось снова дотронуться до его руки:

– Вы говорили, есть мудрейший, который сможет мне помочь.

Тогда великан оживился, засуетился, поводя руками:

– Да-да, сейчас… мудрейший… Мудрейший!

Он снова подхватил ойкнувшую Соню и необыкновенно быстро донес до края деревни. Повезло, что хоть дырявый пыльный плед успела ухватить, потому что уже через минуту ее посадили в какую-то глубокую корзину почти два метра высотой. Соня сжалась на дне, сердце ее бешено заколотилось, она решила, что теперь-то она попалась. Просвет наверху закрыло лицо великана, который проговорил:

– Лети к Аруге Иотилу! Он самый мудрый из льоров. Он нам помогал.

Голос его гудел, отражаясь от стенок корзины-колодца. Софья зябко закрылась пледом, ровным счетом ничего не понимая. Если великаны так ненавидели льоров, то почему же отправляли к одному из них?

Неужели кто-то и правда помогал им? Веры оставалось ничтожно мало, она поддерживала крайне слабо, как крошечное пламя от спички. Корзина сотряслась от того, что кто-то схватился за массивные ручки. Показались гигантские каменные лапы с острыми пиками крючковатых когтей. Донесся громогласный орлиный клекот. То ли птицы, то ли птеродактили, однако их крылья и хвосты содержали перья, тоже каменные. Серая скала, твердыня – два орла-близнеца.

– Лететь? Но как? Эти птицы ведь из камня! – удивлялась Софья, понимая, что едва ли сумеет самостоятельно выбраться. Разве только раскачать корзину, которая почему-то не покрылась твердой породой, хитро свитая из неизвестного материала.

– То, что они из камня, не значит, что они не летают, – почти рассмеялся Огира. – Не бойся, девочка, орел никогда не подведет. Попроси и за нас у мудрейшего! Мы ждем его помощи в борьбе с льорами. Лети же! Лети!

Прощальные слова доносились уже откуда-то снизу. Орлы взлетели, расправив огромные крылья, земля исчезла, мир завертелся новой неизвестностью. Полет, падение, паренье – границы понятий стирались.

Софья свернулась на дне корзины, пытаясь осмыслить все произошедшее с ней за короткий срок. Еще накануне она и не догадывалась, чем все это обернется. Хотя нет, она с момента появления первого послания Раджеда подозревала, что ей не избежать бед и тяжких испытаний. Может, не стоило дерзить льору, когда он вышел впервые из зеркала? Впрочем, с его настойчивостью никакие увещевания и разговоры не имели смысла. Он просто не ведал, что значит любовь, и привык лишь подчинять.

Но Соня вспоминала, как он целовал ее руки, как тайной немой мольбой мерцали его обычно насмешливые глаза. Будто он просил разбудить его, его настоящего. Весь Эйлис молил, чтобы кто-то разбудил его, вытащил из-под саркофага неправильного сна. Только кто бы поведал Софье, где спрятана настоящая она? В каком уголке души? И что она о себе не ведала? Казалось, себя она тоже разбудить не в силах.

Странница свернулась на дне глубокий корзины, точно эмбрион, словно ей еще предстояло по-настоящему родиться, а прошлая жизнь осталась в далеком зазеркалье. Ее несли орлы, задевая крыльями облака, вскоре снизу послышался плеск волн. Гордые создания воздуха летели над морем, перекрывая нечастным клекотом гул пенных валов. Где-то там, внизу, кипело столкновение стихий, где-то разворачивался непознанный хаос. А крошечная жизнь завернулась, как в раковину, в древний плед на дне плетеной корзины.

Слез больше не осталось, только давящая усталость, которая, в конце концов, сомкнула веки тяжелым сном. Размышлять, что ожидает в обозримом будущем, не имело смысла. Повсюду – лишь неизвестность.

***

Злые думы растекались чернильными каплями. Отмытое от облаков солнце неторопливо озаряло равнину, проходя лучами по камням и мертвым чувствам. Ни любви, ни сострадания – лишь долгий гнев, написанный на застывшей маске лица. Все черты еще больше заострились, взгляд неподвижно буравил пустошь в поисках беглянки. Как? Куда она могла исчезнуть? Ведь владения льора просматривались магическим зрением до самых границ, где начиналась завеса чужой магии.

Вокруг башни вскоре сгустились тучи, набухли тяжелой шапкой, и разорвались бешеным взрывом молний. Все залы, коридоры и рудники одновременно огласил нечеловеческий возглас, рык, рев урагана, в который превратился голос могущественного колдуна:

– Проклятье! Проклятье!

Льор Раджед замолчал на миг, чтобы отдышаться, до угрожающих трещин сдавив раму волшебного зеркала, которое отражало ныне панораму его владений. Бешенство клокотало в сердце жадной химерой, источая на разные голоса рычание и сипение.

– Огира… Это точно Огира! – шипел чародей, щелкая зубами, точно голодный волк. Вокруг него клобуком кобры развевалась аура неконтролируемой тьмы, всех самых мерзких замыслов и стремлений, всех алчных желаний. Тонкие вытянутые ноздри льора гневно раздувались, как у разъяренного быка.

Он дал волю неконтролируемому гневу, превратив пальцы на правой руке в пять сияющих мечей, и снес ими несколько колонн в тронном зале. Красоты архитектуры повалились раскрошенными кусками, резные цветы лепнины разбивались в пыль. А Раджед все не мог остановиться, негодуя, что его план, его игра сбилась с курса. Развеять скуку – вот была цель. Теперь же наступала неопределенность. И ее льоры ненавидели больше всего.

Разъяренный лев с горящими глазами, растрепанной гривой и острыми когтями – не человек. Когда волна буйного негодования, граничившего с сумасшествием, схлынула, льор вновь остановился подле зеркала. Он властвовал над всем, что отражало холодное стекло, и мог бы вернуть непокорную гостью из любой точки своих земель. Он видел, как она страдала, он намеренно наслал грозу и испугал ее знатной молнией – да, в силах льоров оказывалось и управление погодой.

Раджед ждал, когда она произнесет его имя с мольбами вернуть ее в башню. Тогда бы он непременно откликнулся, излечил все раны, вновь обрядил бы в лучшие платья. Он рассчитывал, что девушка рано или поздно примет его условия, поймет, что лучшей доли ей не найти. Никто не способен терпеть страдания вечно, особенно если им предлагают роскошь и красиво лгут о возможности получить магическую силу. Впрочем, твердость убеждений Софии раз от раза поражала все больше, заставляя усложнять испытания, бередя любопытство.

Но в какой-то момент сбежавшая гостья пропала из поля зрения. Чародей вспоминал, что только однажды случилось нечто подобное: в тот день, когда каменные великаны подняли против него очередное обреченное на провал восстание. Кто-то доставил им артефакт из чужого льората, искажавший магию слежения, кто-то затуманил их примитивный разум сказками о великом благе, которое непременно настанет, если свергнуть правителя.

Получалось, что вредоносный предмет не удалось уничтожить, потому что теперь неугомонная девчонка исчезла, покинула границы владений Раджеда и явно летела над Янтарным Морем на восток в сторону второго крупного материка. И вряд ли она догадывалась, какие опасности ее поджидают.

От этой мысли Раджед замер и заставил себя успокоиться, лишь нервно подергивались его тонкие губы, да оранжевые глаза метались, не видя конкретных предметов. Льор вновь приблизился к зеркалу, стремясь высмотреть хоть что-то за завесой чужой магии.

– Куда она делась? – бормотал он, теребя и почти разрывая тонкую ткань жабо. – Проклятье! Она за пределами моих владений! Да кто это вообще был? Огира? Я думал, что уничтожил этих смутьянов еще двести лет назад.

Мысли вслух не привели к улучшению поиска, где-то на середине Янтарного Моря владения Раджеда соприкасались с магией других чародеев, что образовывала непроницаемую завесу.

– Как она могла до этого додуматься? Она считает, я здесь самый жестокий? Я?! Думает, что найдет поддержку у других льоров? – все говорил с собой Раджед. Он негодовал, бессильно водя рукой по стеклу, не просматривая ничего среди тумана, в который превратилась поверхность зеркала.

Холодный замок замирал под звуками шагов подкованных сапог. Раджед Икцинтус метался, точно в клетке, ища свой просчет. В веселом самодовольстве он где-то проглядел засаду, злой умысел или целое восстание. Кто знает! И незнанье похищало покой да праздный оптимизм, которые плескались ярким солнцем, пока холодный образ смерти не представал вечным напоминанием о скорой судьбе мира. Из-за него накатывала ярость, из-за него янтарный свет обращался в огонь испепеления.

Из башни пропала гостья, сделав хозяина в какой-то мере уязвимым.

Раджед бродил от зеркала до смотровой площадки, размышляя, что делать и куда теперь направиться. Он не суетился, не торопился принимать решения, ведь если враг придумал хитрый план, то следовало ждать выдвижения условий.

Хотя, может, и вовсе не стоило? В конце концов, очередная девчонка, даром, что из другого мира. Если бы он покинул башню, оставив портал без присмотра, то кто-то вроде Нармо Геолирта мог запросто воспользоваться им. Возможно, на то изначально и делалась ставка.

Льор нахмурился, коря себя за недальновидность. Однозначно, отправляться за Софией на другой материк было небезопасно. Да не для одного чародея, а для целого мира Земли, на который уже давно положили глаз враги. Знали бы они, что не обретут и там счастья!

В обычных людей им превратиться не светило, а великая магия несла лишь разрушения. Порой Раджед желал сам сбежать, особенно, когда видел очередной окаменевший зал в башне. Но льор неоднократно замечал, как сильно выматывает его пребывание на Земле, точно сила иссякает в десять раз быстрее, утекает вместе с жизнью.

Нет, однозначно, в мире Земли их всех ждала только смерть. И смерть же людям они принесли бы вместе с новыми усобицами. Неизвестно, скольких бы уничтожили, прежде чем сами окаменели или просто умерли. Раджед не ведал точно, что сулило льорам пребывание на Земле. Льоры были слишком тесно связаны с зачарованными самоцветами Эйлиса, своими талисманами. На Земле же поющих камней не существовало, значит, и льоры не могли обитать. Раджед понимал, что его враги не поверят ни единому доводу, до последнего вцепятся в возможность вырваться из исчезающего мира.

Бросить портал – подставить под удар целый мир. Бросить Софию – самый логичный исход, как пожертвовать пешкой. Ведь правитель обязан думать не только о своих прихотях. Хотя что ему до другого мира? Или все же он надеялся сбежать?

Тяжелый обруч сдавливал виски непрошеной болью, проникавшей в сердце, точно искусный ювелир тонким резцом обтачивал камень. Раджед остановился посреди янтарного зала, где он последний раз видел вблизи Софию, где вдыхал аромат ее волос.

Бросить Софию – невозможно.

Раджед не позволил бы никому причинить ей настоящего вреда. К тому же в нем играл инстинкт собственника: он имел право делать с «гостьей», что вздумается, укрощать и соблазнять. Но другие… Нет, другие не смели даже пальцем ее тронуть.

Сердце все сжималось и ныло, явно не от одного алчного желания обладать и властвовать всецело, потому что к вещам – которыми становятся и люди – так не относятся, за них настолько не переживают. Это непривычно томило и угнетало, отвлекая от построения четкого плана.

Раджед носился по башне. Сначала вверх, потом зачем-то вниз. Он был на руднике, как будто желая уловить заблудившийся в темноте звук шагов той, что покинула плен. Слишком вольная птица, хоть хитер птицелов. В этой птице точно к смерти что-то стремилось, не утаить в золотой клетке. Если не телом, то душой покинет, оставив только комочек пуха и перьев.

Просчитал, не учел, не увидел заранее. Что, если ее он искал как живое напоминание о тех, кто умел не уступать? О тех, кто умел любить, как его мать, беззаветно, не за подарки. Но то лишь сказания давних времен.

Их память стиралась веками, кто-то вел дневники, кто-то отпускал ее в темный океан забвения. Правленье проклятых королей длилось слишком долго, только бесполезно, как в унылом томлении по смыслу и истинной цели. Но они утратили саму тягу к ней.

«Эйлис потерял душу», – все звучали слова, предсмертная мольба. А Земля, наверное, не до конца. Еще оставались честные, не принимавшие правил жестоких игр. И неужто София оказалась одной из таких? Не верилось.

Льоры не умели полагаться на слова, не доверяли очертаниям, ведь каждый умел насылать иллюзии. А к сердцу и вовсе не прислушивался никто, его обмануть легко и без магии. Раджед сам обманывал сотни раз. И оттого не верил никому, выходило, и самому себе. Но когда встал выбор, бросить ли Софию или рискнуть Землей, он сомневался лишь мгновение – нет, не бросить, не покинуть. Защитить.

Льор потер виски, отгоняя давящий обруч; он незаметно для себя очутился в зале, где под колпаком безмятежно спала маленькая девочка, из-за которой все и началось. Не укради ее, София не последовала бы в Эйлис. Быть может, он поторопился, пошел на крайние меры слишком рано. Впервые Раджед серьезно засомневался в своей правоте.

Чародей сел на край обширного ложа, рассматривая маленькую пленницу. Она и не подозревала, что случилось. И лучше бы ей не просыпаться до возвращения на Землю. Лучше ей не знать, что ее планета окажется в огромной опасности, если Раджед проиграет Нармо Геолирту и его союзникам. Всего семеро… Шесть могли оказаться врагами. К примеру, малахитовый льор слишком долго молчал.

Враги повсюду, даже если улыбаются, точно друзья. Янтарный льор тоже нередко улыбался, готовясь нанести решающий удар. Он вспоминал, как усыпил бдительность одного предателя, а потом на светском приеме пронзил его насквозь когтями-мечами.

Тогда еще устраивались балы, тогда еще льоры не совсем расползлись каждый по своей норе. Чума окаменения долетала как дурные вести с дальних рубежей, не мешая плести хитрые интриги. Но вскоре все превратилось в единственную цель: заполучить портал в мир Земли.

Тяжелые думы окутали грузом забот, напомнили о прожитых столетьях. А рядом безмятежно дремало создание, что прожило не больше трех лет, крошечный срок по любым меркам, еще невероятно чистое духом, не ведающее о заговорах и подлости. Раджед почти завидовал, что утратил все лучшие черты, что связывали его с детством, с порой искренности.

– Рита… Рита… – тихо говорил он, зная, что его не услышат. – Странные у вас имена. Может, отправить тебя домой? Что, если Нармо нападет… И где твою дурочку-сестру носит теперь? Я тоже хорош… Хорош…

Он почти с нежностью и затаенным трепетом рассматривал ребенка, одновременно ощущая щемящую горечь, из-за того что Эйлис уже никогда не услышит детский смех. И в том были виноваты они, все они, каждый. Кто действиями, кто бездействием разваливший, раскачавший мироздание.

– София, зачем я себя так мучаю? – прошептал Раджед, но тут же нервно обернулся, словно устрашившись, будто кто-то услышит. Враги повсюду, в каждой тени, ползущей из угла. Чародей вновь осклабился, точно дикий зверь, шипя негромко: – Огира! Ты поплатишься за это!

Он подавил в себе проявления слабости: милосердие, сострадание, печаль – все лишнее, им ныне правил гнев. Он вновь подходил к зеркалу, улавливая отдаленные колебания янтаря, который София, очевидно, не выбросила. Теперь она парила где-то над Жемчужным морем, что распростерлось на востоке от Янтарного.

Раньше на дальних островах правили могущественные, но тихие чародеи под покровительством камня глубин, но их род прервался из-за завоеваний Аруги Иотила еще три сотни лет назад. Они слишком не любили сражаться. Глупые жертвы своего смирения. Раджед отчасти презирал их за это, потому что сам никогда не останавливался, даже когда ему претила своя собственная жизнь, изъязвленная гневом.

***

Каменные орлы несли ее в корзине через море, окутанное туманом. Софья приоткрыла глаза, видя над собой лишь бесконечное небо, затканное паутиной облаков. Напоенный йодистым ароматом моря воздух приятным теплом касался кожи. Похоже, изменился климат, по крайней мере, озноб уже не прошивал острыми иглами. Соня смотрела наверх, где лишь силуэты гигантский птиц разрезали небеса. Корзина не колыхалась, столь плотно и бережно обхватили ее когти. Вероятно, птицы за многие века научились аккуратно переносить свой груз. Ноша на дне приподнялась, однако за краем ничего не увидела, не сумев подтянуться. Да и опасалась выпасть, ведь внизу клокотали, ударяясь о рифы, волны. Значило ли это, что приближалась земля? Но чья? Чужая, неведомая, отделявшая неизвестным количеством миль от Риты. На душе теснилась тоска, от нее в корзине делалось еще невыносимее, точно заперли в узкой раковине, закрыли на много лет створки, обрекли на безмолвие.

Софья приникла к узкой щели, которая обнаружилась между туго свитыми прутьями: предстала лишь водная гладь, временами искажаемая легкими волнами. Однако внизу среди зыбкой дымки маячила какая-то суша, а на ней обломки, развалины гигантской башни. Соня испугалась, что именно туда и несут ее молчаливые провожатые. Среди развалин явно никто не ждал. Похоже, это была башня давно поверженных льоров. Сколько же их навечно ушло в чертоги забвения?

Корзина скользила средь потоков ветра все дальше и дальше. Девочка отвлекалась от невыносимого хоровода мыслей лишь наблюдениями через зазор, но монотонные волны миллиардами близнецов перекатывались по зеленоватой поверхности воды, лишь изредка донося запахи соли и водорослей. А где-то в мире Земли пело лето. Но суждено ли было вернуться? И через какой срок? Соня испугалась, что портал искажал заодно и время. Кто бы ее разубедил в опасении, что за часы пребывания в Эйлисе дома не пройдет сотня лет? Но о грядущем страхе приходилось не мыслить, слишком много сил отнимало ожидание. И, наверное, нет более тяжелой доли для тех, кто не наделен силой, чем ждать и молить судьбу о милости.

Орлы все несли ее среди облаков, то спускались ближе к волнам, то воспаряли под самые тучи. Хрящи минут сплетались в кости часов, тянулись и молчали, как все вокруг. Но лучше внимать молчанию, чем лжи.

Наконец донесся отчетливый звук: корзина стукнулась днищем о камень, орлы разжали когти, опрокидывая странный транспорт. Софья ухватилась за бортик, потому не очень больно ушиблась. Но все тело вздрогнуло новой волной усталости и слабости, которая уже граничила с отрешенностью. Жизнь и смерть, оказывается, отделены лишь зыбким восприятием и страхом. К земным мытарствам притачали сестринский долг и любящую тревогу за Риту. Она все еще оставалась в далекой башне янтарного льора, а старшую буквально вытряхнули из корзины посреди огромного зала.

Софья осмотрелась: от стен сочилась сырость, точно помещение давно не топили, в узких витражных окнах застрял среди синих бликов редкий свет, украденный вековой пылью. Место казалось необитаемым.

«Это и есть башня… мудрейшего?» – удивилась Соня. На всем лежал отпечаток глубокой древности тех времен, когда вещам не умели придавать филигранно красивый вид. Тяжелая дубовая мебель, узкие окна – вот и все, что отличало зал от пещеры.

Соня зябко закуталась в рваный плед. Тишину нарушил лишь прощальный клекот орлов, которые ловко подхватили корзину и исчезли, вылетев в раскрывшиеся сами собой ворота, которые замыкали длинную галерею с колоннами.

Софья нерешительно остановилась, утопая в полумраке. Сердце замерло, точно природа перед грозой. Если великаны предали ее, отправили к развалинам на верную смерть, то способа выбраться уже не существовало. Ожидать, когда ее заберет Раджед – нет, такой мысли даже не возникло. Она ненавидела его уже не как обиженная девочка, а как взрослый человек, что питает неприязнь к злейшему врагу, который вторгается в дом, рушит счастливую жизнь, забирает родных. Так ведут себя только враги. И от них помощь не принимают даже на грани смерти.

Но за громкими призывами приходилось просто двигаться дальше, через пустоту, через мрачный зал. Шаги едва-едва нарушали тишину, плед стелился по полу, точно мантия.

Вдруг донесся усталый скрипучий голос, словно темнота решила поговорить с нарушительницей спокойствия:

– Кто здесь… Кто… Кто ты?

– Софья, – вздрогнула пришедшая, невольно называя свое имя. Она совершенно не умела лгать или скрываться.

– И кто ты, Софья? – продолжил голос, но запнулся, точно кто-то рассматривал ее, протянув с удивлением: – Ты… человек! Поразительно. Как давно я не видел людей.

Тогда она пошла на голос, очутившись у противоположного конца огромного прямоугольного зала. И там обнаружилась укутанная мраком лестница, ведущая к подобию каменного шатра, замурованного наполовину в стену. Из него выступал запыленный темно-синий балдахин, под которым стоял широкий трон.

Соня пригляделась и заметила силуэт, что восседал на этом кресле. Сначала почудилось, что там никого нет, лишь пятно паутины и сумрака, но вскоре глаза различили грузного старика с длинной всклокоченной бородой. Он носил сизо-голубую шубу с шелковыми узорами и меховой подбивкой, как у боярина. На голове у старца влитой фигурой покоилась тяжелая золотая корона с необработанными синими каменьями разного размера. Весь его облик сквозил ветхостью и невыразимой усталостью, точно воплощая саму старость. София запнулась на некоторое время, но поняла, что, скорее всего, это и есть Аруга Иотил, поэтому обратилась с посланием:

– Каменные великаны сказали, что вы мудрейший, что вы поможете. Это ведь вы прислали орлов?

Льор зашевелился, приподнимая дрожащую морщинистую руку, усыпанную коричневыми веснушками. Он забормотал, обнажая гнилые редкие зубы:

– Орлов? Каких орлов? Ничего не помню… Нет.

Старик щурил воспаленные мутные глаза и морщил лоб, отчего делался еще более древним и дряхлым на вид. Софья приблизилась к невысокой лестнице, ведущей к трону, рассматривая колдуна. Страха перед ним она не ощущала, скорее жалость перед немощью. Даже если Аруга Иотил был когда-то могущественным льором, те времена бесследно минули, оставив его в одиночестве пустого замка.

– Как же так? Ведь мне сказали… – растерялась Соня. Едва перед ней мелькнула надежда на помощь, как вновь померкла. Не верилось, что старец способен помочь. Он не производил впечатления мудреца, скорее, такого же тирана, как Раджед, но сломленного неумолимыми жерновами времени.

Во всем его облике просматривалось былое величие и властолюбие, однако ныне все медленно распадалось, подернутое неотвратимым наступлением тления. Вместо могущества оставались лишь пыль и глубокие морщины, да седые космы на месте гривы горделивого льва. Софья поймала себя на мысли, что такой же исход ожидает и Раджеда.

– Мало ли что тебе сказали, – раздраженно оборвал чародей, подавшись вперед. По лицу его прошла мучительная судорога, он вздрогнул и измученно откинулся на подушки, в окружении которых и сидел на троне; однако вскоре относительно миролюбиво поинтересовался: – Ты ведь не из нашего мира? Опять Раджед кого-то притащил?

Показалось, что в мутных некогда синих глазах старика блеснул оттенок жалости. Соня не имела причин таиться:

– Да… Он похитил меня с сестрой. Мне великаны сказали, что вы мудрейший и подскажете, что делать.

– Еще и с сестрой, – подпер рукой голову льор Иотил. – Раджед… Орлы… Ничего не понимаю.

Похоже, ее вовсе не ждали. Соня застыла в нерешительности, не понимая, откуда тогда волшебная корзина с орлами и за каким советом ее отсылали исполины. Похоже, башня льора давно пустовала, она выглядела необитаемой и крайне неуютной.

– Что озираешься? – оборвал раздумья старик, сварливо брюзжа: – Не нравится? Конечно. Чему тут нравиться? Всё, кроме этого зала, давным-давно окаменело. Я следующий на очереди. Со всем этим проклятым мирком. Ох… И еще Раджед смеет кого-то притаскивать в него. Ну ничего, у него-то в башне, небось, только нижние этажи… А у меня…

Аруга Иотил говорил уже с собой, бесцельно шамкая ртом. Вскоре он, очевидно, убаюкал себя, погрузившись в гневную дремоту, запрокинув голову.

– Господин льор Аруга Иотил, – не знала, как точно обратиться к чародею Софья.

– А? Что? Снова ты? – очнулся старик, хлопая глазами, как филин в полдень.

«Куда ж я теперь денусь?!» – почти со злостью подумала Софья, осознавая, что попала в почти мертвую башню. Она уже видела, как окончательно цепенели великаны, уже прониклась всей бедственностью пустоши. И новый знакомый производил лишь еще более удручающее впечатление.

Что же так расхваливал ей Раджед? Куда звал? В свой оазис посреди пустыни? На пир во время чумы? Не зря в его расширенных оранжевых глазах читались искры безумия, не просто так улыбка свивалась острым серпом, утаивая истинное положение вещей.

Теперь Соня узрела всю правду. Она сама стояла посреди бедствия чужого мира, измученная, шатающаяся. В этой башне камни не пели, даже не светились последними искрами тени цветов. Софья не знала, что ждет ее, какие опасности готовит каждый следующий миг. Оставалось только искреннее верить в неслучайность событий, в силу Провидения.

Но никто не знал, сколько людей попадало в подобные порталы, сколько до нее девушек очутились в Эйлисе. Вернулись ли они? Или были погребены где-нибудь на рудниках? Внезапно Раджед предстал чудовищным воплощением Синей Бороды. Соня содрогнулась от мысли, пусть даже некий Сумеречный Эльф убеждал, что у янтарного льора нет намерения ее убивать. Она уже никому не верила, ожидая, что и старец на троне вот-вот заточит ее в темницу или испепелит на месте. Но льор Иотил махнул рукой, вкрадчиво указывая на дубовую толстую скамью, которая примыкала к тяжелому столу:

– Садись пока. Дай старику подумать.

Беглянка неуверенно приблизилась к яствам, положив ладони на холодную столешницу. Так и замерла, припоминая, что еда возникла по воле магии уже после ее прибытия.

– Ешь. Покажи свои хорошие манеры. В Эйлисе не принято отказываться от угощения. А тот, кто вкусит его, уже не может быть обижен под сводами башни.

«Обычай, как у нас в восточных странах», – отметила Соня, припоминая уроки истории. Если Раджед так настойчиво предлагал ей угощение, стало быть, он и правда не желал причинять вреда. Да, убивать он, пожалуй, не намеревался, но все остальное, вероятно, он считал логическим продолжением гостеприимства. «И будь ты проклят за все это, будь ты проклят!» – немо рычала Софья, потому что даже самую светлую душу способны затуманить горе и муки.

Но вот представился шанс отдохнуть. Перед ней стояла обычная пища, без особых изысков оформления: жареное мясо в окружении тушеных овощей, круглый хлеб, сыр, мед, какие-то незнакомые грибы. Все источало резкий запах приправ. Приборов не было, как и тарелок. Вместо них служили, очевидно, куски черствого хлеба. Аруга Иотил явно жил представлениями далеких времен, не заботясь о течении времени. Оно избегало старца вместе с любыми изменениями, лишь порой намекая, что жизнь катится к завершению. Значит, льоры тоже старели… И не просто так в уголках глаз и губ янтарного льора возникли морщинки. Только сколько же ему было лет? Сорок или четыреста? Но все любопытные раздумья уносило неиссякаемое возмущение.

– Что ж ты медлишь? Боишься меня? Боишься… – слегка усмехнулся Аруга Иотил, вырвав из размышлений. – Не бойся, уже некого. Да, раньше меня все боялись, а теперь… Теперь… За девятьсот пятьдесят лет многое изменилось. Слишком многое.

Лицо старика померкло, мелькнувшее подобие снисходительной улыбки вытянулось тягостной печалью. Он вновь замер на троне, точно глядя сквозь даль времен. Соня же косилась на стол, голод брал свое.

«Если Эльф запрещал пробовать пищу во дворце у Раджеда, то про остальные башни он ничего не говорил», – подумала Софья, глядя со скрытым опасением на щедро накрытый стол. Вряд ли льор Иотил хотел ее отравить или погрузить в неестественный сон. Он устало охал, ворочаясь на широком троне, точно много дней провел в полной неподвижности.

Софья поглядывала на старика, неуверенно пробуя картофель. Много съесть не удалось, сказывался стресс. Да еще желудок скрутило от нежданного подношения судьбы. Но обычай гостеприимства был вроде бы соблюден. Девочка устало согнулась подле стола на лавке, с трудом удерживая себя от того, чтобы не лечь подбородком на столешницу. Голова наливалась чугуном, но поддерживало ощущение тревоги, смутные предчувствия не давали покоя. Ее не ждали, великаны отправляли, не ведая, как обстоят дела у их «мудрейшего». А он только говорил сам с собой, горестно сетуя:

– Эйлис умер. Ничто не спасет его. Мудрость предков потеряна. В усобицах из всех льоров уцелело только семь гордецов. – Глаза старика впились расширившимися пропастями в гостью. – Софья, ты не должна допустить, чтобы такое случилось и с вашим миром.

– Боюсь, у меня нет на это силы, – сдержанно отзывалась гостья, уже считая, что ее отправили к беспомощному полусумасшедшему. – В нашем мире свои чародеи, хоть и без магии.

Старик устало-устало вздохнул, точно угасая и ссыхаясь в недрах своего трона. Аруга Иотил продолжал:

– Виноват и я в том, что случилось. – Он вновь впивался взглядом в нарушавшую его покой. – Софья! Если Нармо захватит земной портал Раджеда, то ваш мир неизбежно пострадает! Нельзя допустить этого…

– Я не маг и не воин, – тихо отвечала Соня, как на экзамене. – Я только хочу вернуться домой вместе с сестрой! Каменные великаны сказали, что вы поможете. – Она смахнула выступившие на глазах слезы обиды. – Неужели… Они обманули?

Она устала, слишком устала, что все ее обманывают. Сначала Раджед, потом Сумеречный Эльф, потом каменные исполины. В мире все казалось зыбким и неустойчивым, как песок, что поедает оазисы, оставляя лишь опаленную жаром пустоту.

– Я бессилен, – раскинул слабые руки льор Иотил, глядя поверх всего, вновь предаваясь воспоминаниям: – Раньше мои владения простирались от Жемчужного до Туманного моря. Но когда моя племянница Илэни Тахрапзо раскрыла магическую силу дымчатых топазов, я оказался слабее. Теперь она здесь властитель. – Старик вздрогнул, опасливо озираясь по сторонам, грозя сморщенным костлявым пальцем. – Опасайся ее. Ох, Илэни… Бедная моя девочка, ее сердце изъязвлено ревностью и ненавистью. И все из-за Раджеда.

Похоже, янтарный чародей фигурировал во всех историях уцелевших льоров, и не в лучшем свете.

– Значит, это из-за Раджеда ваш мир умирает? – нахмурилась неукротимая путешественница, невольно сжимая кулаки.

– Нет… – покачал головой собеседник, всплеснув руками. – И да. Раджед лишь самодовольный гордец. Настоящая опасность – это Нармо и Илэни. Они намерены заключить союз и захватить все льораты по обе стороны Янтарного моря. Зато у Раджеда есть земной портал, но он никого не желает к нему подпускать. Он мог бы вывести всех нас! Он единственный имеет власть над пространством и другими мирами. Если Нармо захватит портал, то вторгнется в мир Земли.

По спине Сони прошел холодок. Она и не подозревала об опасности, которая грозила всему ее миру. И сколько еще порталов сулило впустить могущественных монстров? Сколько еще угроз обещало обрушиться на несчастную крошечную планету?

Опасность нависла над всем ее миром, над всеми, кого она знала, и над теми, с кем не была знакома. Над ближними и дальними. Однако почему же Раджед первым не попытался захватить власть? Существовала веская причина или же так проявлялось его странное благородство? В человеколюбивые порывы чародея Софья не верила, склоняясь к мнению, что он знает что-то, о чем не подозревают его враги. Но само их наличие лишь усилило терзавшую тревогу за сестру. Ведь некие Нармо и Илэни могли напасть в любой момент, и вряд ли их интересовала судьба маленькой девочки. От новой информации почудилось, что разверзлась темная бездна, в которую неумолимо проваливалось сознание. Порой незнание бережет от помешательства.

– Впрочем, тебе нет никакого толка от страхов запертого в башне старика, – отмахивался Аруга Иотил.

– Кто вас запер? – перевела тему Софья, чтобы хоть как-то отвлечься. Вновь на нее накатил сковывающий ужас, точно душащая волна, перехватившая горло кашлем. К счастью, рядом обнаружился глиняный кувшин с водой.

– Илэни, – сквозь зубы, процедил льор Иотил, однако сам себя утешал: – Могла бы и убить, но даже оставила малую башню. Что поделать, она отплатила той же монетой. В юности я держал ее здесь как нелюбимое дитя, опасаясь ее силы. Теперь она правит всем, что находится между Туманным и Жемчужным морем, а я не могу покинуть это место из-за ее чар.

– А я теперь тоже не смогу выбраться? – нервно встрепенулась Соня. Перспектива очутиться в западне почти окаменевшей башни ее ничуть не привлекала.

– Нет, все остальные приходят и уходят, когда желают, – успокоил чародей, продолжая сетовать: – Только кто остальные? Истуканы из каменной деревеньки? Я уже давно ни с кем не говорил. Да мне и недолго осталось. Боюсь только дожить до того дня, когда все льоры столкнутся в борьбе за оба материка, и Эйлис окончательно падет.

Глаза Аруги Иотила с ужасом расширились, точно он наяву видел, как рушатся материки, уходят под воду высокие горы. Он испуганно забормотал, заслоняясь руками от невидимой угрозы, словно отмахиваясь от стаи хищных птиц:

– Нет-нет… нет-нет-нет, я хочу умереть своей смертью. Пусть даже в этой башне. – Он вскочил с места, с мольбой простирая дрожавшую высохшую кисть к Софьей. – Девочка! Уходи скорее из нашего мира!

– Но портал только у Раджеда! – исказилось непониманием беспомощности лицо Сони.

– Так и возвращайся к нему, – опустился на трон льор Иотил, пожав плечами.

– Но… – возмущенно дрогнули губы Софьи, однако возразить ей не позволил торопливый совет:

– Ты должна вернуться в его башню, найти сестру. И под крышей будет портал. Тебе придется быть сильной.

«Мудрейший» не придумал ничего лучшего, а от общих слов ни одному существу не делалось легче. Воцарилось молчание, Соня оперлась локтями о столешницу, плотно сжав губы, стараясь осмыслить все услышанное, разобраться, какой страх ее теперь терзает больше.

Получалось, что даже по возвращению в мир Земли она не оказывалась в безопасности, потому что алчные создания из Эйлиса готовили вторжение. И даже если бы каким-то чудом удалось спастись, то страх возвращения чародеев уже никогда бы не отпустил.

– А что, если Нармо все-таки захватит башню Раджеда? – после нескольких минут тишины спросила Соня мрачным низким голосом, каким-то чужим и чрезмерно взрослым, словно военачальник, которому предстояло принять нелегкое решение ценой во много человеческих жизней.

– Это не твоя забота, – неожиданно беззаботно отмахнулся старик. – Я почти уверен, что захватит. Но они с Илэни убьют друг друга прямо возле портала, не смогут договориться, кто должен править Землей. Сначала Раджеда, а потом друг друга.

В сознании мелькнула картина окровавленного тела янтарного льора, упавшего навзничь с перерезанным горлом. Кровь стекала с ножа, а две тени – неизвестные мужчина и женщина – алчно смеялись. И навечно застыли ярко-оранжевые глаза.

Видение показалось преувеличенно ярким, как предостережение, голос из будущего. И этой картины отчего-то хватило, чтобы усомниться в собственной ненависти. Чародей неимоверно раздражал своими наглыми намеками и всеми выходками, но Соня не желала его смерти. Уж точно не такой гибели, не от ножа подлых врагов, которые жаждали вторгнуться в ее мир.

– А что, если нет? Что, если Земля окажется под властью льора? – встревожено подняла глаза Соня.

– Не знаю, – протянул Аруга Иотил. – Ничего. Что пожелает льор. Может, пустит ко дну лишние земли, может, сделает всех людей своими слугами.

– Но если у Раджеда был портал, то почему он до сих пор не сделал этого? Не захватил землю? – то ли с тайной надеждой, то ли с крайним непониманием вопрошала собеседница, нервно вцепившись в кувшин с водой.

– Он слишком благороден для этого. Раджед не так ужасен, как тебе кажется, – ответил вскоре с явным неудовольствием льор Иотил.

– Да уж, «благороден», – фыркнула Соня, ставя кувшин на место, бесцельно кроша меж пальцев хлеб. – Особенно, когда похитил сначала мою сестру, а потом меня.

– Но ты права, он мог захватить Землю, – привел веский довод чародей, приподнимая мохнатые брови. – Но не сделал этого, потому что ему хватает того, что есть в башне. Как и мне. Зато алчность Нармо и жажда мести Илэни не знают границ. Лучше возвращайся к Раджеду. – Льор вдруг помрачнел, почти угрожающе увещевая: – Знаешь ли ты, глупая девочка, сколько простых смертных были бы рады оказаться рядом с льором, вкусить его магии, узреть тайны чародейства?

– Может, в вашем мире это нормально. Но на Земле такие порядки устарели еще несколько веков назад, – возмущенно выпрямилась Софья, вставая из-за стола. – И похищение человека с шантажом – это преступление!

Старик глядел на нее с минуту, оценивал безрассудство ее смелости, а потом обезоруживающе рассмеялся:

– Тогда попробуй что-то изменить!

Его смех оборвался так же резко, как начался, когда он уловил что-то на уровне магической преграды, опоясывающей башню. Он испуганно шикнул:

– Это Илэни! Прячься!

Софья заметалась, не ведая, где найти укрытие. Теперь ей сделалось по-настоящему жутко, особенно после рассказов о жестокости колдуньи. Если раньше казалось, что испытала все грани ужаса, то теперь все ее существо прониклось смыслом выражения «смертельная опасность».

Глава 7. Дух безумия

Горло сдавливала злость клешнями скорпиона, чье жало, как перо: царапает бумагу, оставляя словами яд. Как все послания Раджеда, что отравили жизнь робкой девушки. Теперь же сам себя терзал и жалил, пробивая панцирь, будя янтарных мух, увязнувших в смоле на сотни тысяч лет.

Сбежала или похитили? Вернуть и отпустить? Помиловать или покарать за гордость уязвленную? Но толку-то? Но толку! Жизнь и стремленья не купить, и, может, слишком много лет все мерили самоцветным дождем, который при падении на землю не оставляет всходов.

Зеркало терзалось помехами, теряя ясность видения в чужих владениях. Чародей хмурился, и тени лезли из углов, вползая дурными предчувствиями в затуманенный возмущением разум.

«София – смерть моей печали, палач моей скуки, жар моего тела, тернии моего сердца, весна моей осени… Где ты? – негромко шептал кто-то из подсознания, но ткал призрачный сизый барьер от себя самого: – Что она делает над Жемчужным Морем? Кто и куда ее несет? Если великаны, то как им вообще удалось это провернуть?»

Льор вспоминал, какие опасности ждут на другом материке; рассчитывать на чью-то искреннюю помощь не приходилось. Между камней застывшего мира ползали, извиваясь кольцами, ядовитые змеи в человечьем обличии. Небо Эйлиса не доносило вестей о спасении, никто не обещал вечной жизни и жизни вообще. Или блеск драгоценностей ослепил зрячий слух, тонкий голос материй иных. Подозрения и разные домыслы, взгляд с разных сторон на похожие вещи – вот, что отличало янтарного льора от всех остальных, но пред Софией он казался себе слепым. Она хранила тайну, как орех в скорлупе, как затворенная раковина. И подступал смутный страх: а жемчуг ли в ней или мусор земной? Но порой достаточно веры, в кого-то или в себя. Не хватало ни того, ни другого, чтобы сдвинуться с места и покинуть башню, отправляясь на поиски. Раджед просто застыл перед зеркалом, царапая раму с узорами колючих зарослей. Казалось, орнамент с барельефами воплощал творившееся в душе, все то темное и неспокойное, точно море в грозу.

Но порой мирозданье вносит свои коррективы в созерцание недовольства собой и окружающим: из-за спины раздался глухой звук падения чьего-то тела с немалой высоты. Земной портал находился прямо перед Раджедом, а появляться из воздуха умел только один гость. Похоже, с ним опять что-то стряслось.

В этом пришлось убедиться, когда льор порывисто обернулся: посреди тронного зала, отхаркиваясь кровью и отодвигая слипшиеся пряди с избитого лица, тихо охал Сумеречный Эльф собственной персоной. Бессмертный и неуязвимый Страж Вселенной, превращенный чьими-то стараниями в одну сплошную гематому, вывихи плеч и пальцев да сломанные ребра.

– Святые самоцветы! – остолбенел Раджед, тут же проворными шагами подлетая к другу. – Эльф! Что с тобой стало?

Вопросы посыпались сами собой, как ни хотелось убедить себя, что они в обиде друг на друга за то, что пропала София. Но Раджед как-то незаметно для себя осторожно подхватил Сумеречного, стремясь усадить или уложить на что-нибудь более мягкое, чем каменный пол. Однако Эльф, тяжело дыша, отстранился, вновь выплевывая кашлем ошметки отбитых легких. Льор не задумывался о том, что его драгоценный камзол уже весь испачкан чужой кровью, пытаясь с помощью магии определить, что нанесло такой вред бессмертному созданию.

– В какой мир тебя занесло? Там случился конец света? – предполагал Раджед, но Эльф с виноватой улыбкой поднялся сам на ноги, однако стоял кособоко и неуверенно, как падающая прогнившая избушка.

– Представь себе, нет, – со скрытым смехом над собой просипел Эльф. – Это был всего лишь небольшой пиратский остров на Земле.

И без того тонкие губы Раджеда вытянулись в одну недовольную строгую линию, чародей скрестил руки на груди. Его-то здесь терзало возможное нападение других сильных чародеев, а друг-приятель своеобразно развлекался в других мирах, заставляя еще понервничать за себя.

– Ну-ну, тогда будь добр объяснить, почему ты в таком виде? – категорично потребовал уточнений Раджед, отступая на несколько шагов и только тогда с неудовольствием замечая, что придется переодеваться, а один из любимых камзолов испорчен. Конечно, магия сумела бы его очистить, но на нем уже навечно запечатлелся след обиды и обмана. Раджед посмел показать свою слабость, в очередной раз выставил себя человеком перед заклятым другом. А Эльф-то точно этого и добивался!

– Напоролся на одного упрямого типа с крепкими кулаками, – усмехнулся Сумеречный, стирая кровь с разбитых губ, но чуть не упал. И льор снова забыл о камзоле, все же поддерживая своевольного бессмертного странника.

– Упрямее меня? – хохотнул Раджед, ныне почти не питая никакого сочувствия к Стражу Вселенной, поступки которого не поддавались логическому объяснению.

– Представь себе, – отзывался Эльф, шаря мутным взглядом среди витых каменных лепнин, побитых следами гнева хозяина башни.

– Возмутительно! Кто-то смеет быть упрямее меня. И зачем же ты подставился под его кулаки? – любопытствовал Раджед, недовольно постукивая квадратным каблуком сапога по полу. Веселым тоном он вечно давил в себе цепкие корни грусти, тревоги, а порой и паники. Хотя страх и беспомощность редко становились его спутниками, за что он благодарил судьбу. Но теперь беспокойство за жизнь Софии терзало острым шипом, пронзавшим сердце. Неизвестность – главный враг сильных.

В какой-то мере он теперь понимал, что чувствовала девушка, когда он утащил ее маленькую сестру да еще наговорил неизвестно чего. Глупо, нелепо, даже подло. На тот момент план казался безупречным, теперь же он видел, что подвергал сердце гостьи неизмеримым мукам, вытеснявшим ростки всех других возможных чувств. Может, и сам не сознавал сначала, чего желал добиться: завладеть ее телом или найти ключ к душе и сердцу. Да и знал ли, что значат все эти красивые слова?

Яркий янтарь бился в его груди, но оставался при этом камнем, а не живой искрящейся смолой, способной таять и плакать под лучами солнца.

Но от мыслей решительно отвлек Эльф, ноги которого все же подкосились. Раджед счел, что лучше уж его усадить или уложить на что-то. Самым ближайшим предметом мебели по иронии оказался трон.

– Там еще аккумулятор был с током… – шептал в полузабытьи Эльф. – Впрочем, неважно. Я хотел почувствовать себя человеком.

– Вот и хватит! Давай-давай, возвращайся, – помахал перед лицом приятеля льор, призывая не закрывать глаза. – Что это было вообще? Форма мазохизма?

Эльф собрался с мыслями, потихоньку возвращая свои кости на прежние места. С кожи его исчезали мелкие ожоги от ударов током. Его словно подвергали всем возможным пыткам. И при его-то силе он позволил! Раджеду казалось, что вокруг него кружат сплошные загадки, шарады и ребусы вместо людей. Он не понимал их и не позволял понять себя. Достаточно созданного образа: так проще, так легче сберечь себя настоящего. Только запрятал так далеко, что потерял ключ от этого подвала.

– Нет, не мазохизм… – стискивал виски Эльф, растирая их. – Одно дело видеть все миры, другое дело ощущать на своей шкуре. Если совсем превращусь в бестелесного неуязвимого призрака, то сделаюсь окончательным циником.

На лице его было написано какое-то исступление, граничившее с безумием. Прозрачные глаза, сильно заплывшие синяками, смотрели куда-то в пустоту, точно через все предметы, прошивая видением множество световых лет космических пустот.

– Поэтому время от времени надо получить по зубам? – пожал плечами льор.

– Это лишь следствие наблюдения с близкого расстояния, – буднично попытался иронизировать Эльф, но ожесточенно закусил губы, замолчав на несколько минут, только трясясь нечеловеческой лихорадкой. – На том острове творится ужас. И я… ничего не могу сделать.

Эльф поднял на друга глаза полные такой боли, что Раджед живо представил: именно так смотрят ангелы-хранители, когда не успевают спасти человека. Впрочем, в Эйлисе была своя вера, но земная казалась Раджеду в чем-то более интересной и непостижимой для них, поклонявшихся камням.

– Так же, как и в Эйлисе? – вздохнул льор. – Ничего не можешь сделать?

– Так же. По той же причине, – раскачивался из стороны в сторону Сумеречный, точно баюкая себя. – Нельзя… Ох, нельзя, иначе…

Время шло, тикало песчинками, осыпалось каменной трухой. И льор осознавал, что София где-то там, за морем. Вряд ли она была колдуньей или открыла в себе дар, вряд ли ведала, куда бежит. Либо кто-то похитил ее, либо обманул. И наверняка из-за него. Тяжелое бремя вины и растерянности пробегало электрическими импульсами, точно это его били током пираты. Ноги просили сорваться с места и бежать. Но знать бы куда! Да и Эльфа не велел бросать долг, все больше нарастала раздраженность: пусть бессмертный друг и желал почувствовать себя человеком, но кому от этого легче, если не находится от него посильной или даже самой крошечной помощи?

– Ладно-ладно, клоун-эксцентрик, собирай свои ребра и зубы, все равно одна видимость, – отмахнулся от чужих нелегких проблем Раджед. – У меня для тебя новость, которую ты наверняка знаешь.

– Да, она сбежала, – тут же спокойно отозвался Сумеречный. Знал ведь все наперед! Знал, наверное, и исход всех этих опасных эскапад.

– И куда? Если туда, куда я думаю… – навел на нужный диалог Раджед, строя свои теории. – Это все Огира.

– Ты все-таки спрашиваешь меня? – оживлялся Эльф, уже довольно нагло растекаясь на широком троне-диване с витыми ручками.

– Нет. И да. Если он отправил ее на тот материк… – отзывался Раджед, лохматя свою золотую гриву.

– Но ты ведь не враждовал с малахитовым льором Сарнибу? – напомнил об одном из правителей восточного материка Сумеречный. Сарнибу Тилхама и правда отличался тихим нравом; за свои пятьсот лет не уничтожил ни одного противника, хотя обладал немалой силой, да и башня его была одной из самых высоких и неприступных. Но он тоже ничего не делал для Эйлиса, жил затворником, пестуя какую-то свою давнюю печаль. Так что Раджед немногое знал о далеком соседе, хотя владения малахитового льора простирались от Янтарного до Ледяного моря.

– Нет, не припомню, чтобы мы что-то делили, льораты далековато друг от друга, – задумался льор, но его мучила тревога. – Если орлы унесут ее к Аруге Иотилу, то сам догадываешься, чем это чревато.

– Что же ты сделаешь? Бросишь ее? Если уж она только твоя игрушка, – провоцировал по привычке Эльф. И так уже несколько сотен лет! Они провоцировали друг друга и поддевали, но, может, именно это не позволяло окаменеть в своем самодовольстве.

Раджед замер, точно каменные плиты поглотили подошвы сапог. Ловкая издевка Сумеречного срывала тонкую корочку свежей раны, и кто-то болезненно еле уловимо пел из-за завесы: «София, луна моего неба, если с тобой что-то случится, то солнце потеряет свой свет».

– Не брошу, – ответил сдавленно льор, тут же встряхивая головой, как будто отгоняя вцепившуюся в плечи гарпию отчаяния. – Придется покинуть башню. Аруга – просто старик, которому из уважения и жалости отдали почти окаменевшее прибежище. Но вот Илэни… С ее ревностью и мстительностью… На кого же оставить портал и вторую девчонку?

– Значит, это уже не игра? – пытливо интересовался Эльф, склоняя голову набок, как любопытная птица.

– Игра идет до тех пор, пока соблюдаются мои правила, – почти озлобленно скривился льор, указывая на собеседника. – А ты устроил диверсию, между прочим! Ни за что не поверю, что София сама прорвалась через магическую защиту.

– Так ты все-таки переживаешь за нее? – улыбнулся Сумеречный, приподнимая залепленные запекшейся кровью брови.

– Да, – честно признался Раджед, не видя причин скрывать. – Я привел ее в этот мир, это кое-что значит. Я несу за нее ответственность. Она все-таки моя гостья, даже если считала, что пленница.

– И зачем ты тогда морил ее голодом и чуть не заморозил насмерть на руднике? Так обращаются с гостями? – Собеседник развел руками, уже почти величественно восседая на троне, отчего казалось, что это он правитель башни. – Похоже, в Эйлисе свои представления о гостеприимстве.

– В моей башне я мог ее мучить и искушать. Это лишь способ испытать ее, проверить характер. Но другие льоры… – Раджед недовольно хрустел суставами длинных пальцев, машинально свивая их в непонятные знаки. – Впрочем, ты сам в курсе. Ну, так что насчет тебя?

Льор оживился, немедленно переодевая волей магии камзол; отличались они лишь оттенком янтарного – от красноватого до светло-золотого – да рисунком вышивки. Раджед шел к врагам и подозревал, что нарядная одежда будет снова безвозвратно испорчена. Парад перед боем.

– Я вообще ранен-контужен! – внезапно шутовским тоном пожаловался Эльф. – Только из клетки выбрался!

– Меньше по другим мирам надо шастать, бродяга, – беззлобно отозвался Раджед, пробуя свою верную трость с янтарным навершием. В поединке она бы превратилась в меч, слившись с когтями, усиливая их. Медленно поднимался холодный гнев и осознание собственной недальновидности: будто он ждал, что враги успокоятся. Может, и прошло десять лет, но они просто ждали подходящего случая. И вот он, льор, сам предоставил недругам возможность выманить его наружу.

– Зато у вас принято сидеть безвылазно и чахнуть над златом. Ох, ладно-ладно, посмотрим, что можно сделать, дай хоть отдохнуть, – хаотично потряс руками Эльф. Настроение его отчего-то резко менялось. Или он радовался, что Раджед молча признал свою неправоту?

– Лови самоцвет исцеления, хотя он тебе явно не нужен, – кинул яркий камень льор. – Но ладно, по старой дружбе, хотя испепелить тебя в последнее время тянет. Так ты посторожишь портал в мое отсутствие? Или снова заладишь свое «я не имею права»?

– Посторожу. Мир Земли для меня много значит, – серьезно кивнул Эльф, принимая янтарный осколок, но пряча его под изодранную бурую рубаху. Раны его исчезли сами собой.

– Ты все о той девушке? – развернулся Раджед с ухмылкой лиса. – Ох-ох, Эльф, да ты не лучше меня. Прикипел к миру из-за милого личика.

Он слышал по обрывочным разговорам, что Сумеречный уже несколько лет пытается найти общий язык с одной девушкой из мира Земли. Впрочем, для льора это не было новостью. Мало ли у его друга было женщин и даже жен в разные времена в разных мирах! Но Эльф утверждал, что эта особенная. Впрочем, Раджед не слишком любил лезть в чужие жизни, не терпел вмешательства и в свою, поэтому злился.

– Не только благодаря ей, – уклончиво отозвался Эльф, отводя глаза, продолжая официально. – Хватает там людей, чьей судьбы я не знаю до конца. Значит, могу в нее вмешиваться.

– Это ведь и есть ограничения твоей силы? – вздохнул Раджед.

– Да, – кивнул Эльф тихо, но, как мантру, повторил громогласно: – Я не могу перемещаться во времени, не могу воскрешать мертвых и не знаю собственной судьбы, как и прошлого до момента эксперимента.

– То есть, если есть пробелы в судьбах других людей – это ты должен вмешаться? – Льор в который раз пытался понять природу магии Эльфа. В башне помимо сокровищниц содержалась главной драгоценностью великолепная библиотека. Льоры наблюдали за многими мирами, лишь не умели перемещаться между ними, не позволяла сама магия планеты. Однако же знания разных эпох и самых отдаленных мест Вселенной скопились по крупице в сотнях книг. Но ни в одном из фолиантов не нашлось упоминания о Тринадцати Проклятых и великом эксперименте Семарглов. И все же отрицать существование и способности Эльфа не удавалось. Теперь Раджед решил, что настало время попросить помощи у друга.

– Не должен, но могу, – оживился Эльф, но тут же помрачнел: похоже, слишком мало содержалось «пробелов», позволяющих ему вмешаться.

– И как? Мою судьбу ты тоже не видел до конца? – интересовался Раджед, подозревая, что у бессмертного это спрашивал каждый собеседник.

– Не могу ответить, – стерлась тень улыбки с губ Сумеречного, он вновь полуприкрыл глаза, явно вспоминая виденное недавно. Еле слышно он заскулил брошенным псом. Но льору было не до жалости, не до бед землян, потому он резко оборвал:

– Опять началось! Что ж, ближе к делу. Придется отправляться на другой материк. Ненавижу покидать башню.

– Да у вас боязнь открытых пространств, сударь, как я погляжу. – Сумеречный вновь приподнялся, вскоре бодро вскакивая с места.

– Так уж повелось у льоров. Как там, на Земле, говорят? Мой дом – моя крепость. Или ты позволил Софии сбежать, чтобы я покинул свое убежище? – Льор ядовито рассмеялся, но что-то надломилось в его голосе: – Друг, ты меня, может, на смерть вообще отправляешь! Во враждебные льораты!

– Нет, у меня нет такой цели, – опустил голову Эльф, приближаясь, доверительно кладя руку на плечо, но Раджед стряхнул ее. Сумеречный сделал вид, что не заметил, продолжая с упреком самому себе: – Я не предатель, хотя… я предал сам свет, если во мне тьма. Но тебя никогда не предам. Иди. Портал Земли никому не достанется в твое отсутствие.

– «Иду-лечу», вот прямо сейчас! Забыл, что ли? Сначала надо защиту портала как-то разбить. Как-то… – недовольно оскалился Раджед, вспоминая о новой весомой препоне. – Диверсанты и смутьяны! Вы все! Может, это Нармо подкупил Огиру?

– Чем можно подкупить каменного великана? Скорее всего, Огира просто забыл, сколько лет Аруге Иотилу, и все еще считает, что этот старец способен помочь.

– Подумать только! Каменный истукан и девчонка доставляют столько проблем! И еще один избитый шут. Чувствую себя последним здравомыслящим человеком, – отвернулся Раджед, вызывая одну старинную книгу из библиотеки. Увесистый том тут же выплыл из коридора, раскрылся перед хозяином на нужной странице, зависнув в воздухе. Льор пробежал глазами по строчкам, повторяя на всякий случай способы обхода магии противника. Вот только он не знал, насколько укрепились границы недругов, ведь льоры отгораживали свои владения настолько плотной стеной, что никто не мог угадать, что творится за этим барьером.

– Нормальный? Ну, это ненадолго, – усмехнулся Эльф, зависая вверх ногами и уже строя комичные рожицы. Раджеда же это только раздражало, ведь София, его София исчезла за шорами чужой магии.

– «Спасибо» на «добром» слове, – резко оборвал чародей, захлопывая пыльный том. – Эй! И не занимай мой трон!

– Но он такой классный! – икнул Сумеречный, разваливаясь с ногами на атрибуте королевской власти. Сапог на бродяге не было, зато босые ноги покрывала грязь, а из сальных патл все еще сыпались мелкие веточки. Потом из-за ворота показалась даже белая орхидея, невесть как попавшая под рубашку, наверное, на пытки его вели через джунгли. Впрочем, все это представление мало занимало Раджеда.

«София, орхидея зарослей моей души, только бы Илэни не посмела причинить тебе вреда! Илэни… Почему я так и не смог ее убить?» – едва слышно вздыхал кто-то из-за маски воина, уже воина, а не короля.

– Так найди себе королевство и правь, – рявкнул льор.

– Нет, вот править – это не по мне, – протянул Эльф, махнув вослед. – Иди.

– Иду, – донесся голос Раджеда, который проверял, что еще ему понадобится для битвы.

– Радж! – окликнул Сумеречный таким голосом, словно готовился поведать все мировые тайны.

– Что еще? – обернулся льор.

– Удачи!

– Спасибо, – смутился чародей, скрываясь в портале, что вынес его за пределы башни, прямо в деревню каменных великанов. Внутри своих владений каждый льор перемещался совершенно свободно, зато на горизонте уже маячила завеса. Казалось, что море съедало землю по ту сторону…

***

Сердце испытывало на прочность грудную клетку, остро отбивая лихорадочно быстрый ритм. Старик замер на троне, приподнялся, как гонец в седле на стременах, когда несет дурные вести.

– Я укрыл тебя своей магией, не двигайся, – шепнул Аруга, когда Соня съежилась за троном. Мир потонул в бесконечном ужасе. В такой бы ситуации ей захотеть обратно в башню Раджеда, но он по-прежнему представал как источник всех ее бед.

По коридору разносились шаги, терялись в закоулках обширной галереи. Кто-то шелестел то ли плащом, то ли платьем, тяжелые складки едва уловимо колебали воздух.

Сердце замерло на высшей ноте, когда раздался властный холодный голос:

– Льор Иотил, с кем это вы говорите?

Соня не видела, как выглядит чародейка, но буквально каждый нерв напрягся от ее слов, каждая струна натянулась до предела. Голос звенел, точно летящий топор гильотины.

– Ни с кем. Сам с собой. Здравствуй, Илэни. Зачем пожаловала в мою башню? Неужели совесть проснулась, ты решила проведать старого больного дядю? – заискивающе говорил древний король.

Софья зажимала себе рот руками, чтобы не закричать. Раньше-то ей казалось, что вот он – ее рубеж. Каждый раз мелкий, сначала неприступный, а потом оказывалось, что ерунда, жизненная мелочь. Ни разу ей еще не грозила такая опасность. Может, только один раз, когда они с семьей были на даче, а в антенну попала шаровая молния. Это случилось в начале двухтысячных, Рита тогда еще не родилась, Соня сама была маленькой девочкой. То лето выдалось жарким, грозы шли часто и порой без дождей. Молнии сверкали одна за другой, двухэтажный дом глох от грома. Соня отчетливо помнила огромный огненный шар, который промелькнул на небе. Всего на долю секунды, всего на миг воцарилась космическая тишина, почти вакуум на пределе обострения всех чувств. А потом все разорвал невозможный рокот. Осознать произошедшее не удалось, разум хранил себя от слишком жутких мыслей. В момент смертельной опасности, как ни странно, о ней не вспоминается. Если умер – уже и помнить некому.

Тогда антенну-то снесло, соседи напугались, а дом остался стоять. Теперь за спинкой трона снова казалось, что надвигается шаровая молния, но медленно, невыносимо медленно и без шанса спастись. Память ядовитой змейкой в песках жалила случайными образами.

Ветвистые своды давили, как колонны деревьев в волшебном лесу, заплетали потолок мраком, не пуская свет через узкие окна. А в нелепом убежище, что не годилось даже для игры в прятки, мрак сгущался узлом пеньковой веревки, связывая холодом дрожащие руки.

– К тебе? Будто ты мне на что-то сдался! – усмехнулась чародейка, приближаясь к трону. Казалось, доносится тяжелое дыхание дракона, хотя скорее наоборот: холод обездвиживал, душил могильным оцепенением, горьковатым вкусом разложения. При этом доносился тончайший аромат изысканных духов, но они казались кадильным ладаном возле открытого гроба. Соня подавилась воздухом, едва не выдав свое присутствие. Но, похоже, уже Илэни Тахрапзо шла с конкретной целью. Она наступала на старика, шипя, как змея:

– Ты кого-то укрываешь, старый дурак?

– Могла бы и повежливее со своим, заметь, родным дядей, – пробурчал нарочито глуповато Аруга Иотил, выставляя напоказ немощь. Но на демоническую племянницу это не действовало.

– Ничего, переживешь. Дошли слухи, что у Раджеда новая гостья из мира Земли, – отрезала женщина, медленно прохаживаясь по возвышению возле трона.

«Забери жемчужину, пока Илэни тебя не видит», – раздался в голове отчетливый голос Аруги Иотила. Похоже, он оказался еще одним телепатом наряду с Сумеречным Эльфом. Старик отчаянно твердил: «Скорее! Видишь ее? Возле трона!»

Соня растерянно таращила глаза, предметы расплывались и исчезали, смешивались цвета, образуя лишь смутные пятна. Но сквозь них отчетливо вдруг выделился низенький круглый столик возле трона. И на нем светилась и переливалась перламутром крупная жемчужина неправильной формы, сквозь которую безыскусно продевалась серебряная цепочка. Софья непривычно проворно схватила нитку с жемчужиной, надевая на шею, пряча под воротник куртки.

«Хорошо… Надеюсь, она поможет тебе», – выдохнул Аруга и, кажется, вновь погрузился в сон или потерял сознание. Больше сил на укрытие у него не осталось. Софья поняла это, когда ее беспринципно выгребли из-за трона. Илэни схватила ее сзади за шею, да так, словно в тиски зажала.

– Вот ты и попалась, зверушка Раджеда.

– Не… Нет! – взвизгнула Соня, но сопротивляться не могла. То ли ее сковывало волшебство, то ли дикий страх. Силуэт женщины в черном платье представал питоновыми кольцами, ее цепкие руки обвивали, давя на жилы шеи, заламывая руку. К горлу придвинулось острое лезвие ножа. Еще никогда Софья не знала, как близко может подобраться гибель, еще никогда не испытывала этого оцепенения.

– Дернешься – и… догадываешься? – донесся приглушенный голос. Льоры вечно насмехались, льоры мучили ее, превращаясь в воплощение абсолютного зла.

Первое впечатление: змея в длинном темном платье с переливающимися алыми вставками. Кровь и смерть… Тьма и закат. Соня не видела глаз чародейки, но чувствовала пытливый взгляд на своем затылке.

Не прошло и минуты, как сумрачный зал потонул, растворился нечеткостью линий. Как последняя спасительная ниточка исчезал обмякший на троне льор Иотил. Бедный старик, который пытался спасти ее. Софье казалось, что оставлять его преступно, но от нее вновь ничего не зависело. Даже меньше, чем в башне янтарного льора. Беспомощность – враг сильных духовно, но не физически.

Взгляду предстали иные пределы: белые стены в духе ампира с барельефными колоннами, обширные окна с многослойными красными портьерами. По стенам элегантно расположились на полочках изысканные вазы в стиле китайского фарфора.

– О нет, милочка. Это не твои покои, – прошипела издевательски Илэни. Похоже, они оказались уже в ее башне, но рассмотреть обстановку толком не удалось, потому что картинка тут же сменилась. Софья до сих пор не определилась, на что похож переход через портал. Да и много ли запоминается, когда все внимание приковано к кривому ножу, что холодным прикосновением смерти прижимался к тонкой шее! Наверное, у колдуньи были и магические цепи, но, похоже, ей доставляло удовольствие держать в дрожавших от нетерпения руках оружие и трепетавшую жертву. Лезвие скребло по коже.

– Вот теперь мы на месте, – рассмеялась Илэни, но голос ее звучал искусственно, как из динамиков.

Декорации резко сменились, глаза не успевали привыкнуть к полумраку. Подвал без окон, казематы с клетками, стальные прутья. Еще пару дней назад Софья не предполагала, что хоть когда-нибудь столкнется с этим так близко. От тюрьмы да от сумы… От тюрьмы…

Илэни втолкнула несчастную пленницу в одну из клеток, точно животное в зоопарке или цирке браконьеров. Ни ключей, ни замков не нашлось, как и двери – клетка просто сделалась проницаемой на миг, а потом вновь замкнулась, не оставляя и шанса на побег.

Дыхание сбивалось, Софья так и стояла посреди темницы, глядя на Илэни. А чародейка в свою очередь в упор посмотрела на нее, точно хищник на добычу, которую бережет напоследок для кровавого пиршества.

Так вот какое чудовище вырастил в неволе Аруга Иотил. Она обладала невероятно гладкой бледной кожей и чертами лица точеной фарфоровой статуэтки, выглядела лет на тридцать с небольшим. Величественную осанку подчеркивало старинное платье с высоким воротом и жестким корсетом, густые черные волосы были собраны в замысловатую прическу, подобранную сеткой, с которой на высокий лоб свешивался небольшой кристалл дымчатого топаза. Во всех отношениях шикарная женщина, аристократичная, хоть и мрачная. Но только помертвелый неподвижный взгляд ледяных бледно-зеленых глаз отпугивал и сковывал, точно гипноз кобры. Ярко-алые губы, очерченные в форме сердца, выражали застывшие очертания улыбки, но не содержалось в ее образе ни радости, ни даже торжества. Только вскинутые узкие брови отражали высшую степень презрения.

– Да у Раджеда портится вкус! Похищать таких замарашек, как ты… – цыкнула Илэни. – Наслаждайся пока своей ролью приманки. Думаю, мы весело проведем время в ожидании его прибытия.

При этом глаза ее зажглись неподдельным оживлением садиста. Софья тонула в потемках безмолвия, превращаясь в изваяние, да не из мрамора, а из хрупкой живой древесины, к которой подбиралось пламя. И плакало древо смолой.

Чародейка дымчатого топаза уже открыто ухмылялась, обнажая пару острых клыков.

***

Развалины тонули в мареве серых бесцветных камней. Воздух безвкусно проникал через мехи легких, пыль засыпала глаза. Мир за пределами башни показался Раджеду сперва самым отвратительным местом, которое можно представить. Кажется, раньше здесь обреталось королевство других льров, но они поддерживали Аругу Иотила, с которым шла давняя борьба. Когда старый льор был свергнут его племянницей, война продолжилась с Илэни. Янтарный льорат брали в клещи с севера и востока кровавая яшма и дымчатый топаз, но род Икцинтусов неизменно побеждал и расширял владения, оставляя жалкие руины от других башен.

Они изобретали все более искусные способы и стратегии уничтожения друг друга и обогащения, обзаводились союзниками, сокрушали предателей. И где-то под гигантскими подошвами власти льоров колыхался раньше ячед, простой народ, глухие к самоцветам. Что было с ними, чем они жили – правителей не интересовало. Для земных королей людской труд приносил свою прибыль, а в Эйлисе каждый король – сам себе властелин и подданный. Но вот на колоссальной шахматной доске осталось всего семь фигур, которые готовились друг друга сокрушить. Мысль об объединении против кого-то уже не мелькала. Да если бы не гостья, Раджед и не подумал покидать башню. Однако ему бросали вызов похищением Софии.

Чародей все всматривался в далекую завесу, считывая ряды магических символов, распутывая сеть заклятий. Он отметил мастерство того, кто перегородил Жемчужное и Янтарное моря. Илэни за прошедшие годы явно стала намного сильнее. И, признаться, Раджед ненавидел чародейку куда больше Нармо, уже даже осуждал себя за мягкотелость и скучающее сибаритство: стоило уничтожить ее раньше.

Но ему никогда не нравилось убивать. Наверное, из-за этого. Хвастаться удалью, богатством, силой – весело, замечательно, приятно. А мериться количеством трупов и тем, у кого руки в крови по локоть, а у кого по плечи – мерзко. Кровь убитых не отмывается, ни одно ее пятнышко не отходит от души, постепенно унося ее в гранитный саркофаг.

Камни просили движений. От развалин отделялись тени. В глаза вползала молочная пелена барьера, окружала прозрачная тяжесть пустыни, и льор оставался последним носителем цвета, ярким пятном. Но ныне им завладела ярость, стоило лишь взгляду упасть на шевелившиеся камни.

– Огира! Изменник! – прошипел Раджед, подлетая стремительным вихрем к груде камней. Великан тут же резко выпрямился, точно забывая о сонной скорби возле заснувших навечно товарищей.

– Да, ты как был твердолобым остолопом, так и остался, – с пренебрежением продолжал чародей, немедленно выстраивая картину произошедшего: кто-то был в деревне, всюду чувствовались остаточные следы чужой магии, но очень хитро замаскированной. Кто-то подговорил великанов отправить Софию на другой материк.

– Льор… Проклятые чародеи! – гулом глубин прозвучал тяжелый ответ.

На Раджеда тут же надвинулась целая армия селян, которые встрепенулись, вскочили с насиженных мест. Камни гремели, как горы от землетрясения, но со всех сторон глядели слишком живо каменные шарики зрачков из-под нахмуренных бровей. Прибыло воплощение их зла, их старинной ненависти.

– О да, и здесь ничего нового. Никаких новых проклятий в свой адрес, – рассмеялся угрожающе чародей. – Скучно с вами. На что ты надеялся, когда поднимал восстание? Вы не стоите и моего мизинца, пустая порода, земной мусор. Давай, прикажи своей «армии» атаковать. – Раджед театральным жестом обвел рукой собравшихся.

– Душители… – ухнули на разные лады несколько великанов, смыкая плотнее кольцо. Огира действительно наступал, яростно топая ногами-тумбами.

– Что же они не бегут? Надо же! Не могут сдвинуться с места, – продолжал издевательски льор, сковывая плотным кольцом магии все движения великанов, которые больше не сумели и шагу ступить. А колдун и глазом не моргнул, такая магия годилась ему лишь на фокусы. Однако веселья он не испытывал, скорее гложущую досаду и ненависть – какие-то букашки перемешали все карты, разрушили всего его планы. Тупые легковерные уродцы отправили его «игрушку» во враждебные земли. И имя Софии больше не звучало в его голове, музыка слов покинула сердце, уступив место давнему гневу.

Черные брови сдвинулись, меж них пролегла складка, оранжевые глаза горели ярче прежнего. Льор рассматривал всех исподлобья, наслаждаясь беспомощными корчами великанов, пытавшихся оторвать ноги от земли, которая поглотила их до колен.

– Откуда у вас каменные орлы? Отвечай! – приказывал льор, прожигая взглядом Огиру, перебирая длинными пальцами, которые ныне напоминали когти орла.

– Отвечать… – вздыхал стойко упрямый великан, даже стараясь расправить неровные плечи. – Какой смысл отвечать тирану, который не ведает, что значит милосердие?

– Неповоротливый истукан, а языком по-прежнему слишком резво мелешь, – воплощенным вероломством смеялся Раджед, уже почти не помня ни о Софии, ни о Сумеречном, рассудок его внезапно застил бесконечный гнев на тех, кого он, как казалось, уничтожил еще сотню лет назад. – Ну что ж, попробуем иначе.

Раджед направил раскрытую ладонь на одного из селян, не разбираясь, кто перед ним.

– Не трогай их! – тут же подался вперед Огира, но не сумел причинить никакого вреда чародею, лишь опуская бессильно голову. – Орлы… Они сами прилетели с того материка. От Аруги Иотила. Он помогал нам, он мудрейший.

– Аруга просто желал свергнуть меня, но вы были слишком тупы, чтобы понять это! – возмущенно фыркнул льор. – И давно ли они прилетели?

Великан задумался, растерянно и виновато глядя на собратьев, точно прося их ответить. Огира потер каменными пальцами лоб, нервно разводя руками, то пытаясь что-то сказать, то вновь неуверенно замолкая. Суетливый Раджед не привык ждать.

– Ладно, как бы тебе улучшить память? Кажется, я знаю верный способ. – Он вновь направил ладони на великанов.

– Вспомнил, не трогай их! – взмолился Огира, но все равно сбился: – Год назад… э… нет… неделю…

– Путаешься в показаниях, значит, лжешь! – торжествовал над немощью противника чародей, прекрасно зная, что великан и правда не помнит. Последний унижался ради своих сородичей, протестуя испуганно:

– Нет! Нет!

– Проклятый истукан, который не ощущает времени! – наседал Раджед, осклабившись.

– Накануне! Они прибыли накануне! – вдруг резко вспомнил Огира в надежде снискать прощения.

– Накануне? Ты говоришь, что они прибыли только сутки назад? – От возмущения голос Раджеда взвивался почти до шипящего ультразвука. – Аруга уже двести лет заточен в своей башне, он не мог никого прислать.

Раджед с силой сдавил кулак, и один из великанов с едва уловимым вскриком застыл навечно, погруженный в сон. Его собратья нередко застывали сами, забывая пробудиться, теперь же замирали волей льора.

– Все сходится, это была Илэни, – пробормотал сам себе Раджед, возмущенно мотнув головой в сторону Огиры. – Она готовит ловушку. И вы любезно помогли ей. Что ж! Всем известно, что делать с изменниками и возмутителями спокойствия.

Льор с восхищением маньяка простер обе руки, махнув ими в сторону всех собравшихся великанов. И тут же на всех обрушилось проклятье вечного окаменения.

Знал ли раньше Раджед, что сам способен насылать чуму окаменения? Нет! Но именно здесь от возмущения, злости на свое временное бессилие, он открыл в себе какую-то очень темную, бессмысленно жестокую магию. И ему нравилось вымещать свое буйство на бестолковых великанах, которые один за другим застывали в нелепых позах, точно огромные садовые фигуры.

– Нет-не-е-ет! Верни их! Верни! – кричал Огира, меся ручищами воздух, а Раджед маячил перед ним, точно кот, который дразнит цепного пса.

– Ты и сам знаешь, что из каменного сна никто не возвращается, – торжествовал льор. – А ты… О нет, ты как предводитель этой шайки останешься. И будешь вечно созерцать то, что сделал, «великий освободитель» Огира.

Великан все еще пытался вытащить ноги из земли, скреб породу, гулко скрипя каменной спиной. И слал бесчисленные проклятья в адрес мучителя.

– Что-то ты расшумелся, – послышался короткий лающий смешок со стороны Раджеда. Льор придвинулся вплотную к великану, Огира яростно занес кулак, чтобы расплющить обидчика в кашу, но тут же обнаружил, что не способен пошевелиться. Окаменение сковало даже его рот, так что ему не оставили права даже выкрикивать бессильные угрозы.

Только глаза окончательно превратились в человеческие, два яростных озера безраздельной скорби. И из них вскоре потекли слезы гнева и бессилия, что разрывало живое сердце скалы.

Камень заплакал, но только не душа льора. Огира смотрел на свой народ и выглядел в своем неприглядном панцире большим человеком, чем утонченный чародей в щегольском камзоле.

«Что я сделал? Зачем? Это ж… какое-то помутнение. Но их уже не вернуть. Не вернуть весь Эйлис, я лишь приблизил неотвратимое», – вдруг остановился Раджед. Он посмотрел на великана, которого обрек на вечную пытку. Теперь пожелал добить его или… сделать хоть что-то, чтобы не видеть этих глаз, полных обвинения. Так же на него смотрела София, так же Эльф… И многие. Никогда он не слышал ни от кого благодарности.

Послышался вздох с башни, и отдаленной лавиной донесся загадочный голос Сумеречного, пропитавший воздух печалью незримых миров:

– Как же ты жесток, царь. Где твой народ? Народ безмолвствует.

Но признавать свою неправоту чародей не умел, потому стукнул тростью оземь, крикнув в никуда:

– Почему тогда ты не вмешался, а? Самый сердобольный наш. Почему не остановил меня? Все «права не имеешь»? Вот и молчи, иначе лицемерно выходит. Но знай: если посмеешь расколдовать этих ничтожеств, в башне больше не появляйся.

– Мне никто не указ, – спокойно отозвался Эльф. И тут поднялась буря. Порывы бешеного ветра возникли из ниоткуда, они закрутили сор и гравий. Нарастал громогласный вой вихря, в землю били молнии, оставляя разветвленные следы.

Но Раджед равнодушно посмотрел на эту демонстрацию силы и только выставил перед собой трость, сосредоточившись, ловя потоки чужой энергии и старательно гася их. Вот теперь пришлось потратить немного сил, кровь застучала в висках, однако внешне Раджед выглядел спокойным.

И по его велению ураган стих, воронки возникших смерчей рассеялись, ветер улегся мертвым штилем. Лишь пыль оседала на безмолвные равнины пропащего королевства.

– Но и льоров не стоит недооценивать, – хладнокровно отозвался чародей, теша себя итогами кратковременного поединка с другом, что прибавил уверенности в себе перед столкновением с врагом; льор даже шутливо шикнул: – И сойди с трона! Я все вижу! Мы не просто маги, как те слабые создания из мира Земли. Мы сильнейшие чародеи.

И вновь над пустошью разнесся невыразимо грустный вздох, едва уловимой мелодией:

– Эйлис, где же твоя душа? Кто тебя разбудит?

Но Раджед не счел нужным отвечать на вечный странный заговор Сумеречного; он судорожно размышлял, стараясь не глядеть в сторону сада живых каменных фигур: «Значит, Илэни. Похоже, она шпионила за мной, раз прислала орлов. Но откуда ей было знать, что девчонка сбежит и попадет к каменным великанам?»

Раджед направил трость в сторону завесы и, вспоминая знания из древних книг, пробил в ней брешь, отметив, что не такой уж сложной оказалась магия. Нет, слишком просто. Хоть он и являл миру образ преувеличенного самодовольства, однако ум врагов не недооценивал. Наверняка его просто ждали, приглашали в ловушку. А вот обратно выпускать уже не намеревались. Впрочем, на что тогда он вызывал из библиотеки древний фолиант? Льор предусмотрительно наложил заклятье, не позволявшее бреши полностью закрыться.

Он оставил на волю жестокой судьбы великанов – след своего безумия, своего гнева, пятно на своей и без того не кристальной совести. Возможно, недобрый знак, но он уже шагнул в созданный портал.

«Придется принять это „приглашение“. Лишь бы Илэни не объединилась с Нармо. Нет, к порталу мира Земли я их никогда не подпущу», – размышлял Раджед, выходя по ту сторону Жемчужного Моря.

Глава 8. Страшный секрет

– Бинго! Джекпот! – послышался низкий шипящий голос.

Сумеречный Эльф встрепенулся, отходя от стола, где медленно истлевали зачарованные яства. Неся свой временный пост охранника башни, он все-таки покинул трон и корпел над созданием музыкальной шкатулки – подарка для той, что ждала его в мире Земли. Или не ждала, но ему бы невероятно хотелось все объяснить, найти хоть какой-то выход. Ему казалось, что появилась робкая надежда избавиться от проклятья.

Впрочем, ныне разыгрывалась не его драма, и на этот раз на сцене появилась новая фигура. В тронный зал преступной змеей вползало зло, подбиравшееся к порталу.

– С такой лексикой тебе бы наркоту толкать в подворотнях, а не льором быть, – хрипло усмехнулся Сумеречный, вставая с места и подходя к лазутчику, которым оказался Нармо Геолирт собственной персоной.

Нармо совершенно не походил на Раджеда. Если янтарный льор отличался мелкими чертами лица и узким вытянутым носом, то у чародея кровавой яшмы нос был коротким и широким, а подбородок квадратным с ярко выраженной ямочкой. Неоднозначная неискренняя улыбочка тонких губ не добавляла сходства льорам. Раджед хоть вечно щурился, как лис, но обладал крупными выразительными глазами. У Нармо же они были небольшие, миндалевидной формы. Впрочем, хитрый прищур отличал льоров, как иронично заметил Эльф.

Они – во всех отношениях занятые люди – вечно высматривали либо возможную опасность, либо выгоду. Но Нармо и Раджед различались, прежде всего, манерами и вкусами.

Выглядел чародей кровавой яшмы ничуть не по-королевски: высокие запыленные сапоги с грубыми металлическими пряжками в стиле Нью-Рок, джинсообразные брюки, кожаный пояс с большой серебряной пряжкой в виде черепа и костей, да еще какие-то цепи вокруг него – это создавало образ отнюдь не сказочного злодея. Хотя он носил старинную рубашку с гофрированным воротом, но даже она выглядела не особенно новой, да еще торчала неаккуратными клоками. К тому же Нармо не застегивал ее до середины, демонстрируя, что под ней красуется еще и серая футболка с фигурными дырами. Картину всей этой, в целом, неплохо сочетающейся и мрачной нелепости венчал красно-черный плащ с воротником, нарезанным бахромой. Эльф знал, что говорил, когда предлагал льору переквалифицироваться в наркодилера. В мире Земли он бы совершенно органично вписался в тусовку любой дискотеки или готического клуба. А если добавить к этому зачесанные назад с высокого лба черные патлы до плеч и легкую небритость – то и подавно. Собственно, Сумеречный такой стиль не осуждал, лишь недоумевал, почему один из королей Эйлиса им проникся.

Нармо криво ухмыльнулся, отвечая с иронией:

– Может быть, и займусь этим когда-нибудь. От скуки. Когда надоест безраздельное господство над миром Земли. Дело-то за малым – убить Раджеда и захватить портал. Я уж думал, что все будет просто. Но вот… Сумеречный Эльф! Что здесь сказать? Какие люди к нам пожаловали!

Чародей не ожидал, что встретит в башне сильного противника. Его голос то переливался насмешливым шипением змеи, то вдруг набирал силу, доходя почти до рычания свирепого волка. Широкие ладони и толстые пальцы в черных печатках с металлическими пластинами подернулись красноватым пламенем, которое в любой миг сформировало бы по пять острых когтей. Впрочем, основной поединок льоров происходил всегда без «спецэффектов» – сражались на ментальном уровне, пробивая невидимые энергетические нити в магии друг друга. Лезвия и кинжалы годились уже на том моменте, когда требовалось сокрушить только тело.

Нармо глядел исподлобья, нахмурив короткие темные брови, выжидал. Он ведь прекрасно знал, на что способен Сумеречный Эльф. О! Он знал даже слишком много для своих четырехсот двадцати лет. И некоторые сведения позволяли ему отвечать нагло и своевольно самому Стражу Вселенной. Сумеречный ненавидел за это Нармо, сухо отзываясь:

– Что-то не горю желанием приветствовать тебя так же тепло. И это ты к нам пожаловал.

– Ах да, конечно же. Вы уже и башню считаете общей? – усмехнулся чародей. Пламя на его ладонях подернулось легкой рябью, точно вторя смешку.

– Нет, я на пару минут подменяю хозяина. Старая дружба. Но тебе-то не понять, – непривычно вкрадчиво говорил Эльф, обходя тяжелый стол и незаметно пряча за пазуху недоделанную шкатулку, словно опасаясь, что враг уничтожит будущий подарок.

– Малыш Раджед обзавелся в детстве весьма влиятельным другом. Мне одно только интересно: он до сих пор наивно считает, будто ты от чистого сердца помогаешь ему? – пропел заискивающе Нармо, уже не утруждая себя боевой стойкой. Теперь он вальяжно поигрывал языками огня, остановившись в дверях тронного зала вполоборота. Он точно наперед видел, что Эльф не нападет, или рассчитывал на свои поистине отточенные рефлексы.

– Ничего, помучаешься вопросом еще пару сотен лет, – скрипнул зубами Эльф, чувствуя, как в нем постепенно поднимается волна бешенства. Нармо наблюдал за ним, как падальщик за агонией задранного хищником животного. Все верно: сам себя ранил, сам пронзил насквозь – достаточно клюнуть точно в темя прожорливому трупоеду.

– Конечно, конечно, всю голову сломаю от зависти! – издевательски улыбался Нармо, по-свойски прислоняясь к витой колонне. – Если только Эйлиса хватит на эти пару сотен. Но мне-то уже наплевать на этот дохнущий мирок, я планирую новым обзавестись в ближайшее время. А теперь, будь добр, отойди от портала.

В считанные секунды чародей оказался возле зеркала, которое ныне померкло и не показывало ничего. Но Сумеречный тоже не растерялся, такими трюками он сам удивлял, поэтому резко возник перед Нармо да со всего размаху намеренно сшибся с ним лбами. Никакой магии, обычные приемы спецназа, самая малость чудес для невероятной скорости.

– Ты правда считал, что я послушаюсь?

Чародей потряс головой, хватаясь за место неслабого ушиба, но ответил со смехом надвигающейся грозы:

– По правде говоря, нет. Ни капельки.

– Вот и правильно. Я никому не подчиняюсь, а ты вообще падальщик, который грабит могилы старых королей, – надвигался на противника Эльф, невольно сжимая кулаки.

Тяжело же ему давалась роль героя, роль того, кто имеет право вмешиваться. Все чудилось, что выглядит глупо и неуместно, хотя на нем красовалась уже кольчуга из драконьей кожи, как и тяжелые сапоги, да за плечами висел легкий прямой меч без крестовины. Иссякли его орхидеи, а музыка не заиграла в недоделанной шкатулке. Однако теперь-то он хотя бы нашел не самую приятную тему для Нармо. По Эйлису давно уже ползли слухи, что чародей кровавой яшмы занялся расхищением могил. После проигрыша Раджеду он искал новые источники силы, поэтому, разводя руками, без всяких угрызений совести констатировал:

– Приходится! Поверь, я не имею ничего против покойных льоров, даже если часть из них я сам когда-то прикончил. Но глупые вековые традиции – хоронить с королями их ненаглядные самоцветы. – Нармо лающе усмехнулся. – Им уже не нужны, зато я найду применение получше. Впрочем, Раджеду об этом знать не обязательно, хотя ты мог бы и рассказать сам… ты же у нас всеведущий, всезнающий, почти вездесущий. – Он все скалил ровные белые зубы, точно одержимый, без тени веселья. – «Дорогой наш» Страж Вселенной. И сколько миров ты уже погубил? Может, посчитаем? По пальцам… Ох, нет, пальцев не хватит. Здесь нужны цифры покрупнее, скажем, космических масштабов. В этом была вековая миссия защиты? Надо же!

Последняя фраза разнеслась эхом оглушительного восклицания. Черные глаза Нармо безумно вспыхнули, впившись в Эльфа, улыбка исчезла с лица. Он все знал, он тоже стал рассказчиком этой темной истории. И небезосновательно обвинял. Прорвалось омерзение ко всему. К Эйлису, к ячеду, к топазовой чародейке, с которой проводил жаркие ночи, да и к самому себе.

Илэни недавно понадобилась ему из-за своих темных сил: ее талисман безошибочно указывал на захоронения. Добывать волшебные талисманы из недр и породы уже не представлялось возможным – все выкорчевали, все собрали и заперли в своих бездонных сокровищницах. Только не каждый камень отдавал свою силу, некоторые оставались безделушкой.

«Всем нужна сила. И если в мире Земли она в циркуляции денег, то у нас в накоплении самоцветов. Мы выпотрошили подчистую недра, а в наследство от прошлых королей остались только их курганы – вот она, цена могущества. Ешь пустую породу, Эйлис, пей иссохшие реки. Дымчатый топаз, янтарь… А у меня-то что… Яшма. Не рубин. Даром, что такая же кровавая! Но вот он я, будущий правитель Земли. Все самоцветы станут скоро моими, и целый новый мир», – уловил случайные властолюбивые мысли из чужой головы Эльф.

– И все же… ты падальщик. Ты просто пытаешься оправдать свою жажду власти. – Сумеречный решительно наступал. Лишь бы тьма не брала над ним верх, не теперь, не здесь, не сейчас! Он молил и просил все силы небес даровать ему стойкость духа, чтобы не подвести друга. Ох, по странной издевке судьбы цену этой нелегкой дружбы ведал злейший враг.

– Власти? – приподнял бровь Нармо, махнув рукой. – Власть – это иллюзия. Да, я граблю могилы… Порой сам задумываюсь, зачем мне это. Но! Я один в полной мере сознаю, что ждет Эйлис. Уничтожение, окаменение. И если Раджед намерен утащить всех нас в могилу, то пусть первый туда и катится.

– Я бы пустил тебя в мир Земли: подыхай там, как хочешь. Если бы не знал, что ты не остановишься на малом, – искреннее признался Сумеречный, ведь он не желал смерти льору. Меньше лжи, хоть бы меньше врать тем, кто дорог, да и тем, кто неприятен. Говорить только правду – великая милость тех, кто чист душою и не обременен оковами опасных секретов. Но что делать, если зло тоже не искажает фактов?

– На малом. – Нармо поморщился, разыгрывая свое представление, задумчиво поглаживая щетину. – Да, пожалуй, толкать наркоту ячеду будет как-то… мелко! Для льора.

Пальцы его постоянно шевелились, точно у вора, глаза то экзальтированно выкатывались из орбит, то демонстрировали сонную личину пренебрежения.

– Ты уже не льор. Ты просто вампир, нет, хуже. Ты Стервятник! Нармо-Стервятник, – пытался заставить его отступить от портала Эльф, но Геолирт только выставил вперед указательный палец и легонько остановил им Сумеречного. Не магия, просто субординация.

– Какое лестное прозвище. Я запомню. Особенно забавно это слышать от оборванного бродяги без роду и племени, – неизменно кривились улыбкой губы чародея.

– Но этот бродяга может заставить тебя танцевать на одной ноге и крутить тарелочку на трости, если того захочет моя черная душа, – парировал Эльф, заставляя себя усмехнуться в ответ, хотя с разбитых губ тут же стекла струйка крови.

Странно… Он забыл исцелить рану этого тела или же рана выдала состояние его душевных метаний? Появление Нармо бередило их, раззадоривало. Как человек властелин кровавой яшмы не так уж раздражал, существовали и похуже, хотя бы тот упрямый тип с пиратского острова. Но вот если бы Геолирт не имел возможности шантажировать…

Применить бы свою силу, которая по одной лишь мысли неудавшегося стража могла сокрушать целые континенты, но на такую роскошь он как раз и не имел права. Да и роскошь ли? Или проклятье? Сотни раз он просил возможности исцелить смертельно больных, облегчить чьи-то муки, дать новый шанс для заблудших во мраке, прийти на помощь истошно зовущим.

Но тщетно – мироздание показывало, что случится, если нарушить его четко выстроенную канву. И страж оставался недвижим, тихо погружаясь в бездну безумия. Разгула его силы только и хватило бы на дешевые трюки с сознанием, как он пообещал Нармо. Но, оказывается, тоже тщетно!

«Ах ты ж, шельма!» – отметил Сумеречный, когда попытался и правда сбить спесь с собеседника «на потребу своей черной душе», но стоило только попытаться взять под контроль его разум, как магия наткнулась на мощный блок. Нармо саркастично зааплодировал:

– Все еще недооцениваешь льоров. Как предсказуемо! Даже слишком. Такие дешевые фокусы проворачивай со своими клоунами с Земли, я их и чародеями-то назвать не могу. Наша магия – одна из самых мощных. Одна загвоздка – порталов в другие миры нет, разгуляться негде.

– Ваш разгул – сплошное разрушение. И все же я кое-что знаю. А вы все не знаете, – плохо подбирал аргументы Эльф. Слишком тяжело идти против правды неправых, ведь они даже истину переворачивают вверх дном.

– Но толку-то? Все мы что-то знаем. Сведения – дорогая вещь. – Голос Нармо пропитали торжествующие нотки превосходства, он даже поднес палец к губам и демонстративно огляделся, точно на самом деле опасался шпионов. – О, я тоже кое-что знаю. Полагаю, ты никогда не поделишься этим со своим дорогим другом? Не хватит смелости, знаю, не хватит.

– Замолчи! И не смей говорить! Иначе я заставлю тебе замолчать! – прорезал полумрак тронного зала возглас Сумеречного. Он дрожал от гнева, сердце больно колотилось в груди. Да какое же сердце? Видимость! Видимость тела, иллюзия жизни. Зато боль вины чересчур настоящая для могущественного призрака.

– А в чем, собственно, дело? Боишься, что Раджед расстроится? Или – ох, бедняжечка Эльф – больше не захочет видеть тебя в Янтарной Башне? – В голосе Нармо отчетливо проступили стальные нотки. – Весь мир построен на лжи. Эйлис или Земля – не важно. Все построено на недомолвках и лжи. К примеру, я. Я для вас – зло. Зло должно быть повержено и посрамлено? Для начала ответьте, кто здесь настоящее зло, а кто – абсолютное добро? Все лишь ложь! Ты ее часть, великий лжец.

– Замолчи! Замолчи! – прорычал Сумеречный, но ныне в нем уже говорила тьма. Сначала бросило в жар, потом сковал вечный холод мрака. Тьма подступала, голос покидал пределы связок, разнося по стенам узоры темного инея. Меч сам собой оказался в руке, и лезвие понеслось к голове Нармо.

Наплевать, что мироздание запрещало убивать тех, кто не был обречен! В тот момент негодование затмило чувство долга, слишком уж навязчиво проклятый Геолирт напоминал о кровоточащем рубце, буквально ковырялся в этой ране своими грязными пальцами, как в могилах королей, разрывая саваны и выискивая каменья.

Сталь готовилась врезаться в податливую плоть, разорвать все сухожилия, разрезать кость. Но встретила в ответ призрачные, но не менее твердые когти. Два мага схлестнулись в поединке, энергетические нити натянулись струнами. На недоступном человеческому восприятию уровне реальности загудел тяжелый инфразвук от их соприкосновения, затем взвился до ультразвука, точно кто-то резко неумело провел смычком. Напротив – лицом к лицу сошлись два матерых профессионала.

Нармо глядел в упор на Сумеречного, не прекращая скалиться. Конечно, ведь он почти намеренно провоцировал, испытывал себя. Лезвия мечей скрежетали, почти не двигаясь, сцепившись, как два быка рогами. И с не меньшей дикостью сквозили ожесточенные лица противников. Эльф отмечал их моральное сходство – беспринципность и отвращение к себе, вечная насмешка над собой.

Наверное, это заставило Нармо ввернуть фразу посреди разгоравшейся битвы:

– Меч? Ты посмотри, как предсказуемо. Давай, давай разнесем всю башню! А потом ты будешь убирать. Нехорошо же в гостях оставлять мусор.

Сумеречный вдруг громко втянул воздух и отскочил где-то на метр. Тон Нармо отрезвил его, напомнил, что самый опасный зверь – это он сам, его тьма, которая при освобождении жаждала сокрушить башню. Одну, другую, весь Эйлис и еще энное количество миров. И что бы он сказал Раджеду? А Софье, сестра которой все еще спала под волшебным колпаком? Зверь… Убийца… Маньяк… Адский шут. Нармо видел его насквозь через призму себя самого.

– Ну, давай без меча, просто посидим и позлословим. Ты мне даже этим нравишься, – усмехнулся Сумеречный, радуясь, что хотя бы враг вовремя выдернул его из тьмы. Да и враг ли? Он, возможно, требовал законного возмездия. А вот на Землю рвался совсем незаконно, так что Эльф снова на всякий случай загородил спиной портал.

– Какие откровения. Но легко говорить то, за что не несешь ответственности, – изобразил польщенность Нармо, поправляя свалявшиеся бахромы плаща. – Как насчет более весомых тайн?

– Всему свое время, – отвернулся Эльф, делая вид, будто изучает сплетения лепнины, и мимоходом восстанавливая то, что недавно повредил сам янтарный льор.

– О да, время – главный двигатель уничтожения, – с какой-то великой торжественностью начал Нармо, подхватывая со стола витой подсвечник и задумчиво проводя рукой вдоль пламени. – Время-время стирает секреты… Все мы храним чьи-то тайны. Конечно, Раджед не поверит врагу, если ему рассказать. Впрочем, меня тоже не тянет с ним говорить по душам. Зато ты – другое дело, Страж Вселенной, разрушитель миров. Злишься? Боишься? Мучаешься чувством вины? Как это просто и… мелочно!

Вновь его голос подскочил на высшую ноту рыка, но тут же стих. Нет-нет, Нармо прекрасно контролировал себя, неотрывно и пронзительно впиваясь взглядом в собеседника, как волк зубами в добычу.

– Думаешь вывести меня из себя? Не получится, – убеждал себя Эльф, нервно сглотнув. Казалось, что пол уходит из-под ног. Хорошо бы просто взлететь, а он именно падал, увязал в болоте собственных недомолвок.

– Да нет, ты же предлагал поговорить. А я пока обдумаю, какую локальную катастрофу устроить, чтобы ты унесся подальше отсюда.

Нармо беспринципно взгромоздился с ногами прямо на столешницу, давя грязными подошвами остатки яблок, чей сок сочился, как прозрачная лимфа.

– Не получится, я связан обещанием, – деловым тоном говорил Эльф, мстительно заставляя стол вовсе исчезнуть. Но Нармо быстро среагировал и ловко спрыгнул, не позволив поставить себя в глупое положение. Мелкие пакости и подлости с ним не проходили, он и сам их практиковал, прицыкивая:

– Обещание другу. Какие фальшивые правильные слова. Да что ты знаешь о дружбе?

– Да уж побольше тебя, – кивнул в его сторону Сумеречный.

– Обманываешь друга – оправдываешься, – все расплывался в ухмылках и смешках льор-падальщик. – Вот и вся цена твоей преданности. Я уже понял, что для тебя дружба – это просто топографические метки на карте чужих судеб. И чем же ты лучше меня?

– По крайней мере, не тревожу мертвых, – привел единственный весомый аргумент Эльф. А, действительно, чем? Не убивал ли он? Убивал! Не использовал ли порой людей? Приходилось. Разве только не плел придворных интриг, потому что никогда не правил.

– Это все условности, – отмахнулся Нармо. – Тогда в мире Земли придется первым делом уничтожить всех археологов.

– Боюсь, ты уничтожишь не только их.

– Как ты меня демонизируешь!

– С учетом того, какими «веселыми» играми увлекался твой отец… – Эльф, наконец, нащупал ту нить, которая причиняла боль оппоненту. С Нармо вмиг слетело веселье, он как-то нахохлился, втягивая голову в широкие плечи, но сдержанно признал:

– Я не он. Пожалуй, он тоже виноват в том, что случилось с Эйлисом.

Виноват, тоже виноват. Этот психопат, этот безумец, искалечивший всех. Сумеречный улавливал случайные мысли собеседника, спокойные и рассудительные, которые он не высказывал вслух: «В могилах всякого навидаешься. И лучше поймешь, что жизнь – это неизбежная часть смерти. Судьба сыграла свою злую шутку, наделив таким отцом, не доставало только терзать себя по этому поводу. Шутка, не более! Шутка…»

У чародеев кровавой яшмы издревле в башне располагался интересный, но бесполезный артефакт: зеркало земного мира, которое показывало любой уголок по велению хозяина. Многие годы Нармо пытался превратить его в портал, в конце концов, признав, что только у Икцинтусов есть вожделенное сокровище. Зато подсматривать за копошением людей ему никто не запрещал, как и его предкам. Геолирт-старший славился своими кровавыми играми с ячедом. То ли в незапамятные времена оценил забавы в римском Колизее, то ли вдохновился «подвигами» инквизиторов. Однако «кровавой» яшму называли не только за цвет, но и за злобный нрав обладателей талисмана.

Пока еще чума окаменения не сковала Эйлис, отец Нармо устраивал для ячеда что-то вроде тотализатора со смертельной игрой. Собиралось много людей, которым не оставляли выбора. Задания придумывали самые разнообразные – от игры в карты до акробатических трюков без страховки. Раньше своих собратьев-дельцов на Земле Геолирт-старший изобрел прототип казино, вот только ставкой неизменно оказывалась жизнь простолюдина. Зато победителю обещали недостижимый приз – магический самоцвет. Только за все время кровавых игр яшмы никто не доживал до вожделенного финала. Но ячед неизменно шел на смерть.

И Нармо с детства помнил, как люди гибнут за свою безумную надежду. Отец всегда брал сына с собой на представления, он был самым настоящим маньяком, мясником. Порой по ночам все еще звучал в ушах его безумный раскатистый смех. Нармо ненавидел его, проклинал за то, что они сделали с Эйлисом. Они все, Геолирт-старший и род Икцинтусов. Когда возмужавший Нармо своей рукой уничтожил отца Раджеда, началась бесконечная кровная вражда. Только в какой-то момент они очнулись и заметили: их мир обречен. И это лишь усилило взаимную неприязнь.

Сумеречный, способный и обреченный читать в душах людей, знал, какие змеи противоречий самодовольства и омерзения теснятся в сердце вечного врага янтарного льора.

– И ты хочешь устроить то же самое на Земле? – требовательно мотнул головой Эльф.

– Ты же всеведущий, вот и скажи, чего я хочу. Или – иссякни моя яшма! – всеведущий не знает моей судьбы? – с переливами рокота лавины глухо рассмеялся Нармо. От него незримыми темными волнами расползалась ненависть к Стражу Вселенной – его винил во всем больше остальных.

– Кое-что не знаю. И это мне не нравится, – признался Сумеречный, замечая явные пробелы на карте судеб.

– О! Как же! Потеря контроля – противное чувство, – застывала маска улыбки. Нармо приблизился, помахивая заискивающе возле лица оппонента зажженным подсвечником.

– Может, это как раз тот момент, когда я раскрою твой секрет Раджеду? Истинную причину, откуда у него взялся такой «верный друг». Аж во рту вязнет от этой патоки!

Сумеречный с неприязнью отпрянул от слабого свечного жара, но в большей мере – от проклятого шантажиста, который все смеялся в лицо. Он опасался тьмы, что вновь прорывала тонкую мембрану разумности и самоконтроля. Эльф представлял, что перед ним пустое место, ничто, безликий падальщик. Но последний отчетливо проступал как обвинение и самый опасный противник.

«Не позволяй ему выводить тебя из равновесия! За столько лет пора бы уже привыкнуть и не обращать ни на кого внимания. Или прирезать его? Всем будет проще, – совещался с собой Эльф, хотя тьма в нем подкидывала не самые мирные пути разрешения конфликта. – Если бы только не знать, что он прав. Когда-нибудь я должен набраться смелости все рассказать Раджеду. Лис-то он лис, но не знает, что я и правда здесь главный обманщик. Проклятье! За столько лет надо было стать равнодушным циником, а я получил только оголенные нервы. И в каждом мире переживаю за каждого. Это жуткое чувство, когда порой ты смотришь на улыбающегося младенца и уже видишь его судьбу до самого конца. То, как он вырастет, как обретет навыки и силу, да еще любовь… То, как будет предан. То, как возненавидит всех и начнет творить ужасные вещи. Вижу, сколько людей пострадает от его невыразимой ненависти. И я не сумею вмешаться. Вижу его смерть, его агонию. А он улыбается, еще ничего не ведая. Это… ужасно. Как будто я существую в прошлом, настоящем и будущем одновременно. Но не имею права исправлять, помогать. И если я вмешаюсь… Проклятый Нармо. Никогда не лжет. Ему нет смысла выдумывать что-то, если самое страшное оружие – это та правда, которую я скрываю».

– Говори-говори, пока не окаменел, – хрипловато усмехнулся Эльф, вспоминая об еще одном своем невеселом секрете. – Я тоже кое-что знаю про льоров. И Раджед знает. Но это останется нашим секретом. Землю ты не получишь под разрушение. Хватило и Эйлиса.

– Я разрушил Эйлис? Клевета. Больше половины порушили еще до меня, а к чуме окаменения я вообще не имею никакого отношения.

– В ней виноват каждый, – прошептал Сумеречный задумчиво.

Нармо все косился на портал, который Эльф инстинктивно загораживал, как мать свое дитя. За ним располагался целый мир, возможно, несправедливый, но пока живой. И пусть Нармо обзывал «разрушителем миров», бессмертный мученик веков не посмел со всей своей мощью привести к разрушению хотя бы одну планету. Долг Стража велел спасать, помогать, но проклятье и тьма… Они тянули в страну вечной ночи, безразличия и отрицания света.

– Опять общие слова. Но мы-то оба знаем первопричину, – осуждающе погрозил пальцем Нармо.

– Все не совсем так! – оживился Эльф яростно. – И я не позволю сделать то же самое с Землей.

– Не так… Конечно, проще отрицать. – Глаза Нармо презрительно сузились, а на лице отразилась усталость, но тут же сменилась вечной маской. – А что же Раджед? Не боишься, что твой друг однажды переменит свои взгляды и захватит эту беспутную планетку? Юных прелестниц он уже похищает. Так что я бы не был столь уверен в его моральных устоях. Но как же – злодей здесь я, я – стервятник, я – воплощение коварства.

– Да все вы друг друга стоите, – отвернулся Эльф. Кинжал между лопаток не причинил бы ему ни малейшего вреда. При желании он мог бы полностью растворить свое тело незаметным дымком предрассветного тумана.

– Хоть это ты признаешь. Но, кажется, мы заболтались. Если тянет поговорить, лучше становись моим союзником и приходи в Кровавую Башню. Только не сочти за приглашение! – Нармо серьезно отрезал: – Лучше просто не мешай нашей борьбе. Льоры уничтожали друг друга веками, пока однажды ты не вмешался в этот естественный процесс.

– Естественный? – исступленно воззрился на собеседника Эльф. Сотни раз он доказывал и Раджеду, что война неспособна быть естественным процессом.

– А какой же еще? Эйлисом должен править только один. В мире есть место только для одного абсолютного правителя, – пророкотал ледяной возглас.

– Проклятые руки, связанные клятвами Стража. А так бы ты у меня танцевал на одной ноге, крутя тарелку на трости. Может, хоть это сбило бы с тебя пафос, – пробормотал Сумеречный, скрещивая руки, точно их и правда сковывали путы.

– Пафос? Да ни разу.

Эльф уловил картинку из головы Нармо: «достопочтенный» льор уже живо представил себя в роли циркового артиста, и, что наиболее примечательно, его ничуть не смущало такое зрелище. Мысленно он даже наслаждался возможным весельем и не выглядел нелепо. Зато арена его переливалась оттенками пролитой крови, и зрители дрожали в ужасе. Адский цирк, демонический маскарад.

Видимо, никакого благородства и аристократизма в Нармо не осталось, ибо Раджед от таких угроз немедля бы оскорбился. Сумеречный сам давно расстался с какими-то условностями, может, именно это заставляло отвечать каждый раз при столкновении с чародеем кровавой яшмы. Падальщик, который считал себя королем, и бродяга находили, о чем поговорить. Даже если искренне ненавидели друг друга или только делали вид, для порядка, для соблюдения правил игры. Впрочем, если Эйлис сделался каменной свалкой, зрелищем постепенного умирания, то править им надлежало именно Стервятнику. Но он тянулся к свежей добыче.

– Все эти речи так, мишура. Но сейчас дела-дела, мы все куда-то бежим. Мы все хотим власти над телами, умами, сердцами. Над чем только возможна власть. Раз уж ты здесь, придется откланяться.

С этими словами Нармо из воздуха материализовал призрачную тарелку и трость и, повернувшись с Сумеречному спиной, ловко исполнил тот самый трюк, при этом еще негромко напевая что-то довольно мрачное. Сочетание выходило абсурдное, но одновременно элегантное, как на представлении готического мима.

– Эй! Не копируй мой стиль! – окликнул Эльф, Нармо издевательски рассмеялся на прощанье, убираясь восвояси.

– Позер вампирский, – фыркнул недовольно Сумеречный. Но все эти ужимки были не более чем способом хоть немного снять напряжение, буквально пропитавшее воздух электрическими зарядами.

Янтарную башню он отстоял почти без боя. Защитить бы еще собственную душу от нападок вязкого мрака. Он вновь вытащил трепетно оберегаемую музыкальную шкатулку и долго рассматривал узор на резной крышке. Когда-нибудь… Он верил и надеялся, что представится шанс прожить хоть одну нормальную жизнь, короткую, но человеческую.

Льоры же утратили всякое сходство с людьми, затмив умы вечной борьбой. Но нет, Раджед и Нармо видели все слишком четко, и все же не прекращали своего движения к пропасти. А Эльф… просто собирал красивую безделушку, одновременно видя, сколько людей мучается в сотнях миров, на Земле, да и совсем рядом – в Эйлисе. Одна молодая жизнь безвинно пострадавшей, заточенной в подземелья. Из-за этого собственное копошение казалось преступным бездействием.

***

Холод заползал под кожу иглами страха. Камни хранили вековую пыль и тяготы всех, кому не посчастливилось пребывать в тесных клетках. Из огня да в полымя – Софья вновь попалась в западню, в замкнутое пространство. Она не верила, что каменные великаны предали ее, но вполне отчетливо понимала, что сделалась заложницей Илэни. И что там пишут в инструкциях по ОБЖ на этот счет? Не предпринимать никаких действий и выполнять все требования захватчика? Дельный совет, особенно если ни малейшего шанса на побег не представлялось. Ни тюремщиков, ни ключей – одна только чародейка, что скалилась по ту сторону перечерченного прутьями пространства за клеткой. Бездумно далеко улетало слово «свобода».

Соня блуждала по лабиринтам без выхода в чужом мире и в собственном сознании. Она не ждала рыцаря на белом коне, коим себя, наверное, представлял теперь Раджед. Не верила, что он вообще за ней явится. Да и что толку? Потом потребует благодарности за спасение явно не на словах, хотя сам и затащил в этот хаотичный опаснейший мир. Софья злилась, на панику не осталось сил, с каждым мигом она все больше проникалась ненавистью к тем, кто одарен великим проклятием власти. Но холод упрямо навязывал свою волю, продирая тело ознобом, точно корчами эпилептика. Стрелки времени путались в темноте подвала, озаренного только синеватым пульсаром, висевшим вместо лампы. Он отбрасывал мистические блики на лицо мучительницы. Илэни бесстрастно взирала на пойманную. Софья набралась смелости подойти к прутьям и взмолиться недоуменно:

– Зачем я вам? Отпустите меня!

– Надо же! Какую забавную зверушку притащил себе Раджед. – В ухмылке блеснули острые клыки. Если раньше казалось, что янтарный льор ужасен, то ныне Соня поняла: эта женщина еще не раз придет во сне кошмарным видением. Бледная, как восставший покойник, с неподвижным взглядом змеи. Неужели ее когда-то соблазнил Раджед? Не укладывалось в голове. Или же она была раньше иной? Впрочем, какое дело потерянной страннице до сложных взаимоотношений королей.

– Я не хотела попадать в ваш мир, – пыталась объяснить Соня, в целом предчувствуя, что никто не намерен ее слушать.

– Не хотела… Как же, – прошипела Илэни, и сквозь фарфоровый саркофаг ее невозмутимости проступил желчный гнев: – Все его девицы поначалу пугались, а потом становились покорными собачонками в надежде получить хотя бы частицу силы и долголетия чародеев. Они не понимали, что недостойны этой силы.

Худшие предположения Сони подтверждались: янтарный льор уже не первый раз использовал портал ради собственной выгоды. Одна из многих, одна из тех, кому он обещал великую любовь. На сколько? На одну ночь? На неделю? На пару лет в лучшем случае? Обычный богатей, хоть и наделенный могуществом колдуна. И только от него теперь зависела ее судьба, да еще от мучителей. Мерзкое чувство все плотнее заполняло сердце. Ни великих обещаний, ни взаимосвязи с рисунками, как он лгал в письмах – просто случайный выбор в череде множества таких же.

– Когда они надоедали Раджеду, он просто обратно выпихивал их в мир Земли, иногда стирая память. Ничтожества! И он ничтожество! Отверг саму властительницу Дымчатых гор и Туманного моря ради очередной длинноногой девчонки, – продолжала вещать Илэни. – Конечно, ему надо, чтобы им слепо восхищались. Равная ему видела насквозь все его дешевые фокусы. И как? Ты выполняла все его прихоти? На что ты надеялась? Стать еще одним льором, властительницей темных чар? Возмутительно! И смешно. В Эйлисе может существовать только одна!

Чародейка вплотную приблизилась к клетке, как зверь, точно желая понять, что же настолько привлекло Раджеда в новой пленнице. Хотелось плюнуть в лицо самодовольной колдунье, но здравый смысл подсказывал, что это верный способ сделать себе хуже.

– Я ничего не делала и не желала этой силы! – протестовала Соня, возмущенная несправедливостью обвинений. – Я бежала от него, когда вы меня поймали. И я… я метнулась в портал, чтобы спасти сестру. Что теперь будет с ней?..

Голос дрогнул, во рту появился солоноватый привкус слез, но воля и гордость заставили сдержать их.

– Какие сказки выдумывают пленники, заслушаешься, – всплеснула руками чародейка, принужденно усмехаясь. Но ей это плохо удавалось, точно у робота садилась батарейка, у механизма кончался завод. Двигалась она так же: красиво, но неестественно, словно заставляла себя. И все они прятали свой истинный образ, точно собрались на карнавал апокалипсиса. За маской этой женщины не проглядывалось никакого лица.

– Но мне не нужен Раджед! – упрямо пыталась достучаться до чародейки пленница. – И сила не нужна! Отпустите меня домой! Я обещаю, я никогда больше…

– Молчать! – содрогнулись подземелья от приказа, перешедшего в насмешливую констатацию: – Ах, от тебя здесь вообще ничего не зависит. Это моя игра, моя месть, в которой ты просто приманка. Я следила за ним с момента, как он решил заполучить себе новую игрушку. Думаешь, ты просто так встретила великанов?

Огира, добрый Огира оказался одним из шпионов Илэни? Чуткое сердце подсказывало, что его также обманули.

– Это вы помогли сбежать мне из башни?

– Помогла? Об этом не было и речи. Я собиралась послать призрачных помощников, чтобы похитить тебя. На случай побега послала орлов. Но ты упростила мне задачу. Благодарю!

Илэни торжествующе приблизилась к клетке, схватив цепкими тонкими пальцами пленницу за подбородок. Кроваво-красные ногти впились в кожу. В правой руке она сжимала блестящий нож. Софья решила, что настал ее последний час. Все так… Если так завершалось, значит, кто-то желал именно такой для нее судьбы. Но зачем так долго мучили на пути к неизбежному? Зачем посылали в другой мир? Есть ли хоть какие-то законы у мироздания, есть ли хоть какой-то смысл в испытаниях, которые оно посылает на долю своих чад?

Разочарование – почему-то именно оно затопило страх, приглушило и озноб. Всегда казалось, что мир подогнан под закономерности, что есть высшие силы или хотя бы правила ненапрасного. А смысла своей короткой жизни отыскать пока не удавалось, как и гибели в подземельях алчной ведьмы. Но вся эта гамма противоречивых эмоций задела лишь на миг.

Через секунду все затопила непривычная острая боль, от которой внутри все сжалось: Илэни резанула по лицу ножом, оставив глубокую рану на левой щеке.

Соня инстинктивно отпрянула в дальний угол клетки, хватаясь за рану, непроизвольно бормоча вместо крика:

– Ай! Зачем?! Зачем вы… Я ничего вам не сделала!

Слова колыхались нестройным потоком, вместе с болью приходило отвращение. Кровь сочилась между плотно прижатых пальцев, и от ее количества становилось страшно. Но хуже всего – сдавило обручем голову, подступила дурнота.

– Сделала! – неожиданно взвизгнула топазовая чародейка. – Ты приглянулась Раджеду. Считай это своим преступлением. Посмотрим, понравишься ли ты ему в таком виде. Это не последний шрам на твоем гладком личике. Новые будут появляться каждый день, пока Раджед не появится в моей башне. Что ж, проверим, так ли ты ему дорога. Он уже четвертый год шпионит за тобой. Да что в тебе такого особенного?

Четвертый год… Значит, он столько времени наблюдал за каждым ее шагом и лишь потом начал писать короткие послания? Лишь когда ей исполнилось шестнадцать. Изощренная долгая пытка. Раджед – причина всех ее бед. Она так старательно пряталась от жизни, но вот ее выгребли, как крота под полуденные лучи, да еще сделали шестеренкой хитрых беспощадных планов по взаимному уничтожению. Невольно Соня теперь все-таки надеялась на победу янтарного льора, иначе… ее жизнь окончательно бы обесценилась для других чародеев.

Четыре года… И после столько лет наблюдения и ожидания он намеревался бросить ее в плену своих врагов?

Илэни скалила клыки в торжествующей ухмылке, казалось, что вцепится в шею, как в фильмах про вампиров. Но чародейка лишь смотрела на результат своих «трудов», могла бы изуродовать и больше, испепелить за миг. Однако же тянула пытку и удовольствие для себя. Соня затравлено, но неотрывно смотрела из дальнего угла.

Внезапно за спиной чародейки темным провалом разверзся портал, из которого вышел еще один чародей, высокий мужчина с черными патлами и в плаще.

– В башне Сумеречный. Просто так не пройти, – вкрадчиво доложил он, приникая к уху женщины из-за спины и слегка обнимая ее. Илэни же выпрямилась струной, сцепляя руки и нервозно втягивая воздух, на повышенных тонах отвечая:

– Проклятье! Провалить такой план! И что теперь? Нармо! Я думала, мы уже сегодня заполучим портал. Ты успел поставить хотя бы ловушки или заклинания слежения?

– Если бы и успел, то Сумеречный уже все убрал бы, – поморщился чародей. Он посмотрел на Софью. Девочка поежилась от этого взгляда – властный, жадный, насмешливый. И что тогда его отличало от Раджеда? Казалось, все. Полная противоположность не только по внешности, но по малейшему жесту и взгляду. Казалось, перед ней не новый король, а прожженный бандит, шулер или контрабандист. Весь его образ отмечала печать показной неаккуратности и небрежности, глаза воровато ощупывали каждый предмет, точно он выискивал, чем поживиться. Даже со своей чародейкой он не выглядел расслабленным или довольным, хоть и с показным наслаждением лапал ее за талию, пока женщина обрушивала поток негодования.

– Так ты и не пытался? Я следила за Раджедом пять лет с помощью теней! – злилась тем временем Илэни, нахмуривая тонкие брови.

– Ох уж эта женская мстительность, – отмахивался Нармо.

– Я для дела, не начинай, – вырвалась из навязчивых неуместных объятий чародейка. – Он и не замечал! И Эльфа это не волновало. А ты отправился прямо в башню, пробил ее защиту и… и ничего?!

– С магией Сумеречного приходится считаться, – развел руками льор, поигрывая беспокойными пальцами.

– Проклятый Раджед! Обзавелся влиятельным другом, которого мы ничем не можем шантажировать! – потрясала кулаками Илэни, в одном из которых все еще сжимала окровавленный нож.

Софья тем временем ни жива ни мертва наблюдала из угла клетки, не ведая, чего ожидать от нового тюремщика. На этот раз описать его однозначно совсем не удавалось, в отличие от Илэни. Как ни странно, ее-то мотивы вырисовывались слишком отчетливо, хватало таких же обиженных ведьм и на Земле. Пусть и без магии, но нередко устраивали бедствия пострашнее, чем похищение слабой соперницы.

– Успокойся, Илэни. Зато Раджед-то скоро будет здесь. – Нармо подходил к беспокойной колдунье, поглаживая ее плечи, уверяя сладким тоном: – Твоя месть совершится. – Но на смену торжествующему яду скорой победы приходила насмешка: – Я только не пойму, что тебе больше надо: его голова на блюде с кровью или господство над миром Земли?

– Что за вопросы? Конечно же и то, и другое! – развернулась к собеседнику Илэни.

– Да, жадность льоров отличала. – Нармо плотоядно скалил крупные белые зубы. – А что до шантажа, то я знаю один секрет. Раджед – это именно то, чем можно шантажировать Эльфа.

– Что за секрет? Почему ты не делишься со мной? – встрепенулась нервная чародейка, точно они до этого ни разу не затрагивали эту тему.

– Ох, терпение, милая. Информация дорого стоит. – Нармо провел кончиками пальцев по щеке чародейки. – Когда будем в мире Земли, я все расскажу. Тем более, тогда эта тайна потеряет всякое значение.

– Да, и наш ключ к нему – вот эта уродливая мерзавка! – яростно указала на клетку нетерпеливая ведьма, топнув ногой. Она ревновала, просто ревновала! По всем телодвижениям была женщиной чародея кровавой яшмы, но все еще отчаянно ревновала к Раджеду. В Софье не нашлось сил пожалеть ее, скорее девочка испытала презрение. Пусть она была в клетке из стали и магии, но чародейка оказалась в худшей западне – собственного разума и ощущений.

– Ох, дорогая моя Илэни, такие грубости тебе не к лицу, – фальшиво посетовал Нармо, приближаясь к клетке. Теперь он вплотную рассматривал Соню, неоднозначно останавливая взгляд на прелестях юного тела, пусть и скрытых мешковатой одеждой. Но, к своему стыду и страху, Софья почувствовала себя вовсе нагой.

– Ты только глянь, Илэни, какую кису себе выцепил наш неугомонный общий «друг», – завлекающее скалился Нармо, вроде бы говоря с Илэни. – И она еще оказалась строптивой. Ну что, дитя? Ты считаешь нас злодеями? Конечно! Мы ведь такие изверги, мы похитили тебя, держим в плену. Раджед теперь твой герой?

Ныне он обращался к Соне, девочка закусывала пересохшие губы, но слова негодования сами собой вырывались:

– Нет! Вы все… Все! Не лучше! Вы все одинаковые!

Нармо пару мгновений заинтригованно молчал, никакого гнева или негодования в нем не читалось. Он анализировал полученную информацию, наблюдая за пленницей, как натуралист за движениями жука в банке. Хрупкой бабочки, попавшей в капкан. И дальше ее судьба – быть пронзенной иглой, замереть навеки в коробке.

– Может быть. Что-то новенькое, не находишь, Илэни? – отозвался чародей, проводя металлической пластиной перчатки вдоль прутьев, создавая неприятно гудящий звук.

– Нет! – отрезала Илэни, уже явно ревнуя и Нармо к пойманной. – Очередная игрушка янтарного льора, как будто портал иначе нельзя использовать. Сам не умеет, так отдал бы по-хорошему тем, кто найдет ему применение.

– По-хорошему? Не похоже на тебя, дорогая, – немедля «извинился» за свой интерес Нармо, плавно подходя к женщине и снова беспринципно поглаживая ее по талии, отчего чародейка вздрогнула, точно напоролась на случайную колючку среди зарослей.

– Конечно, ты понял, что я имею в виду: хорошо – это его смерть.

– А что делать с ней? – кивнул через плечо на Соню льор.

– Да хоть себе потом оставляй, – провокационно заявила Илэни, отчего Софья сжалась, как испуганный кролик. За все время пребывания в Эйлисе она не задумывалась, что Раджед ни разу не пытался сделать ее своей без ее согласия. Дальнейшее заявление Нармо и вовсе заставило ноги подкоситься:

– Как это щедро, а ревновать не будешь?

Соня сжалась в углу клетки и бессильно заплакала от страха, проклиная свою судьбу, Раджеда, Сумеречного – да всех, кто мог бы спасти, но все не приходил. Мир тонул перед глазами, не оставалось уже ничего, кроме ее детской обиды да бескрайней скорби за загубленную юность. Холод шипел алчными змеями, страх смешивался с привкусом крови на пальцах. Разум погружался в ту самую трясину смутных предчувствий, суеверий, нелогичных порывов и полубредовых версий, которую она осуждала и будто не понимала. Теперь она прорвала все плотины рассудительности. Еще немного – не вернуться из края помутненного сознания, остаться навечно сумасшедшей.

Отвлек как ни странно все такой же насмешливый голос Нармо:

– Илэни, ты только глянь, как ты ее запугала.

Мужчина оказался преступно близко, в клетке, через которую чародеи проходили, очевидно, беспрепятственно. Он наклонился к Софье, с завидной аккуратностью поднимая ее на ноги. Софья мутными от слез глазами рассматривала широкое лицо вечного врага янтарных льоров и уже не строила никаких догадок. Если есть в мире хоть капля справедливости… А если ее нет? Не всем расплата приходит с виной, кто-то попадает в ад по случайности.

Нармо точно прочитал все ее страхи, не слишком убедительно опровергая их:

– Нет, куколка, я не такой монстр. Мне просто нужен мир, – он придвинулся к уху Софьи, шипя: – Желательно весь. Вероятно, Земля, если не найдется портал в более привлекательные горизонты. – Он резко отстранился, покидая клетку. – Ну, а ты – случайная жертва, что поделать.

Застывший оскал мертвого мима сменялся хладным спокойствием. Если Софья и считала, что познала все формы страха после встречи с Раджедом, то теперь открыла для себя еще целую их плеяду в лице Нармо и Илэни.

– Нармо! Раджед уже здесь! В тронном зале! – боевым кличем пронесся голос топазовой чародейки.

Глава 9. Магия крови и тьмы

Чужие владения встретили Раджеда искусно сплетенной ловушкой. Стоило ему ступить на землю за открывшимся порталом, как взметнулись две гигантские алые змеи, сотканные из пламени. С шипением призрачные твари метнулись в сторону пришельца. Их яркое слепящее сияние затмило сизый небосвод, однако льор пренебрежительно скривил тонкие губы и выставил перед собой трость. Янтарь засиял золотым, останавливая рептилий. Они подернулись рябью, точно в мутную колодезную воду уронили крупный камень, который поднимает брызги. Только в случае змей во все стороны посыпались искры, а под их покрытием оказались пожелтевшие обугленные скелеты древних тварей, которые уже давным-давно истлели в недрах земли. Такие водились во времена правления давно ушедших чародеев, память о которых едва ли осталась в самых старых книгах. Существа-стражи, выставленные против нежеланного гостя, явно не принадлежали миру живых, но и не являлись порождениями чистой магии.

– Что-то новое, явно совместное «творчество» Нармо и Илэни. Что ж, только слабаки объединяются, истинные льоры принимают бой поодиночке! – высокомерно заметил чародей, сжимая в руке пепел – все, что осталось после хитроумного заклинания.

Он захватил с собой самые ценные артефакты из башни: талисман матери, с которым не расставался, трость и несколько перстней с янтарем. Другие камни для льора не несли необходимой мощи, а некоторые даже ослабляли, так что большая часть поющих камней просто хранилась в бессчетных сундуках. Впрочем, первый фокус противников оказался примитивен и груб в исполнении, с ним бы удалось справиться даже без трости.

Льор подбадривал себя, не позволяя сомневаться в своей силе. Но стоило признать: десять лет он вообще не интересовался, что замышляют его враги, считая, что борьба замерла так же, как и весь Эйлис. Он никогда не искал войн, предпочитая им пиршества и общество прекрасных дам, которые скрашивали его неизменное духовное одиночество. Однако же обыкновенного человеческого веселья в своей жизни он помнил немного, ведь ему не исполнилось и ста лет, когда камни начали наползать на все живое, заковывая в тяжелые саркофаги. На смену балам пришли иные забавы, наверное, неправильные и злые, раз теперь что-то невольно шевелилось в душе остатками забытой совести.

В грядущей битве с Нармо он не опасался смерти. В конце концов, ему нравились поединки – не смертоубийство, а именно способ в лишний раз покрасоваться, показать себя. Теперь же речь шла именно о смертном бое, проигрыш в котором означал гибель двух невинных жизней: вряд ли враждебные льоры пощадили бы девочек из мира, который не подозревал, что его намерены захватить. И эта ответственность давила на каждого янтарного льора в течение поколений, хотя не каждый слишком дорожил чужой планетой, но ни один из рода Икцинтусов не помышлял о ее захвате.

«Эльф обещал, что портал останется в целостности, хотел бы я ему верить», – успокаивал себя Раджед, однако его снедало пламя исключительно эгоистического гнева: кто-то посмел похитить его гостью-пленницу, с которой он, как кукловод, самозабвенно разыгрывал невероятные драмы в обширном театре своей башни. Теперь же ее судьба вызывала смешанные чувства беспокойства исключительно за жизнь девушки и обиды за отнятый приз.

Самая неприятная часть личности Раджеда обвиняла Софию в ее глупом бесполезном побеге. Впрочем, не было времени размышлять и собирать воедино все противоречивые мнения насчет происшествия. Повсюду подстерегали капканы, хотя бесплодная земля не отличалась от янтарного льората своим унылым пейзажем серо-бурых валунов. Но каждый из них мог обратиться опасной иллюзией или потайными путами для магии.

Раджед следил за теми сплетениями, которые недоступны человеческому взору. Для Софии не существовало и незримых преград, которые отделяли льораты. Колдуны же ловили самые тонкие оттенки магии, поддевали ее нити, соцветия, порой толстые прочные цепи. Воздух буквально пропитывался ими для чутья магов, отпечатывался особым привкусом, как запах озона после грозы. И все-таки каждый из них чувствовал, что в этом ослепительном особом пространстве чего-то не хватает, как запоминающегося лейтмотива в песне. Может, как раз той самой Души Эйлиса? Этого не ведал никто.

Раджед старался не отвлекаться на думы. Он продвигался медленно через пустошь, ища возможные порталы в башню топазовой чародейки. Строение маячило на краю горизонта черной громадиной, вокруг которой сгущались темные тучи, являя миру еще более мрачное зрелище, чем жилище янтарного льора. Каждая башня ослепляла красотой лишь изнутри, о виде внешней части никто не заботился. Каждый замкнулся в своей скорлупе, и уже много лет не приходилось видеть внутреннее убранство чужих башен. Да и вообще выходить из своей на открытую местность, потому Раджед морщился, видя опасность за каждым валуном. Впрочем, небезосновательно. Не успел он пройти и нескольких шагов, нащупывая доступный портал во вражеский стан, как на него вновь напала змея.

Горящий скелет рептилии штопором вывинтился из-под земли, намереваясь вцепиться прямо в лицо. На этот раз ящер оказался не таким огромным, не больше питона, но объятые алым пламенем клыки выглядели внушительно. Янтарный льор никогда не жаловался на реакцию, успел выставить перед собой трость. Змея вцепилась в янтарный талисман, который раскалился и завибрировал от соприкосновения с чужой магией. Раджед осклабился и направил больше сил в атакованную трость, однако со спины послышалось слабое шевеление энергетических нитей, пронизывающих воздух. Они звенели, как струны, почти неуловимо, не так, как драгоценные камни. Но слух не подвел. Чародей развернулся, отбрасывая одну змею, уклоняясь от атаки новой. Восставшие рептилии столкнулись, отброшенные магическим вихрем. Льор направил на них мощный поток разрушающей магии, превратив правую руку в лезвия, левой сжимая трость. Он буквально подцеплял на расстоянии магическую канву и рассекал ее, как острая сабля разрезает тонкое перо.

– Это все, на что ты способна? – обращался к башне Раджед, небрежно отворачиваясь от дымящихся костей. На самом-то деле он надеялся, что Илэни не обладает такой мощью, чтобы поднять из небытия более страшных монстров древности.

Чародейка не умела возвращать жизни, зато отнимала покой у давно почивших в недрах. Дымчатый топаз – камень потустороннего мира и самой черной магии, издревле его носители в Эйлисе считались проклятыми. Илэни тоже не посчастливилось открыть в себе темный дар, отчего она с юности была заточена в башню «заботливым дядей». Но вина за ее воцарение лежала отчасти на Раджеде. Именно он помог выбраться этому монстру, а потом события подхватывал стремительный вихрь. История далеких дней, в которой чародейка почему-то обвиняла янтарного льора. И теперь ее гнев причинял вред невольной свидетельнице чужих драм.

«Если ты посмела что-то сделать с ней!» – в очередной раз посылал мысленные проклятья Раджед, думая о заточенной Софии. В какой-то момент его посетила самая страшная мысль – его вели в западню, где ждал только хладный труп. Вероломство Нармо и коварство Илэни не знали границ. Но в тот же миг янтарный льор вдруг четко, как наяву, увидел картину подземелья, затканную синеватым мертвенным светом.

Надвигавшуюся Илэни, в руке которой блестел беззаконным жалом нож и сжавшуюся в углу клетки Софию. Последняя закрывалась руками, а чародейка что-то шипела ей, склоняясь с оружием. На миг все чувства Раджеда взвились неразборчивой какофонией, когда ему показалось, что Илэни намерена перерезать горло пленнице. В том, что все происходит на самом деле, Раджед не сомневался, так как его дар рассеивал любые иллюзии, ведь он сам их мастерски насылал.

Магия не дозволяла немедленно преодолеть все преграды и телепортироваться прямо в темницу, где издевались над его гостьей. Гостьей или пленницей? И не поступал ли он с ней так же? В тот миг Раджед об этом не успел задуматься. Только рванулся в немом порыве вперед, проламывая сразу несколько слоев магической защиты. Если до этого он ступал осторожно, как по минному полю – страшному изобретению землян – то увидев распоротую щеку Софии, кровь на ее нежной коже, ринулся вперед, как безумный, исступленно взревев на всю пустошь:

– Илэни, иссякни твои самоцветы! Чтоб тебе окаменеть!

Он ринулся вперед, уже не опасаясь задеть нити ловушек. Змеи выскакивали из земли, но Раджед сокрушал их. Он, как в тумане, видел сотни горящих скелетов, которые нападали на него со всех сторон, но дух воина обострил все рефлексы. Пусть льоры и утопали в сибаритстве и самолюбовании, но каждый из них ежедневно готовился к битве, к войне с соседями, и за века это чувство только усиливалось инстинктом хищника. Змеи и ящеры рассыпались обугленным прахом, только вскоре оказалось, что сила топазовой чародейки позволяла собраться им снова и снова. Зато с них сбивалось мощное магическое пламя Нармо, так что повторные атаки удавалось отразить быстрее. Но новые враги окружали кольцом со всех сторон. Невольно мелькнула мысль, что для Сумеречного – всесильного Стража – эта битва показалась бы детской игрой. Но Раджед почти с остервенелым наслаждением принимал этот бой, полностью его бой. Может, так и надо, может, только после таких испытаний он заслужил бы любовь Софии. Лишь бы она оказалась жива!

Но больше видений не посещало, значит, враги ожидали именно его. Пленница – приманка, на нее не тратили много времени. Зато к его приходу подготовились знатно, по всем правилам, чтобы ни минуты передышки. Сначала измотать стычкой со змеями-зомби, а потом напасть и самим. Но Раджед буквально смеялся над примитивностью такой тактики, хотя сам не разработал никакого хитроумного плана, его просто не существовало в сложившейся ситуации.

Впрочем, древний род янтарных чародеев никогда не прятался за спинами других. Раджед дождался, когда вокруг него образуется самый настоящий кокон из змей, стремящихся оплести его, сжечь. На миг противник, наверное, даже поверил в свою победу, но именно тогда янтарный льор сложил воедино силу всех трех артефактов: трости, талисмана и кольца. Его окутало ярчайшее золотое сияние, образовавшее настоящий ураган, прорезавший унылый свод серых туч. Вспышка испепеляла всех змей, разносила их на несколько миль по округе, ударяла о скалы, стирая в порошок.

Сияние угасло, Раджед, небрежно отряхивая белые манжеты, самодовольно ухмыльнулся:

– И это все? Я даже не устал! Сдаешь позиции, старушка! Может, поэтому приютила у себя слепого паука?

Он знал, что враги его слышат, но ответа со стороны башни так и не последовало. Зато не успела нервная улыбка-оскал сойти с помрачневшего лица, как черная громадина крепости противника подернулась волнами, точно мираж в пустыне, и от нее отделилась необъятная прозрачная волна, стирающая все живое на своем пути.

Черная завеса надвигалась гигантским студнем, подхватывала на пути пыль, кружила ее и перемалывала. Новая линия обороны целиком и полностью состояла из магии дымчатых топазов.

«Это не все. Другого и ждать не стоило», – понял надвигавшуюся опасность Раджед. Вокруг его собственной башни такой защиты не наблюдалось, ее охраняла магия хозяина. Здесь же чародейке явно помогало само зловещее сооружение, в сокровищницах которого наверняка притаилось немало дымчатых топазов, многократно усиливающих заклинание. Времени на раздумья практически не находилось. Раджед за считанные секунды пролистывал сотни книг, прочитанных за четыреста лет, где говорилось о разнообразных заклинаниях. Как бороться с разрушительной волной?

Ответа от древних учителей не находилось, из чего следовал вывод, что это недавнее изобретение самой Илэни. Что ж, янтарный льор тоже не сидел, сложа руки, практикуясь в колдовском искусстве, составляя новые заклинания и ловушки.

Еще одна секунда на раздумья… Время просыпалось песчинками из разбитых часов, текло неправильно, не по кругу и даже не в обратную сторону. Оно просто взбесилось и неслось галопом. В глаза била картина разрушающей волны, пока разум подбирал стратегию. Изобретение против изобретения… Что он сам изобрел? Искажения пространства в башне… Искажения… Верх и низ, перепутанные стены и потолок. Другие так не умели, пробравшийся в башню противник оказывался сбитым с толку и попадал в ловушки. Однако это в башне, а не на открытой местности. И как искажения помогли бы против колоссальной волны, которая уже с жадным чавканьем гудела порывами безумного ветра, трепала волосы и полы камзола, засыпала пылью лицо?

Искажения… Ответ прощупывался под тонкой кожей, как едва уловимый пульс. И чтобы не прекратилось биение собственного сердца, Раджед все внимательнее прислушивался к колыханию ответа, не теряя хладнокровия даже перед лицом смертельной опасности.

В конце концов, противостояние сильнейших развеяло скуку. Но мысль о Софии разгоняла азарт и приятный адреналин. Ответственность – вот, что делает по-настоящему уязвимым, вот, что заставляет цепляться за жизнь. А не только самодовольная жажда победы ради превосходства. Жить… Умирать… На что похожа смерть? И отличается ли гибель льора от смерти ячеда?

Волна настигала, окутывала и сбивала с ног, лишь где-то высоко над головой маячил тонкий прогалок безвкусно-сизого неба. Искажения пространства, верх и низ. Прогалок! Мысль ударилась в сознание, как электрический ток, заставляя вынырнуть из преступно ранних помыслов о гибели.

Раджед вцепился во все подвернувшиеся линии чужой темной магии, напитал их силой янтаря и скрутил, разрушая, точно желая, чтобы небо и земля перевернулись. Магических сил на это ушло немало: все камни-хранители раскалились и буквально немо кричали, а не пели, как обычно. Или это он сам кричал боевым кличем? Собственный голос поглощал ветер.

Казалось, волна наступает неизбежно, остановить ее ход не сумел бы никто до самой границы владений чародейки. Но зато тот прогалок, что виднелся узкой полоской в небе, теперь оказался на земле. Раджед поменял полюса, смешал верх и низ, повторил в небывалых масштабах свой фокус, который на рудниках с трудом разгадала София.

Черная волна с оглушительным уханьем прошла над чародеем, оставив ему достаточно широкий туннель, по которому он и двинулся к башне.

Разрушительное заклинание стелилось за спиной все дальше, уничтожая случайно поднимавшихся костяных змей. Раджед же поспешил к башне, отмечая, что сеть магических ловушек и цепей защиты заметно истончилась, точно большая часть магии ушла на создание смертоносной стены. (Боялись же появления в башне, раз строили такие препоны на подходах к ней). Но и янтарный льор истратил немало своих сил: на лбу вздулись жилы, по спине катился пот, руки слегка дрожали и мышцы болели, точно сдвинул непомерную тяжесть. Да так и было! Только на магическом уровне. Но льор быстро восстановил сбившееся дыхание, повторяя себе: «Это еще не конец! Только начало! Это же весело! Очень весело! Да, я вернусь живым. Обязательно вернусь. И вместе с Софией».

Он забывал, что девушка не могла видеть его подвига. Да и подвига ли? Безусловно, он рисковал собой, но ведь он же и подверг ее опасности, бесчестно приглашая в свой мир. Получалось, Нармо и Илэни перехитрили его? Сумели сыграть на его чувствах? Это придавало дополнительной ярости, отчего руки перестали дрожать, магия вновь распределилась равномерным щитом. И чародей рванулся прямо в башню, нащупав брешь в защите. Или, может, это было новое «приглашение»? Уже непосредственно на арену? Но от этой мысли вскипали только удалое лихачество и жажда лицезреть поверженных врагов.

Миг телепортации не воспринимался сознанием. Пустошь растаяла, уступив место просторному прямоугольному залу.

Золоченые кариатиды, что поддерживали расписной плафон, равнодушно смотрели на наборный паркет. Доски обуглились в месте прибытия нежеланного гостя. Если бы порталы дружелюбно открыли, то и никакой порчи интерьера не случилось бы. Только сколько лет уже льоры не принимали гостей? А ведь раньше их было намного больше, казалось, что уничтожать возможно до бесконечности. Но вот она замкнулась перекрестными отражениями в зеркалах, повешенных друг напротив друга. Раджед бросил беглый взгляд на свое многократно повторенное, удалявшееся в темноту отражение, однако тут же обратил полный ненависти взор к той, что шла с противоположного конца залы. Черный шлейф ее длинного платья едва слышно шуршал по паркету, как неуловимое шевеление змеи в высокой траве.

– Не поприветствуешь гостя, а, Илэни? – хрустнув пальцами, обратился иронично Раджед, стряхивая с себя остатки усталости. Хотя, признаться, сил он истратил преступно много. Проклятая волна едва не сгубила его. Как он ни старался, но последствия столкновения упрямо ощущались. Чародей отгонял от себя мысли, что враг, возможно, сделался за многие годы сильнее него. Янтарный льор не имел права проигрывать. По меньшей мере, ему не позволило бы самолюбие. Хотя на самом деле… нет, говорить о долге перед чужой планетой казалось слишком напыщенно. Лучше уж определять это жгучее стремление к победе как удаль воина.

Раджед просчитывал, с какой стороны атакует Нармо. Трепещущая алым туманом аура чародея кровавой яшмы ощущалась где-то поблизости, но он упрямо маскировал свое присутствие. Он мог выпрыгнуть из потайной двери или внутреннего портала за зеркалом, отделиться от жутковатых змей и драконов, изображенных на мрачном плафоне. Мог атаковать каждый миг из-за спины, стряхнув с себя маскирующую магию. В чужой башне у пришельца не было преимуществ, зато хозяева питались магией самоцветов. Впрочем, башня Нармо осталась там же, где и крепость Раджеда – на западном материке.

– Здоровья тебе желать? Еще чего! Чтоб ты окаменел! – пренебрежительно фыркнула чародейка, едва заметно прикоснувшись к прозрачному сизому камню, который украшал ее собранные в сетку длинные волосы, свешиваясь на белый высокий лоб. Ее талисман – дымчатый топаз. Для ячеда просто драгоценность, одна из многих на строгом, но дорогом платье королевы, расшитом по корсажу узорами темных каменьев. Зато для льора – безошибочный ориентир, от которого исходила энергия. Иные камни пели, перешептывались, а этот отчетливо шипел, как бесприютный ветер, затерявшийся среди склепов и пещер.

– Решила показать своих новых питомцев? Дешевые игры! Глупая выдумка праздной кокетки, – пренебрежительно бросил Раджед, наблюдая, как из зеркал полезли полупрозрачные тени, каждая из которых сжимала сотканный из дыма клинок.

Илэни не отвечала, только сцепила степенно руки, высокомерно наблюдая из-под полуприкрытых век. Она точно всегда спала наяву. И являлась ли вообще живой? Раджед уже и сам не понимал, что нашел когда-то в этой ледяной статуе. Он ведь всегда стремился к жизни, может, иногда к пустой суете, но не к мертвенному покою. Удивляло, почему чума окаменения столько лет обходила топазовую башню, ведь ее хозяйка давным-давно окаменела изнутри. В ее сердце царствовал лед, что не растопил бы ни один огонь – ни пламя пожарища, ни ласковое солнце весны. Ее считали одержимой, проклятой. Один Раджед когда-то в этом усомнился, не поддался на общую молву, но ныне ненавидел Илэни, считая ее безумной.

Картину изображенных на потолке драконов, которые разрывали своих жертв, тоже соткало жестокое сознание чародейки. Ее душу пропитали темные тени, которые ныне лезли страшной выдумкой из зеркал.

Раджед вскинул сияющие когти, вспарывая первый силуэт. Призрак распался, как морок тумана на рассвете. Но на смену ему выпрыгнули еще десять. Янтарный льор небрежно махнул когтями, отражая удары мутно-прозрачных клинков, но тени не исчезли: они распались нематериальным облаком и вновь собрались. Их атаки мешали сосредоточиться, чтобы понять природу магии, породившей их. Дымчатые топазы – это очевидно, но каждое оружие чародеев содержало еще немало хитросплетений и формул. Магия – сложное искусство, и нерадивых ее учеников в войне льоров уничтожили первыми.

Тени представлялись одной из самых сложных форм колдовства, материальные, рассыпающиеся при малейшем ударе, одновременно несокрушимые, собирающиеся вновь. Они выползали из многочисленных зеркал. И вскоре уже не хватало когтей, чтобы разорвать их уплотнявшийся круг, напоминавший осаду скелетов-змей.

«Нармо копируют? Спасибо за тренировку перед поединком, Илэни!» – саркастично отмечал стиль боя янтарный льор. Но чтобы проговорить это вслух не хватало времени. Воздух отсчитывал четкие вдохи и выдохи, быстро циркулируя через мехи легких. Обширная зала сделалась тесной, мелькали разноцветными пятнами мрачные кариатиды. Скорость перемещений помогала уклониться от ударов и совершить резкий выпад, прорубая себе путь вперед, пока не сомкнулись ряды. И над толпой своих клонов маячила Илэни, к которой яростно прорывался льор, потому что чародейка загораживала лестницу, что вела прямо в подземелья.

Борьба на чужой территории изначально не сулила легкую победу, но количество ловушек неприятно удивляло. Пару раз они разверзались черными дырами посреди драгоценных пород дерева, совершенно незримые для ячеда и тщательно замаскированные для льора. Но Раджед успевал увернуться на краю, обойти или испепелить, пока из зеркал лезли новые тени бесконечной анфилады отражений. Бесконечной… Отражений… Мысль пришла неожиданно.

«Теперь они копируют мой стиль боя», – заметил янтарный льор. Все завязывалось на зеркалах и тех, кто смотрелся в них. Льор изначально подозревал, что существует какая-то нить, связывающая все тени, за которую достаточно потянуть, чтобы распутать этот сгущавшийся клубок.

Раджед устремился к зеркалам, ударяя по ним когтями, уклоняясь от взмаха меча. Все же не удалось – удар пришелся по касательной вдоль лопаток, лезвие распороло драгоценный камзол, пробив магический щит. Боль на пике адреналина почти не воспринималась сознанием. Рубашка прилипла к спине, немного останавливая кровь. Все внимание устремилось на разбитое зеркало, вся концентрация пришлась на уничтожение дурной бесконечности отражений. Замкнутый круг прерывался: теней становилось меньше, но они все еще выпархивали дымом из-за стекол. Кому принадлежит отражение? Человеку? Нет. Зеркалу? Нет. Зазеркалье оказалось подвластно той, что общалась с мертвецами.

Илэни недовольно изогнула тонкую бровь – единственная эмоция на бесстрастном бледном лице. Только топаз слегка светился, а в его глубине, казалось, таилась сама тьма. Чародейка на вид бездействовала, только плотнее сцепила руки, когда Раджед устремился к следующему зеркалу. Но под его ногами вновь разверзлась воронка. Маг резко оттолкнулся от ее края, устремляясь к расписному плафону в прыжке, достойном леопарда или рыси. Уродливый дракон на картине исказился от удара когтей и магии, когда льор уцепился за потолок, оглядывая поле боя с вышины.

Лишь для того, чтобы в следующий миг обрушиться сияющей бурей, разносящей все зеркала. Не просто так он останавливал те смерчи, что насылал Сумеречный Эльф в демонстрации своей мистической силы. Илэни едва успела выставить магический щит, что-то прошипев.

Тени посыпались осколками, как будто удивленно озираясь, Раджед же переходил на новое видение. Кариатиды и росписи более не существовали для него, все состояло из линий магии, рычагов, за которые достаточно потянуть, чтобы свернуть весь мировой порядок. Но не всем доступно, большинство из таких потайных механизмов укрывались даже для льора.

Наверное, Страж Вселенной ведал, как управлять ими, но в разгар битвы хватило и самых простых. Раджед обернул магию чародейки против ее приспешников, загоняя их в воронку, которая только недавно намеревалась поглотить его самого. Тени скребли по полу, цеплялись мечами за узоры паркета, но ничто не спасало их от силы, которая затягивала магнитом в недра черной дыры. Туда же неумолимо тянуло и саму Илэни, лицо женщины исказил самый настоящий испуг. А Раджед мстительно скалился, он все еще оставался под потолком, вцепившись когтями. Он с торжеством наблюдал, как топазовая чародейка судорожно пытается переменить исход боя. Янтарный льор предвкушал тот миг, когда злодейку затянет ее же ловушка.

Одновременно он рассматривал все еще не просто мир, а линии, их переплетения, целый рисунок мироздания. Что-то новое, неизведанное. Может, об этом и говорил Сумеречный Эльф? Может, это он и видел каждый миг? И… сходил с ума. Теперь казалось очевидным, почему – сотни скрытых смыслов, нитей, которые вели за пределы дворца, даже за пределы Эйлиса. Куда? Через необозримые просторы Вселенной? Но все созерцание этого ослепляющего мира захлестнул и стер гнев, стоило вспомнить об Илэни и о том, что где-то там, в подземельях, томится София. Раджед решил, что его посетила галлюцинация от перенапряжения, и в тот миг отчетливее ощутил рану на спине. Но это так – мелочи, хотя к боли и за четыреста лет сложно привыкнуть.

Он по-прежнему видел, как Илэни тянет к воронке, по-прежнему наблюдал искусную магию, но повторить трюк с одновременным выбиванием зеркал уже не сумел бы. Как будто с приходом Софии и ради нее открывались какие-то знания и способности, которые таились ранее в недрах подсознания. Да и что было раньше? Борьба ради себя одного, ради своего самодовольства? Он впервые шел ради кого-то, ради чьей-то защиты и спасения.

– Нармо! Он уже здесь! Раджед здесь! – взвизгнула Илэни, упираясь руками и ногами, цепляясь за кариатид. Чародейка потеряла больше половины своей невозмутимости, сделавшись похожей на ту девчонку, которая когда-то томилась в башне, которую когда-то освободил Раджед. И, наверное, фатально ошибся в выборе, с тех пор не доверяя никому, сражаясь только за себя.

Тени чародейки уже все утонули в воронке, женщина же держалась, выставляя блоки магии. Илэни не сдавалась и в какой-то момент уцепилась за вышедшие из-под контроля бразды своей магии, закрывая воронку. От неминуемой гибели ее в тот момент отделяло не больше пары шагов.

– Что, слишком рассчитывала сразить меня этими болванчиками? – прорычал Раджед, моментально пересекая разделявшее врагов пространство. Он обнажил мечи-когти, лицо его коверкал оскал, отчего льор напоминал все больше разъяренного льва с огненной гривой, нежели человека. Но атаковать не удалось: вокруг Илэни соткался прозрачный дымно-серый барьер. Колдунья только пренебрежительно процедила сквозь зубы:

– Что же, «достопочтенный» льор настолько опустился, что нападает на безоружную женщину?

– Ты не женщина, ты ядовитая змея в облике человека! – тряхнул головой Раджед, анализируя состав щита Илэни. Хорошо свит, искусная броня, которая неразличима на расстоянии. Не просто так чародейка заключила союз с Нармо: ее магия не позволяла атаковать напрямую, а с многочисленными уловками янтарный льор каждый раз успешно разделывался. Чародеям кровавой яшмы, напротив, не хватало ловкости и колдовских трюков для построения ловушек, поэтому каждый раз они увязали в иллюзиях рода Икцинтусов. Янтарь сочетал в себе оба начала, как землю и воду, солнечный свет и хлад глубин. Только один раз род Геолиртов перехитрил янтарных льоров, в тот день, когда Нармо подлым обманом заманил в западню и убил отца Раджеда.

И вот та, которую он однажды вытащил из заточения Аруги Иотила, объединилась с кровным врагом. Янтарный льор замахнулся когтями, выискивая брешь в щите. Илэни же вновь облекла лицо в маску безразличия и превосходства. Не успел Раджед коснуться мечами щита, как пришлось блокировать стремительную атаку, обрушившуюся вновь со спины.

– Как невежливо! Неужели наш янтарный льор растерял свои блестящие манеры? – послышался неизменно мягкий насмешливый голос, который всегда напоминал затаившийся рык зверя, гул далекой грозы.

Сцепленные алые и золотые когти скрипели, как стальные клинки, но шла борьба, что незрима человеку: множество «нитей» щита и атаки схлестывались искрящими потоками.

– Нармо Геолирт. В логове змеи обнаружился слепой паук, – пренебрежительно фыркнул Раджед.

– Да, похоже, янтарный льор все-таки растерял свои манеры «истинного аристократа», – не изменял своей глумливой привычке Нармо, но глаза его горели огнем, голос приобрел серьезный оттенок: – От твоей подлой атаки я три года ничего не видел!

– Надо же! А я-то гадал, почему ты все не нападаешь, – парировал нараспев Раджед, совершая резкий выпад. Нармо двигался не хуже, обладая такой же способностью мгновенного перемещения.

Шла борьба, за которой не уследил бы человеческий глаз: они кружили по залу, как два зверя в тесной клетке, под сапогами скрипели осколки множества разбитых зеркал. Паркет и барельефы превращались в обугленные исцарапанные щепки. Поединок сильнейших, противостояние титанов. Вот только Нармо не ведал о честной борьбе. Раджеду стоило бы привыкнуть за столько лет, но, наверное, все судят по себе. При всех хитрых приемах и интригах, в поединках он никогда не опускался до подлости, а Нармо не гнушался. Вот и в этот раз, улучив момент, он в обход всех магических щитов и уловок нырнул под лезвия, блокировав их своими мечами, а тяжелым сапогом ударил по ноге противника, раскрошив коленную чашечку металлической вставкой.

– Оу! Эти парни с Земли знают толк в уличных драках! – самодовольно выпрямился Нармо, пока Раджед, опешив на миг, отшатнулся, прихрамывая. Но достать себя когтями или магией не позволил.

Боль прошила ногу, прошла вдоль позвоночника, отчего рана на спине отозвалась глухим жжением. Использовать самоцвет исцеления не хватало времени. Раджед поразился, что кто-то сумел пробить его магический щит. И только спустя миг заметил, что на квадратных носках сапог Нармо блестит едва различимое рубиновое напыление. Но откуда? Ведь последний рубиновый льор умер от старости еще три сотни лет назад. И это открытие поразило еще больше, чем атака, посеяв сомнения в душе. Обычно льор в бою не пользовался несколькими самоцветами, только теми, что являлись его талисманами.

– Тебе не победить в чужой башне, – донесся голос Илэни. Чародейка покинула поле боя, кинувшись к мраморной лестнице, ведущей в казематы. Красивое начало – неприглядный конец, все великолепие заканчивалось тяжелой дверью с решетками. И далее следовал бесконечный мрак тюрем, где раньше томился провинившийся или восставший ячед.

– Это мы еще посмотрим, – пробормотал Раджед, отскакивая на безопасное расстояние от подлого Нармо, с презрением кидая противнику: – Ты просто бандит. Сражаешься, как ячед!

– В борьбе все средства хороши, – усмехнулся Нармо, вновь совершая выпад, но Раджед левой рукой блокировал атаку, а правой взмахнул, намереваясь срубить голову противника. На долю секунды лицо кровавого чародея застыло гримасой, с него слетела противная ухмылка, в глазах блеснул страх смерти. Но не удалось – янтарный льор лишь срезал прядь черных патл, поэтому Нармо снова растянул узкие губы в усмешке.

Раджед из-за травмы потерял часть своей подвижности и ловкости, а противник стремился зайти со спины. Впрочем, сдавать позиции янтарный льор не собирался, его поддерживал небывалый гнев, замешанный на бешеном переплетении чувств: возмущение, что его обманули, утащив Софию, отвращение к подлым приемам врагов, беспокойство за гостью.

Враги все еще кружили по залу, срывая остатки пурпурных портьер, разбивая фарфоровые вазы и украшения тяжелых люстр. А Илэни стремительно спускалась в подземелья.

«София!» – только прорезал возглас собственные мысли, когда чародей понял, что колдунья направляется прямо к пленнице. Нармо загораживал вход. Наверняка Илэни расставляла по пути новые ловушки, готовясь шантажировать жизнью заложницы. И когда они узнали, что появился кто-то, за кого он не боялся идти в чужие владения из своей верной башни?

Впрочем, он и сам не помнил точно, когда София стала ему дорога, хоть и говорил, что просто несет ответственность за украденную из своего мира девушку. О своей правоте он не размышлял, некогда, особенно, пока десять клинков то ударялись о щит, едва не пробивая его, то скрещивались, разбрасывая всполохи от столкновения антагонистической магии.

Янтарный льор неумолимо пробирался к лестнице в подземелья. Лестница… Еще немного! Когда Нармо возник у него на пути, Раджед настолько разозлился, что с рыком кинулся вперед. Все десять лезвий на обеих руках пришлись на щит врага. Раджед открылся для атаки, но кровавый чародей просто не успел, был опрокинут и сметен в сторону. Его противник, не обращая внимания на горящую боль в ноге, устремился вперед, перепрыгивая по пять ступеней за раз. Барельефы на стенах смотрели маскаронами, что изображали не человеческие лица, а образы диких чудовищ, лестница показалась бесконечной. Однако вскоре замаячила дверь подземелья, которую Раджед одним махом снес с петель…

***

В темнице пахло сыростью и гнилью. Камни не пели, покрытые плесенью булыжники маячили в темноте бульдожьими мордами.

Софья сидела в клетке, вжав голову в плечи, и из ее глаз временами срывались крупные слезы. В душе царствовала холодная глухота, точно выпили ее, истолкли, как скорлупу, растоптали. Вся ее жизнь перевернулась, осознание этого постепенно приходило и обустраивалось в измученном разуме. Уже ничто не будет по-прежнему, если вообще у нее еще оставалось хоть какое-то будущее.

Когда она услышала истеричный возглас о том, что Раджед пришел в башню, Софья не обрадовалась, не восприняла его как чудесного сказочного принца. Один из шайки этих королей-разбойников, этих тиранов, которые ни во что не ставили простых людей. Они обладали огромной силой, но крошечным сердцем.

И даже если янтарный льор пришел за ней, даже если ему сопутствовала удача, то для пленницы не изменилось бы ничего. Она мерзла в клетке Илэни, но до этого чуть не умерла от холода на рудниках Раджеда. Поэтому из глаз ее струились не теплые слезы надежды на спасение и не испуганные слезы тревоги за спасителя, а горькая влага досады и неприязни. Пусть она больше боялась новых мучителей, но и возвращаться в янтарную башню в качестве трофея не желала.

А ведь за освобождение Раджед бы потребовал все того же, уж в этом Софья не сомневалась. Все одинаковые, алчные, требующие восхищения собой, не думающие о других. Соня по-прежнему винила в большей части ее бед именно янтарного льора. Да и кто знает, может, он вообще был в сговоре с Илэни и Нармо. Хотя… Сверху доносились звуки нешуточной борьбы, разбивались предметы. Когда послышался взрыв мощной магии, Соня зажала уши. На голову ей посыпалась каменная пыль, и показалось, что она найдет могилу в этом подземелье, заблокированная под рухнувшим замком. Однако фундамент устоял, где-то наверху противостояние продолжилось.

Пленница растирала грязь и кровь по лицу вдоль дорожек, оставленных слезами. Она впадала в неподвижность, близкую к безразличию. Холод пронизывал тело? Пусть. Руки и ноги коченели? Пусть. Страх накатывал и сковывал волнами? Пусть, он ощущался чем-то отдельным для слишком ясного и одновременно туманно отрешенного разума. Пленница смотрела сквозь пустоту, и ей казалось, что она отчетливо видит каждую линию этого мира, даже самую скрытую, самую потаенную. Рисунок мироздания проступил сквозь привычные очертания, как ее бесцветные эскизы на альбомной бумаге. Но что делать со всем этим, она не ведала, как и с карандашными набросками.

Вот однажды привлекла внимание чародея из чужого мертвого мира, наверное, ныне расплачивалась за свою фантазию, которая раздвинула рамки миров. Точно Эйлис позвал ее… Или все Раджед? Подстроил, заставил руку выводить неверные линии. Винить его во всем оказывалось легче всего.

Отчаяние заползало в душу, поедая светлые ростки, как темнота рудника сковывала сорванные цветы. Тогда ее еще вела надежда, здесь же показалось, что последнюю ее крупицу, как жадный паук, утащил Нармо в тот самый миг, как дотронулся до нее.

Соня поклялась сначала, что ни за что не уступит Раджеду, не станет играть по его правилам. Теперь же ее охватило такое безразличие ко всему, что казалось – не так уж много и потеряла бы, если бы была с ним более ласковой да податливой. Так бы сказала половина ее знакомых, даже если они изначально знали, что им не быть королевами рядом с льором. Но стоило только вспомнить о Рите, о том, что ей тоже, вероятно, грозила опасность, как гнев смахивал оцепенение.

– Я выберусь! Я должна ее вытащить. Любой ценой, – сдвинула брови Софья. Теперь она уже была готова хоть пообещать провести ночь с проклятым льором, чтобы, подобно Юдифи, убить его. Она четко осознала, что доведена до той степени остервенения, когда убийство и иные способы выживания не кажутся слишком дикими и неприемлемыми. И за грехи, совершенные в таких условиях, больше в ответе те, кто разрушает чужие жизни. Все ради одного: вызволить сестру. Хоть даже и убить Раджеда… Убить…

Софья закусила губы, отчего-то всхлипнув. Нет, этого он не заслужил, да и она не подходила на роль бесстрашной мстительницы. Глупая слабая девчонка, ничего из себя не представлявшая. Теперь Соня ненавидела себя за слабость. Она тяжело привалилась к стене, скребя по ней обломанными ногтями. Ее терзала неопределенность. Она вспоминала все, что узнала о янтарном льоре, вспоминала, как он гладил ее руки, но одновременно вспоминала, как он беззаконно мучил ее все это время.

Короткий срок, слишком короткий, чтобы разобраться во всей этой череде событий. Борьба наверху решала исход, стены еще раз содрогнулись, отчего Софья вскочила на ноги, невольно отлетая к решеткам, ударяясь о них спиной. Колени дрожали, а внутри все стягивалось холодным тугим узлом, к горлу подкатывала тошнота. Нет, все-таки Раджед по сравнению с Нармо и – особенно – Илэни не сулил немедленной расправы. Однако же и симпатии никакой не заслуживал. Даже если он вернулся за ней, не бросил на произвол судьбы «свою игрушку», то для него она оставалась все еще куклой, которую у жестокого ребенка отобрали враги.

– Выберусь! – твердо сказала Софья, сжимая кулаки. Она в сотый раз попробовала прутья клетки, помня, что на руднике все-таки нашла выход. Однако там шла игра, испытание. Здесь же ее держали только как приманку. И вновь липкие щупальца отчаяния проползали через заслоны сознания, присасывались пиявками, выпивая последние силы. Софья безвольно сползла вдоль прутьев, намеренно с усилием прислоняясь к ним лбом. Выбраться – легко сказать, легко себя воодушевить на пару минут. Только без реальной силы ничего не делается, так и остается фантазиями.

Невольно поплыли картины прошлого, вернее, нормальной жизни, кажущейся слишком далекой в этой страшной смене непонятных событий. Вспоминался первый юбилей – десять лет, когда пригласили десять ее друзей из класса, вернее, казалось, что друзей, просто ребят. Родители очень старались сделать ей большой праздник. Зажигались разноцветные огни, свечи на торте, шуршала упаковочная бумага с подарков. Слышался смех, и она в тяжелом полусне даже улыбнулась.

От пережитых страданий Соня рисковала сойти с ума, уйти в мир иллюзий и созерцания радостного прошлого. Что ж… если не существовало иного выбора, то она бы согласилась и на безумие. И пусть Раджед получил бы ее оболочку, но душа изошла бы в иные эмпиреи, как испарилась душа самого Эйлиса. На грани яви и все более реальных видений вдруг донесся голос, кто-то дотронулся до плеча, растворяя прутья клетки:

– У нас мало времени, доверься мне.

– Кто вы? Где… где вы? Вы Сумеречный Эльф? – встрепенулась пленница, немедленно, почти не осознавая, покидая свою тесную темницу, пока представилась возможность.

– Нет, но я могу вывести тебя отсюда, – без приветствий послышался мягкий низкий голос. Кто-то незримо присутствовал в подземелье, обещая спасти ее. Но Соня уже доверилась каменным великанам и Аруге Иотилу. И вот очутилась в когтях двух отъявленных садистов.

– Я уже никому не верю, – мотнула она головой, хотя выбирать не приходилось. – Что вам надо? Вы еще один враг Раджеда?

– Нет! Я помогу тебе выбраться. Просто доверься мне, – повторил мягкий голос. Кто-то взял ее за руку, показались полы длинного зеленого халата и алого кушака, наподобие одеяний народов востока, но в темноте едва различалось лицо с крупными северными чертами. Некто новый проник через все заслоны враждебной магии. Еще один льор? Но обдумать и подвергнуть сомнению свой выбор Софья просто не успела. Мужчина мягко взял ее за руку, укрывая своими чарами невидимости. Соня с удивлением обнаружила, что не видит собственного тела, только мир вокруг.

– Ты та девочка с Земли? Я помогу тебе. Мое имя Сарнибу Тилхама, я малахитовый льор. Ты можешь не верить мне. Но не все льоры такие, как Нармо и Илэни, – торопливо объяснил незнакомец.

Внезапно на лестнице послышались легкие быстрые шаги, через миг дверь отворилась и показалась ненавистная фигура топазовой чародейки, сжимавшей нож. Ее намерения и новые хитрые планы не угадывались, так как, едва заметив пустую клетку, она вскричала на всю темницу:

– Невидимый льор!

– Бежим! – шикнул Сарнибу, сгребая в охапку Соню и направляясь прямо к стене, где оказался новый портал.

– Да чтоб тебе окаменеть! – только доносился отдаляющийся разъяренный возглас Илэни.

***

Раджед влетел в подземелье, даже не заметив, как на лестнице снес несколько ловушек. Он уже успел изучить заклинания, что создавали черные дыры под ногами или на стенах, поэтому мимолетно закрывал их. Нармо, отлетев на противоположную сторону зала, пока отстал.

София! Это имя вело вперед, Раджед верил, что уж после спасения девушка поймет, что не он злодей в этом мире, совсем не он. Впрочем, в тот момент, когда когти разворотили надежную дверь, льор не думал ни о чем.

Он застыл на пороге, впившись взглядом в Илэни, которая только потрясала руками, точно била кого-то незримого, стремясь поймать ветер или луч света. При приближении противника, который приставил к ее шее лезвие, встрепенулась, укрепляя магический щит.

– Где она? – проревел Раджед, с рыком хватая ртом воздух.

Илэни, лицо которой до того искажал гнев, вновь играла безразличие:

– Ты опоздал, твою зверушку забрал малахитовый льор Тилхама.

– Что?.. – Раджед отшатнулся от чародейки, озираясь по подземелью, не веря своим ушам. Он все еще искал где-нибудь в углу заплаканную Софию, укрытую либо магией, либо как-то иначе спрятанную от его глаз. Он впадал в какое-то лихорадочное состояние, слабо осознавая, что цель всех его подвигов так и не достигнута. А это означало, что он вновь сражался только ради себя одного.

Впрочем, осмыслить в полной мере, что его вновь оторвали от Софии, Раджед не успел. Нармо шел по пятам, не зевая, хотя со лба у него сочилась тонкая струйка крови. Но когти-мечи не утратили стремительности своего смертоносного полета.

Раджед же впадал в почти неконтролируемый гнев, жертвой которого при побеге Софии пали барельефы в его башне. Теперь же с безумием берсеркера он кидался на врагов, то стремясь пробить щит Илэни, то сокрушая остатки защиты Нармо. Чародей кровавой яшмы восстанавливал их, аура его колдовства больше не светилась привычно алым цветом. Казалось, что он присвоил еще несколько самоцветов, которые неведомым образом срослись с его врожденной магией. Но Раджед в пылу борьбы не рассуждал, сознание менялось, замечая только насущные угрозы: выпад, уклонение, атака, блок из когтей.

Янтарные лезвия светились в подземелье. От нахлынувшей волны негодования и несбывшегося желания, черного разочарования, льор сделался в сотню раз злее. И даже тесноту оценивал теперь скорее как плюс, нежели как преграду, ведь свою скорость он временно потерял. Но и Нармо не представлялось возможности разогнаться.

Совершив почти удачный выпад, заставивший сползти самодовольную ухмылку с лица противника, Раджед сам рассмеялся, только возглас его напоминал скорее вой. Зато почти торжествующий: он теснил врага, намереваясь теперь уничтожить их любой ценой, раз у него вновь отобрали Софию. Нармо уходил в глухую оборону, его не спасали уже ни чужие – наверняка украденные – талисманы, ни вставки на тяжелых ботинках.

Чародей, сдвинув брови, пятился к дальней стене. Но не являлось ли все это искусным представлением? Войдя в раж борьбы и наступления, Раджед уже почти ничего не замечал. Когти неслись, чтобы отделить от плеч голову Нармо, но внезапно все тело янтарного льора прошила острая боль, которая обожгла буквально каждую клетку. Льор подавился воздухом, изогнувшись, как под ударом хлыста. Словно поразило молнией среди бела дня, так как Нармо не успел нанести никакой раны.

«Так вот какая твоя… истинная сила», – через пелену, заволокшую разум, подумал Раджед, скосив глаза на самодовольно ухмылявшуюся Илэни.

Чародейка скалила крупные клыки нежити, от ее ладоней исходили черные хлопья пепла, незримо пронзавшие тело противника. Беспричинная боль – одна из самых опасных способностей топазовых льоров, за что их и признавали проклятыми. Буквально каждый орган, каждая частица тела горела и пульсировала, точно разрывали на куски, точно били током. «Там был еще аккумулятор…» – вспомнились слова Сумеречного Эльфа про далекие острова. Странно, что даже льоры страдали от боли так же, как люди. Как люди… Ячед? Льоры…

Сознание желало покинуть, но Раджед призвал на помощь всю свою ненависть. Только она плохой советчик, когда смешиваются все миры, когда жизнь и смерть ведут борьбу возле хрупких чаш весов. И где-то на грани забытья донесся собственный отчаянный голос: «София… Где ты?»

София… Если ее кто-то вывел из подземелья, значит, она была жива, значит, еще оставался шанс спасти ее. И умирать в бесконечной борьбе не входило в планы. Если бы он не поддался гневу, то не упустил бы незаметных манипуляций Илэни с магическим полем.

– Подло! – прохрипел янтарный льор, которого точно на дыбе пытали.

– А как же иначе в войне льоров? – рассмеялась Илэни, глаза которой светились в темноте. Она впадала в экстаз, точно питаясь чужими страданиями. В помощники ей наверняка пришли все темные силы. Кто же такие проклятые чародеи дымчатых топазов? Неужто общались с миром мертвых, с самими демонами? Одним из них представала властолюбивая ведьма.

Чародейка все еще сковывала болевым шоком, и в тот момент одновременно Нармо вскинул когти. Раджед, собрав всю свою волю в кулак, разорвал оковы мучительного оцепенения, отпрянул. Но брызнула кровь; со звоном, как в замедленном сне, отлетали позолоченные застежки камзола, разрывалась ткань рубашки. Пять глубоких порезов прочертили вдоль груди от ключиц до ребер. Второй удар Раджед сумел отразить, хотя Нармо попытался пронзить его насквозь, насадить, как кузнечика, на мечи.

И от сравнения Раджед сильнее прежнего разъярился. Он рисковал больше, чем когда бы то ни было, но выбора не оставалось. Теперь он отражал удары Нармо лишь одной правой рукой, а в левой у него вновь оказалась трость, которую он направил на Илэни, улавливая линии ее магии. Сложный узор, совершенно непривычный, однако через него удалось пробиться к шее чародейки в обход щита, часть энергии которого уходила в мерзкую, подлую магию.

Чародейка схватилась за горло, беспомощно вытаращив глаза, шипя:

– Нармо, сделай что-нибудь!

Сила ее магии ослабла, она отбивалась от цепких пут янтарного льора, затягивающих аркан. Раджед сам едва не потерял сознание, ведь когда заклятье отпустило, ощутимее проступили другие раны, особенно свежие отметины на груди. Обильно сочилась кровь, пропитывая лохмотья одежды. Но при виде растерянного лица Илэни и недовольства на широкой роже Нармо, Раджед нашел в себе силы надменно высказаться:

– Магия янтаря тоже связана с духами, твои дымчатые топазы не возьмут меня под контроль. Тебе повезло, что не в моих правилах мучить женщин.

– По твоей «гостье» не скажешь, – тут же съязвил Нармо, опасливо примеряясь, с какой стороны теперь лучше атаковать. Раджед же сдержал свое слово: аркан на шее топазовой чародейки ослаб, однако теперь он просто сковывал ее магию.

– О! Как она визжала, когда мой нож изрезал ее смазливое личико, – разъяренно сипела Илэни, потрясая кулаками, пытаясь вновь сформировать «хлопья» пепла, однако их рассеивали янтарные лучи трости. Столкнулись сами свет и тьма, день и ночь.

– Замолчи! – яростно обрушился Раджед, откидывая чародейку к стене, прямо в клетку, где томилась Софья.

– А сражаться ты будешь одной рукой? – рассмеялся Нармо, атаковав с левой стороны, рассчитывая пробить и без того поврежденную защиту противника.

– Чтобы победить тебя, хватит одного лезвия! – отразил его выпад Раджед, тяжело проговорив с явной угрозой: – И, клянусь, если вы действительно что-то сделали с Софией – не ждите быстрой смерти.

Битва вскипела с новой силой, теперь Раджед практически не двигался, стоя на одном месте и отражая атаки обоих врагов, которые поставили перед собой целью извести его в этом мрачном каземате среди запахов плесени и смерти. Приходилось рубить нити черной магии Илэни и алой – Нармо, чтобы кровавый льор не выпил жизненную силу, а топазовая чародейка не заразила ядом смерти.

Перед глазами от напряжения плясали разноцветные пятна, весь мир сливался и двоился. Но потом вновь открылось это, нечто – рисунок и узор мира. Раджед на миг потерял связь с реальностью, скорость мыслей увеличилась в сотни раз, показалось, что Нармо совершенно замедлился.

Все поглотило созерцание сотен разнообразных нитей, бегущих от каждого предмета. Больше всего колыхалось вокруг живых существ и поющих камней, чьи голоса вплавлялись разноцветными нотами со всего Эйлиса.

Так вот, что всегда созерцал Сумеречный Эльф – во второй раз мысль не показалась такой уж страшной и невероятной. Со временем к этой силе, наверное, привыкаешь, учишься использовать ее. Или же наоборот не использовать? Почему он не вмешивался практически ни во что? Что, если все эти нити были сплетены в слишком сложный узор? Потянуть за одну – распадутся сотни других.

Но поединок не угасал, и Раджед обратил внимание на Нармо, чьи клинки неслись к нему с неимоверной быстротой. Но нет – в этом мире рычагов и линий все представало замедленным. Или это разум слишком разогнался, попрощавшись с привычным восприятием вещей? Не важно! Раджед использовал преимущество, рубанув по приближавшейся руке с когтями.

Через миг все вернулось на привычный уровень, Нармо отскочил с глухим шипением, согнувшись, хватаясь за разрубленную пополам правую кисть, два пальца болтались на ошметках мышц и кожи. Каменный пол обильно заливала кровь.

– Сражайся! Или ты настолько слаб, что тебе для магии нужны руки? – гневно восклицала Илэни, точно приказывала какой-то мелкой сошке, а не равному себе чародею. Нармо, несмотря на боль, не терял какой-то гротескной напускной театральности, осаживая чародейку:

– Женщина! Для боевой магии всегда нужны руки!

Болтавшиеся на куске кожи пальцы не слушались, магия давала сбой. Нармо теперь тоже сражался только одной левой рукой, прижимая правую к груди.

Раджед наступал, атаковал с новой силой и воодушевлением. Он положил начало уничтожению проклятого убийцы его отца. Поделом! Он не обещал легкой смерти, намереваясь медленно и с наслаждением искромсать врага. Впрочем, вряд ли с наслаждением, так как не разделял наклонностей Илэни.

Выпад – алые когти скрестились с золотыми. Но клинки Нармо теряли свою силу, так как нарушился баланс. От этого Раджеду не составило труда поразить врага в плечо, лишив подвижности вторую руку. Вот только показалось, что Нармо слишком легко позволил нанести себе вторую рану.

Через миг Раджед очутился в смутной пелене, с трудом удерживая темные нити, которые подбирались со стороны Илэни: его лезвия застряли в развороченном плече Нармо, точно их приковывало мистическое притяжение. И через них постепенно начала уходить жизненная сила самого Раджеда.

– Это все, на что ты сейчас способен! Жалкий вампир! – прошипел Раджед бескровными губами. Голова кружилась, в конечностях появлялась предательская дрожь, слабость. Нармо же ликовал, облизываясь, как кот, съевший птицу. Так работала его магия крови, что выпивала жизненную силу. Раньше казалось, что он способен ее применять только, когда сам ранит противника и оставит когти в ране.

Но оказалось, что чародей наладил и обратный эффект за текущие годы: теперь, когда он получал раны, враг сам отдавал ему жизненную силу. Рассеченная изуродованная кисть довольно быстро восстановилась, Раджед тщетно пытался вырвать когти, на его теле появлялись все новые раны, глубокие мелкие царапины, точно на него обрушился дождь из битых стекол.

«Радж! Уходи оттуда немедленно! Тебе не победить в таком состоянии!» – донесся отчаянный голос Сумеречного Эльфа, буквально крик. Раджед морщился и не воспринимал увещевания, все еще намереваясь сокрушить проклятых врагов, покушавшихся на мир Земли.

«Что с Софией? Я должен отправиться за ней! Она у малахитового льора или Илэни соврала?» – спрашивал мысленно Раджед, все-таки вырывая когти, оттолкнув Нармо ударом ноги в солнечное сплетение. Чародей отступил на несколько шагов, однако лишь затем, чтобы совершить новый выпад, который Раджед едва отразил.

«У него, не соврала! Сарнибу не враг Софье. Уходи! Это приказ!» – громовым гулом донесся голос Эльфа, пронизанный невыразимой болью. Все верно, уходить… Ведь Страж видел линии мира от начала до конца, но не вмешивался… не помогал. Друг ли? Раз не желал ему смерти, наверное, не враг.

«Нашелся мне, командный центр!» – фыркнул Раджед, проламывая из последних сил чары башни, которые пытались стать для него ловушкой. Он действительно уловил следы чужой магии, растекавшиеся спокойными зеленоватыми волнами. Кто-то недавно разбил защиту подземелий и открыл внутренний портал между льоратами, однако надежно запечатал его со своей стороны. Но зато пробил брешь в броне башни, точно прорыв подкоп. Раджед в последний раз обернулся на подбиравшихся к нему противников, кинув в них нехитрое заклинание с ослепляющими лучами. И с досадой скрылся в портале, вынырнув на пустоши, где затихли скелеты гигантских змей.

Трясло, озноб пробегал волнами, подло перебивая ноги, но упасть означало умереть. Раджед не ведал, есть ли у него сколько-то времени в чужих владениях, предполагая погоню, поэтому быстро использовал все три исцеляющих талисмана. Раны только слегка затянулись, хватило бы сил, чтобы телепортироваться, но не вести еще один магический бой.

«Я должен вернуться в башню», – понял льор, хотя ярость его требовала продолжения борьбы. Впрочем, если уж Софию похитил малахитовый льор, то предстояло готовиться к еще одному лютому поединку. А с убийцей отца Раджед намеревался рано или поздно расквитаться на своей территории.

Глава 10. Шрамы и воспоминания

Лицо Раджеда пугало бледностью, шикарная грива волос свалялась колтунами вперемешку с кровью, разодранный камзол в багряных пятнах устрашил бы любого несведущего. Глаза же льора нервозно светились, он вернулся не как проигравший, но и не как победитель. Его погоня не завершилась. В тронном зале он качнулся, точно подрубленное дерево, теряя точку опоры.

К счастью, рядом оказался верный друг, что сберег портал в отсутствие льора. Сумеречный подхватил его, не позволяя рухнуть плашмя. Но Раджед наспех оттолкнул обеспокоенного помощника, хоть и пошатывался, хрипло настойчиво спросил:

– Где София? Что с ней намерен делать малахитовый льор?

– Он спас ее! – честно признался Сумеречный, который до этого принимал каждую рану друга, точно свою собственную. Но вмешиваться не имел права, его лимит дозволенного не распространялся на этот поединок. Да и такая поддержка обидела бы Раджеда, его королевскую гордость.

– Я не верю. Ни одному из льоров не верю! – сжал до дрожи запыленные сбитые кулаки Раджед. – Спас, так, наверное, решит оставить себе! Я пойду войной теперь на него! Если бы не он, она бы уже была здесь, в башне… Вместе со мной.

Льор едва снова не рванулся к порталу между королевствами, хотя весь его вид показывал, что самоцветы исцеления не до конца завершили свою работу. Чародей торопился, хотя бродил по каменным плитам неуверенным зигзагами человека, которого поддерживает только предельный стресс.

– Подожди хотя бы сутки! – убеждал Сумеречный, всплеснув руками, снова ловя друга. На этот раз Раджед не оттолкнул помощь, убирая растрепанные волосы с лица, кивая:

– Подожду, подожду… Все равно не верю, что малахитовый пойдет на переговоры.

Глаза его подергивались мутной пеленой предельной усталости, но, казалось, ни колонны, ни барельефы не существовали для его взора, только образ вновь ускользнувшей от него девушки, его несчастной гостьи.

– Но тебя еще гложет досада, что не удалось сокрушить давних врагов, – посетовал Сумеречный, доводя чародея до трона, где тот тяжело сгорбился. – Признай, что вместе они сильнее тебя одного.

– Вместе-вместе… Если бы ты хотел… Но толку-то от тебя, – хватая, словно рыба, ртом воздух, твердил Раджед, стремясь выпрямиться, хотя мир кружился, теряя ориентиры. – Впрочем, спасибо, что сторожил портал.

Сумеречный примирительно полу-поклонился, замечая:

– Я на разведку!

Неудавшийся Страж обернулся вороном и вылетел в приоткрытую узкую бойницу, описав в воздухе сложные круговые кульбиты.

– Дело твое, мне разведывать нечего. Всюду враги, – вздохнул Раджед, говоря уже себе: – Лучше бы ты сразу вернул Софию… Ах да, ты не имеешь права. На все. На зло, на добро. Зачем мы ее все так мучаем? Зачем?

Раджед устало съежился на троне, не видя необходимости отправляться куда-то в спальню. Часто он отдыхал именно в тронном зале, созерцая портал, словно огромный экран, который показывал ему множество судеб чужого мира.

Так однажды он посреди ночи увидел девочку, которая рисует Эйлис, тайком, под включенной настольной лампой. Она прятала от родителей рисунки, чтобы скрыть свой небольшой проступок нежданного вдохновения, пришедшего в поздний час. Льор же тогда заинтересовался, приблизился к зеркалу, чтобы рассмотреть в деталях неуверенные детские линии в альбоме. И чем больше штрихов появлялось, тем яснее проступали образы родного мира льоров. Но как? Откуда? Кто подсказал ей?

Маленькая девочка, глупый подросток. Тогда она еще рисовала цветными карандашами времена расцвета Эйлиса, быстрые реки и диковинные для нее растения, странных людей в красивой одежде, чародеев, льды, джунгли и поселения ячеда. Ей казалось, что она придумала целый мир, не осознавая, что Эйлис зовет ее. Раджед заворожено наблюдал за ней в ту ночь, потом картинка сменилась, но образ девочки не оставлял в покое, точно заноза в сердце.

Льор наблюдал за сотнями других, подыскивал себе очередную пассию, которая скрасила бы сознание медленной гибели мира и его правителей, однако с тех пор все казались пресными, тоскливыми. Он пресытился ими за многие десятилетия жизни, изучил все их привычки и способы очаровывать мужчин. Хватило ему когда-то сполна общества Илэни, с тех пор он и вовсе не верил женщинам, их коварным планам.

Но образ юной художницы не оставлял в покое, вскоре он отыскал координаты, настроив на них портал. С тех пор он наблюдал за ней через зеркала тайным почитателем ее творений. Ее звали Софья, но Раджеду оказалось проще и приятнее выговаривать иной вариант – София. София, что изображала Эйлис… Она рисовала историю Эйлиса! Сначала годы расцвета, а потом простым карандашом начало каменной чумы.

Образы делались все более мрачными, измученными. Порой Софья без видимой причины плакала над рисунками. Мама спрашивала ее, в чем причина, но она и сама до конца не понимала. Ее терзала какая-то неведомая скорбь, точно где-то страдало множество людей. Так она признавалась, ища ответ, как и недоумевающий Раджед.

Тем временем, девочка росла, превращаясь в очень привлекательную девушку. И уже не только ее рисунки заинтриговали чародея. Он решил, что стоит поговорить с ней, проверить. Тогда-то он впервые осмелился написать. Но с самого начала что-то пошло не так, он применил стандартную схему комплиментов и обещаний богатства. Многие годы все проходило гладко, его очередная избранница после недолгого страха принимала подарки и обещания, которые редко соотносились с правдой. Но как-то никто не жаловался. Кто-то уносил после расставания пару драгоценных самоцветов, естественно, неговорящих. Кто-то улетал прочь, разряженный в меха и парчу, считая это достаточным призом. До того как Раджед увидел Софию, он вообще общался с весьма предприимчивой дамочкой, которая при расставании унесла из башни приличный для ячеда-землянина капитал и даже открыла свой бизнес, похоже, ни о чем не жалея.

Раджед счел, что София мало чем отличается от женщин своей планеты, своего времени. Он начал с велеречивых комплиментов, однако выслушивал лишь холодную вежливость. Затем он попытался показать подарки, самые невероятные платья, но снова наткнулся на упрямую непреклонность. И с каждым днем эта игра все больше интересовала льора.

Порой он страшно злился, пытался найти других, оставляя в покое Софию. Но от других веяло пресной скукой, и мысли вновь и вновь устремлялись к девочке, что рисует Эйлис, столь знакомые башни, грустные валуны и каменных великанов. Что-то непреодолимо тянуло к ней, мучило невозможностью отгадать эту тайну.

Стандартные приемы раз за разом не действовали. Раджед точно сбросил пыль прошедших лет, покрывавшую его пологом невыносимой скуки. София оказывалась во всем другая. Ей нравилось спорить о морали и этике, она отвечала не на комплименты, а на сложные провокационные вопросы, приводила цитаты философов из своего мира. Казалось, такие разговоры интересовали их обоих, но стоило лишь напомнить, что он бы хотел с ней встретиться и сделать ее королевой, как девушка в панике бросала карандаш, переставала отвечать.

Выходило, что и спорила она не для того, чтобы произвести впечатление, а потому что нашла умного собеседника. Все как не у других женщин, совсем все. Они и знания получали порой, чтобы показать себя выгодно с разных сторон. София отличалась.

Что-то дрогнуло в сердце льора, но он не распознал, не совладал со своей нетерпеливостью, вломился в ее мир, похитил маленькую девочку. Наверное, решил, что сработает его хитрый план, как будто запамятовал, что София во всем иная. А потом разозлился на ее непреклонность, забыв, что она совсем другая, непохожая на остальных, податливых и унылых. Но его вгоняло в исступление сознание, что оболочку он заполучил, заманил в свой мир, а к душе и сердцу по-прежнему и близко не подобрался. Он что-то упустил, что-то, что знал и сам когда-то. Ответ бродил на грани разума и подсознания.

Теперь Раджед понимал, что она такая одна, невероятная и неповторимая, осознавал, что уже никакая женщина не затмит ее, не заставит забыть. Особенно после всего произошедшего, после всех ран, полученных во имя ее освобождения. Льор предельно переживал о том, что теперь с ней, как ее спасать, корил себя за временное бессилие, тратя драгоценные самоцветы исцеления, чтобы наутро вновь броситься на поиски. Сердце отсчитывало торопливые удары: «София, я не прощу себя, если с тобой что-то случится. Как же я был слеп, как слеп, если думал, что ты одна из них, глупых марионеток. Ты другая. Пожалуйста, вернись ко мне, София».

***

Растворенная яшма окрашивала воду в приятный алый цвет. Родной талисман чародея действовал как лучшее лекарство против всех ран, полученных во время поединка. Да еще чужие беззаконно присвоенные самоцветы не желали до конца подчиняться: часто после их использования на коже обнаруживались небольшие язвы или порезы. Мелочь, но достаточно неприятная. Впрочем, Нармо грела мысль, что все это временно.

Самоцветы рано или поздно подчинились бы, он бы придумал, как укротить их силу и сопротивление собственного тела. Или – куда более приятный вариант – он бы уже правил Землей с мощью своего истинного талисмана.

«Самоцветы, сила, бойня среди льоров. И для чего все это? Ради власти? Эйлис умирает. А мы сдохнем не сразу, сначала иссякнет магия башен. И нам останется только побираться в поисках куска хлеба, дрожать над каждой каплей волшебства. Вся эта роскошь – показная мишура на фоне катастрофы. Расписными плафонами сыт не будешь. Проще окаменеть. Настанут такие времена, когда мы взмолимся о „чуме окаменения“, лишь бы не созерцать последние дни Эйлиса. Нет! Лучше править Землей. А этот мертвый мир… Править… – задумался чародей, погружаясь по плечи в воду, плескавшуюся в небольшом мраморном бассейне. – Звучит ужасно скучно. Но, иссякни моя яшма, не уступать же власть Илэни? Впрочем, Раджед что-то знает. Я не верю в его благородство, не стал бы он торчать в Эйлисе, наверняка сбежал бы за длинноногой цыпочкой для начала. Хотя бы так, на пару лет. А он сюда всех тащит, как будто там ему не рады. Он что-то знает. Но и я что-то знаю. Один проклятый Эльф знает все. Эй, Сумеречный, снова подслушиваешь?»

В ответ неудавшийся Страж никак не проявился, Нармо только сощурился, рассматривая блики, что плясали на потолке от мелких волн. В целом, мага не волновало, кто слышит его мысли. Он давно уяснил, что Сумеречный не рассказывает ничего, что не должен, зато ведает все о каждом.

«Ему же хуже. С таким всезнанием только с катушек съезжать», – рассудил чародей, ныряя целиком в мутную глубину, напоминавшую кровь. Точно вампир, но он не слишком наслаждался видом чужих страданий, скорее оставался равнодушен к ним. Жизнь научила, вернее, соседство с психопатом-отцом. От воспоминаний по спине прошел неприятный холодок.

Глаза непроизвольно нервно расширились, потому что вместо воды Нармо увидел необъятную арену, почти целиком залитую кровью людей, ячеда. Убивал их не Геолит-старший. О нет! Он обычно степенно наблюдал с возвышения трибуны, потягивая багряное вино. Лишь когда очередной глупый человек приносил свою жизнь в жертву фортуне, чародей упоенно смеялся. Один раз он от азартного волнения слишком сильно сжал стакан, тот лопнул в мощной руке, осколки впились в ладонь. Но Геолирт даже не обратил внимания, всецело поглощенный созерцанием бойни.

«Забавы» на арене делились на гладиаторские бои, поединки с чудовищами и на выполнение смертельных трюков. Победителю обещали в конце испытаний дать магический самоцвет, сделать еще одним льором. Глупый, безумно глупый ячед! Они верили, будто жестокий король и правда смилостивится над кем-то и удостоит такой чести?

Нармо подозревал, что прошедшего все испытания умертвили бы тайком после победы, а другим бы соврали, что самоцвет его не принял. Надо же как-то поддерживать треклятое шоу!

Но до финала не доходил никто, оставляя лишь залитую кровью арену, сломанные мечи и обглоданные монстрами кости. Если бы их еще заставляли, если бы брали в рабство! Но нет, они шли почти добровольно, не считая того, что условия в их деревнях приближались к таким, что проще умереть. Иначе не объяснить. Нармо с детства присутствовал подле отца на трибуне, его заставляли смотреть, как бездарно гибли «неизбранные» в этом подобии то ли Колизея, то ли казино. Он так до конца и не понял, что гнало ячед на верную гибель: их безумная надежда на лучшую жизнь или этот призрачный шанс заполучить недостижимую власть.

Кажется, отец рассчитывал, что сын разделит его ненормальные увлечения, что наводили ужас на других королей. Чародей кровавой яшмы отличался самым свирепым нравом.

Порой Нармо спрашивал себя, зачем он вообще понадобился когда-то отцу: сын женщины из ячеда, которая вскоре после рождения ребенка также безвестно сгинула на арене, а, может, просто умерла. Об этом даже никто не рассказал, не потрудился где-то записать или вспомнить. Но незаконнорожденного полукровку взял на воспитание отец-льор, ощутив его способность к магии. Он даже подарил красный талисман, который оберегал и по сей день.

Красное… А ведь Нармо на самом деле ненавидел этот цвет, из-за того что тот всегда напоминал об арене. Но алый самоцвет – его фамильный хранитель, его герб и сила. И он научился принимать все таким, как есть, насмехаться над чужой болью, над тупостью тех, кто добровольно шел на убой во имя азарта и обещаний лучшей жизни. Он не проникся презрением к ячеду. Он питал высокомерную неприязнь ко всем – и к лишенным магии, и к одаренным ее милостью.

Наверное, больше всех он ненавидел собственного отца. Но когда род Икцинтусов все-таки уничтожил сумасшедшего тирана, Нармо понял, что обязан отомстить. Он не сожалел о потере, слабо осознал только, что остался совсем один и скорее радовался, что на арене прекратится страшная вакханалия страданий. Однако же к тому моменту большая часть ячеда сама окаменела, ознаменовав начало конца.

Нармо счел своим долгом отомстить. Может, отдать дань традициям, может, он в какой-то мере привык к этому чудовищу, которого считал отцом. Может, хотел сам однажды его прикончить. Последнее – вероятнее всего. За то желал отомстить и осуществил свое намерение, поэтому Раджед пытался его убить уже много лет, веков. От бессмысленности этого круга мести делалось почему-то только смешно.

Но показалось, что нечто тянет на самое дно невидимой рукой, захватывает арканом, крадет дыхание. Нармо резко вынырнул из багряного марева воды. Просто вода, не кровь – убеждал он себя, пропуская ее сквозь ладони, одну из которых перечертил глубокий шрам.

Рука уже почти не болела, но пальцы шевелились неохотно, как заржавленный механизм, и все еще не годились для боевой магии. Поговаривали, что сильнейшие маги обходились вовсе без рук, вырабатывали любую магию всем телом или даже не совсем им – душой, что ли. Но до такого уровня мастерства Нармо пока не дошел. И очень зря, как показал ожесточенный поединок. Если бы научился спонтанно генерировать лезвия, например, из плеч или ребер, то Раджед не покинул бы башню живым. Теперь же все они расползлись по своим обиталищам, как звери по берлогам. Или не совсем своим…

– И долго ты еще будешь в моей башне? – донесся из спальни требовательный голосок Илэни. Чародейка лежала, раскинув руки, под бардовым балдахином поперек широкой кровати с белыми простынями.

Сизый пеньюар разметался беспорядочными складками, точно крылья летучей мыши. Женщина почти не шевелилась, но гневно сжимала кулаки, как видел из-за края бассейна чародей. Конечно, она все еще злилась. Когда Раджед ускользнул, да еще пленница пропала, жертвой негодования пали остатки тронного зала, где многочисленные кариатиды с зеркалами и до того фатально пострадали. Потом все постепенно восстановила магия, Илэни устала от своего бессильного гнева. Из-за ускользнувшей победы ее раздражало буквально все. Только тени драконов, изображенных на стенах, мрачно скалились из углов, вторя ее мрачному настроению.

– Ты чем-то недовольна? Что мне делать в своей? – осведомился Нармо бодрым голосом. Его, казалось, вовсе не волновало, что их сложный план провалился. В конце концов, такой азарт игры нравился чародею куда больше, чем забавы его отца. Игра со смертью, хитрые планы по уничтожению друг друга – куда интереснее, чем сотни безвольных жертв с лихорадочно горящими глазами.

Нармо вспоминал, как в юности порой сбегал из башни прямо в поселения ячеда, тайком наблюдал за ними, иногда развлекался с девушками. Но его каменного сердца не хватило, чтобы проникнуться к ним симпатией или сочувствием, скорее его вело любопытство. Может, и месть он совершил ради развлечения, ради того, чтобы узнать что-то новое. Разве только могилы старых королей разворачивал из острой необходимости: кажется, он лучше всего понимал, чем страшна медленная мучительная гибель целого мира, потому что с первых своих дней буквально пропитался духом смерти. И оказываться участником падения не желал ни при каких условиях, даже если не так уж хотел править миром Земли. А кто же тогда хотел по-настоящему? Может, Илэни?

– Конечно, там же одни тараканы да старая арена! – визгливо поддела чародейка, надеясь сбить неуместную веселость с собеседника. – Впрочем, тебя это не волнует.

Отчасти так и было. В своей башне Нармо практически не появлялся, а если и появлялся, то вид пыли и грязи его не смущал, и огромные – с ладонь – бурые тараканы, пожалуй, даже забавляли. В конце концов, из всей живности Эйлиса только эти твари до сих пор почему-то не окаменели. Остальных – пригодных в пищу – поддерживала только магия, они и живыми-то являлись лишь относительно, как синтетическое мясо.

Настоящие животные все торчали каменными изваяниями, сливаясь с бесконечной долиной камней. Стоило исчезнуть медленно иссякавшему колдовству, и разодетым в пух и прах манерным аристократам пришлось бы поедать тех самых тараканов.

– Тараканов возьму с собой на Землю! – отмахнулся Нармо со смехом, вспоминая, что еще прихватит из своей башни любимый мольберт. Когда-то ему нравилось рисовать, тайком от отца он оттачивал это умение, неподвластное магии, но настали те времена, когда навык разграбления могил оказался более полезным. Зато совесть не мучила никогда, так меньше проблем. Лишь немного жаль кисти и высохшую черную тушь. По пожелтевшему холсту ползали только тараканы.

– Как тебя все еще волнуют такие мелочи? Все отмокаешь? Который уже час? – Илэни стукнула кулаком по простыне, кривя бледные без косметики губы.

– После того как мне чуть не отрубили руку, имею право. К тому же гнаться уже не за кем. Так что, не хочешь ли присоединиться, красавица? – махнул ей из воды Нармо заискивающе. Ему нравилось, когда чародейка гневалась, ее бесстрастное лицо в те моменты приобретало хоть какое-то выражение.

– Нет. Я истощена… Столько магии… – вздохнула Илэни, снова замирая, точно выброшенная на берег морская звезда, но дернулась: – И все впустую!

– Кто же знал, что вмешается малахитовый льор, – тоном спокойного философа отозвался Нармо. Его и правда ничуть не возмущало, что их игра усложнилась из-за вмешательства новой фигуры. Еще существовало время, чтобы насладиться перестановками и хитросплетениями, еще не вся магия иссякла.

– Нет! Это ты! Ты виноват в срыве моего плана! При чем тут девчонка? Мы хотели погубить Раджеда! И ты провалил мой план! – взорвалась Илэни, не потрудившись встать, зато грозно тыкала тонким пальчиком. Казалось бы, невесомая угроза, если бы не мощная магия, действие которой ощутил на себе янтарный льор. Проклятая дымчатыми топазами внушала многим только страх и отвращение, как оживший мертвец. Нармо не разделял такого мнения, не питал предрассудков насчет весьма удобного для осуществления их замысла камня.

– Твой план? – саркастично приподнял короткие брови Нармо, вылезая из воды. – Ох, красавица, если бы ты не была последней женщиной в Эйлисе, то я бы к тебе не приблизился на пушечный выстрел с таким характером.

Нармо подошел к чародейке, не потрудившись накинуть одежду. В конце концов, он не собирался в ту ночь покидать топазовую башню. Пусть хозяйка и шипела, как злобная кошка.

– Я о тебе тоже невысокого мнения, сын мясника и шулера, – отвернулась Илэни, вздыхая наигранно: – Раджед хотя бы истинный аристократ.

«Шулера и мясника» – слова неприятно задели, точно напомнили о вечном клейме. Чародей ненавидел, когда его сравнивали с отцом. В какой-то момент он ощутил, что готов ударить женщину, но тут же погасил в себе совершенно неподобающее чувство. Все же какие-то принципы не обошли и его, сына кровавого тирана и простолюдинки. Куда уж ему до благородного рода Икцинтусов! И за это он дополнительно питал неприязнь к Раджеду. Так, для порядка. Должен же кто-то играть эту роль великого злодея, должен же кто-то нести это бремя.

– Аристократ… – фыркнул Нармо, подходя вплотную к кровати, хищно мерцая глазами, нависая над женщиной. – А, может, это твои оставшиеся чувства к нему помешали нам осуществить план? Не просто же так ты нас постоянно сравниваешь!

– Да как ты смеешь… – начала Илэни, но Нармо заставил ее замолчать сочным грубоватым поцелуем, настойчиво переходя к тонкой шее, где еще недавно оставались непростительные следы душившей магии. Женщина не сопротивлялась, когда ее красивое стройное тело отзывалось на ласки. Возможно, только страсть их объединяла, помимо желания захватить Землю. О любви оба ничего не ведали.

«Сумеречный, а тебе не кажется, что это уже верх наглости?» – донеслось насмешливое мысленное послание Нармо, адресованное невидимой тени, что притаилась в углу, вплетаясь в замысловатые узоры шелковых обоев.

«Да как же ты меня вечно вычисляешь!» – недоуменным призраком послышались завывания неудавшегося Стража, который тихо шпионил во вражеском лагере, впрочем, никакой ценной информации не добыл, только еще раз просмотрел воспоминания чародеев, давно минувшие картины, их потаенные страхи и помыслы. Ничто не укрывалось от всезнающего, но он ничем не мог помочь, да и не хотел. Возможно, он сожалел обо всех, о каждом.

Желал он или нет, но нити судеб всевозможных существ из разных миров пронизывали его иглами. Он видел, даже когда закрывал глаза, он слышал, даже если бы залил воском уши. Сумеречный летел прочь черным вороном, вспоминая то, что терзало Нармо, вечно помня, как страдала Илэни.

***

В ту ночь чародейка проснулась до рассвета, безразлично обернувшись на довольно растянувшегося вдоль смятых простыней Нармо. Обнаженное мускулистое тело не вызывало в тот момент никаких приятных ассоциаций, хотя еще пару часов назад…

«Проклятая спящая туша, тебе-то хорошо, у тебя-то простые мыслишки», – только и подумала раздраженно Илэни, сжимаясь нервной пружиной, птицей с обугленными крыльями. Она вцепилась длинными ногтями правой руки в левое предплечье, раздирая его до крови, оставляя на коже длинные полосы, потом глубоко вздохнула и остановилась.

Хорошо, что Нармо никогда не видел ее приступов самоуничтожения, ненависти к себе. Проклятая, чудовище! Чародейка сжала кулаки, подавив непрошеные слезы. Не подобает холодному воплощению зла показывать хоть какие-то эмоции, ведь она – вампир, мертвец, вот даже клыки скрывались за податливыми мягкими губами.

Чем уничтожать себя, как рассудила она однажды, лучше причинять боль другим. И ей понравилось, она помнила, каким сладким экстазом отозвались мучения загнанного кролика, отраженные в глазах глупой пленницы. Той, которая без особых талантов украла беспощадное сердце Раджеда, что когда-то не удалось Илэни.

Женщина вновь вцепилась ногтями в свою руку, потом сдавила шею, где остались теперь следы уже не от магии, а от поцелуев Нармо. Задушить себя, ведьму! Вот прямо так, прямо здесь прекратить эти нескончаемые мучения, которые длились уже триста семьдесят лет. Впрочем, нет, мучения начались, когда ей минуло двадцать.

Именно в этом возрасте раскрывалась истинная сила камня, именно тогда все узрели, что дочь знатного древнего рода несет на себе печать магии дымчатых топазов. Издревле в Эйлисе это колдовство считалось запретным, как и во многих мирах, где на смерть и все связанное с мертвецами накладывается определенное табу. С тех пор Илэни не ведала наверняка, какому миру принадлежит: она постоянно, каждый миг, слышала едва уловимый шепот мертвецов.

Они звали из зазеркалья, из-под земли, они носились тенями по воздуху. И никто больше не догадывался, как жутко постоянно находиться в этом нескончаемом диалоге с теми, кто уже давно покинул пределы своей земной оболочки. Чародейка и сама не понимала, что слышит… Говор неупокоенных душ? Отзвуки воспоминаний, застрявшие среди нитей магии, когда кто-то умирал? Сначала она сама содрогалась от открывшейся силы, считала себя проклятой, ведь сознавала не хуже остальных запретность собственных способностей. Но дымчатые топазы звали ее, напевали свои шипящие песни, которые больше никто не слышал. И она научилась тревожить покой давно замерших под толщей земли; людей не трогала, тренировалась на древних ящерах, которые накануне безуспешно стремились пожрать янтарного льора.

«Их можно использовать и во благо! Для защиты льората», – давным-давно пыталась убедить хрупкая девушка. Илэни пренебрежительно скривилась, пеняя на свою прошлую беспечность и наивность. Может, это и привело ее в Малую Башню, ее умение сострадать и пытаться что-то решить миром.

В те времена самым сильным льором был правитель Аруга Иотил, уже немолодой, но полный сил. Он все решал на Восточном Материке, он диктовал другим свои условия. А если кто-то не соглашался, как Жемчужные льоры, их сметали с лица земли, разрушая башни. Силы иолитов хватало на многое, разве только ни единый камень не умел разбудить милосердия. Ко всем просьбам племянницы сжалиться над ней самодержавный льор остался глух навеки.

«Мама! Мама! Мама, мне страшно!» – этот крик разрывал собственные сны, как и в эту ночь, заставляя раздирать руки, царапать лицо, чтобы заглушить воспоминания и какие-то светлые чувства, что истлели под плотным покровом пепла.

– Мама… – беззвучно шевельнулись губы, и Илэни подавилась нервным кашлем, сгибаясь пополам. Нармо сонно пошевелился, но больше не реагировал, видимо, не уловил никакой опасности, не придал значения. Практичный, как рыщущий дикий пес. Никакой поддержки, никакого умения сопереживать, как и у всех них, оставшихся. Им в наследство только замерли бесконечной роскошью башни.

Илэни сидела, обхватив себя руками, неподвижно глядя в пустоту, на все эти многочисленные мертвенные предметы, которые ничего для нее не значили. Снова этот сон, где ее уводили прочь из дома по бесконечной лестнице в темноту.

В тот день умерла ее мать, которая защищала свое дитя, даже когда узнала, что у дочери опасный дар. Она пыталась доказать всему Эйлису, что дымчатые топазы не так страшны, как о них рассказывают. Но история показывала, что льоры, отмеченные милостью этого камня, со временем превращались в самых темных колдунов, самых жестоких, переходя границы миров, преступая запрещенные тайны жизни и смерти.

Поговаривали, что этот дар убивает и всех близких чародея. Никто не ведал, отчего умерла достопочтенная королева, поэтому всю вину свалили на ее «дефективную» дочь. Тогда уже началась «чума окаменения», и испуганные льоры, родственники Илэни, обвинили ее и в этом преступлении. Чародейка знала наверняка, что топазы не умеют превращать никого в камень. В тот день девушка оказалась всецело во власти непреклонного дяди, Аруги Иотила.

«Убить ее! Это она наслала чуму, она и нас обратит в камень!» – скандировали приближенные Аруги, достопочтенные альфоде – вельможи Эйлиса, которых уже не осталось, они все обратились в изваяния пустой породы. А в те времена юная Илэни, раздавленная горем утраты, стояла в кандалах, сдавливающих магию, на жестоком судилище. Ее черные волосы спутанными клоками лежали на опущенных сутулых плечах, дорогое сизое платье изорвали, когда ее тащили в темницу. Ей даже не позволили попрощаться с умершей королевой, с самым близким человеком, который отрицал, что только самоцвет определяет дальнейшее существование.

Отца Илэни почти не помнила, его убили Жемчужные льоры, поэтому о них с матерью заботился брат отца, дядя Аруга Иотил. Они ощущали себя во многом обязанными суровому правителю, чьи владения расстилались от Ледяного до Жемчужного моря, старались не перечить ему.

Но в тот день суда Илэни всем сердцем возненавидела его и поклялась отомстить любой ценой, подчинить свою силу, даже если пришлось бы превратиться в настоящего монстра.

Ей причинили слишком много боли, с тех пор она решила, что лучше наносить удары первой, а вид чужих страданий заглушал ее собственные. Не важно, ценой скольких искалеченных жизней. Может быть, она сошла с ума в заточении, может, прозрела, впитав всю жестокую несправедливость этого мира.

Единственный, кто попытался выступить в защиту топазовой чародейки на том суде, оказался малахитовый льор Сарнибу Тилхама. Он всегда был добр к ней, не отрекся, даже когда все узнали о ее темном даре. Он тоже считал, что не самоцвет определяет человека. Но в тот день его голос утонул в галдеже вельмож, его оттеснили и о нем забыли. Его магии, настроенной больше на защиту, не хватило, чтобы пойти против таких агрессивных мастодонтов, как Аруга. И он больше ничего не сделал, за что Илэни прониклась к нему презрением, посчитав трусом. Впрочем, только за эту попытку милосердия чародейка до сих пор не вторгалась в его льорат. Пока он не нарушил их с Нармо план. Теперь-то любые проявления благодарности затопил гнев, отчего Илэни снова яростно вцепилась ногтями в предплечье.

«Ничего, подождать только до утра», – с огромным трудом успокаивала она себя. Нервы ее натянулись, точно струны, но не музыка летела бы из-под прикосновений смычка, а режущая слух какофония, завывания мертвецов. Она, проклятая, заслужила только погребения заживо.

Единственная милость Аруги Иотила – он даровал ей жизнь, но запер на долгие годы заточения в Малую Башню. Илэни рассудила, что однажды он намеревался все же использовать ее силу для своих корыстных целей порабощения всего Эйлиса. Но на Западном Материке его завоевания захлебнулись, так как восстание ячеда против Раджеда потерпело неудачу. Не случилось победы и в поединке с ним. Янтарный льор перешел в наступление, оттесняя Аругу, захватывая его владения. Если бы не пришлось на тот момент вести войну с Геолиртами, то янтарный льор, вероятно, сам захватил бы Восточный Материк.

Тогда-то он и прибыл в Малую Башню, прекрасный принц с золотой гривой, в эту мрачную обитель скорби и одиночества загнанной души. Тогда еще совсем молодой, но уже опытный воин с сияющими мечами. Словно яркое солнце посреди кромешной ночи, словно свежий морской ветер среди душащей пустыни.

– Кто посмел заточить такую красоту? За что? – сказал тогда янтарный льор. Измученное сердце Илэни дрогнуло, показалось даже, что голоса мертвых отступили на какое-то время. В то время она страшно испугалась, что Раджед отвернется от нее, если узнает правду о силе. Но все-таки рассказала, что случилось, почему ее судили.

– Янтарь тоже позволяет говорить с духами. В этом нет ничего страшного, – недоумевал Раджед. – Значит, Аруга. Это было жестоко! Ты хочешь мести за это заточение?

– Да! Больше всего на свете! – воодушевленно отозвалась освобожденная. И она так и не разобралась, что чувствовала к Раджеду. Любовь ли, благодарность ли за спасение. Но всего через месяц их знакомства сама пришла в его башню, желая остаться навечно. Странная дикарка, почти забывшая, как общаться с людьми, она подарила Раджеду свою любовь, свое сердце. Казалось, он ответил взаимностью, одинокий, тонко чувствующий красоту и боль мироздания. Но, может, все обернулось иллюзией, потому что изначально было самообманом?

Так или иначе, но началось их почти триумфальное шествие, оттеснявшее слабеющего постаревшего Аругу Иотила; его льорат, почти империя, сокращалась под наступлением более молодых чародеев. С каждым днем Илэни убеждалась, что сила ее крепнет. Дымчатый топаз позволял завоевать весь Эйлис, сокрушить всех вельмож и льоров, что на суде посмели обречь ее на заточение. Весь Эйлис! Эта мысль постепенно ослепляла ее, любовь иссякала, как сияние самоцветов, которые постепенно заковывали тиски окаменения. Вскоре война льоров превратилась в борьбу за выживание сильнейших.

Сердца ожесточались. Илэни пару раз предлагала Раджеду уйти на Землю, но он отказывался, казалось, все больше отдалялся от нее. Да и она с каждым днем сознательно все больше вслушивалась в то, что говорили дымчатые топазы, научилась создавать теневых воинов, натравливала их на врагов целыми армиями. Сначала это казалось неизбежной необходимостью в войне. Потом превратилось в развлечение и темное искусство.

– Илэни, я не узнаю тебя. Ты какая-то… чужая становишься, – говорил обеспокоенно Раджед.

– Я стану прежней, когда мы захватим Эйлис! – с торжествующим упоением твердила чародейка, когда с каждым днем они все больше приближались к заветной цели сокрушить Аругу Иотила. И вот тот день настал, дымчатые топазы оказались сильнее, старик сгорбился от боли. Его сковали магические цепи. С того дня Илэни с жестокой насмешкой заточила его в свою бывшую темницу, где он держал ее, словно животное.

Но звери в тесных клетках, как известно, порой не ломаются, а лишь больше озлобляются. С тех пор лишившийся власти и подлинной силы старик сидел в Малой Башне, которая медленно обращалась в камень. Илэни изобрела изощренную казнь, которой, очевидно, пытались подвергнуть ее саму. Башня без сокровищницы с самоцветами обреченно гибла, превращаясь в уродливый монолит.

Как же хотелось уничтожить на месте Аругу Иотила, беспощадного родича! Она наслаждалась его медленной пыткой. К тому времени в сердце чародейки ничего не осталось, кроме ненависти. Наверное, она давно сошла с ума в этом бесконечном одиночестве заточения. День ото дня металась по медленно каменевшим темным залам, слушая лишь тихий шепот мертвецов, в отчаянии скребла стены когтями, все больше превращаясь в чудовище. После освобождения и победы Илэни наслаждалась властью, уже забывая о своем принце с золотыми волосами и янтарными глазами.

А потом и любовь Раджеда тоже иссякла: через портал он привел себе тайком какую-то легковерную дамочку, да не сумел скрыть своей измены. Той женщине повезло спастись из Эйлиса живой со стертой памятью.

– Видеть тебя больше не желаю. К тому же… ты мне больше и не нужен! – почти равнодушно говорила Илэни, после того как едва не стерла в порошок нежданную гостью.

– Ты просто использовала меня в своей мести, – возмущенно рокотал голос Раджеда, он выглядел озлобленным и потерянным, точно ожидал чего-то иного.

– А ты думал, проклятая умеет любить? – Она сама не ведала, зачем говорила это, почему бросала такие жестокие слова. – Мне нужна безраздельная власть!

Но Раджед не согласился на такую цену, однако Илэни обвинила его, считая, что если бы он ее любил, то уступил бы власть над всем Эйлисом. Он же предложил ей скромную роль своей королевы при властном муже, да и то – только один раз, точно сожалея о своей поспешной инициативе. Она все равно не согласилась бы, Илэни уже обратилась на тот момент в чудовище, в то существо, что берет все и без остатка. Она требовала только подчинения от всех. Война с льорами ожесточила их, а чума окаменения посеяла вражду и желание любой ценой заполучить портал, к которому Икцинтус никого не подпускал.

После ссоры Раджед выступил против нее, обрезал границы ее владений, но прорваться и захватить Восточный Материк ему не удалось. Илэни обвиняла его в предательстве. Он же считал, что она изначально просто использовала его ради своей мести. С тех пор началась череда их бесконечной мести друг другу. Янтарный льор воевал на два фланга, оттого ему не удавалось атаковать с полной силой топазовую башню.

В какой-то момент Илэни решила, что Геолирты – неплохой союзник в достижении ее заветной цели, в осуществлении черной мести. Она объединилась с Нармо, вскоре чародей намекнул, что не против стать кем-то более близким, чем просто военный союзник. Илэни до сих пор гадала, как так вышло, ведь никакой любви она не ощущала, видимо, глушила свою неискупимую вечную обиду или желала причинить еще больше душевной боли самой себе, чтобы хоть изредка не слышать тысячи голосов тех, кто уже не жил.

Она просила хоть кого-то отогнать их, но ни Раджед, ни Нармо не придавали значения ее потаенным страхам, ее искаженному восприятию мира проклятой ведьмы.

Казалось, что Сарнибу Тилхама способен со своим самоцветом распознать эту боль, успокоить ее, ведь малахит тоже связывал разные миры. Но льор на долгие годы закрылся в своей башне, покорно созерцая медленное умирание их мира, как будто корил себя за давнее бездействие на суде.

Впрочем, они все слишком изменились, и превратившаяся в монстра Илэни вряд ли уже понравилась бы ему, как тогда, в далекие времена. Ее уже вела лишь магия дымчатых топазов, она обращалась в ту паучиху, которую желали видеть суеверные приближенные дяди.

«Любви нет, смысла жизни тоже», – нашептывали ей в ночи бесконечные мертвецы. Илэни покачивалась из стороны в сторону, как в трансе, обхватив себя руками. Так бы хотелось прильнуть к кому-то, обнять и раствориться, но не к Нармо же, в самом деле. К нему не существовало ни капли доверия, от него не исходила спокойная аура защиты, только расчетливый цинизм.

Илэни, как и он, ожидала того дня, когда они заполучили бы портал, она уже нащупала ту нить, которая оборвала бы жизнь чародея кровавой яшмы. Опередить бы его только, нанести удар сразу после того, как хладный труп Раджеда упадет к ее ногам. А потом и миром Земли можно править безраздельно, обрушить на него весь свой невыраженный гнев, всю ярость за причиненные страдания, все безумие, что копилось в темной башне. Пусть расплачивается ячед другого мира, пусть мучается за несправедливость Эйлиса. Будто на Земле с проклятыми поступали как-то иначе, будто не изгоняли, не превращали в предмет злого порицания. Достаточно немного отличаться…

– Нармо! Уже утро! – резко толкнула мужчину чародейка, хотя рассвет еще только слегка окрасил каплями из свежей раны кайму горизонта.

– И? – сонно поинтересовался чародей, не открывая глаз. Илэни раздражала его разболтанная ленивость, как у тигра, волка или иного опасного хищника, который умеет в нужный момент совершить стремительный прыжок, но не упускает случая понежиться на солнышке. Казалось, чародей никогда и никуда не торопился, тем не менее, он всегда и везде успевал.

– Мы идем в башню Сарнибу Тилхама! Будет знать, как портить наши планы, – суетливо подхватила свое длинное платье Илэни, понимая, что не в силах больше сомкнуть глаз.

– Что потом? Снова будем шантажировать Раджеда девчонкой? – Нармо наколдовал себе чашку крепкого кофе и все так же неторопливо будил себя ароматным напитком. Потом за считанные минуты встал и стремительно собрался, казалось, не совершая ни единого лишнего движения. Снова на нем красовалась неаккуратная желтоватая рубашка, кожаные брюки, тяжелые сапоги, неопрятный плащ, точно он только вылез из своей берлоги.

– Будто тебе ее жалко! – фыркнула Илэни, теребя многочисленные застежки своего достаточно вычурного, но строгого наряда. Ей нравилась роскошь, где-то излишняя и показная. Она помнила, как в Малой Башне у нее оставалось в распоряжении всего пять нарядов, как ее ночами терзал холод, когда «заботливый» дядя даже не потрудился оставить ей теплое одеяло.

Но мертвецы нашептали ей, что вампиру не нужно тепло, они же, кажется, рассказали, что человеческие чувства тоже излишни. Стирался образ матери, ее мудрые советы, ее увещевания, что не самоцвет выстраивает личность, что любую магию реально обуздать и направить во благо. Но как все это слушать, когда разум расшатывался от бесконечной травли? Нармо хотя бы не считал ее чудовищем, как и Раджед. Но янтарный льор сделался ее злейшим врагом. И чтобы причинить ему боль, Илэни была готова на многое.

– Жалость не для нас. Всегда кто-то становится случайной жертвой, – словно подтверждая ее слова, донесся голос чародея, который проверял, насколько зажила травмированная рука. Судя по довольной ехидной улыбке, магия полностью восстановила его тело.

– Думай лучше, как обойти способности Сарнибу! – бросила собеседница, подходя к окну, что выходило на северо-запад. Там за горным хребтом распростерлись владения малахитового чародея.

– Да, этот старикан любит поиграть в прятки, – кивнул Нармо, жестоко сверкнув глазами, хотя Сарнибу был старше его всего на восемьдесят лет. – Он теперь тоже личный враг?

– Все, кто идут против меня, – Илэни выпрямилась, особо подчеркнув последнее слово: – враги.

С рассветом вновь миру явилась непроницаемая маска белого лица, оттененного карминовой помадой, точно всю ночь она носилась на помеле и пила кровь невинных. «Хотели бояться такого образа? Так бойтесь!» – решила однажды чародейка.

***

Не успела Соня испугаться, как ее взору предстали белые мраморные балюстрады обширной парадной лестницы. Ее устилал мягкий зеленый ковер.

– Добро пожаловать, – дружелюбно кивнул малахитовый льор, приглашая подняться.

«Еще один самодур по мою душу? Надеюсь, я не так популярна», – с самоиронией подумала Соня, припоминая, что никогда не отличалась вниманием со стороны мужской половины сверстников.

– Не бойся, – точно прочитал ее мысли мужчина, позволяя рассмотреть себя в мерцании многочисленных светильников. Они располагались в высоких подсвечниках, что располагались вдоль строгих беленых стен с умеренным количеством колонн.

Чародей оказался высоким, мускулистым и кряжистым мужчиной средних лет. Его лицо природа набросала ясными четкими линиями, обозначив крупный прямой нос, узкие решительные губы, выдающиеся вперед надбровные дуги и подбородок. Но более всего привлекали внимание глубокие зеленые глаза, проникнутые невыразимой печалью и теплотой, хотя осанка и манеры выдавали в чародее усталого воина, который скорее предпочитал избегать сражений. Зато добрые лучистые глаза сразу напомнили Соне отца, отчего сердце защемило острой тоской по дому, по Рите, по всем, от кого ее оторвали.

– Как твое имя? – поинтересовался льор, все так же мягко приглашая подняться по лестнице. Взгляду предстали интерьеры, словно из музеев восемнадцатого века. Строгая ореховая деревянная мебель, выкрашенные в светло-зеленый цвет стены, немного ковров и украшений. Почти в каждой комнате прямой анфилады обретался какой-то предмет из малахита: массивная ваза, искусные часы или небольшая шкатулка.

– Софья Воронцова, – ответила после некоторой паузы гостья, несмело семеня за нежданным спасителем. Хотя после пережитого она с огромным трудом хоть кому-то доверилась бы, но и выбора ей снова не оставили.

– Досталось же тебе, Софья, – вздохнул льор, останавливаясь подле небольшого секретера. Льор извлек плоский камень, без дальнейших слов прикладывая к ее щеке. Рана до этого почти не ощущалась, вернее, к боли удалось привыкнуть на последней ступени отчаяния, но когда разрезанную кожу потревожили, то она загорелась огнем. Впрочем, только на секунду, вскоре порез непостижимым образом затянулся.

Софья прикоснулась к замызганному лицу, отмечая, что с ее тела исчезли и другие царапины. Она ощущала себя относительно отдохнувшей и как будто обновленной, словно бабочка, которая покинула оковы кокона.

– Это сделала Илэни? – поинтересовался, сдвигая широкие брови, льор. Соня кивнула, не видя причин скрывать. Каждая мысль о сырой темнице отзывалась в ней паническим ужасом. Она все еще не убедилась в том, каковы намерения спасителя, приходилось держаться на ногах. В случае чего, Соня намеревалась бежать. Казалось, она бы нашла способ вновь переправиться через море в башню Раджеда, чтобы спасти сестру. Но где-то под сердцем кольнула тревога: а уцелел ли сам янтарный льор в жестокой борьбе с его подлыми врагами? Осталась ли в сохранности его башня и портал?

– Илэни, значит… Илэни… совсем ожесточилась, – вздохнул Сарнибу, убирая чудесный малахит обратно в секретер; чародей замер на несколько секунд, отвернувшись, сдавленно продолжая: – Я так и не смог уберечь ее от самой себя. Внушила себе, будто она монстр. И ей внушили.

Софья остерегалась спрашивать что-то еще, но в тот миг новый знакомый показался ужасно одиноким и расколотым. Он стоял, опершись мощными руками о крышку секретера, затем с силой опустил ее, точно закрывая шоры для неприятных мыслей, которые ни на секунду не оставляли в покое. Мужчина хмурился, он повернулся к гостье, стараясь улыбнуться. Но даже в легкой тени, искривившей неуверенно губы, проскальзывало что-то вечно извиняющееся, словно за беды Софьи льор сокрушал отчасти себя. Иначе как объяснить, что он долго глядел на зажившую щеку? Илэни… Что-то связывало его с этой женщиной. Хотя не верилось.

– Зачем вы помогаете мне? – Соня невольно сложила руки в умоляющем жесте. Льор тем временем пригласил ее сесть на диван с витыми ножками. Уставшая гостья охотно послушалась, хотя после всех ловушек янтарной башни боялась любой мелочи. В последнее время с ней играли, точно с переходящим призом.

– А не должен? – удивился Сарнибу, почти оскорблено пожимая плечами. – Думаешь, я что-то потребую взамен? Бедная ты девочка. – Глаза его вновь сочувственно потеплели. – Я узнал из своего зеркала, что в нашем мире новая гостья с Земли. Пока ты была во владениях Раджеда, я ничего не мог сделать. Но когда ты попалась Илэни, я понял, что быть беде. Не бросать же тебя. Я умею становиться невидимым, так и обошел всю защиту башни.

Льор поглядел на свои крупные руки, словно силился удержать ими кого-то, поймать на краю пропасти. Но, кажется, он не удержал самого важного для себя человека, которым, по злой иронии, являлась именно Илэни. Софья надеялась, что ее теории ошибочны, но чаще всего они подтверждались фактами. К тому же в Эйлисе уцелело не так много людей, чтобы заблуждаться.

– Я бы всех спас, кого мог, – вздохнул льор, повесив голову на грудь. – Да только… почти никого не осталось. Никого. – Чародей с участием обратился к Софье: – Отдохни пока, хотя бы умойся, переоденься.

– Благодарю, льор, но я бы предпочла остаться в этой одежде, – насторожилась невольная гостья, сжимаясь комком нервов, из которого, казалось, полезли ежовые иголки. Вот и вся она – крошечный зверек, сила которого только в том, чтобы свернуться, спрятаться. Еще слишком отчетливо она помнила путы роскошного платья. Не лучше цепей.

– Как скажешь, – махнул рукой льор, стряхивая мановением волшебства грязь с джинсов и футболки, заштопывая многочисленные дыры, истрепавшие ткань за время странствий.

Соня уже без восторга или страха глядела на такие чудеса, за короткое время она разучилась удивляться. Наверное, она всегда верила в множественность миров, об этом любил рассказывать отец, хотя добавлял, что все это не совсем научно. Но вот мудреные сказки детства обратились пугающей былью. И как же не хватало в этом мире отца и его защиты, не хватало мамы с ее добротой и бабушки с верными советами. Но что они, обычные люди, противопоставили бы силе неземного колдовства?

Пусть не силой, зато они обладали великим даром, который утратили льоры: они любили друг друга, поддерживали и помогали в трудную минуту, деля печали и радости. Впрочем, при взгляде на малахитового льора почудилось, что и он бы так сумел. Но он мучился от одиночества в своей башне. Его терзала эта война всех против всех.

– Поешь хотя бы, тебе нужны силы, чтобы добраться до дома. Отсюда путь неблизкий, – говорил Сарнибу, грустно рассматривая испуганно выпрямившуюся Софью. Мужчина почти рассмеялся: – Я тебя не заколдую. Думаешь, я людоед, который ест маленьких девочек на ужин?

Соня помотала головой, сознавая, как по-детски выглядит с приподнятыми бровями и пугливо надутыми губами. Но усталость не позволяла еще как-то управлять выражением лица.

Сарнибу щелкнул пальцами, и по его велению в комнату влетел стол, накрытый белой скатертью и уставленный всевозможными яствами, поданными без лишней вычурности.

– Поешь. Как только гость вкушает еду, то мой дом – его дом. Мы не имеем права причинить гостю никакого вреда. Древняя традиция, которая не нарушалась даже в военное время.

– Раджеда это как-то не остановило. – Софья вспомнила свои скитания по рудникам, впрочем, она в башне так ничего и не отведала по совету загадочного Стража. Сарнибу же говорил просто и искреннее, без желания произвести впечатление.

Желудок перехватывало от голода, поэтому гостья все-таки приняла приглашение льора разделить старинную традицию, которую соблюдал и Аруга Иотил. Неудивительно, что в тюрьме у топазовой чародейки ей и стакана воды не предложили, дабы цинично соблюсти давние приличия. Впрочем, вряд ли для тех существ остались хоть какие-то правила. Соня с содроганием вспоминала горящие глаза Нармо, его кривую ухмылку. И радовалась, что не все льоры одинаковые.

– Воронцова… – возобновил затухший разговор Сарнибу, разделывая вилкой и ножом сочное жареное мясо, точно подавая пример гостье. – Кстати, вы случайно не в родстве с дворянским родом из вашего мира?

Соня нахмурилась, вспоминая, о ком вообще речь. Она хорошо знала историю, собралась даже сдавать ее как экзамен в ВУЗ. Экзамены… А раньше-то казалось, что это самое жуткое событие, которое может произойти в ее счастливой жизни. Чтобы поддержать беседу, Софья напрягла измученный разум, вспоминая о том, что такую же фамилию и правда когда-то носил дворянский род. Но их семья не слишком жаловала такое сравнение.

– Вряд ли, – ответила собеседница, проявляя уважением к осведомленности аристократов Эйлиса о жизни на Земле. – Если только мои предки когда-то были их крепостными крестьянами. Не думаю, что во мне есть хоть капля аристократической крови. Мы никогда не стремились искать дворянские корни. К тому же они уже ничего не значат.

Соня неуверенно склонилась над тарелкой, рассматривая свое отражение в драгоценной посуде, которая даже у самых богатых подавалась бы только на большие праздники. Вероятно, льоры не привыкли беречь вещи, ведь все поддерживала и восстанавливала их магия. А когда она иссякала, все поглощал камень. Не для кого беречь.

– Не значат? – изумился Сарнибу, озадаченно скрещивая руки. – Хм… То есть, и императорской фамилии больше нет в твоей стране?

Софья захлопала глазами, точно разбуженная:

– Уже больше ста лет.

– Сто лет… Подумать только, – крайне удивленно поскреб темно-русые короткие волосы льор, – как мало сведений до меня доходит последнее время. Значит, и Елизаветы Воронцовой больше нет?

– Конечно, давно нет, – охотно рассказывала Соня. – Она жила в восемнадцатом веке, как и Петр III, а у нас уже двадцать первый.

Похоже, льоры плохо представляли, как соотносятся их жизни и короткий людской срок, потому застревали в тех эпохах, которые больше нравились. Разве только Нармо показался каким-то уж слишком современным, точно он ненавидел все прошлое, все, что связывало его с Эйлисом и собственной фамилией. Впрочем, к конкретным выводам прийти не удалось за короткий срок крайне неприятного знакомства.

– Время-время… – вздохнул с присвистом малахитовый льор. – Как быстро оно течет для людей. Даже для ваших королей. В чем же тогда их отличие от простого народа, если они так же живут и умирают?

Софья с гордостью расправила плечи, вскидывая непреклонно голову, поражаясь своей смелости, когда высказала то, что и так давно мучило, то, во что она с детства верила:

– Ни в чем. Я никогда не понимала, почему у кого-то больше прав властвовать над другими. А в чем ваше отличие от обычных людей? – В ее словах сквозили обида и вызов, ведь даже клетка не сломила ее дух. – В том, что вы долго живете и управляете силой камней? Поэтому вы перестали считать себя людьми, поставив себя на более высокую ступень?

Сарнибу, как ни странно, не нахмурился, подобно Раджеду, которому безотчетно и адресовалась бойкая тирада. Малахитовый чародей сначала слегка удивился неожиданной смелости гостьи, затем смиренно сцепил руки в замок, поднося их ко лбу, словно голова его налилась невероятной тяжестью. Он только кивнул в ответ:

– Похоже, перестали. Мы перестали быть людьми, если допустили все это. – Но льор вновь улыбнулся. – А ты дерзкая, как я погляжу. Понимаю, за что ты приглянулась Раджеду. Он любит спорить даже на пустом месте.

– Не говорите мне о нем! Он ужасен! – поморщилась Соня, теребя край скатерти.

– Получше Нармо будет, – пробормотал в сторону мужчина, скрывая свирепость, проступившую сквозь умиротворяющие черты.

– Вы другой, вы спокойный и рассудительный, – внезапно захотела приободрить его Соня.

– Приятно слышать, – отозвался льор, с надеждой и благодарностью смотря на собеседницу, однако вновь его сковала тень глубочайшей печали. – Но от моего покоя никому нет толку, тебе-то точно. Чтобы попасть домой, тебе придется вернуться в башню Раджеда.

Софья вновь вцепилась в скатерть нервно согнутыми пальцами, заставляя голос не дрожать от решительной безнадежной просьбы:

– Вы не поможете мне? Не сможете сопроводить туда? Понимаю, что, возможно, прошу о слишком великой милости и не могу ничего предложить взамен. Но мне ужасно страшно снова очутиться в лабиринте среди камней.

– Мне ничего не надо, я бы с радостью помог, только чтобы снова ощутить себя живым. Но, боюсь, Раджед меня не пропустит. Мы с ним не враги, но и не союзники. Скорее соседи, которые друг о друге довольно плохо знают. Ты отдохни пока, девочка. Я подумаю, что сделать. Обязательно.

– Не знаю, смогу ли… У Раджеда моя сестра, – голос Сони дрогнул, глаза вновь туманила пелена ненужных слез. Хватит! Выплакано уже все, выстрадано! Но когда к ней проявили сочувствие, они так и жгли, висли на длинных ресницах.

– Не волнуйся. Раджед ее не обидит. – Сарнибу погладил ее по плечу, подходя. – Все будет хорошо.

– Мне он говорил иначе! – вскинулась Соня, невольно заломив руки.

– Он всегда идет на уловки, – успокаивал ее малахитовый чародей. – Я его плохо знаю, но он не убийца. Даже когда его ячед поднял восстание с подачи Аруги Иотила, он не посмел никого убить. Пленить или сковать – да. Но не убить, уж точно не ребенка. Ему нравится властвовать, как и всем нам. Так что, не волнуйся. Твоя сестра в порядке.

– Хотела бы я вам верить, – вздохнула Софья, неуверенно складывая нож и вилку, понимая, что не голод терзает ее, а невозможное волнение.

– Верь мне. – Сарнибу воодушевляюще похлопал ее по плечу. – Я пойду в библиотеку прямо сейчас искать решение нашего вопроса.

– Я с вами! – с готовностью вызывалась Соня, не желая оставаться хоть на миг в одиночестве. Ее терзал страх, казалось, что из любого угла снова выпрыгнут тени, схватят ее, вновь утащат во мрак подземелий.

Она измучилась, но поспешила за льором вверх по широкой винтовой лестнице, в конце которой показалось совершенно фантастическое зрелище.

Библиотека! Сотни витражей представляли прозрачный потолок, к которому устремлялись мозаичные колонны с узорами немыслимой сложности. Свет струился легкими разноцветными лучиками. Впрочем, наставал уже вечер, отчего приходилось прибегать к дополнительному освещению парящими волшебными шарами, отчего геометрические узоры витражей отбрасывали причудливые двойные тени в преддверии сумерек. Но главное украшение помещения представляли бесконечные резные шкафы с сотнями фолиантов. Почудилось, что книги тоже поют, подобно самоцветам. Софья вспоминала, как едва терпела пыльную школьную библиотеку, в которой вечно не находилось нужных наименований. Но здесь царила совсем другая атмосфера, точно поселился сам покой, облюбовал себе храм знаний.

– Красиво, правда? – с гордостью улыбнулся на изумление Сони льор. – Знание – наше главное украшение. Не количество самоцветов и не величина льората. Только если бы другие это понимали. – Сарнибу вновь опечалился, но тут же взбодрился. – Бери, какие пожелаешь. Магия все переведет. Ты ведь умная девочка, может, поможешь нам в поиске решения.

Софья зарделась от проявленного к ней доверия, ей очень понравились слова чародея и то, как он похвалил ее. Неведомо из-за чего, но Раджед свою шикарную библиотеку показал только вскользь, словно не считая, что женщины с Земли вообще способны читать. Казалось, что янтарный льор упрямо не желал рассматривать под созданным его фантазией образом ее настоящую. А если и случалось ему вынырнуть из омута своих предубеждений, то он вновь с удовольствием в него нырял, подкармливая обиды. И как бы он ни старался, Соня проклинала тот день, когда впервые увидела его послание в альбоме.

Ныне же с ней разговаривал, как с равной, немолодой чародей, без демонстрации превосходства. Потому Соня безбоязненно схватилась за интересовавшие ее книги, быстро пролистывая страницы, чтобы лучше разобраться во всей хитрой системе магии этого невеселого мира, может, найти ключ к возвращению домой. На корешках значились «История Эйлиса», «Краткий справочник магии» и другие подобные названия.

Голосом она вызывала интересующий том, он плавно вылетал из своей секции. Иногда ей помогал Сарнибу, вскоре даже давал какие-то задания по поиску информации. Софья всегда отличалась усидчивостью и прилежностью в учебе, потому быстро штудировать сложнейшие книги показалось ей крайне интересным, своеобразным соревнованием с самой собой. Она даже забыла о пережитом страхе, кажется, льор намеренно отвлекал ее, отводя черную волну паники.

Но все же усталость взяла свое: Соня свернулась калачиком на узкой софе, заполненной мягкими подушками. Какое-то время она еще упрямо перелистывала страницы, однако вскоре буквы разлетелись прыткими паучками, и она бессильно заснула.

Когда настало пробуждение, царствовала ночь, вероятно, предрассветные часы. Немного затекла шея, книга же все так же покоилась в руках. Соня скосила глаза в поисках чародея: Сарнибу маячил возле целой горы книг, которые покоились вокруг него стопками, образуя своеобразный лабиринт. Но малахитовый льор застыл, поглаживая страницы одной-единственной книги. Как оказалось, он нежно дотрагивался до знакомого портрета, заложенного между страниц. Льор тихо шептал с душераздирающей скорбью:

– Илэни, как же я перед тобой виноват! Если бы я только сумел тогда вызволить тебя из башни. Я, а не этот самодовольный Раджед. Тогда бы ты не досталась стервятнику Нармо.

– Вы что-то сказали? – встрепенулась вежливо Софья, считая своим долгом не подслушивать чужие драмы.

– А? Нет, да так… – Сарнибу убрал портрет обратно в книгу, как будто переводя тему разговора: – Я вот помню, что когда был еще совсем молод, то в Эйлисе цвели сады, шумели леса, все было наполнено незримым духом жизни. Я ведь заклинатель зверей. Мне пятьсот лет… Успел увидеть времена, когда этот мир еще был красив.

Сарнибу с усталой рассеянностью прижал к груди книгу с дорогим сердцу портретом, устраиваясь на мягких коврах и подушках, обустроенных посреди библиотеки. Льор закурил кальян, распространявший сладковатый аромат, однако дым скрывала магия, не позволяя причинять неудобств гостье.

– Животными? Вы управляли ими? – заинтересовалась Соня.

– Нет, я договаривался с ними. – Глаза собеседника ностальгически блеснули, он почти нараспев продекламировал: – Нельзя никем управлять. Управлять – значит подавлять. А когда подавляешь, рано или поздно случается бунт. Это как в любви… Нельзя заставить себя любить.

– Вы правы, – кивнула Софья, вспоминая Раджеда. – Как же вы правы!

– Прав, только кому от этого толк? – Чародей подпер рукой голову, погружаясь в дымные думы. – Со дня на день нападет Нармо. Это он заморочил голову Илэни, я уверен.

– А вы?.. – хотела спросить насчет портрета Соня, но прикусила язык.

– А что я? – догадался о возможном интересе Сарнибу, но прямо не ответил. – Я для нее только тихий сосед и возможный противник. Однажды Эйлис сошел с ума. И уже ничего не изменить. А мы здесь просто доживаем свой век. У нас нет никакого будущего. Нужно только отправить тебя домой. А сначала найти заклинание для портала в янтарную башню. Больше ничего.

Он откинулся на подушки, глядя в потолок, где сквозь витражи пробивались первые лучи рассвета, расцвечивая радужными брызгами вершины необъятных шкафов.

– Неужели вы ничего не можете изменить? Ведь у вас есть сила! – наивно звучал голос девушки, на что последовал утомленный ответ:

– Что изменить? Каменные чары мы не можем разрушить. А что до врагов… Ты предлагаешь убить Илэни? – Сарнибу встрепенулся, точно в бреду. – Нет… Нет, я никогда не посмел бы. А Нармо и Раджед сильнее. Все из-за них! Из-за Раджеда сердце Илэни покрылось панцирем. Когда они были еще юны, он… Впрочем, неважно. Илэни теперь с Нармо. И вряд ли это изменить. Эйлис не спасти.

– Но ведь вы тоже сильный льор! – удивилась Соня, которая только недавно успела прочитать краткую историю возникновения фамилий льоров и силу самоцветов. Малахит считался одним из самых мистических камней, наряду с загадочным янтарем и опасными дымчатыми топазами. Еще там упоминался жемчуг. Соня и позабыла о талисмане на шее.

– Моя сила угасла с началом «каменной чумы», – потемнело грозовой тучей благородное лицо Сарнибу. – Половина ее потерялась, когда в этом проклятом месте не осталось ни единой живой травинки. То, что растет в башнях – порождение нашей же магии, никакого толку.

Чародей встал, вновь погружаясь в изучение книг. Соня грустно сидела на софе, перебирая сломанными ногтями вдоль мягкого ворса обивки. После сна горло сдавила жажда. Соня задумчиво вытянула руку, точно призывая предмет. И тут же по ее воле по воздуху в библиотеку вплыл хрустальный стакан с водой.

«Надо же, получилось», – отметила она, списав неожиданные чудеса на общую магию башни. Но кое-что она вычитала в древних книгах, даже выписала себе, свернув листки и распихав их по карманам, сама не веря, что это возможно. На всякий случай оставила себе эти знания, точно она еще надеялась спасти гибнущий Эйлис. Хотя не хватало самонадеянности считать, что ей хоть что-то удастся, если не получилось у сильнейших льоров.

Внезапно что-то разбилось внизу, где-то на главной лестнице. Показалось, что башня съежилась, подернулось судорогой, как живое существо, настигнутое стрелой или пулей. Снизу послышались торопливые шаги, донесся удушающий запах гари.

– Они уже здесь! Софья! Нармо и Илэни уже здесь! Беги! Я задержу их! – ухнул Сарнибу, метнувшись к входу в библиотеку, шипя местные непереводимые проклятья. Маг запечатал вход, немедленно хватаясь за фолиант, поглядывая в него и одновременно раскрывая неровные края портала. Сквозь дымные контуры отчетливо проступали интерьеры неприятно знакомой башни.

– Но в башне Раджеда… – испугалась Соня. Ее существо противилось вновь добровольно возвращаться в западню, только другие враги настигали, не оставляя выбора. Превращаться вновь в переходящий приз или встречать безвременную гибель тоже не хотелось.

– Ты договоришься с ним, я верю, ты сильная, – ободряюще встряхнул за плечи Сарнибу. Запах гари усиливался, похоже, Нармо и Илэни с наслаждением разносили аккуратную скромную башню.

– А как же вы? – взмолилась Соня, считая, что разумнее всего им уходить вместе, раз уж защита все равно пробита.

– Я должен запечатать портал между башнями, иначе под угрозой окажется твой мир, – скороговоркой твердил Сарнибу, поминутно взмахивая руками, укрепляя защиту библиотеки. Он с прощальной болью глядел на многочисленные книги. Похоже, он не верил, что защита продержится долго, и исход грядущего неравного поединка не решался предрекать.

На прощанье он выхватил из-за пояса кинжал, изукрашенный малахитовыми узорами, и вручил его перепуганной Софьей со словами:

– Это на крайний случай! Иди!

«Сарнибу… Только не умирай. Ты единственный хороший человек в Эйлисе», – со слезами на глазах подумала Соня, обречено шагнув за край портала, обратно в янтарную башню.

Глава 11. Угроза бессильной. Огненная птица

В горле теснился не крик, а пронзительный вой. Он электрическими зарядами пробивался через кожу, щекотал глазах слезами. Но проявления слабости означали неверное понимание. Софья возвращалась не покорной и побежденной рабой, не той, что признавала свою вину за побег. Она и о себе-то не думала в тот миг, когда нога переступила за край портала: мысли ее занимала судьба малахитового льора, который оказался посреди неравной битвы. А ведь он говорил, что его сила убавилась вполовину, когда исчезли леса и животные. Свежая память о мощи Нармо и Илэни прорезала холодными волнами озноба и бессильного страха. Единственный честный человек Эйлиса не заслужил безвременной гибели по воле игр его алчных соседей. Софья ощущала себя ответственной за происходящее в башне. До нее все еще доносился запах паленого, когда портал торопливо закрылся.

Взору предстали постылые интерьеры с каменными лепнинами, огромный круг тронного зала, где манило искрами заветное зеркало. Так близко и одновременно невероятно далеко. И там же на троне обретался он… Раджед Икцинтус, янтарный льор, из-за которого и начались несчастья невиновных.

Он сидел, сокрытый полумраком, очевидно, погруженный не в самые веселые раздумья. Но стоило порталу явить гостью, как чародей вскочил с места и со своей невероятной скоростью подлетел к Соне. Она сжала кулаки, чтобы не выдать дрожь бессильных рук.

– София! Ты вернулась! – воскликнул он в высшей мере изумленно, глядя на нее, словно впервые. Ярко-оранжевые глаза горели от неподдельного беспокойства, он рассматривал ее со всех сторон. Грозно нахмурились черные брови, когда чародей заметил след почти зажившей раны на щеке. Раджед не посмел прикоснуться к ней, точно опасался, что гостья растает, словно дымка. Так зачем же он ее сам мучил?

В душе Софьи вновь поднялись возмущение и злоба, хотя она оценила, с каким трепетом встретил ее льор. Только недавно ей казалось, что он подобен Нармо и Илэни, такой же жестокий и беспощадный. Ныне от неожиданности предстал он иной, забывший о маске самодовольства, показного благодушия или гнева.

Он непонимающе заглядывал ей в лицо, положив руки на плечи, согревал в своих ладонях ее ледяные пальцы. Вновь окутал едва уловимый аромат специй, столь отличавшийся от запаха тлена, что непроизвольно исходил от рук и лиц врагов. Словно контраст жизни и смерти, золота и бездны.

Впрочем, Софья по-прежнему не доверяла янтарному льору. Пожалуй, Раджед по-настоящему радовался ее чудесному возвращению. Но с таким же лихорадочным волнением порой рассматривают вновь обретенную вещь, статуэтку или сокровище. Поэтому Соня инстинктивно отпрянула, всем видом давая понять, что она пришла вовсе не из каких-то нежных чувств. Наверное, она окончательно сбила его с толку чародея, заставив нахмуриться.

– Сарнибу! Они убьют Сарнибу! – выпалила Софья, подавшись вперед с решительностью стойкого оловянного солдатика.

Раджед пренеприятно сузил глаза, и, не разбираясь в причинах, небрежно бросил:

– И поделом ему. Не надо было вставать у меня на пути. – Но он вновь прижимал ее руки к своему камзолу, нервно улыбаясь. – Ты вернулась, это главное.

– Он спас меня! Он открыл портал! Помогите ему! – выкрикнула в ярости Соня, освобождаясь. Ей казалось, что она тонет в бездонном колодце. Заговоры и взаимная вражда стягивались кольцом шипящих змей, которые в итоге без разбору сами себя кусали.

– Льоры не помогают друг другу, – с ложным пафосом продекламировал Раджед, а ведь Софья к тому времени уже успела прочитать книги из библиотеки Сарнибу. И в них упоминались те времена, когда кланы магов объединялись, заключали династические браки, вели какое-то сотрудничество. Стало быть, янтарный льор вновь бесстыдно лгал ей в глаза. София опустила голову, точно готовилась по-настоящему атаковать, но ее оружием оставались только слова. Она твердо и рассудительно проговорила:

– Раджед! Я прокляну тебя навеки, если ты позволишь ему погибнуть.

Чародей на миг оцепенел от немыслимой наглости и смелости. И не такого возвращения он ожидал от глупой девчонки с Земли, не такого результата ее мытарств и лишений. Но он просчитался: ему попалась не хрупкая соломинка, которая ломается от каждого ветра, не пустой тростник, который поет и плачет по велению жестокого ветра. Он встретил сталь, которая закаляется от огня и ударов по ней. Софья вернулась непокоренной, с новыми знаниями об Эйлисе, с новым умением разгадывать ложь и уловки. Чародей же пока оставался прежним, таким же беспощадным эгоистом, который только кружился среди отражений своего внешнего великолепия.

Показалось, что он вновь готов обрушить на нее весь свой гнев, заточить в подземелья или и вовсе убить. Мрачные тени чертили жутковатые переливы на утонченном лице мужчины, а пышная грива колыхалась в такт ветру. Даже безупречный золотой камзол померк и сделался похожим на чешую дракона – так уж все виделось измученному разуму Сони. Принцесса и дракон, да только рыцарь где-то заплутал. Но она никогда не ждала спасения от прекрасных героев, теперь же надеялась на помощь самого чудовища башни.

И странным образом Софья поверила в него в какой-то миг, точно что-то невыносимо теплое и щемящее разлилось в сердце. Она поверила, что Раджед поможет своему доброму соседу. И тогда же льор резко успокоился, совладав с собственным возмущением. Он выпрямился, напуская на себя вид величественного аристократа, точно стряхивая что-то. Но голос выдавал стальные нотки:

– Ох, София, эти слова дорогого стоят. Нам обоим.

Затем показалось, точно льор приблизился, чтобы обнять ее: это выдали распростертые крыльями руки. Да и лицо на мгновение вновь изменилось, потеплели тайной надеждой глаза. Он хотел прижать ее к себе не из праздности или желания, а чтобы попрощаться на короткое время, как воин, который отправляется на смертельный поединок с опаснейшим противником.

Он принял угрозу и мольбу Софьи, но счел, что она не поймет его порыва. Ведь так обнимают жен и любимых, а их связывала пока только вражда или… что-то неуловимое. Да ничего не связывало!

Льор порывисто сцепил пальцы, отходя от гостьи. Он открыл недавно затворившийся портал. Вновь оттуда пополз запах гари, даже повалил дым. Отчетливо слышались лязганье мечей и грохот падающих предметов, неопознанный гул, точно ломались камни и завывали призраки.

Раджед, не оборачиваясь, переступил порог портала, поспешно закрывая его за собой. Софья оказалась в одиночестве посреди тронного зала. Она внезапно ощутила, как перехватывает дыхание и в коленях появляется предательская слабость.

«А если я его отправила… на смерть?» – вдруг осознала Соня, которая раньше никогда в полной мере не понимала сущности опасных поединков, борьбы и войн. Эта тема казалась ей затопленной каким-то туманом, точно запретная страна. Но вот пелена рассеялась. Софья вдруг осознала, как это жутко.

Ведь Раджед мог и не вернуться! Как не возвращались сотни. Реальная опасность, реальная борьба, да не где-то по ту сторону экрана, а совсем рядом. И от исхода зависела дальнейшая судьба нескольких людей, ее собственная, ее сестры…

Соня в оцепенении добралась до ближайшего перевернутого в ходе какой-то потасовки стула с витыми ножками, кое-как поставила его на место и опустилась на мягкое сидение. Иначе бы пришлось прямо на пол. Ноги подкашивались от осознания, что она своей резкой просьбой, возможно, отправила человека на верную гибель. А, может быть, перекрыла и себе шанс на спасение. Поразило, что все-таки Раджед согласился защитить почти незнакомого соседа, хотя утверждал, будто льоры друг другу не помогают. Очередной хитрый план, чтобы произвести на нее впечатление? Нет!

Измученное побледневшее лицо с залегшими тенями под глазами не могло лгать. Что-то в нем изменилось, Софья заметила это, когда начала вспоминать в одиночестве. Наверное, больше он не играл с ней, как кот с мышью. Не он больше представлял здесь волю рока, как ему сначала хотелось. Вмешались и другие, напомнив, что он тоже просто человек, пусть очень сильный и долгоживущий. Но все-таки смертный. Соня устало сдавила виски, отгоняя лишние думы, сравнения и всякий намек на понимание янтарного чародея. Он все еще не покинул незримый список ее врагов. Но сомнения теснились, терзая сердце.

Дым из малахитовой башни все еще не рассеялся, хотя дверь открылась на пару секунд. Что же в таком случае творилось там? И что оставалось делать ей, слабой девушке?

– Рита… Рита! – проговорила Соня, осознавая, что хозяин башни покинул ее, оставив возле портала. Она с тайной надеждой и верой во внезапно пробудившееся великодушие янтарного чародея вскочила с места, подбегая к дверям залы. Она надеялась сначала отыскать сестру, а потом уйти вместе с ней через портал. Хотя… Тяжело на душе отзывалась мысль об исходе противостояния. Но все-таки жизнь и здоровье маленькой девочки оказывались дороже. Соня ни минуты не задумалась, если бы кто-то поставил ее перед чудовищным выбором, кого спасать.

Руки судорожно подергали витые кольца ручек. Бесполезно. Пленница зала потянула в разные стороны, толкнула плечом, но только запыхалась, борясь с неподатливыми немыми створками. С их искусной ковки только посматривали ехидно ухмылявшиеся львы. Соня осклабилась им в насмешку, пробуя вскоре другую дверь, ведущую из зала. Открытой оказалась только одна узкая бойница, из которой тянуло свежестью пропитанного озоном воздуха.

– Заперто! Все заперто! Опять! Как же мне это надоело! – топнула ногой Софья, хотя голос ломался непонятными интонациями на грани гнева и плача. Не такая уж она сталь, чтобы терпеть столько ударов. Впрочем, возможно, пока недостаточно закалили. Но ведь и самый добрый меч ломается о слишком упрямый камень. И таким оказывался раз от раза Раджед с его непонятным стремлением подчинить себе ее тело, а главное, душу. Сожаление, благодарность и тревога за него тонули в новом вихре неподдельного возмущения – ее вновь оставили птицей в клетке, не позволяя увидеться с сестрой.

Софья, давя непреодолимые порывы паники и озноба, вернулась на свое одинокое место. Затем скрестила руки и закрывала глаза. Она так измучилась от непонимания и глухоты Раджеда, что не удавалось уже даже молиться с просьбами о спасении Риты, как и желать ему удачи.

– Сумеречный Эльф? Эльф! – вспомнила об еще одном участнике этого странного представления Софья. Но в ответ ей только раздалось эхо, потерявшееся за витыми телами колонн. Она безотчетно ощущала, что настало ее время бороться. Тогда Соня в сотый раз обошла тронный зал, отмеряя шагами каждый метр, покрытый холодной мозаикой с изображением фантастических существ и цветов. Немного же содержалось мебели в самом парадном помещении, больше украшений. Главным из них, без сомнения, оставалось обширное зеркало.

Тогда Соня подошла к нему и проверила портал, надеясь, что рука провалится за гладь стекла. Но тщетно – ее надежно замуровали. Было бы странно уповать на такую милость со стороны «достопочтенного» льора. Вечно он подкашивал веру в себя. С одной стороны, совершал что-то хорошее, но тут же компенсировал это чем-то дурным. Словно не желал, чтобы кто-то посмел назвать его добросердечным или великодушным. Ведь добрые слабее, как, например, Сарнибу. Может, это война льоров так ожесточила его, заставила носить личину? Но зачем перед ней? Она ведь даже понимала его когда-то, временами.

Соня вспоминала, как они переписывались через альбом. Не каждое послание казалось ей отвратительным, не всегда он предлагал золотые горы и требовал стать своей королевой.

Иногда они часами обсуждали кого-то из мыслителей ее мира, он сыпал цитатами, да не поверхностно, а со своими рассуждениями и трактовкой. Девочка оценила, что собеседник намного интереснее ее сверстников и всех знакомых, намного глубже. И, как знать, она даже обрадовалась, что кто-то скрашивал ее одиночество человека из прошлой эпохи.

По меркам подруг и сверстниц она всегда слишком много знала: слишком хорошо помнила многие картины старинных мастеров, слишком вдохновенно рассуждала о классической музыке, слишком красиво писала сочинения с разборами стихов и литературы минувших столетий. В ее окружении все это оказывалось «слишком», чем-то избыточным в нашем жестоком и, вероятно, невежественном двадцать первом веке. Рассуждать «о высоком» и «гоняться за химерами» получалось только с мамой и парой одноклассниц.

Но вот появился кто-то, кто ценил старомодную эстетику. Однако очень скоро разрушил все очарование, посеял зерна паники и вечного беспокойства. Превратил себя в глазах Софьи в чудовище. А ведь она чувствовала: он тоже одинок, его душа тоже ищет кого-то. Но маска, прилипшая к настоящему лицу, оказалась сильнее.

И Софья не прощала Раджеду всю ту боль, что она вытерпела, все те переживания, которым она подвергалась. Да еще он покусился на ее младшую сестру. Пусть малахитовый льор и увещевал, призывая не беспокоиться, но каждая мысль о младшей заставляла буквально согнуться под тяжестью беспокойства.

«На крайний случай: я останусь с ним. Пусть только вернет Риту домой. Но, проклятье, как же это мерзко, – размышляла Софья, и голос в голове отзывался каким-то чужим холодом крайнего отвращения, однако его сменял другой, тихий и надрывный: – А если он теперь вообще не вернется? Если Нармо и Илэни окажутся сильнее? Что будет с нами? Что будет… с ним?»

Она успела прочитать в одной из книг, что после гибели льоров их башня теряет магию и медленно рассыпается руинами. Однако насчет портала все сведения хранились наверняка в библиотеке рода Икцинтусов. Что сулила возможная гибель Раджеда, Софья не ведала и терялась в предположениях. Они окружали шепотом подсознания, как шелестом невидимых каменных крыльев горгулий, точно призывали окаменеть. Как и все в этом мире.

– Жемчуг, – вдруг вспомнила Соня, складывая воедино все виденное, слышанное и прочитанное. Она прикоснулась к талисману, что дал ей Аруга Иотил. Старик наверняка не понаслышке ведал о свойствах поющих самоцветов. Софья вытащила неровную жемчужину и подошла вплотную к непроницаемому стеклу. В неестественно темной глубине маячило отражение. Конечно, вмешательство в чужую магию сулило непредсказуемые последствия, но раз Нармо и Илэни собирались захватить портал, значит, обладали способностью как-то его открыть. Если весь мир держался на магии камней, зачарованный жемчуг не был исключением.

Соня решилась и дотронулась краем камня до холодного стекла, которое вмиг пошло мелкими волнами, как в проклятый день начала ее путешествия. Пленница несмело отпрянула, озираясь по сторонам, однако стены не содрогнулись и не покрылись трещинами, потолок на голову не рушился, ловушки под ногами не раскрывались.

Тогда Софья уже с уверенным спокойствием и настойчивостью приложила камень к мерцающей глади зеркала. И вот оно сделалось порталом! Рука пролетела сквозь преграду, ощущая знакомый холод туннеля между мирами. Кто же построил его и когда? Вряд ли ей суждено было узнать ответ, если его вообще помнили сами льоры. Да древние истории не слишком интересовали, когда каждая минута сулила новые опасности и неопределенность. Собственные силы оказывались слишком хрупкими, как гербарий, забытый в пожелтевшем альбоме.

Соня отшатнулась от зеркала, проводя вдоль лба, покрывшегося неожиданной испариной. Жемчужина раскалилась и оставила между ключицами красноватый след. Но вскоре она остыла, точно улегся океанский вал, разметавшись прибрежной пеной.

«Это требует немалых сил… Пока Риты нет рядом, нет смысла открывать портал», – отметила Соня. Еще несколько дней назад она бы не поверила ни одному слову, если бы где-то наткнулась на книги из библиотеки льоров. Но чужой мир заставлял постигать его заковыристые правила.

Каждый раз, как перед сессией в ее гимназии. Там тоже нередко приходилось за короткий срок быстро запоминать и осмыслять огромные объемы текста, особенно, по истории. Так она и научилась быстро ориентироваться в книгах, собирать необходимую информацию, перескакивая через ненужную. И теперь жизнь заставила применять свои безобидные навыки для спасения жизней. Софья отошла от портала, попробовала с помощью жемчужины отворить двери, но, как она и ожидала, ничего не случилось.

Соня облизнула пересохшие губы, возвращаясь на свое место. Она напряженно отсчитывала минуты, проверяя короткий нож, который непроизвольно привесила на пояс брюк. Сарнибу предостерегал, что это на крайний случай. Впрочем, убить кого-то Софья и сама не мыслила, но применить его ради спасения сестры, как его казалось, уже сумела бы. Нож и жемчужина – вот и все ее оружие, но и это уже намного больше, чем раньше.

«Надо только дождаться его и заставить довести до Риты, – вновь планировала наиболее сильная часть личности, но срывалась в бесконечную бессильную тревогу: – Сарнибу… Раджед… Да хоть бы они оба остались живы!»

Она четко помнила прощальный взгляд янтарного льора, его распростертые руки. Так не обманывают, так не зазывают в западню. Но одновременно вставал его образ в день первой встречи, этот лисий прищур, эта ухмылка вседозволенности. За столь короткий срок люди не меняются. Софья только поражалась, как в нем уживаются эти два начала. И все же терзали остатки удушливого дыма, глушившие солнечный запах специй.

Время отсчитывали медленные удары: где-то размеренно тикали напольные часы. Где-то за пределами шикарной тюрьмы, новой клетки, пусть и золотой. Тронный зал затопляли сумерки, смена дня и ночи в Эйлисе происходила так же, как и на Земле. И длина дня говорила о начале осени. Но какое это имело значение? Софье казалось, что она окаменела в этом невозможном ожидании. Еще немного – и она встретится с сестрой; еще немного – и она снова увидит родителей, маму, папу, бабушку. Все это время девочка намеренно запрещала себе думать о них, вспоминала, как самую большую ценность родное гнездо, но не разрешала воспоминаниям брать верх, ослаблять в нескончаемой борьбе с реальностью. Софья ощущала, что изменилась за время пребывания в Эйлисе, но янтарный чародей, как показалось, тоже изменился за короткий срок. Но достаточно ли? И достаточно для чего? Софье невероятно хотелось верить, что ее отпустят, что не придется сжимать нож или обманывать. Только бы он вообще вернулся теперь… Она… Тревожилась за него, удивляясь самой себе.

***

Мгновения перед порталом пролетели, как в тяжелой лихорадке среди мутных видений, неясных теней и невыразимых стремлений. В сумраке тронного зала плыл образ вернувшейся Софии, которая рушила все надежды, все планы и само понимание вещей. Она вернулась не с мольбой, а почти с приказом, точно жизнь ее ничему не учила. Или она верила, словно он и впрямь отправится на помощь незнакомому льору. По одному ее слову или из великого человеколюбия?

Но Сарнибу ведь тоже давно наплевал на судьбу Эйлиса, сидел у себя в библиотеке, как доносили отдельные факты; все печалился о чем-то. И они с Раджедом не интересовали друг друга ни как враги, ни как союзники. Странный малахитовый льор не желал за все эти годы посягать на разраставшиеся владения проклятой Илэни. Но если София не лгала, если он и впрямь помог… Ее угроза проклясть навеки казалась почти материальной, пусть без магии и сложных заклинаний.

«София, мой палач и наваждение, да что ж ты делаешь со мной? – думал Раджед, растворяясь в облаке портала. – Мы живем в разрушенном мире по законам звериным. Но ты… что ты будишь во мне, беспокойная?»

Вспоминался голос Сумеречного, который после приступа тьмы бессильно шептал, утверждая, что Раджед лучше, чем хочет казаться всем вокруг. Он привык к маске, потому что быть слабым и милосердным – сгинуть в горниле противостояния. Но ныне он шел на новый поединок с заклятыми врагами уже не ради спасения своей гостьи. А по ее просьбе-приказу.

Как странно и просто удавалось ей требовать от него чего-то, что никогда не было присуще льорам, почти противоречило их природе. Ныне Раджед не простил бы и себя, если бы отказался, сорвался на Софию новым гневом. Все это показало бы его как труса, к тому же поединок с Нармо и Илэни оставался незавершенным. Пусть свежие шрамы все еще покалывали и временами неслабо болели, но магическая сила достаточно восстановилась, чтобы вновь встретиться с врагами.

Дым ударил в лицо, защипал глаза, окутывая смутной пеленой. Даже светящиеся когти слабо показывали, куда направляться. Лишь следы чужой магии служили ориентиром.

Горела библиотека, тысячи томов, миллиарды слов, которые так и не подсказали способ борьбы с чумой окаменения. Книги падали со всех сторон мертвыми птицами с распростертыми крыльями, прощально взмахивали обугливающимися страницами. Свитки разворачивались, точно щупальца гигантских осьминогов, выброшенных на раскаленный берег, иссушенных беспощадным солнцем. Пергаменты издавали отчетливый запах паленой кожи, точно кого-то сжигали заживо. Сжигали… Знания и бесценные рукописи.

Наверняка Нармо постарался, ведь башня чародеев кровавой яшмы никогда не славилась богатым собранием книг. Не находилось у них и самоцветов, которые записывали знания, как странные устройства на Земле. Да и Нармо, кажется, никогда не отличался любовью к чтению. В его стиле: раскопать, разворошить, порушить то, что веками хранилось, как и древние курганы.

К ногам Раджеда прилетела откуда-то выпавшая страница с портретом женщины, в котором отчетливо проступали черты Илэни. «Так вот в чем твой секрет, Сарнибу!» – догадался янтарный льор, тут же понимая и причины некоторой неприязни со стороны малахитового. Ревность? Любовь? Неожиданно! Как и то, что совершал Раджед, блуждая в плотном дыму, лишь магией защищая лицо от вездесущего удушающего смрада.

Свое присутствие приходилось скрывать, тщетно пытаясь понять, почему врагам удалось вторгнуться в малахитовую башню. Где-то оборвалась связующая нить, точно захлопнулась ловушка. Раджед подозревал о новом неведомом изобретении Илэни, не догадываясь, что оно собой представляет, как работает. Если бы защита башни оказалась восстановлена, то малахит отринул бы непрошеных гостей, создавая взаимное поле с хозяином-чародеем. Но поиски бреши в нитях магии требовали времени и напряженной сосредоточенности.

Это свою башню Раджед знал наизусть – каждый сад, каждый лепесток на розе, количество колонн в галереях и хитросплетения лабиринта комнат. Но в чужой все представало иначе, перед ним на уровне нитей мироздания распростерся запутанный орнамент, напоминавший мозаику с изображением животных и птиц, трав и цветов – всего, что утратил Эйлис. Так отобразилась другая скорбь Сарнибу? Поразило, как много лет этот человек скрывал свою боль, не переводя ее в слепой гнев или месть. Может, он просто смирился, может, на что-то надеялся или ждал чего-то, кого-то. Наверное, впервые Раджед задумался о причинах и мотивах других.

Он все не находил хозяина башни. Если магия не рассыпалась, значит, он еще оставался в живых. Только вдоль малахитовых линий стелились черные змеи и алые языки пламени – верная примета двоих льоров. Эти чудовища терзали светящийся орнамент, призрачные рептилии истребляли прозрачных птиц, огонь поедал густые заросли.

Раджед созерцал эту картину сразу на двух уровнях реальности, постепенно научившись намеренно проникать и на второй, почти недоступный. Многие льоры лишь инстинктивно пользовались этой силой, не до конца созерцая нити. Ныне же проступал рисунок колдовства, схлестнувшаяся борьба не только сил, но и душ, воли, намерений. Завораживающе и пугающе, если бы оставалось время поразмыслить над этим. Но Раджед решительно двигался по направлению к врагам, к эпицентру боли, которая искажала весь узор.

Нападать сразу льор не торопился, пряча свое присутствие. Пришлось спуститься на первый этаж по винтовой лестнице и убрать защиту с глаз и ноздрей, перекинуть ее на маскировку. Сразу запершило в горле от дыма. Из-за этого терялось напряженное созерцание линий магии, они меркли и тускнели, воспринимались скорее на уровне осязания, как и у большинства. Все льоры слышали песню самоцветов, ощущали колыхания магии, но лишь единицы видели полную картину, как дополнительную реальность, которой возможно управлять, лавировать сквозь потоки, уклоняться от угроз.

Раджед с удивлением отмечал, что его новые способности открываются на пределе стресса, который он раньше не испытывал: он тревожился за жизни других.

Когда умерла мать и был убит отец, он еще не до конца освоил колдовство, не раскрыл силу самоцветов, поэтому тогда не удалось никого защитить. Когда они с Илэни воевали против Аруги Иотила, чародейка и сама летела вперед на крыльях своей ярости и безумия. Теперь же ситуация непривычно поменялась. Защищать кого-то или спасать казалось странным. Но, кажется, именно это позволило заново прозреть, постичь природу магии, что пронизывала весь Эйлис. И в полной мере ощутить, что в ее вечной симфонии не хватает того самого запоминающегося мотива – души, чего-то неуловимого, что поддерживает жизнь и сулит смерть, когда отлетает в иные миры.

Раджед отогнал ненужные ассоциации, потому что мысли о гибели мешают воину. Он глубоко вдохнул, но едва не выдал свое присутствие кашлем, давя его, отчего раненые ребра и грудная клетка болезненно заныли под новым камзолом. Еще одно золотистое одеяние покрывалось сажей и пеплом, который оседал и на волосах. Но вся эта мишура мало волновала. Раджед опасался опоздать, прийти не вовремя. Впрочем, едва ли София смела бы осуждать в таком случае. Он ведь пытался. Или этого мало? Мало. Он бы не простил и себя, эту преступную леность и замкнутость на себе.

Может, и прав оказывался Сумеречный: он был способен на лучшее. Раджед и сам захотел поверить в это, не подвести, выполнить обещание, которое без слов связало их с Софией. Пробираясь в дыму на звуки голосов врагов, он даже не думал о цене, которую желал получить. К тому же из всех углов наползала жгущая языками пламени неизвестность.

Все еще не обнаруживалась брешь, через которую текла скверной магия топазовой башни. Но вот мелькнули силуэты: двое неприятно знакомых чародеев и малахитовый льор, израненный лезвиями, поставленный на колени, связанный призрачными цепями. Кровожадность и тьма – два начала, что объединились и, кажется, намеревались уничтожить последних обитателей Эйлиса. Предоставлять им целый мир Раджед не собирался, у него всегда оставался план на крайний случай, созвучный с его собственным последним вздохом. Но проигрывать на этот раз он не намеревался, о нет, он хотел взять реванш.

Впрочем, для спасения Сарнибу требовалось именно «починить» магию его крепости. Но и бросать в таком состоянии малахитового чародея означало отдать его на растерзание. Все явно шло к хладнокровной казни. Уж неизвестно, насколько ожесточенная борьба происходила. Судя по многочисленным отметинам и обрушениям замка, хозяин не сдался без боя. Но вот он попался, пронзенный заклинанием неожиданной боли топазовой чародейки, действие которого читалось на сведенном судорогой лице. Сражаться он уже не мог, значит, наставало время для финального допроса и беспощадного умерщвления. Янтарный льор притаился за изгибом лестницы, выжидая удобный момент для атаки.

– Где девчонка? – спрашивала ледяным тоном Илэни, постукивая каблуками по мраморному полу.

– Ушла, – непокорно отвечал Сарнибу, следя взглядом за перемещениями чародейки. Ох, не та женщина изображалась на старом портрете, не тот образ хранил в сердце отвергнутый влюбленный. Раджед невольно представил, что София тоже способна так измениться от причиненной боли, но отогнал жутковатое наваждение.

– Ты нашел способ открыть портал в янтарную башню? – спрашивала тоном опытного палача Илэни, лишь слегка сжимая пальцы. Но действие ее магии буквально подбрасывало тело малахитового льора, точно его связывали узлом и четвертовали. Топазовая чародейка удовлетворенно продолжала: – Хорошо! Тогда ты приведешь нас прямо к порталу!

– Ни за что, – прошипел Сарнибу сквозь сжатые зубы. Ни крик, ни стон не выдавали его страданий, а действие темной магии Раджед только накануне ощутил на себе. От воспоминаний вдоль позвоночника даже прошел холодок, как отголоски фантомной боли.

– Посмотрим, сколько ты протянешь, – искривились кроваво-алые губы чародейки, она плотнее сжала пальцы. Каждое ее движение сулило новые мучения пленнику. Сарнибу изогнулся дугой, точно повешенный на дыбу. Но с губ лишь слетел сдавленный глухой вздох.

Раджед торопливо искал проклятую брешь в магических нитях, однако змеи и огонь слишком назойливо заполняли все пространство «второго слоя». Дойти бы до «третьего», как он мысленно прозвал «рычаги мира», позволявшие управлять, а не просто видеть. Но сосредоточиться мешали насмешливые замечания Нармо и Илэни, а больше всего – чужая боль.

Раджед, наверное, впервые так близко видел пытки. Нет, он, естественно, наблюдал их и в мире Земли, ведал, что и в Эйлисе некоторые правители не гнушались. Но совсем рядом с собой… Еще никогда. Он почувствовал, как это омерзительно. Кого-то мучить. Не так ли он мучил Софию? Кольнуло чувство вины, но затуманилось ужасом настоящего. Приходилось выжидать, потому что стремительная атака не решила бы исход поединка.

Терзало непоколебимое молчание Сарнибу, его сила духа. Его что-то мощно поддерживало. Может, сознание собственной правоты? Раджед не ведал, лишь понимая, что сам бы вряд ли выдержал тот порог страданий, через который переступал малахитовый льор. Проверять свою выносливость не возникало желания. Янтарный чародей упрямо прощупывал незримые орнаменты башни, порицая себя за неумение вызывать «третий» слой по собственному желанию. Тогда нужный рычаг сам очутился бы под рукой, и все жадные рептилии сгинули бы, лишив врагов щита и поддержки извне. Но орнамент колыхался чужой невозможной болью, от которой собственное сердце забывало мерный ритм, сжималось острыми иглами.

«Так вот оно, когда перед тобой человека пытают… Я от себя не ожидал. Всякое видел, но… Но это!» – путались сбивчивые мысли, хотя за четыреста лет стоило бы приобрести самый разный опыт. Однако янтарный льор никогда и никого не казнил, не выбивал сведения таким способом. Он побеждал в поединках, выстраивал иногда и ловушки для победы, чаще всего взаимно. Магические сети и иные изобретения всегда являлись частью противостояния. И узников обычно не оставалось.

Зато он умел терзать пленом, медленным и изнурительным, изматывал скитаниями по лабиринту, как своевольную Софию. Теперь почему-то за это делалось нестерпимо… стыдно. Да, именно стыдно! Он уподобился этим монстрам, чье уродство зашло столь далеко, пока он спокойно ждал конца света в своей башне. Он пообещал себе никогда больше и никого не мучить. Лишь бы не стать таким же, как заклятые враги.

– Ох, Илэни, это даже скучно. На вид никакого разнообразия, – наигранно посетовал Нармо. Он по-волчьи подозрительно осматривал помещение, точно ждал вторжения или уже уловил след новой магии. Раджед на всякий случай усилил маскировку, отчего захваченная из башни трость привычно раскалилась, как и янтарный амулет.

– Уж извини, я не столь изобретательна, как твой отец, – немедленно поддела чародейка, обращаясь вновь к пленнику: – А ты… ты все играешь в благородство? Плохо выходит!

– Советую показать, где ты открыл портал, – подключился к допросу Нармо.

– А ты поищи! Ты ведь пес, который все копает и копает! Преступный ячед в облике льора, разоритель могил. Уж тебе я точно ничего не скажу! – яростно и непреклонно просипел Сарнибу, вложив все возможное презрение и ненависть в свои слова. Иного ему уже не удалось бы предпринять. Нармо не выказал признаков недовольства, только наотмашь ударил грубой перчаткой с железной вставкой, ломая нос малахитовому льору.

– Илэни, похоже, он настроил портал только на два камня: жемчуг и янтарь, – разочарованно пожал плечами Нармо. Он выглядел отвратительно спокойным, как будто его позвали на увеселительную прогулку. В нем даже жажды крови не читалось. Илэни же словно довершала свою месть, вымещая невероятно давнюю обиду, которая острым шипом засела в ее почерневшем сердце.

– Значит, он для нас бесполезен? – небрежно проговорила она, но прошипела хуже всех своих змей: – Что ж… Не надейся на легкую смерть, Сарнибу! Сначала ты переживешь все, что довелось мне в заточении с тех пор, как ты не потрудился высказаться чуть громче на суде.

Малахитовый льор сжался, опуская голову. Раджед мало ведал о той истории на несправедливом судилище. Якобы малахитовый льор не предпринял попыток, чтобы освободить Илэни. Что ж, у каждого находились свои грехи. Но не за такой надлежало устраивать изощренные пытки.

– Илэни… Прости меня за то, что ты стала такой! Но ты еще можешь вернуться! – поднял на чародейку глаза Сарнибу. И от его слов Раджед буквально оцепенел, не представляя, как плененный еще в состоянии извиняться перед этим монстром.

«Ну и дурак», – сказал бы раньше янтарный льор, который в своей жизни, кажется, ни разу ни у кого не просил прощения. Любые свои поступки он обосновывал какой-то необходимостью или признавал частью увлекательной игры. Но вот оказывалось, что бывает иначе, что кто-то ощущает вину за то, что не находилось в его власти.

Казалось, даже Илэни застыла на миг, ослабив заклинание. Рука ее дрогнула, но вскоре она лишь с большим остервенением сдавила цепи и магию адовых мук. Сарнибу поперхнулся кровью, обильно сочившейся из разбитого носа и опухавших рассеченных губ.

– Вернуться? Куда? В цепи? – звенел голос чародейки. – Вот она я! Со своей настоящей силой!

Казалось, что у малахитового льора нет шансов, а Раджед отчаянно выискивал ту самую брешь. Еще одного поединка на чужой территории он бы в ближайшее время не перенес. Собственные раны не до конца затянулись, так что магия крови Нармо легко бы поддела, выпивая силы. Рычаг не находился, Раджед глядел то на меркнущий орнамент малахитовой башни, то на Сарнибу, над которым уже распростерла крылья смерть. Казалось, даже доносилось заунывное завывание сотен мертвецов, что вечно сопровождали Илэни.

Нет, медлить и скрываться означало погубить Сарнибу и навсегда остаться отмеченным печатью труса. Раджед скинул маскировку, атакуя Илэни в лоб, обрушивая выпад когтей на моментально среагировавшего Нармо.

Янтарный льор встал стеной между врагами и бессильно завалившимся набок Сарнибу. Если бы вмешался чуть раньше, может, их бы оказалось двое против двоих. Вновь губило преступное промедление, какие-то лишние размышления и борьба с самим собой.

Начинался ожесточенный поединок. В конце концов, Раджед тоже накануне измотал противников. От поднявшегося вихря Илэни отлетела далеко по коридору, ударившись о гобелен и сползая на пол вдоль стены.

– Нет! Не надо… – показалось, что донесся шепот Сарнибу. Он еще жалел ее? Этого монстра, который без зазрений совести казнил бы его на месте? Определенно, Раджед столкнулся с кем-то, чье понимание мира находилось в иной плоскости, на грани самоуничижения.

Нармо в это время рассмеялся, совершая выпад, не заботясь о благополучии напарницы:

– Какие люди! А мы как раз тебя искали. Нехорошо так сбегать с поля боя.

– Я бы тебе советовал сражаться молча! – прорычал Раджед, со всей силы врезая по самодовольному лицу Нармо ударом слева, не когтями, а просто крепко сжатым кулаком.

Чародей кровавой яшмы крайне удивленно отпрянул на несколько шагов, хватаясь за скулу и левый глаз, вокруг которого обещал раздуться немаленький синяк. Янтарный льор вложил всю свою ярость, все возмущение, да, именно возмущение за деяния врагов, за их беспощадность. Они не вели войну, они методично истребляли конкурентов, наслаждаясь их мучениями. Да еще они посмели причинить вред Софии!

Раджед оскалился диким зверем, иная ярость давала ему силу, которая сквозь завесу чужой магии призывала ураганы и вихри с пустоши. Она грозила поразить молнией Нармо. Но от этой атаки противник поставил неожиданный щит, точно тоже обладал какими-то скрытыми резервами и секретами, которые не показал в топазовой башне.

Янтарный льор неумолимо наступал, уже не обращая внимания, как багряные лезвия рвут новый камзол. Он оттеснял врага от потерявшего сознание Сарнибу. Нармо желал добить раненого.

«Не бывать этому! Не бывать! Слышишь, София? Я обещал тебе! Я не лгу!» – молча кричал невероятным ликованием внутренний голос Раджеда. Кто-то новый рождался в нем, точно феникс из пепла пожарищ, новая сущность, новое видение мира, новое понимание вещей.

И именно эта огненная птица вновь перенесла на третий слой, раскрасив ярко и отчетливо все необходимые нити, все рычаги. Раджед вмиг увидел, откуда ползут чужеродные заклинания, портившие защиту башни. Но чтобы дотянуться до «рычага» пришлось пожертвовать обороной. Лезвия Нармо второй раз прочертили вдоль едва затянувшихся ран, уже меньше. Раджед почти сознательно подставился под этот удар.

Самопожертвование – вот, что раньше он никогда не испытывал, вот, что вело Софию и Сарнибу. Как же просто, как странно… Тысячи мыслей-ощущений пронеслись в один миг, когда рука дотянулась до заветной нити, схватила ее и оборвала, закрывая портал в топазовую башню.

Змеи тут же заметались, поднялась невероятная какофония звуков, отчего Нармо отпрянул, зажимая уши, как и Илэни. Они не понимали, как так получилось. Они не видели, что произошло. Лишь Раджед радовался, упоенно созерцая мир во всей его красе, со всеми потаенными уголками. Неужели все это видел Страж Вселенной? Да ведь за это не жалко и вечность странствовать из мира в мир!

Змеи с шипением исчезали под сокрушающим давлением башни, которая восстанавливала баланс, вздыхая, как гигантский слон, что погружается в прохладную воду в жаркий полдень. Малахит пел и кружился, вновь распускались орнаменты, даже где-то в библиотеке уцелевшие книги возвращались на свои места. И все это созерцал Раджед, даже не замечая, что сам вновь истекает кровью. Боль тела казалась иллюзорной по сравнению с охватившей радостью: он выполнил обещание. Он понял что-то и для себя, начал понимать, точно приоткрылась завеса.

– Уходим! – непривычно растерянно проревел Нармо, на которого обрушилась магия малахита. Он подхватил оглушенную Илэни и поспешно скрылся в стремительно затворявшемся портале.

Башня постепенно восстанавливалась сама по себе: иссяк запах гари, потух огонь, собирались с пола обломки колонн и барельефов, фрагменты разнесенных на куски статуй. С пола исчезали вмятины и обугленные плеши на паркете. Только хозяин башни почти неподвижно все еще лежал на полу, закатив глаза, уставившись безучастно в потолок.

Раджед подошел к нему и приложил самоцвет исцеления. А ведь их оставалось все меньше, особых камней, которые не просто пели, а еще умели заговаривать раны. Но превращенные в пустую породу многие самоцветы беззвучно плакали, их полный печали шепот янтарный льор распознал, когда ему открылось высшее видение. Эйлис страдал даже больше, чем казалось. Если он и спал, то ему виделись тяжелые кошмары. Боль и скорбь следовали неотрывно за каждым закатом и рассветом. Они же поселились, вероятно, в сердце Сарнибу, который вскоре слабо прошептал:

– Спасибо…

– Это все ради Софии, – выпрямился Раджед, чтобы никто не подумал, будто он посмел проявить сострадание к соседу. Не то время, не те люди: он слишком давно усвоил, что друзья рано или поздно всаживают нож между лопаток.

К примеру, Аруга Иотил спровоцировал восстание ячеда, хотя на тот момент правители официально заключили бессрочный мирный договор. И многие недальновидные и доверчивые чародеи безвестно сгинули, доверившись соседям или мнимым друзьям. А последние триста лет гордые потомки древних родов Эйлиса уже и не помышляли о каких-то тонких политических играх, методично выгрызая друг друга, истребляя в борьбе за последнее, что сдерживало чуму окаменения – бесценные самоцветы. Мертвеющий мир менял помыслы и представления о морали.

– Софья не желает быть с тобой, отпусти ее, – набирал силу размеренный голос Сарнибу, который попытался встать. С зеленого халата исчезали алые пятна, землистая бледность покидала смуглое лицо.

– Сам разберусь! Мог бы и помолчать в благодарность. – Раджед отвернулся к разбитому окну. Мимо лица проплыли щепки, осколки стекла. Они мирно встали на свои законные места, формируя полупрозрачное отражение в квадратиках, перечерченных крестом рамы.

– Только… не убивай Илэни, пожалуйста, – пробормотал Сарнибу. – Она еще может вернуться.

Раджед не осмеливался посмотреть в глаза малахитовому чародею, негромко, но совершенно непоколебимо ответил:

– Этого не обещаю. Кто-то их должен остановить. – Он указал на собеседника. – Отныне я готовлюсь к войне. И тебе советую.

– Что ж, считай, что у тебя есть союзник, – кивнул Сарнибу, растирая затекшие от цепей руки и вправляя разбитый нос, на лечение которого не хватило самоцвета. Слишком мало всего оставалось, близился финал их мира. Но они еще на что-то надеялись или рассчитывали остановить неизбежность.

– Мне не нужна твоя помощь, – небрежно бросил янтарный льор, не слишком-то веря в силу потерпевшего поражение Сарнибу. Или он не сражался по-настоящему с Илэни? Или не догадывался об ее истинной магии?

– И все же… я добра не забываю, – упрямо настаивал малахитовый льор, намереваясь пожать руку. Но собеседник не проявил энтузиазма, снова отвернулся, словно не заметив. Раджед в ответ только слегка кивнул, теперь ощущая, что камзол вновь изорван, а пальцы, прижатые к груди, алеют от свежей крови.

«Ох, досадно. Зачем мне пугать Софию?» – подумал Раджед, поэтому с разрешения хозяина поторопился отыскать в учиненном погроме малахит исцеления, принес его вроде бы для себя, но одновременно передал и Сарнибу.

Магические силы малахита и янтаря не противоречили друг другу, так что отметины от когтей Нармо слегка заросли. Осталось только пятна на кремово-белой ткани рубашки, но их тоже скрыла магия.

Раджед желал вернуться настоящим победителем, уже надеясь оправдаться в глазах непреклонной Софии и снискать ее понимание. Нашлись бы у него верные слова на этот раз? Даже если он перешел на новый уровень видения, даже если в нем теснилась невиданная птица феникс, сумел бы он побороть свою заносчивость?

Сладкий вкус победы вновь опьянял его. Он уже строил планы, как сокрушит обоих врагов. И после таких подвигов он уверовал, что гостья проявит благосклонность и простит его. Так ведь поступила бы любая девушка, которую спасают, ради которой сражаются с врагом. Разве нет?

Раджед сухо попрощался с малахитовым льором, устремляясь в свою башню с полной уверенностью, что уж теперь София по-настоящему примет его.

Глава 12. Лабиринт осознания

В гробовой тишине тронного зала портал открывался с шипением и потрескиванием едва уловимых искр. Софья почти неподвижно сидела на своем прежнем месте, сцепив руки до боли. Время тянулось бессмысленно долго, ожидание измотало так, будто вновь пришлось продираться через джунгли камней в стылую неизвестность. И она давила хуже прочих опасностей.

Портал распахивал призрачные створки не дольше пары мгновений, но почудилось, что пролетело несколько лет: кто собирался явиться в башню? Раджед ли с победой или его враги? И если она жемчужиной приоткрыла портал, значит, Нармо и Илэни тоже собирались с помощью самоцветов попасть на Землю. В ее родной мир! Два монстра, два чудовища! Кошмарным видением пронесся образ своей квартиры, объятой пламенем, разоренной; вид привычной улицы, перепаханной воронками мощнейшей магии. Сумело бы оружие людей остановить алчных льоров?

Девочка вжала голову в плечи, опасаясь увидеть наглое лицо Нармо и маску высокомерия Илэни. Но нет, вновь предстал хозяин башни. Только почему-то радости это тоже никакой не принесло. Скорее призрачный покой за свой дом, но хотя бы что-то. Добраться бы туда, ведь близко, а опять невыразимо далеко.

Софья поднялась навстречу подошедшему Раджеду. Льор выглядел устало и хмуро, на манжетах камзола запеклись пятнышки крови, которые она заметила, когда опустила глаза, чтобы не встречаться взглядами.

Они оба ощущали какую-то неловкость, точно впервые в жизни совершили что-то крайне непривычное. С минуту просто стояли молча. Раджед тяжело переводил дыхание, пытаясь вновь изобразить хитрого лиса. Но ведь и лисы, случается, сильно устают.

– Все! Малахитовый льор жив, как ты и просила, – произнес янтарный льор, преодолевая неуместную паузу, которая резала воздух отдаленным боем часов. Кажется, наставала уже полночь, судя по сгустившемуся мраку за узким окном. Оттуда вновь сквозил ветер надвигавшегося урагана, небо резали грозовые раскаты и ослепляющее вспышки, которые чертили странные тени на землистом лице чародея. Да ведь он и правда смертельно устал!

– С-спасибо, – сдавленно пискнула Софья, до неприятного внутреннего смеха поразившись, как комично и слабо звучит ее голос. Может, она не умела благодарить? Она стояла, низко опустив голову, сцепив руки, только не ведала, на что смотреть, что теперь думать. Раджед же вновь слегка обнял ее за плечи, заставляя заглянуть себе в лицо. С тайной жадной надеждой он требовательно проговорил:

– Видишь? Я сделал, что ты просила. На самом деле, без обмана.

Раджед махнул рукой, превращая портал в экран, на котором отчетливо проступил малахитовый льор. Последний выглядел утомленно, но уже спокойно разбирался в своей разгромленной башне. Софья с ужасом живо вообразила, как в такие же развалины превращается ее собственный дом, как горят любимые книги и памятные фотографии. А уж об остальном и думать боялась. Особенно, когда отчетливо нарисовалась картина, как обугливается семейный альбом, как жадное пламя уничтожает лица и очертания родных и близких. Свадьбу родителей. Детские фото Риты. И стирает саму память о них вместе с сотнями других людей, оставляя в руинах еще один гибнущий мир. Что ж, человечество и само, кажется, стремилось к тому же. Но кто дал на это право двум алчным колдунам, которым не хватило ума сберечь собственную планету?

Соня нервно шмыгнула носом, с трудом сдерживая слезы. Показалось, что только Раджед способен остановить неизбежную гибель Земли. Отчасти так оно и было. Только он обладал порталом в другой мир.

«Спаси Землю, пожалуйста! Я не хочу терять свой дом!» – раздался пронзительный вопль где-то на грани сознания. И эта ее часть хотела бы уже обнять чародея, прося у него защиты от нависшей угрозы. Но то лишь сказывался ужас от «знакомства» с другими льорами.

«Если бы он разрушил зеркало, то никто бы не пострадал! Ни я, ни Рита!» – беспощадно оборвала Софья, строго напоминая себе, из-за кого она попала в эту игру сумасшедших магов. Она вновь поглядела в зеркало, успокаиваясь: Сарнибу остался жив. Это заставило слабо улыбнуться.

– Теперь-то ты мне веришь? – мягко поинтересовался янтарный чародей, очевидно приняв проявление эмоций на свой счет.

– Верю, – кивнула Соня, но тут же мотнула головой, со всем возможным спокойствием добавляя: – Верю, что вы спасли Сарнибу.

Софья хотела бы найти в себе хотя бы толику чувства благодарности. Но его затмевала черная клякса проступка. Ведь человек, что стоял перед ней, пытаясь заключить в объятья, только недавно похитил ее младшую сестру. Соня открыла в себе одну неприятную черту: оказалось, она не умела прощать. А, может, он пока не заслужил.

Где-то часы продолжали отмерять удары, расходясь по звучанию с нестройной симфонией грозы, которую природа не наделила чувством ритма. Человеческие же изобретения порой слишком монотонно ему следовали. Софья чудилась себе маятником, стрелкой часов, что бродит по кругу, страшно опасаясь сбиться с верного хода.

Раджед же представал грозой: то пугающий до потери сознаний гнев, то граничившая с одержимостью нежность сменялись в нем, боролись, точно отдаленные и близкие громовые раскаты. Но он тоже молчал, не находя, что сказать. Похоже, он ожидал иного приветствия. Софья так и не придумала, что делать, как заставить вернуть Риту. Изощренные слова лести и коварства, к которым порой прибегали женщины, кажется, миновали стороной ее разум. Впервые она корила себя за то, что так и не научилась лгать.

Так они и стояли еще некоторое время, по крайней мере, бой часов закончился, лишь гроза наступала все ближе, ветер ломился в башню через бойницу. И вместе с ним в душе девочки вновь нарастал невыразимый протест.

Соня не сбрасывала ладоней льора, которые заключили в свои объятья ее покатые плечи. Но глядела в сторону, куда-то в стену, точно внимательно изучала на гобелене изображения львов с русалочьими хвостами. Да пока она ждала, успела выучить каждый сантиметр зала!

Версии, одна страшнее другой, истерзали ее, как стая хищных птиц. И какая-то часть души хотела просто по-человечески отблагодарить янтарного чародея, хотя бы за то, что он спас Сарнибу и не намеревался захватывать Землю. Но то осталось лишь в метаниях истрепанного рассудка. Стоило только вспомнить о том, что где-то в башне затерялась ее сестра, как волна гнева отрезвляла и отвращала от так называемого освободителя. Он же все и устроил!

– Отпустите нас! – только твердо проговорила Софья, вновь пристально глядя прямо в глаза. Эти медовые пропасти, в которых сиянием молний отражались отголоски какого-то безумия, но все же не зла. Ночным кошмаром возникло воспоминание о взгляде стервятника Нармо, холодный прагматичный взор беспощадного дельца. Такие читались у некоторых политиков и матерых преступников, которых иногда показывали по телевизору. Ни пощады, ни размышлений о высоком, как будто тело вовсе не содержало души. Раджед показался теперь совсем иным, но лишь из-за того, что другие оказались хуже. Точно в какой-нибудь сказке: сначала прилетал змей о трех главах, а потом чудовища с девятью или двенадцатью. Но разве это делало первого монстра меньшим злом? Хотя назвать его чудищем теперь просто язык не поворачивался. Он оказался человеком.

– Ты не хочешь остаться даже после того, как я спас тебя? – упрямо нахмурился Раджед, рассеивая слабо зарождавшиеся намеки на понимание со стороны Софьи. С гулом грома в голосе скрылся потаенный рык, словно ответы нашептывали насмешливые львы да грифоны с многочисленных гобеленов, барельефов и кованых замков.

– Но это из-за вас Илэни пленила меня! – Кулаки Сони невольно сжались. Она скрестила руки, будто закрывая свое сердце, чтобы молчало перед этим существом, чтобы он не разгадал ничего из намерений пленницы.

Раджед плотнее сжал пальцы на ее плечах. Хищным зверем он потянул воздух, тонкие губы превратились в одну недовольно искривленную линию.

– Вот же самодовольная гордячка, – процедил он сквозь зубы. – Вы обе. Всегда знал, что не стоит с такими связываться. Но нет – передо мной еще одна.

Чародей резко отстранился, как будто отбросил от себя Софью, всплескивая разочарованно руками. Он отошел в противоположный конец зала, пристроил возле трона трость. На миг показалось, точно пошатнулся, однако с манерным изяществом и непринужденностью схватился тут же за подлокотник. И вновь приблизился к гостье-пленнице, точно ничего не произошло. Если бы это укрылось от взгляда Сони!

Значит, не такой уж всесильный и непобедимый оказывался льор. Он снова таился перед ней, показывал себя как будто в самом выгодном свете. Конечно, вот он, герой-победитель, явился получить свою награду. Наверное, ждал, что она бросится ему на шею с визгом восхищения. Так ведь показывают в слезливых фильмах. Так проще и логичнее всего, казалось бы. Но куда деть ту темную его сторону, которая позволяла совершать бесчестные вещи? Манипулировать, заманивать, угрожать, даже мучить и ставить перед выбором «покорность или смерть»? Нередко смелые воины в быту жестоки.

Софья не испытывала никакой потребности как-то еще говорить «спасибо». Странно, но получалось, что она тоже его обманула. Если она обещала проклясть, то что же полагалось, когда он внял ее мольбе? На этот случай она ничего не придумала.

Великодушный человек помог бы от чистого сердца, но к таковым Раджеда не удавалось причислить. Но ведь… он рисковал своей жизнью. И, кажется, получил раны.

Да зачем же он опять таился перед ней? Зачем ничего не говорил стоящего? Она же чувствовала, что он изменился за короткое время, как и она, но никак не показывал это. Потому Соня с трудом верила своим предчувствиям, которые метались, словно ласточки перед ураганом, словно райские птицы, лавируя между когтей воронов. Черные злые птицы сомнений подсказывали, что именно из-за артефакта Раджеда мир Земли находится в опасности. Вновь мелькнул дикий образ сожженной фотографии, убитых родителей, разоренной планеты. Вновь в груди сжался бесконечно тоскливый вой бессилия.

– Я не хочу оставаться, здесь страшно! – совершенно по-детски воскликнула Соня, не в силах сдерживать панику. – Илэни объединилась с Нармо! Они нападут на эту башню и тогда… попадут в мир Земли!

Раджед встрепенулся, но в ответ только надменно рассмеялся:

– Кто им позволит? Я сильнее их обоих! И я готов бросить весь Эйлис к твоим ногам!

Но крайне бледное лицо и впалые глаза служили не самым лучшим доказательством его наигранно самоуверенных слов. Он бродил по залу, непривычно ссутулившись, точно усталый призрак, то отдалялся, то подходил, выныривая из вязкого полумрака. О нет, он прекрасно понимал силу врагов. Он уже второй раз сражался с ними за какие-то сутки и, вероятно, бессчетное число раз за минувшие века. Соня задумывалась, как же тяжело четыре сотни лет обитать в каменеющей башне в состоянии постоянной войны, ждать, когда случится новая атака. Она бы не выдержала.

– Мне не нужен Эйлис, – ее голос сорвался в неубедительный сиплый шепот. – Я хочу забрать Риту и вернуться домой. Я и так предупредила вас об опасности. Позвольте нам теперь уйти!

Раджед же в ответ бешено осклабился:

– Значит, хочешь еще побродить по башне? Второй раз наружу я тебя не выпущу, от тебя одни проблемы. Или ты наивно считала, будто сама сбежала?

Он подлетел к собеседнице, ожесточенно встряхивая ее за плечи так, что у девочки в глазах потемнело. Еще бы чуть сильнее – и, наверное, вышиб дух.

Да, он ожидал иной встречи, иного приветствия. Может, хоть какого-то проявления нежности. Не получил, вновь что-то пошло против его плана. Раз от раза показывалась его оборотная сторона, как неприглядная изломанная «изнанка» его башни.

– Ну, что? Что еще тебе показать? Ты видела великолепие, ты видела уродство Эйлиса! – хрипел его голос, а потом льор резко отпустил ее, почти отшвырнул от себя.

– Просто… отпустите нас домой, – горестно качая головой, всхлипнула Соня. Казалось, что между ними происходит поединок, беспощадно сцепились непримиримые души. Слова вместо выстрелов – меткие стрелы.

Башня вдруг подернулась разноцветными отблесками, двери растворились, рассмеялись пастями гигантских саванных кошек. Пространство свернулось, исковерканное калейдоскопом смешения стен, пола, потолка, как в водовороте. Больше не существовало ни картин, ни украшений, ни магических светильников. Все кружилось в едином колыхании созданной ловушки, перекатывалось зеркальными мороками. Неведомая сила утащила Софью прочь от льора и от тронного зала, почудились даже мерцающие цепкие путы. Блеснули линиями – и угасли, отпустив.

Пленница очутилась в совершенно незнакомой обстановке, среди роскоши очередного зала, но обнаружила себя стоящей на потолке: позолоченная мебель парила наверху.

– Домой? Нет! Ты будешь скитаться вечно в лабиринте комнат, пока не поймешь! – звенел голос Раджеда. Сам он скрывался, но тень его стелилась злой энергией из каждого угла, гасила яркость искрящегося светового шара, отслаивала нити от пышных гобеленов.

– Пойму что? – возопила бесстрашно Софья, кипя от возмущения: – Что вы самый безумный и подлый льор? Что вы хуже Нармо и Илэни? Вы этого хотите?

Казалось, они практически научились понимать друг друга. Но снова он сорвался в бессмысленную игру жестокости. А, может, намеренно отдалил от себя, чтобы смирить опасное пламя собственного гнева.

– Кто ты такая, чтобы знать, чего я хочу? Ты! Сначала я решил, что ты другая… Но ты ничего не понимаешь! Я не ожидал от тебя такой жестокости! Да, пожалуй, я покажусь тебе не лучше Нармо, но и ты не добрее Илэни, – после некоторой паузы отозвался Раджед.

– Другая… И в чем я должна быть другой? Вы похищаете мою сестру, отправляете меня на рудник, меня похищают ваши враги! Я должна благодарить за это?! Из-за ваших врагов чуть не погиб Сарнибу, который по-настоящему спас меня. Он не просил ничего! Он настоящий герой, а не вы! – Софья погрозила пустоте комнат кулаком, уже не задумываясь о хитростях и ужимках. Ее единственное оружье – правда.

Льор замолчал, точно действительно задумался, а, может, копил силы для новой тирады бессмысленного бахвальства и любования собой – «смотрите на чудо-воина, спасителя юных дев». Соня только негромко фыркнула, как домашняя кошка, грозно выгнувшая спину перед тигром. Да сколько шерсть ни топорщи – сильнее не стать. Неужели все начиналось по второму кругу? Но хотя бы не на руднике, не среди умирающих цветов и плачущих самоцветов.

Перед ней простиралась анфилада, но очертания ее терялись в обманном пространстве зеркал по оба края. Если еще там обретались зеркала, а не иная магия, не густой туман новых ловушек.

– Раз ты самая умная, попробуй сама найти сестру, – загудели вскоре нескончаемые стены. Они как будто возвещали, что тонет гигантский корабль. Хрупкий плот слабой доброты в бескрайнем море борьбы, от которой каменели сердца, увядали яркие лепестки. И лишь призраки стеблей мерцали во мраке проржавленных «Титаников», стеная со дна оборванными историями сотен жизней. Много ли надо, чтобы возненавидеть? Лишь несколько поступков, лишь пару раз предать, сковать саркофагом недоверия и неискренности.

Софья со слезами злости на ясно видящих глазах мерила шагами комнату, радуясь, что хотя бы не околеет от холода. Ей почему-то вспомнился какой-то справочник по самообороне: главнейший фактор победы – воля. Если бы этот закон действовал и в чужом мире. Но если янтарный льор уцелел в топазовой башне, значит, и она не намеревалась проигрывать. Да легко сказать, делать надо! Соня двинулась к двери, переступая через высокий витой порог, который раньше венчал створки под потолком.

– София! – прозвучал внезапно его голос, почти навзрыд, больно резанув по затворившему ворота сердцу. Льор сожалел о своем поступке? В который уже раз! И что он намеревался доказать ей? Или испытывал ее? Или считал, что она боится лабиринтов? Да ей после темницы топазовой чародейки любой страх представал притупленным, любая фобия – игрой тех, кто привык к безопасности.

– Меня не сломить этими дешевыми уловками! – бессильно сказала она, блуждая дальше по башне, как по лесу. Пространство менялось, ломалось и стачивалось, точно им управляла больная фантазия мага. Софья теряла ощущение времени, удивляясь, что часы по-прежнему отбивали удары. Время не механизм, время – песок, который уходит на свободу, едва разобьют стеклянные колбы.

– София… – вздохнул льор гулом отдаляющейся бури, затухающего смерча, тлеющего костра, что обращает в золу тонкие ветки, уничтожая жадностью пламени и себя.

«Что «София»?! Самому от себя противно?» – передразнила Софья, надеясь, что ее мысли не читают. Впрочем, вслух она не говорила лишь потому, что уже не надеялась достучаться до чародея.

Пленница прошла сквозь еще один зал, и еще один – и вдруг остановилась, как вкопанная. На нее уже в третий раз с перевернутости мозаичного панно таращились одинаковые опрокинутые звери. Улыбки львов чудились их плачем. Зато существа, отдаленно напоминавшие гигантских змей, ехидно ухмылялись, хотя изображалось их пораженье от мощных когтей.

Соня перевела взгляд на мебель и некий фамильный портрет – те же образы, те же линии. Она помотала головой, как в мелькании картинок одного из бредовых снов. Больше ни в чьей башне не случалось таких искажений и загадочных фантасмагорий. Софья обошла несколько раз вокруг мерцавшего светового шара, осматривая каждую деталь, убеждаясь, что прошла три раза одну и ту же комнату. Лишь потолок под ногами поскрипывал шахматной черно-янтарной очередностью квадратов.

«Да это вообще пол! – поняла Соня, постучав носком обуви по мраморной плитке. – Раджед, сколько можно меня дурить такими фокусами? Или ты ждешь, что я стану такой же ненормальной?»

Может, он и правда выжидал, когда ее сознание настолько истончится, что примет любую ложь, любую ересь, отринув привычные основы мирозданья. Софья почувствовала накатывающее удушье, жаркой волной проходящее через тело, липнущее испариной к спине. Не выбраться, не вырваться. А ведь так близко… Портал услышал ее мольбы, пропускал в родной мир. Теперь же на голову сыпались лишь новые испытания. Соня с трудом несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Не время для паники, нельзя!

Она подошла к одной из двух дверей, осмотрела стены вокруг: по правую руку висел на золотых шелковых обоях портрет. По левую – приклеилась к потолку вычурная ваза. Нога переступила порог, Софья выглянула опасливо в другую комнату, оставаясь в предыдущей, убеждаясь, что они совершенно идентичны. Точно сбой программы, точно ошибка в матрице, замкнутый алгоритм без точки выхода. Раджед пустил ее по бессмысленному кругу, точно выжидая, когда она разделит его помутнение, потому что у здравомыслящего не хватило бы воображения на такую искусную пытку.

– Что-то не так? – донесся его насмешливый голос, пока Софья облизывала пересохшие губы, не двигаясь с места. Вскоре она переступила порог зала, отмечая, что предметы-ориентиры обретаются на тех же местах, только в противоположном конце помещения.

– Нет-нет, льор, все «замечательно», – отозвалась с не меньшим ядом Соня. – Чего вы добиваетесь на этот раз?

Она быстрыми шагами пересекла зал, но потом вернулась, направилась к другой двери, из которой вроде только вышла. Пробежала насквозь еще одну комнату. Такую ловушку могли бы сочинить и без магии, просто фокус, несколько похожих гигантских изукрашенных камер-тюрем. Или нет… Она, наверное, уже в сотый раз прошла через те же двери. Но заметила, что предметы поменяли свои места, хотя все так же мозаичное панно плакало львами и ухмылялось змеями. Только крупные картины на шелковых лентах висели теперь по центру над диваном.

Они изображали два портрета – мужчину и женщину в старинной одежде, которая не существовала на Земле, наверное, ни в одну эпоху. Отчего-то Соня заинтересовалась, кто на картинах. До этого позолоченные рамы служили только меткой в ее поисках выхода. Теперь же некой тайной веяло от одухотворенных лиц, которые в перевернутости восприятия показались чем-то похожими на Раджеда, необычностью заостренных линий.

– Это лабиринт осознания, – донесся тяжкий вздох чародея, и Софья невольно догадалась, что ответ ищет сам хозяин башни. Как знать, может, повторяющаяся комната когда-то снилась ему самому в кошмарах. Вероятно, он многое пережил в своем опасном мире. Многое… ожесточившее его. С портрета внимательно смотрел похожий на него маг, и вскоре удалось разобрать перевернутую подпись с именем и титулом – покойный отец льора. И рядом не замечалась раньше женщина неземной красоты с ясными честными глазами цвета янтаря – покойная мать. Что-то больно сжалось в сердце Сони, страх потерять семью вновь усилился. И обожгло, что сам льор тоже не из каменной породы родился, не из самоцветов. Человек из плоти и крови, который когда-то, наверное, тоже любил своих родителей, и его любили. От ненависти не оставляют на долгие века портреты на шелковых лентах. Но что-то произошло, что-то… оставившее в одиночестве среди окаменения. Одиночество хуже чумы выедает трепетную душу.

Софья почти в оцепенении смотрела на мать льора, не веря, что такая женщина способна воспитать настоящее чудовище, захотелось рассмотреть ее неперевернутый образ. И в тот миг Софья вспомнила, что только в башне Раджеда удавалось гулять по потолку и стенами. Он явно смеялся над физическими законами. Она подошла к стене, уже не с наскока, не в прыжке, а спокойно ступила на шелковые обои, лишь слегка удивляясь, как кроссовки не оставляют грязных следов. Пространство комнаты закружилось: потолок и пол вставали на законные места, вновь под ногами отзывался холодной твердостью мрамор.

Софья же неотрывно следила за портретами, чтобы не потерять ориентир. Взгляд матери льора казался в тот миг путеводной звездой. Одухотворенное молодое лицо не лгало, ни один художник не сумел бы скрыть за маской доброты пустого злого человека. Как странно… странно было сознавать, что льор тоже человек, по-своему, наверное, очень несчастный.

Но стоило отвести взгляд от портретов, как вновь сковывал гнев: никакая душевная рана не давала ему права так распоряжаться судьбой несчастной пленницы. Никакой по-настоящему добрый человек не стал бы похищать маленькую девочку в качестве приманки. Вероятно, Раджед тех времен, когда в башне кипела жизнь, давно умер, окаменел вместе с кораблем с рудника-причала. И от того не возникало к нему жалости. Прошлое оставалось в прошлом. Поступки в настоящем – вот цена человека, вот мера его. О прошлом можно сожалеть или раскаяться за содеянное. Но вместо того они вновь наткнулись на взаимную неприязнь, Соня вновь попадала в его недобрые игры. И все же…

В лабиринте загадочных комнат всегда оставался выход! Словно Раджед испытывал ее, проверял, насколько она умна. На этот раз Софья раскусила хитрое устройство фальшивой анфилады: стоило лишь вспомнить, что расположение потолка и пола имеет значение. Порог дверей обретался теперь на законном месте, с панно смеялись тонкими губами витиеватые львы и корчились поверженные змеи. А за дверью виделся новый зал иного цвета, бледно-молочный, словно жемчуг.

Стоило опасливо пробраться в него, как плечи хлестнул холод, пространство подернулось разноцветными бликами, точно заискрился гигантский алмаз. Двери моментально заросли стеной, исчезли четкие очертания. Льор изменял облик башни, как того желал, заключая в новую ловушку-головоломку. Он вновь изматывал ее, испытывал, и на этот раз мучением представил встречу… с самой собой.

Лицо утонуло в бесконечных отражениях: теперь пол, потолок и стены обратились в сплошное зеркало без стыков и возможности зацепиться хотя бы за какую-то мимолетную деталь. Стекла выстроились бесконечностью, в которой тонули очертания щуплой ссутулившейся девушки.

Сознание Сони не сразу приняло, что это она, это ее отражение, сотни раз повторенное, даже не искаженное. Она поежилась, озираясь в поисках выхода или подсказки. Но со стен растерянно хлопало глазами свое лицо, сужая пространство, доводя до головокружения. Софья взмахнула рукой – и сотни ее копий повторили жест; приоткрыла губы, поперхнувшись воздухом – и множеством клонов согнулись такой же нелепой дрожью.

Время ощущалось отдаленно, лишь пробегал мурашками хлад, исходивший от серебрящейся поверхности. Лучи света погружались в путы взаимных отражений. И среди них слабо брыкалась, как муха в паутине, одинокая пленница льора. Они повторяли за ней малейшее движение. Которая настоящая из них?

Она припоминала историю, рассказанную одним из учителей в школе: будто в давние времена какому-то дворянину изменила его возлюбленная, и в наказание он запер ее в комнате с зеркальными стенами. Через неделю она сошла с ума.

Этого же добивался Раджед? Лабиринт осознания… Вот, где начиналась настоящая ловушка. Не рудник, не мучения тела – только сотни зеркал. Софья сглотнула желчь подступившей дурноты, закрывая лицо руками, чтобы не потеряться в этом бесконечном пространстве.

Откуда Раджед ведал, что она ненавидела зеркала? Боялась их, хотя в ее комнате родители беспечно установили самое большое, во весь гардероб. Но мимо него удавалось всегда проскальзывать быстро, игнорировать, как слишком привычный элемент интерьера. Софья не любила свое отражение, вечно теряясь в вопросе, чье это лицо, чьи глаза. Каждый раз что-то болезненно теряло синхронность в мыслях: кто-то из зеркала и кто-то живущий – разные люди. Обманная хрупкая оболочка, молодая, притягательная. И тяжелый камень размышлений и разочарования в людях, который, казалось, вечно лежал на сердце. Разные существа. Совершенно разные.

Соня лишь больше разозлилась на Раджеда: даже если он не ведал о ее тайной фобии, то делал ей снова больно. Он снова мучил, не получив должной благодарности. Да, она в отчаянии попросила его защитить Сарнибу, но она не клялась, что ради этого останется в башне. Никто не имел права распоряжаться ею как вещью! Но ведь… и льор не был обязан слушать приказ какой-то девчонки.

Софья сдвинула брови, оскаливаясь. Клоны отражений повторили, отчего лицо вновь исказилось, застыло нейтральной маской. Смотреть на эти множество раз повторенные гримасы? Бессмысленно. Пленница приблизилась к одному из зеркал, пробуя его на ощупь, но стекло оказалось непроницаемым и гладким. В душе у Раджеда тоже стоял какой-то зеркальный барьер, который отражал лишь проекцию его собственных мыслей, не пропуская воззвания других. А, может, так у каждого. Каждый заперт в своей зеркальной комнате.

Соня ступила с опаской на зеркало, поднимаясь по стене и проходя по потолку. Хотя кто разберет, когда законы гравитации не действовали, да и обстановка совершенно не менялась. Зеркала, зеркала – острые пики взоров с той стороны, осколки собственных сущностей. Смещенное восприятие окутывало прозрачным саваном, холод нависал равнодушием. Софья ощупала все стены, каждый угол, старательно игнорируя свои отражения, но они все подступали, выискивая ее, вытаскивая, заставляя это странное существо из головы принять, наконец, что еще тащит на себе сосуд из мышц и костей.

Софья ненавидела собственное тело, этот хрупкий предмет необходимого быта, это несимпатичное во многих проявлениях свидетельство земной жизни. Зеркала и видеосъемка слишком откровенно напоминали, что у души есть еще вместилище. А вырваться бы! Лететь, расправляя белые крылья. Но белые ли? И куда лететь? Софья бессильно прислонилась лбом к зеркалу, тяжело дыша, словно пробежала кросс на короткую дистанцию. Она осознала: из этой ловушки выхода нет. Льор выжидал, когда она взмолится, когда предмет женского тщеславия сведет ее с ума. Но она решила принять это испытание, уже ради себя, коль скоро ей обещалось какое-то осознание. С горящими презрением глазами она узрела себя посреди тысяч танцующих призраков, холодных виллис. Соня укусила себя за палец, намеренно до крови, отрезвляя.

«Какое жестокое лицо, – прочертила она алый след на безупречной белизне. – Это я? Может, в чем-то он и прав. Он уже дважды рисковал жизнью ради меня, а я только обвиняла его. Но я не умею прощать. Жестоко!»

Софья сжала зубы, всматриваясь в свое отражение, показавшееся в высшей мере отчужденным. Какое-то холодное, хоть и юно-нежное лицо уставилось на нее из потусторонней глубины. Зеркало крало образы, танцевало тенями. И страшнее нет, чем встретиться со всех сторон с самим собой, с этой телесной оболочкой, которую носить короткий или длинный срок. Так наполняла ли ее душа?

Софья металась от зеркала к зеркалу, не находя ни двери, ни окна. И в этом пространстве звенели собственные мысли и чувства, двоились и троились разные рубежи собственного образа. Казалось, что она совсем не знает, кто это, что за картины летят на нее. В лживой глубине стекол маячил какой-то человек, один из многих, за которыми она всегда отрешенно наблюдала. Да, она всегда лишь рассматривала, как копошатся другие, как мимо нее течет людская жизнь. А кто ж она? Королева среди призраков? Тайный созерцатель великих печалей мира? Без собственной судьбы, без желания выбирать, чувствовать. Проще замкнуться на мысли, будто стоило родиться в другие эпохи, уйти на страницы книг. Глупости. Какие же глупости. В других эпохах будто было лучше!

Она… затворенная в своей раковине, как будто боялась себя, опасалась совершить ошибку. И ничего не делала, никому не доверяла, обо всех думала хуже, чем они оказывались. Да если бы… Люди раз от раза разочаровывали ее, как и Раджед теперь.

Нет-нет, ее вела правда, а не кривда зеркал, она слышала где-то в отдалении пение самоцвета, что составлял волшебный саркофаг над Ритой. Узнать бы, за какой из стен. Соня закрыла глаза, уже не обращая внимания на зеркала: пусть отражения кружатся без нее. Лабиринт осознания, чтобы увидеть себя под разными углами, но узреть вовсе не то, во что желал превратить ее льор. Она шла за сестрой, она желала спасти.

Песня самоцветов звала ее. И пусть тело поймал однотипный кордебалет отражений, душа рвалась прочь из ловушки, разрывая кожу, точно сквозь сведенные лопатки проступали крылья. И в тот момент она ощутила, как жжется между ключиц жемчужина. Как же она забыла!

«Жемчужина и нож. А может и получится, – пронеслась молния надежды, но тут же раздался раскат гнева: – Ты меня достал!»

– Ну, хватит! – непроизвольно громогласным эхом прозвучал голос Софьи. – Хватит.

И в тот миг зеркала пали, рассыпались вихрем осколков, подхваченные неведомой магией. Они не причиняли вреда, их разбрасывали в разные стороны незримые прозрачные нити, линии. Соня не ведала названий, упоенная созерцанием.

Наваждение растворилось: вновь предстал зал с молочно-белыми шелковыми обоями, нежилой, с зачехленной мебелью.

– Нет! Будь ты проклят, Иотил! Это твои уловки! Жемчуг! София! – тут же раздался нечеловеческий рев, который словно подхватили все чудища с картин и мозаик. Они выражали волю хозяина, шипели и выли на сбежавшую узницу.

Соня гордо выпрямилась, почудилось, что и впрямь за спиной распростерлись крылья, которые несли ее через десятки новых залов на зов самоцвета. Она постепенно училась различать их голоса. Они говорили, когда открывался вещий слух.

Сарнибу был прав: управлять нельзя, это преступно, возможно лишь договариваться. Но Раджед этого не понимал, он наверняка преследовал, и скользкий страх сцеплял на ногах подлые путы. Гнев чародея обещал обрушиться куда большей силой, чем несмелые попытки девочки с Земли обрести магию. Но если бы янтарный льор ведал то, что она прочла в библиотеке Сарнибу! Кажется, именно эти заветные свитки и фолианты ускользнули из книгохранилищ благородного рода. Если бы… Но сожалеть о его незнании не хватало времени.

Соня терялась в переплетениях дверей и галерей, надеясь, что перед ней никто не выскочит из стены. Впрочем, плох хозяин, который не знает до мелочей своего дома. Стоило приблизиться к комнатке, где все громче звенел самоцвет саркофага, как, наверное, с потолка спрыгнул диким тигром льор.

Софья созерцала пламя в его расширенных глазах, разве только во рту не проступали клыки. Колдун взмахнул рукой с тростью – и вновь пространство закружилось, пол и потолок поплыли неровными линиями, меняясь местами, закручиваясь протуберанцами.

Пленница непреклонно остановилась напротив него, скрестив руки, прикрывая жемчужину. Она только разочарованно покачала головой, даже без слов осуждения. Ей уже так надоела эта игра, что не оставалось сил даже для страха. И, кажется, его отрезвил этот ненормальный покой. Раджед мотнул головой, сжимая кулак возле сердца, прикрывая устало глаза, шепча:

– Хватит! Больше никаких иллюзий.

Что-то щелкнуло взорвавшейся петардой, стены с изумлением поспешно поползли на свои законные места, восстанавливая узор кирпичной кладки.

– Вы это говорите себе? – колко заметила Софья. Мстительная злость все плотнее охватывала ее при виде мучителя. Лопатки больше не сводило от чувства незримых крыльев.

Раджед растерянно приближался к ней мелкими шагами, теребя жабо рубашки, точно ему не хватало воздуха. Льор хрипло продолжал, не забывая одновременно о неизменном лукавстве изречений:

– Да! Вот он я весь, перед тобой. София… Я ведь спас тебя.

– Спасли? Да… Вы отправились за мной в башню Илэни, – все так же непреклонно перебивала Софья. – Я благодарна за это. Отдельно за спасение. Но ведь это вы затащили меня в свой мир! Вы не говорили, как здесь опасно!

– Опять на «вы»… – вздохнул Раджед, уставившись куда-то в стену сумрачной галереи, точно там происходило неслыханное действо. Он помолчал, точно ломая себя, свою едкую гордыню, наконец, проговорив: – Да. Не отрицаю, уже не отрицаю. Эйлис – опасное место.

Софья прислушалась, ей померещилось, что она встретилась с настоящим Раджедом, а не его парадной маской, не его игрой на публику. Но артист продолжал свою трагикомедию на сцене сломанных судеб.

– Но неужели ты не чувствовала, что именно этот мир звал тебя с детства? – Льор подошел к ней, но Соня отступила на шаг. – Я недавно это понял.

– Чувствовала, – призналась она, ощутив безотчетную горечь. – Но даже если так, я здесь не нужна. К тому же, откуда мне знать, что вы снова не лжете?

– Насчет спасения? Ты не веришь, что я сражался ради тебя?

Раджед задрожал от негодования. Он рванул яростно камзол и рубашку, срывая застежки, зазвеневшие позолоченными завитками по равнодушным плитам. Слегка обнажилась мускулистая жилистая грудь… вся перечерченная едва зажившими, кое-где кровоточащими глубокими порезами, точно исполосовал огромный дикий зверь.

– Вот это не доказательство? Думаешь, я сам их нанес? – прошипел ожесточенно Раджед, поспешно прикрывая рубашкой свидетельства поединка, горестно отводя взгляд. Может, он заметил, как побледнела Софья, может, уже не надеялся докричаться до нее. Они говорили на разных языках. Хоть магия переводила каждое слово, она не доносила смысл своевременно.

Теперь же Софья остолбенела, почудилось, что за шиворот вылили водопад ледяной воды. Она еще никогда так близко не видела столь жутких ран с припухшими краями. Она с трудом представляла, какая боль сопровождает каждый порез, лишь догадываясь. Казалось, она бы не выдержала такой муки. Максимум, что доводилось пережить ей – это разбитые коленки и ссадины. Вот еще Илэни полоснула по щеке. Но здесь же… Точно полотно, на котором сама жизнь начертила цену смертоносных поединков.

Грудь исполосовали пять глубоких борозд и еще бессчетное количество мелких. Софья впервые видела так много ран. Ее отец никогда и ни с кем не дрался. Честно признавался, что, во-первых, против таких методов, а во-вторых, просто не предназначен для драк. Казалось, что Раджед со всей его утонченностью и манерностью тоже не создан для прямого противостояния. Она ошибалась, слишком беспощадно не верила.

– Не сами, простите, – пробормотала смущенно Софья. Ее обжигал невероятный стыд за то, что она даже не сказала по-человечески «спасибо» за помощь малахитовому льору. А ведь будь Раджед чудовищем, он бы просто грубо заткнул ее, не стал откликаться. Но он прислушался без всякой выгоды для себя. И победа над врагами далась ему нелегко. Пять шрамов наискосок – чуть более старых, и еще три – совсем свежие, незалеченные. С них сочились рубиновые капли и прозрачная лимфа.

Софья невольно потянулась к ткани рубашки, чтобы рассмотреть пугающие следы, которые отрезвляли ее, отгоняли то темное и жестокое, что выглядывало недавно из зеркал. Дыхание перехватило еще раз, когда она воочию узрела, какой ценой льор удерживал все эти годы власть, какой ценой отправился за ней. А ведь мог бы и бросить в темнице у Илэни и Нармо, наплевать на судьбу малахитового льора. Все же ради «вещей» не идут на такие жертвы.

– Да, Софья. Я не такой всесильный, каким хотел бы тебе казаться. Да, иссякни мои самоцветы! – выругался Раджед, встряхивая гривой, восстанавливая застежки, переводя тему разговора: – Сарнибу перехватил тебя буквально параллельно. И я ему благодарен теперь. Признаю.

– Но все же… – прошептала Соня, все еще непроизвольно сжимая край лацкана камзола. – Вы бы не пострадали, если бы не увлекли меня в этот мир, если бы не похитили Риту.

Раджед вздохнул, не смея взглянуть в глаза. Они застыли изваянием печали, пристыженности, остатков неприязни, глупых сожалений об ошибочных суждениях.

– Риту… Признаю, я был не прав, – сдавленно отзывался льор, но экзальтированно воззрился на собеседницу: – София! Я впервые признаю свою неправоту! И все это ради тебя! Если ты не остаешься, то оставь мне на память хотя бы… прощальный поцелуй.

Софья вздрогнула всем телом, отступая, точно человек вновь обращался в дикого зверя. Или… или это все ее отвращение перед своим телом? Перед этой бренной тяжелой оболочкой? Нет-нет, ее не следует брать в расчет, даже если бросило в жар. Лишь от возмущения, не более. «Прощальный поцелуй», «прощальный»… Как весны перед наступлением вечной зимы, как отблеск рассвета в стране вечных сумерек. Сердце сжималось незнакомой болью. Но если «прощальный», значит, ее отпускали? Хотелось бы вновь поверить в него! Вновь поверить, что не умерло благородство в этом мире разочарованных.

Раджед стоял посреди коридора, потерянный и невыразимо одинокий, словно проиграл, а не вышел победителем в битве с сильнейшими чародеями. Он почти в отчаянии смотрел на Софью, забывая обо всех масках. А что же она? Она боялась, но одновременно не желала показаться бессердечной. В память навечно врезались его раны, отчеканились образом, что обещал повториться в кошмарах. Вот она – борьба, вот она – война. Чародеев ли… Людей ли. Шрамы уж очень похожи.

Софья долго глядела на Раджеда, созерцала опять свое отражение, но уже в теплых безнадежных глазах. Не зеркало, не лед.

Воздух покинул мехи легких, как перед прыжком в бездну. Софья подалась вперед и торопливо клюнула Раджеда в щеку возле тонких губ, точно обожгла. Их обоих… Ее окутал запах пряностей, она почувствовала вкус его тонких губ. Как странно – никакого отвращения. Все слишком странно!

– Этого достаточно? – растерянно отскочила она, как испуганный зверек, что прячется в нору, как жемчужина, что захлопывает перед бурей створки раковины. Раджед застыл, как в бреду, рассматривая Софью, качая головой:

– Ты – палач. Мучаешь меня больше, чем Нармо и Илэни.

Его слова резали камни. Казалось, изойдут росой булыжники, не выдержав соленой горечи, что пропитала каждое слово.

– Простите… я не могу, – всхлипнула Софья, взмолившись: – Отпустите!

Она сжималась беспомощным комочком, ощущая на себе как будто клеймо. Ей казалось, что уже никогда и ничего не станет прежним, точно волна прошла сквозь нее, опрокинула и закружила, стирая прежний образ спокойствия и отрешенности. И она не понимала, что испытывает. Наверное, отвращение! Ведь любви нет, ведь не так расписывают поцелуи в книгах. Но она поддалась моментальному порыву сожаления. И ее бросало в жар.

– Ты просто боишься. Саму себя, – говорил уже почти мягко Раджед, видя ее панику.

– Нет. Я не останусь, – вскинулась загнанной ланью Софья, устремляясь дальше по коридору. Никакие ловушки больше не существовали, но мир вокруг расплывался, пол под ногами плясал. И сдавленный крик вырывался слабыми всхлипами.

Не это важно, когда звал самоцвет, не это должно терзать, когда оставалось совсем немного до портала! Но как отделаться от памяти о шрамах и едва различимого вкуса поцелуя, этого оттиска специй, этого ощущения кожи с едва различимыми морщинками?

Всего лишь миг, который обрушивался штормами ураганов, ранил осколками всех выбитых стекол. Кто-то умер в ней. И умирал уже в который раз за время скитаний по каменному миру.

Софья споткнулась обо что-то на ровном месте, падая ничком, прижимая плотнее жемчужину. Но схватилась за ручки двери. Дошла! Добралась! Или ей позволили добраться… За темно-бардовыми створками разносилось пение самоцвета, там дожидалась спасения Рита.

Хватило бы только сил! Соня заставляла себя собраться, предельно сконцентрироваться, но хитрый льор словно вновь подшутил над ней, потому что в растрепанных чувствах не удавалось использовать самоцвет. Впрочем, нет, он не лгал.

Измученной тенью он шел следом за ней, почти беззвучно. Она обернулась. А он стремительно подскочил к ней, выхватил из ножен малахитовый нож. На миг показалось, что немедленно поразит в сердце, оставив навсегда себе в качестве мумии. Много жутковатых образов носилось в голове. Однако же иная игра случилась на этот раз, без театра и зрителей, без сцены и рукоплесканий.

Раджед протянул ей нож, вложил в руку, заслоняя двери темницы, где томилась его вина, где началась их вражда, где спала беспробудно маленькая Рита.

Янтарный льор заслонил собой врата, прижимая ладонь Софьи к своему сердцу, заставляя ощутить, как нестройно и быстро оно колотится. Во второй же она сжимала нож.

– И ты снова бежишь. Мы по кругу бежим. Мы оба. Любовь хуже смерти – великая боль, – проговорил медленно янтарный льор. – И не ври, что мне неведомо. Это ты ледяная виллиса! – Он придвинул руку с ножом к своему сердцу, вновь приоткрывая шрамы. – Ну, убей меня! Это же просто. Если ты взяла с собой нож, значит, предполагала и такую возможность. Вот я перед тобой. Давай! Бей!

Лишь один удар, лишь одно движение, чтобы лишить жизни человека. Но это означало подвергнуть опасности всю Землю: хранитель портала сдерживал год за годом нападение. А, впрочем, не судьба планеты терзала в те мгновения.

Вновь сквозило собственное отражение из янтарных глаз. Кто же? Может, и впрямь ледяная? Может, призрак? Но виллисы кровожадны, немилосердны. Она бы никогда не посмела погубить живое существо, не хватило бы смелости, не сломался бы тот пугающий барьер. Сознание греха сдерживало от многих вещей, боязнь больше никогда не вернуться, утратить человечность. Но в руке ее блестел нож, и льор требовал совершить тяжкий выбор. Только, наверное, приметил уже, лжец, что она неспособна на убийство. Он вновь ставил ее на грань пропасти, вновь испытывал. И от того прорывались обжигающие искры враждебности.

– Вы не такой трус, каким мне показались. Вернее… вы отважны. Но только ради одного себя, – лепетала Соня, но корила себя за эти глупые высокопарные слова. Она привыкла презирать его, выставлять для самой себя средоточием всех пороков. Но теперь твердила по заученной разумом схеме не то, что мыслил дух.

– О… Прекрасная София, я уже давно потерял страх, но перед тобой трепещу, – пропел привычно-неприятным тоном Раджед.

– Пропустите! – воскликнула Соня, пытаясь освободить руку с ножом, но запястье плотно сдавливали цепкие длинные пальцы.

– Нет! Либо ты убиваешь меня, либо остаешься со мной! – усмехнулся он, вновь не позволяя простить себя. Опять игра, опять на бис, снова манипуляция чувствами на грани нервного срыва.

Нож дрожал в руке, злость нашептывала: «И убей! Пока есть в руке нож». Но Софья в ужасе отгоняла внутренних демонов. Противоречия разрезали ее сердце не хуже лезвия. И все бы выглядело иначе, если бы проклятый льор вновь не преграждал путь к освобождению Риты. Он не верил, что его гостья останется, если отправить домой маленькую заложницу. Поделом! За недоверие недоверием и платят. Но что ей оставалось? Куда бежать? У кого искать защиты? Обдумать она не успела, так как звенящую напряжением сцену прервали донесшиеся с противоположного конца коридора размеренные хлопки.

– Как романтично! Какая патетика! Кажется, я помешал вашему скромному шоу? – саркастично аплодировал Нармо. Он появился из невидимого портала совершенно неожиданно. И, насколько успела постичь тонкости мироустройства Соня, пробить защитную магию башни удавалось только в отсутствие хозяина. Как же тогда? Снова враг! Настоящий враг. Волна ужаса подкашивала дрожащие колени.

– Как он попал в башню? Неужели так же, как в малахитовую? – прошептал изумленно Раджед, немедленно возвращая нож перепуганной Софье, инстинктивно заслоняя собой гостью.

Он повел рукой, и Соня с содроганием узрела, как из ее правой руки повалил черный дым, прямо из вены. Она не ощущала никакой боли, только омерзение от того, что нечто темное и чужеродное теснилось в ней все это время. Может, заклятье на самом деле было причиной всех ее метаний и сомнений. Хотя… вряд ли.

– София! Илэни сделала тебя «ключом»! – прошипел Раджед, но уже без какой бы то ни было игры. Он торопливо вытянул из руки девочки черную змею, смяв гадину в кулаке.

Похоже, враг попал в янтарную башню по ее вине, она принесла из заточения «отмычку», которая делала брешь в мощной магии. Значит, из-за нее чуть не погиб Сарнибу. И из-за нее теперь опасность нависла над израненным Раджедом. А она ведь видела, как его покачивает от усталости. Нармо же производил впечатление довольного жизнью крокодила, несмотря на то, что половина лица его скрывалась под свежим синяком. Но, похоже, его нисколько не смущал свой вид.

– Проклятье! Нармо! – громко сокрушался Раджед, а сам незаметно отворил двери, буквально выталкивая за них Софью, шикнув надрывно: – Беги!

– Ай-ай, помешал, – тем временем ухмыльнулся чародей кровавой яшмы. – Да, нехороший льор Нармо сорвал представление малыша Раджеда. Но признаться, ты как-то переигрываешь.

– Уж не больше тебя, – прорычал Раджед, бесстрашно бросаясь в атаку, давая Соне шанс вырваться из узкой галереи. В руках его зажглось по пять магических когтей, но Нармо не отставал.

До ушей перепуганной Сони донесся пронзительный лязг, лезвия встречались, отбивая удары, нанося новые. А она бежала, не помня себя; вновь ее окатило ледяной водой нового осознания. Настоящая борьба, не шрамы, не следы от прошедшего, а опаснейший поединок прямо здесь, в настоящем. Где же найти смелость, чтобы все это вынести? Но выбора-то не оставалось…

В ушах звенели последние слова Раджеда. Нет! Он не обманывал! Не в этот раз, не ее. На башню по-настоящему напали, и так взывает только тот, кто не уверен до конца в своей безоговорочной победе. Страх гнал вперед, к пению самоцвета в саркофаге. Спасти, вытащить Риту из этого кипящего котла, унести туда, где безопасно.

Ноги уже онемели от бесконечного бега, не ощущались, и вновь раскрывались крылья. Вновь они несли, но их трепал пронзительный ветер содрогания перед неизмеримой силой, словно у молодой чайки в бурю.

Вновь роскошные покои, вновь непропорционально огромная кровать с балдахином, даже следов гнева льора не обнаружилось. Зачарованная картинка – спящее дитя на драгоценном покрывале, слегка озаренная светом магического купола. Живая, невредимая, даже по-прежнему румяная. Безмятежность на фоне огромной драмы.

В башню вторгся враг, и от него пощады не приходилось ждать. Где-то совсем рядом раздался громкий взрыв, заставивший пасть плашмя. С потолка посыпалась пыль, залетавшая наждаком в горло. Никогда еще Соня не желала удачи Раджеду настолько, как в эти страшные мгновения. Одно дело ждать возвращения из малахитовой башни, а другое дело, когда совсем близко. Все это с ней происходило, с ее сестрой. И в любой миг потолок мог обрушиться, превращая роскошные покои в могилу.

– Проснись! Рита… Рита, проснись же, – позвала севшим голосом Соня, с трудом поднимаясь на одеревеневшие ноги. Ее пробирало крупным ознобом. Но разум оставался предельно ясным, точно она выполняла приказ командира. Нет, она сама себе командир, и от ее собранности теперь зависели их жизни, хотя… от удачливости и сноровки янтарного льора тоже, в равной степени. Но и она не бессильная!

Софья схватила дрожащими пальцами жемчужину, уже по наитию прикладывая к саркофагу. Прозрачный пузырь рассеялся, но Рита не пробудилась. Может, и к лучшему пока, чтобы она не созерцала этих ужасов. Теперь отовсюду повалил густой дым. Соня лишь примерно представляла, где находится портал, но ринулась прочь от огня через новую анфиладу покоев, прижимая вновь обретенную сестру к груди.

Вес ребенка не ощущался, лишь тревожило, что девочка не проснулась даже после снятия колпака. Дым обещал погрузить в вечное забытье их обеих в случае промедления. И Софья за короткие мгновения в полной мере осознала, как тяжела ответственность за чью-то жизнь, не постоянное оберегание от призрачных опасностей, а настоящая, свинцово-тяжелая, разверзнувшаяся перед лицом преследующей гибели.

Софья, захлебываясь душным ветром, пронеслась через несколько залов, прижимая к себе Риту, как самое невероятное сокровище во Вселенной. Она потерянно озиралась, когда осознала, что не ориентируется в дыму, от которого уже разъедало глаза. Очередной зал… И никаких указателей, где портал.

– Беги! В другую сторону! Сначала два зала направо, потом налево и по лестнице! – скомандовал внезапно возникший Раджед, отлетая к стене, ударяясь о нее со всего маха. Он немедленно вскочил, оттолкнулся от пола, набирая разгон, и кинулся вновь в атаку, скрещивая лезвия, кидая попутно какие-то заклинания. Соня только вскрикнула.

Башню сотрясала магическая борьба, а в голове отчетливо звенели четкие указания. Больше ничего в такой ситуации не остается, только пустота команд, верных слов. И они гнали и гнали вперед, лишь бы поскорее вырваться из этого ада.

Она и не подозревала, как это страшно! Никакие, даже самые смелые и яркие образы, не стояли рядом с этими предельно обостренными гранями реальности. Будущее и прошлое канули, остались только торопливые шаги вдоль указанных залов, осталось только стремление к заветному порталу. Да едва уловимое дыхание Риты, которое легко ложилось на ключицы.

Ребенок ничего не слышал, пребывая в глубоком забытьи. Ради нее приходилось преодолевать раз за разом свой страх. Не количеством самоцветов меряется настоящая сила. И не бойкими словами.

Лестница… Она маячила последним пристанищем заплутавших душ, среди поднимавшегося столпа гари, среди сотрясавшихся стен. Софья поспешила в тронный зал, к порталу. Наверное, Раджед уже знал, что жемчужина позволит ей сбежать. Неужели отпускал? Вот так просто? Или столь велика оказывалась опасность?

Ступени щелкали под едва слышимыми шагами. Пару раз Софья едва не споткнулась на винтовой лестнице. Но она держала на руках сокровище, ее родную Риту, ради которой столько вытерпела, ради которой прошла через разделитель миров. Нельзя! Падать нельзя!

Еще немного – и предстал тронный зал. Но лицезреть портал не получилось, потому что все застилал плотный дым, в котором только мерцали вспышки заклинаний и свечение когтей.

Софья закусила губы, чтобы не заголосить навзрыд: ее путь к спасению перекрывали льоры. Они хтонической силой крушили друг друга и все на своем пути, срезая, точно стебли бамбука, каменные колонны, кроша в щепки дорогую мебель.

Она опоздала! Может, на долю секунды, может, на несколько минут. Портал мерцал совсем близко. Но Соня в ужасе примерзла к чудом уцелевшему обломку колонны, вжалась спиной.

– Нет, я не могу, не могу… это выше моих сил, – шептала она, слушая, как лязгают мечи и снова что-то рушится. Нармо прорывался к порталу. На этот раз он пришел один, без Илэни. Наверное, в башне малахитового льора Раджед ранил топазовую чародейку. Но, кажется, льор кровавой яшмы собирался в одиночку порваться в новый мир и захватить его. Янтарный чародей бесстрашно сдерживал его, оттеснял, пытаясь всеми силами выгнать из тронного зала.

Соня смотрела на Риту, кривя губы, точно готовясь плакать, но слезы иссякли. Их оттеснили долг и необходимость самой принимать решения, самой думать, как спастись. Ожидать судьбы в раскаленном горниле, смириться с неизбежностью гибели – не со спящим ребенком на руках.

Софья крайне осторожно выглянула из-за плотной кирпичной кладки, но тут же мимо лица пролетел огненный шар, сорвав с потрескавшихся губ немой крик.

– Нет… Нет! Пожалуйста… – простонала она, не ведая, что твердит, кому молится, у кого просит. Но все-таки кинулась наперерез к следующей колонне, прячась в тени. Всем телом она прикрывала Риту. Внезапно срикошетило какое-то заклинание. Оно обожгло спину, пройдя электрическим зарядом вдоль позвоночника, однако не очень сильно, кажется, даже крови не осталось. Тогда-то жемчужина на самом деле явила сложенный покров крыльев-щита.

И вот Соня срасталась спиной уже со следующей колонной, уговаривала себя:

– Еще чуть-чуть, еще немного, видишь, Рита, скоро будем дома. Дома…

Шепот тонул в гуле борьбы, шаги фехтовальщиков приближались. Софья обмерла, представляя, что случится, если сокрушат ее последнее зыбкое убежище. А ведь до портала оставалось не больше пары метров. Еще чуть-чуть, рвануться вперед – и уже не задумываться о дальнейшем. Из мыслей проносилась только одна: большего страха она еще не переживала. Но для раздумий нужно время, теперь же его разбили неверные часы, их песок носился бурей, что разбушевалась в ночи Эйлиса. Но даже ее голоса тонули в звоне оружия и треске заклинаний.

Внезапно из дыма отчетливо проступили два силуэта, они сражались совсем близко. Нармо ощутимо теснил Раджеда. Камзол янтарного льора окропился кровью в нескольких местах. Нармо же посмеивался. И вот Софья увидела, как подлый чародей заносит когти для обманного приема, а в другой руке сжимает не заклинание, а короткий кинжал подлеца. Он собирался бесчестно убить Раджеда!

«Крайний случай… Крайний!» – мигом пронеслись в голове слова Сарнибу, и тут она осознала, что настал тот самый крайний случай. Забывая себя, она сжала малахитовый нож обратным хватом. Стремительно выскочила из-за колонны и вонзила со всей силы лезвие в раскрытую отведенную назад ладонь враждебного чародея.

Нармо тут же обернулся, намереваясь поддеть когтями. Соня только резко повернулась к нему спиной, полностью подставляясь под удар, но сберегая тем самым младшую сестру. Вся жизнь пронеслась перед глазами в то мгновение, и одновременно оборвалась легкостью – не зря, все не зря.

Но Раджед тоже не мешкал – ослепительные полупрозрачные рапиры отбили снизу-вверх атаку красных когтей и впились в грудь Нармо. Пять когтей прорезали насквозь. Враг подавился кровью, немедленно открывая портал в свою башню, отступая. Раджед еще совершал выпад, надеясь уничтожить противника. Тот, кажется, позорно сбежал.

Но Софья видела все лишь краем глаза. Едва поняв, что чудом осталась жива после своей безрассудной выходки, она ринулась к заповедному зеркалу, машинально вытаскивая жемчужину. Портал сделался проницаемым, стекло отворило долгожданную дверь для двух девочек. И вскоре вслед донесся пронзительный возглас:

– София! София!

Но почему-то янтарный льор не гнался за ними, не пытался вернуть. Чудилось, что кто-то бьет со всей силы по зеркалу, не в силах прорваться через его прозрачность. Неужели сам хозяин портала? В это не верилось, но промежуток между мирами сотрясал исполненный боли голос Раджеда:

– Сумеречный! Это ты сделал?! Больше некому! Это ты сделал! Будь ты проклят, «друг»!

– Проклинай, сколько пожелаешь. Я уже проклят, друг, – только донеслось резонирующим гомоном, и Софья узнала в интонациях Сумеречного Эльфа. Но все это слабо осознавалось, ее все еще гнал вперед животный страх и исключительно человеческая любовь к младшей сестре. Теперь накатывала тревога, почему девочка все еще не просыпается. Хотелось плакать. Неужели все зря? Неужели все напрасно? И что тогда? Возвращаться к янтарному льору? Похоже, он не намеревался ее отпускать. Что же случилось с порталом?

Вопросы терзали где-то на периферии сознания, ноги в изодранных кроссовках переступали через камни, точно Софья превратилась в ловкую горную козу. И путь домой всегда ближе, чем странствие в неизвестность.

***

Соня не поверила, что вновь очутилась в своей комнате. Она озиралась по сторонам, как будто боялась, что это еще одна иллюзия янтарного чародея или его врагов. Она уже ничему не верила в полной мере. Но больше всего опасений вызывала маленькая сестра. Игнорируя усталость, которая вызвала приступы тошноты и головокружения, Софья крайне бережно положила девочку на диван, погладив по волосам.

– Рита… Рита! Рита, проснись, пожалуйста, проснись! – шептала исступленно Соня, стоя на коленях, как перед святыней, прося все небесные силы смилостивиться над ними.

И лишь когда новая паника едва не прорвалась душераздирающим воплем, из-за ворота майки случайно выпала жемчужина – талисман, что стал отныне ее оберегом. Он все еще пел, даже здесь, в чужом ему мире.

Неровные перламутровые бока случайно дотронулись до нежных щечек Риты. В тот же миг девочка потянулась, протирая глаза, и лучисто улыбнулась сестре. Она тут же начала что-то лепетать про невероятные сны о волшебной стране, сонно перебирая встрепанные волосы Сони. Последняя едва не заплакала от радости, не смея слишком громко проявлять свои чувства, чтобы не пугать младшую. Софья ощущала, что еще наплачется в одиночестве от пережитого стресса. Но все! Она выбралась! И Рита вновь была дома!

«Самоцветы… Волшебный сон! Как же я сразу не догадалась?» – корила себя за невнимательность Софья, пряча жемчужину.

– С ней все в порядке, – послышался знакомый голос. Мистические миры все еще до конца не отпускали ее.

– Сумеречный Эльф… – Соня обернулась, нервозно сжимая кулаки. – Почему вы никогда не помогаете? Раджед ведь ваш друг.

Ее все еще мучил вопрос, что случилось с порталом и стоит ли ждать вторжения врагов. Но она слишком устала, чтобы выяснять что-то, а уж тем более возвращаться к янтарному льору. Раджед… Он спас ей жизнь. Уже три раза рисковал собой ради нее. И он же в минуту смертельной опасности отпускал домой. Но потом, видимо, снова пожелал оставить, присвоить. Нет, возвращаться еще не пришло время. Если вообще обещало прийти.

– Не имею права. Поверь, это тяжелая для меня тема, – вздохнул Сумеречный, мерцая едва различимым призраком. А в квартире тем временем колыхалась поздняя ночь, подбивая закрытые шторы рыжим сумраком фонарей. Все замерло зачарованностью.

– Сколько же здесь прошло времени? – растерянно поинтересовалась Соня, озираясь. Она не могла понять, где ее родители, но боялась спугнуть пришельца, который обладал даром хоть что-то разъяснить.

– Столько же, сколько и в Эйлисе.

– Да нас уже наверняка обыскались! – вскочила на ноги Софья.

– Нет, я сделал так, чтобы никто и ничего не помнил о вашем пребывании в Эйлисе. И ты дай мне слово, что никому не расскажешь, – объяснил Эльф, склоняя с участием голову. – Для людей эти знания опасны. Еще не время знать даже твоим родителям. Они в гостиной. С ними все в порядке.

– А когда настанет время? Впрочем… Не суть важно, – отвела взгляд Софья, груз тайны теснил сердце, она слишком не привыкла хоть что-то скрывать. – Мне страшно, он может в любой момент вернуться.

– Нармо или Раджед?

– Да я теперь их обоих боюсь, – дернула плечами Софья, оборачиваясь на обширное гардеробное зеркало. Но оно вновь отражало только ее лицо, тонущее в полумраке. Портал затворился, возможно, уже навсегда. Где-то по ту сторону оставались все печали, все тревоги. И пряный запах тонких губ…

А по эту все еще пел жемчуг. Тогда-то Соня поняла, что ничто уже не будет для нее прежним, ведь она узрела потаенную сторону мира. Она приняла магию зачарованного талисмана.

– Они не вернутся, – уверенно констатировал Сумеречный. – Жемчуг спутал координаты портала. Раджеду понадобятся годы, чтобы найти тебя вновь. К тому времени либо ты постареешь, либо он проиграет в войне с Нармо.

– Но проигрыш Нармо… – вырвался тревожный вздох Софьи, которая уже качала на руках полусонную Риту.

– Означает его смерть, – понизил голос Эльф, казалось, сжавшись.

– Я этого не хочу, – покачала головой Софья. – Как ни странно, после всего произошедшего. Он не такой, как Илэни или Нармо. Есть какой-то другой Раджед. Очень несчастный. Я не хочу его смерти.

– Я тоже, – честно вздохнул собеседник.

– Кто вы все-таки? – подняла на него глаза Соня.

– Сумеречный Эльф, не более. Но это не важно. Я не враг, – не в полной мере ответил пришелец.

– Но и не друг! Оставьте меня в покое. – Сказывалась крайняя степень усталости. – Я не хочу снова попадать в эти магические миры! Только… что теперь делать? Земля в опасности.

Соня приложила ладонь к горящему лбу, только теперь чувствуя, как невыносимо раскалывается голова. Она помассировала виски, стирая копоть с лица.

– Это уже заботы Раджеда. Ты ведь не хочешь о нем ничего знать, – тонко поддевал Сумеречный. В прозрачных глазах плескались искры незлого лукавства.

– Не хочу. Я его ненавижу, – глухо соврала Софья. – И поэтому не желаю вверять ему судьбу моей планеты.

– Но ведь у тебя нет никакой силы. Правда же? – улыбался ей Эльф, точно ведал все ее мысли.

– Да… Никакой, кроме этой жемчужины. И какой от нее прок?

– Если хочешь, то я могу стереть тебе память, чтобы ты не жила в вечном страхе.

– Нет. Пусть память остается мне как урок, что надо быть осмотрительнее. Я многое поняла за время, проведенное в Эйлисе, – твердо заявила Софья.

– Как пожелаешь. – Эльф махнул рукой на прощанье. И измученная Соня обнаружила, что все ее мелкие ссадины чудесным образом затянулись, смылась копоть, одежда выглядела новой. Эти странные создания потаенной части мира, похоже, очень старательно скрывали «улики».

Дома действительно никто и ничего не спрашивал, только удивлялись, почему старшая дочь обнимает родителей, словно не виделась с ними целую вечность. Тогда вновь пришлось сдерживать слезы, но уже благие слезы радости. Соня ничего не объясняла, только улыбалась.

Какое-то время казалось, что закончились ее мытарства, прошли все испытания. Но самоцвет по-прежнему тихо пел, печально звал, задевая струны души.

С того дня у нее появился секрет, она поняла, что придется вечно прятать жемчужину. В ту великую ночь возвращения она засыпала и смотрела на зеркало, постепенно понимая, что боль Эйлиса по-прежнему терзает ее. Она все еще слышала далекое пение самоцветов, с той поры еще более отчетливо, чем в детстве. Эйлис по-прежнему звал ее.

Зато она узнала причину всех своих тревог и тайный смысл рисунков. Ныне с ней оставались некоторые знания из библиотеки Сарнибу, обрывочные, но бесценные.

«Эйлис, обещаю, я разгадаю, почему тебя постигло такое несчастье», – шептала Софья каменному миру.

***

Раджед остался подле зеркала, растерянный, озлобленный. Стекло не желало пропускать его, точно он потерял власть над порталом. Он проклинал Сумеречного Эльфа, который выхватил у него сладкий вкус победы.

Нармо с серьезной раной ретировался в свою башню. Они с Илэни снова затаились в крепостях, копя новые силы. На какое-то время повисла зыбкая пауза в нескончаемой войне. Но ничего не заканчивалось, все наполняло сгущавшееся тревогой ожидание.

В день побега Софии Раджед в замешательстве простоял у портала несколько часов. Сначала пробовал всевозможные заклинания, потом принялся отчаянно бить в стекло, пока вдоль него не прошла трещина. Однако она тут же заросла, не пропуская в мир Земли.

Лишь через несколько месяцев портал открылся снова, однако из всех возможных мест другой планеты не показывался единственный дом. И из всех возможных людей не находилась она… Его гостья, его беглянка, которая, как он запоздало понял, сама спасла ему жизнь во время последнего поединка с чародеем кровавой яшмы.

Его Софья-София.

«Я потерял тебя в тот день, когда понял, насколько люблю. Если это взаимное чувство, ты однажды вернешься! Я был прав: любовь – это великая боль. София! София! Где ты теперь? Как мне тебя найти?» – кричала кровоточащая душа. С нее, казалось, содрали давние струпья, что отправляли существование ядом безразличия и праздности.

Он искренне ждал ее возвращения. Но прошли сутки, другие… неделя. Месяц. И безумное трепетное ожидание начало постепенно превращаться в обиду, в режущие грани боли и противоречий.

Портал показывал сотни иных людей, женщин, капризных красоток, но с каждым днем янтарный льор все лучше сознавал, что другие перестали для него существовать с побегом Софии.

Это конец первой части, но не конец истории.

Оставайтесь с нами! Читайте вторую часть!

Content

Токарева Мария Сны Эйлиса. Книга I

Пролог

Глава 1. Софья-София

Глава 2. По ту сторону

Глава 3. Оборотная сторона

Глава 4. Сажа и янтарь

Глава 5. Сажа и янтарь

Глава 6. Побег в чужие владения

Глава 7. Дух безумия

Глава 8. Страшный секрет

Глава 9. Магия крови и тьмы

Глава 10. Шрамы и воспоминания

Глава 11. Угроза бессильной. Огненная птица

Глава 12. Лабиринт осознания