Вера Колочкова

Из жизни Ксюши Белкиной

© Колочкова В., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Из жизни Ксюши Белкиной

Глава 1

– Ура! Наша бабушка вышла замуж! Наконец-то! Какое счастье, мамочка! У-р-р-а-а!

Да, счастье. Самое настоящее, нечаянно на голову свалившееся. Наверное, оно, которое настоящее, так и приходит – неожиданно. Иначе бы и счастьем не было. А еще большее счастье – за ней, за Олькой, сейчас наблюдать. Прыгает себе долговязая юная непосредственность на панцирной сетке кровати, летят белокурые прядки вверх, словно крылья ангельские. Ах, красота неописуемая…

«Господи, да неужели это я, разнесчастная Ксюша Белкина, такого ангела на свет произвела? – трепетно ворохнулось внутри гордое, нежно-материнское умиление. – Как же таки матушка-природа расщедрилась… Все, что есть в женской природе красивое, все от нечаянных щедрот Ольке досталось! И ноги от ушей, и тонкость-звонкость девичья, и личико бело-розовое, как у дорогой куклы…»

– Осторожнее, Олька! Убьешься же! И не прыгай на бабушкиной кровати – рассыплется! Тебе же теперь на ней спать…

– Ой, а давай не так, мамочка! Давай я на твоем диване спать буду, а ты – на бабушкиной кровати! А раскладушку мою выбросим, наконец! А то я не помещаюсь на ней давно – ноги свешиваются…

– Ну да, выбросим! Ты что! Сглазим еще…

Да уж, лучше не будить лихо, а подстраховаться с действиями. Пусть эта разнесчастная раскладушка за шкафом стоит… Да и Ольку надо было шугануть с бурными проявлениями радости – наверняка своими воплями успела всех соседей переполошить. Сейчас только выйди – вопросы начнутся…

А выходить все же придется. Куда деваться-то? Есть очень уж хочется, живот подвело! За целый день маковой росинки во рту не было. Надо вставать, надо идти на огромную коммунальную кухню, ставить на плиту кастрюлю с позавчерашним супом… Да и Ольку кормить надо – она ж ни за что сама себе не разогреет, обязательно будет ее с работы ждать, принцесса этакая, «белокурая мисс «коммуналка», как говорит сосед Витя, инвалид, проведший всю свою сознательную жизнь в неудобном старом кресле с большими скрипучими колесами, ближайший ее, Ксюшин, друг и советчик.

Натянув на себя спортивные штаны и старую, застиранную до белесого цвета футболку, она вышла на кухню и громко, от порога, поздоровалась, вежливо улыбаясь всем и сразу. Так и есть, все в сборе… Даже семья Фархутдиновых в полном бабском составе присутствует! Мать, Галия Салимовна, важно восседает на табуретке в ярком, с красными розами на черном фоне фланелевом халате, руководит процессом, а четверо ее дочек-погодок, Асия, Рамзия, Камиля и Айгюль, суетятся вокруг стола, опять стряпают очередное необыкновенное национальное блюдо. «Гарем Абдуллы, – ласково называет их Витя, – Зарема, Джамиля, Гюзель, Лейла, Гюльчатай…» Только где тот Абдулла теперь гуляет – никто и не знает толком! Галия Салимовна таких разговоров не любит, пресекает их на корню. И Витина мать, Антонина Александровна, с уже влажными осоловелыми глазами стоит у плиты, изо всех сил стараясь держаться прямо, помешивает что-то в кастрюльке, улыбается блаженно. Надо же! Как говорится, еще не вечер, а она – уже! Успела бы хоть до готовности довести свое варево… И бабушка Васильевна тут же суетится, жарит свои вкуснющие оладушки для Лехи, сына своего непутевого, забияки и драчуна – рецидивиста пожизненного, недавно вышедшего в очередной раз на свободу и устроившего по этому случаю пьяный недельный разгул. Пока Леха гулял, все они нос боялись высунуть из своих комнат: на цыпочках в туалет пробегали да на сухом пайке сидели. А что делать? Не в милицию же бежать! Во-первых, толку никакого, во‐вторых, бабушку Васильевну жалко всем до смерти – любит она его, а в‐третьих, они столько лет уже Леху знают! Вот закончится у него «помрачение», как бабушка Васильевна говорит, и будет он тише воды ниже травы какое-то время, и просить прощения виновато будет, и в помощи какой-никакой не откажет… Вот кто из них, например, может Витину коляску с лестницы вниз во двор спустить, а потом и Витю туда на руках перенести? Да никто! А Леха – пожалуйста! Витя-то – человек верующий, ему в церковь попасть – проблема целая… Надо, кстати, свозить его туда в воскресенье – вроде не очень холодно на улице. Ловить быстрей момент, пока Леха в виноватых ходит. Хотя – стоп, не может она в воскресенье. Важное мероприятие назначено – забыла совсем…

Она молча прошла к своему холодильнику, достала кастрюлю с супом, поставила на огонь. Чувствуя за спиной любопытные взгляды, улыбнулась беззлобно. Это даже и хорошо, что все в сборе! Можно провести раз и навсегда одну общую пресс-конференцию. Только Вити и не хватает! Сидит, наверное, в комнате, в книжку уткнувшись. Одна радость у парня осталась – книжки читать, которые она же ему и приносит. Специально для него в библиотеку записалась – покупать-то их особо не на что… У него теперь даже и телевизора в комнате нет – продала его недавно Антонина Александровна, совсем за бесценок. Выпить ей не на что было…

– Ну что, Ксюш, как мать-то? – задала, наконец, волнующий всех вопрос Галия Салимовна. – Хорошего мужика себе нашла?

– Я не знаю, вроде как не знакомилась еще… – виновато улыбнулась Ксюша, развернувшись к ней от плиты. – Она нас с Олькой в воскресенье туда на обед пригласила, вот и познакомимся…

– А говорят, он бывший военный какой-то! – повернулась к ней Антонина Александровна, слегка покачнувшись. – Генерал, поди, какой…

– Военный – это хорошо бы… – тихо подала голос бабушка Васильевна. – Военные – они все непьющие…

– Ой, да где вы нынче непьющих видели? Не смешите! Сейчас все пьющие! – хрипло рассмеялась ей в ответ Антонина Александровна. – Скажете тоже…

– Ну, будем думать, хоть на этот раз бабе повезет! Пристроится, наконец! – громко вынесла общее резюме Галия Салимовна. – Да и тебя, Ксюш, гонять перестанет да зло свое за Ольку срывать! Тоже мне, нашла виноватую! Шестнадцать лет прошло, а она никак успокоиться не может… Подумаешь, беда – девка в подоле принесла! В моем подоле вон четверо уже уместились, и ничего! Живу, сама себе радуюсь…

Она только и смогла – улыбнуться ей благодарно. И тут же отвернулась к плите, с преувеличенным вниманием заглянула в кастрюлю с супом, чувствуя, как загорели стыдливым румянцем щеки. Как же, не виноватая она… Конечно, виноватая! Еще как – виноватая… Принести в подоле внучку молодым родителям в шестнадцать лет, будучи ученицей девятого класса, это вам не каждая сможет… Что и стало последней каплей, упавшей в чашу родительских распрей по поводу так и не сбывшихся многолетних мечтаний о собственной кооперативной квартире, на которую они копили с ее, Ксюшиного, рождения…

Громоздкого этого слова – кооператив – она боялась ужасно и благоговела перед ним с того самого времени, как начала себя помнить. Оно было похоже на волшебного страшного зверя, или, того хуже, на Карабаса-Барабаса, который не позволял, помнится, ничего, никаких простых радостей, имеющихся с избытком у других детей. Как ей объясняли мама с папой – нельзя! Надо просто потерпеть! Вот купим кооператив – и все будет… Игрушки будут, красивые платьица с оборочками, как у других девочек… И когда ходила в садик – надо было потерпеть, и в школу – тоже потерпеть… Она и терпела. Да все бы ничего, только стыдно было, ужасно иногда стыдно!

– Белкина, скажи своим родителям – пусть тебе новую форму срочно купят! Ты что, сама не чувствуешь, что давно из нее выросла? Стыд смотреть на такой откровенный стриптиз! – отведя на переменке в сторону, выговаривала ей Екатерина Львовна, классная руководительница, для которой какой-то начитанный умник придумал прозвище Леди Макбет, и оно так и приклеилось к ней навечно, хотя никто толком и не знал почему…

– Я скажу, конечно! Я попрошу маму… – лепетала Ксюша, оттягивая стыдливо вниз подол школьного платья, – извините меня, пожалуйста…

Вообще-то Екатерину Львовну она любила. И уроки литературы ее любила, и сочинения писала лучше всех в классе. Особенно по Пушкину… Только у доски отвечала плохо – стеснялась. Будто ступор на нее нападал – язык немел, во рту пересыхало, мысли путались, руки в одну минуту становились мокрыми, дрожать начинали. Благо что и не вызывала ее практически Леди Макбет к доске – жалела, наверное. Потом, когда ее из школы с позором за беременность выгоняли, плакала даже, говорила, чтоб она обязательно в вечернюю школу пошла – способности у нее якобы исключительно замечательные и память цепкая… Да куда там – жизнь по-своему ею распорядилась, несмотря на способности с цепкой памятью, вместе взятые.

– Ты ведь поэтому и стесняешься, и чувствуешь себя скованно, Ксюш! Жалко же, головка-то у тебя светлая! Неужели твоя мама этого не понимает?! – все жужжала и жужжала ей в ухо на переменке Леди Макбет.

Ну как, как она могла ей объяснить про этот проклятый кооператив?! Про то, как он через родителей забрал у нее практически все – игрушки, наряды, детство с юностью, и ничего, кроме робких мечтаний о будущем, не оставил? «Вот купим квартиру и оденем тебя, как куколку… Вот накопим денег на кооператив – и поедем сразу всей семьей на море… Вот накопим… Вот купим…» – и так до бесконечности! Одержимые мыслью выбраться из коммунальной вороньей слободки, родители экономили на всем, доводя порой эту экономию до абсурда: заранее планировали и минимизировали до самого что ни на есть критического состояния свои расходы, стараясь как можно больше отложить от скромных зарплат рядового инженера и приемщицы химчистки, готовили «вкусные и очень дешевые» блюда, в основном из круп, макарон да морковки с капустой, перелицовывали одежду и убеждали себя и всех, что она выглядит при этом «ну совершенно, совершенно как новая»! Они потом и сами не заметили, как постепенно увлеклись процессом – начали экономить шизофренически, с жестокой и страстной выдумкой… Словосочетание «обмануть и не купить» стало в их семье обиходным, то есть синонимом житейского ума, хитрости и ловкости и даже некоторого довольства собой.

«Дочь, да ты в этой форме еще один школьный год обманешь! – радостно восклицала мама в преддверии первого сентября, когда все дети и родители стройными рядами шествовали на школьные базары и покупали все новенькое, с иголочки. – И на колготках я тебя научу петли поднимать, и из сапог можно стельки вытащить – они на размер больше станут! Глядишь, еще одну зиму в них обманешь!»

Вот пойди им после этого да и расскажи, как Леди Макбет на них ругается…

И все же – не случилось мечты, кооператив родители так и не потянули. А что делать? Говорят, знал бы, где упадешь – соломки бы подстелил… Наступил тот самый девяносто первый год, в стране победила демократия, и все пошло кувырком! Отец с отчаяния уволился из своего НИИ и подался в челноки, пытаясь хоть как-то спасти положение, да где там… Только хуже все вышло – охмурила его быстренько новоявленная партнерша по бизнесу Валентина с готовым кооперативом, в котором как раз только хорошего непьющего мужика и не хватало! Уходить он, однако, еще полгода не решался – на две семьи жил. И в этот-то самый роковой для семьи момент и случилось с Ксюшей то, что случилось…

Ее взяли да позвали на вечеринку! Никогда никто не звал, а тут вдруг соседка по парте – Наташка Николаева – повернулась к ней и говорит: «Приходи, Белкина, сегодня ко мне на день рождения! Я весь класс позвала – и ты давай приходи, чего уж там…» Ну, она и заявилась туда, конечно, напялив свой единственный выходной наряд – черную трикотажную юбку, короткую совсем, да белую синтетическую кофточку с дырчатыми кружевами. Отцу спасибо – на рынке по дешевке у китайцев купил, а то бы и этого не было! А может, лучше бы и не было… Может, она б тогда и не решилась пойти на этот Наташкин день рождения?

Да разве в тот момент она об этом думала? Летела туда чуть не на крыльях – надо же, и ее, наконец, своей признали… А уж когда Денис Караваев танцевать вдруг пригласил, она совсем от счастья обалдела! Ничего не видела, не чувствовала ни сильного, идущего от своего кавалера запаха спиртного, ни жаркого сопения в ухо, ни потных его ладоней… Сам, сам Денис Караваев пошел провожать ее домой! Еще и на виду у всех! Да из чувства благодарности за это можно же все стерпеть – и неудобную скамейку в парке, больно врезающуюся неровными досками в спину, и мгновенную острую боль, пронзившую все тело… Да ладно, она потерпит, подумаешь… Он же сам, сам пошел ее провожать! Ее, всегда плохо одетую, презираемую всеми незаметную серую мышку… Как же она могла сказать ему «нет»? Он еще и после этого Наташкиного дня рождения звал ее прогуляться по парку, и опять она не могла ему отказать! Даже в голову такое не приходило – лишь бы он был доволен, а она уж как-нибудь потерпит…

А через месяц он вообще перестал смотреть в ее сторону – как будто и не было ее совсем. Что ж, так, наверное, и должно быть! Кто она такая? Подумаешь, Ксюша Белкина… А о своей беременности она и не знала ничего! Догадалась только, когда Олька уже понемножку шевелиться в ней начала. И живот вырос как-то сразу, резко и вдруг, подтвердив ее ужасное предположение, от которого она отчаянно бежала, гнала изо всех сил от себя пугающие скользкие мысли, тряслась от страха, лежа на своей раскладушке за шкафом и слушая слезно-надрывные причитания матери по поводу «бессовестной Вальки», адресованные угрюмо молчащему, уткнувшемуся в экран телевизора отцу.

Первым ее выпирающий живот разглядел на уроке физкультурник, о чем и доложил осторожненько на ушко Леди Макбет. Та сама отвела Ксюшу за руку к врачу, сама же и родителям потом сказала… Разговаривать ей, правда, пришлось уже с одной матерью, потому как в тот роковой день отец все же решился переселиться к своей «бессовестной Вальке» окончательно – с утра собрал вещи, оставил короткую лаконичную записку на столе и, сердечно попрощавшись с соседями, ушел безоговорочно и навсегда, будто кусок ненужной жизни от себя отрезал. Мать сидела напротив пришедшей вместе с Ксюшей из школы Екатерины Львовны и, держа отцовскую записку в руках, растерянно лупила глаза на учительницу, не понимая, чего от нее хочет в такой момент эта женщина – тут муж ушел, а она что-то там про дочь талдычит… Какая беременность? У кого беременность? Бред какой-то… Когда же до нее дошел, наконец, смысл содеянного Ксюшей преступления, она всплеснула руками и даже с некоторым облегчением произнесла:

– Ну вот! А он, видите ли, уйти решил! Нет уж, как миленький вернется! Тут с ребенком горе такое… Завтра же к нему на рынок поеду! Он ведь и не знает ничего! Ой, горе какое!

Екатерина Львовна молча прочла вложенную ей в руки матерью записку, растерянно пожала плечами. Потом снова заговорила, четко разделяя слова:

– Зинаида Алексеевна, вы понимаете всю серьезность происходящего с вашей дочерью? Она родит через три месяца! Мне бы хотелось знать, что с ней будет дальше! Школу, естественно, она пока посещать не может! Ее исключат, конечно! Но я поговорю с директором, может быть, потом, через год…

– Нет, он, видите ли, ушел! Ему на ребенка наплевать! Я что, одна должна решать все проблемы? Вот скажите мне, это справедливо?! Не-е-т, голубчик, я завтра же тебе все скажу! Вернешься как миленький…

Екатерина Львовна вздохнула грустно, тронула за плечо сидящую рядом с ней полумертвую от страха вялую Ксюшу, тихо произнесла ей в ухо:

– Возьми себя в руки, девочка! Смотреть на тебя больно! Не раскисай и не бойся – нельзя! Потому как у тебя теперь первая задача – обязательно здорового ребенка родить. А иначе в твоей ситуации ну никак нельзя! Сосредоточься пока на этом! Сама себе помоги, раз больше некому. Другого-то выхода нет… А с родителями Караваева я поговорю – пусть они материально помогут, хоть на первых порах… Хотя это вряд ли… Ну ладно, пошла я, – медленно поднялась она со стула. – Документы я завтра тебе занесу… И не забудь – через неделю у тебя прием в женской консультации…

Отца случившееся с Ксюшей, вопреки ожиданиям матери, никак не тронуло.

– Ваши проблемы, бабские! Я-то тут при чем? – стоя по другую сторону рыночного прилавка рядом со своей краснощекой подругой, равнодушно говорил он. – Алименты буду платить – по мере возможности, конечно… Хотя и не обязан! Я ведь безработным числюсь, у нас на рынке отдела кадров не имеется… И вообще – сама виновата! Так воспитала, значит, раз она первому встречному дала…

Оставшиеся три месяца до родов Ксюша просидела безвылазно за своим шкафом, слушая жалобные проклятия матери, адресованные и отцу, и дочери, и вообще всей своей жизни, так жестоко и несправедливо с ней обошедшейся… Очень хотелось Ксюше умереть, да как? Олька вовсю дрыгалась в животе, не давая покоя ни днем ни ночью, словно предупреждала – только попробуй…

Так и стали они жить втроем в своей комнате – мама, Ксюша да Олька. А в школу она не вернулась – работать пошла. Хотела в вечернюю определиться, да не с кем было Ольку оставлять. Не с мамой же, в самом деле! Она и так перед ней кругом виновата, еще и ребенка подкинет! Хорошо хоть бабушка Ксения, отцовская мать, правнучку свою взяла да и признала, на удивление всем! Столько лет знать не хотела ни маму, «лимиту сволочную», ни Ксюшу… И на отца долго обижалась, что он на маме женился, несмотря на ее, бабушкино, страстное сопротивление – никто ее тогда переубедить не мог! Мама ведь молодой в город из богом забытого поселка приехала, на швейной фабрике работала – там общежитие таким, как она, давали. А потом отца встретила, «вцепилась в него мертвой хваткой», как бабушка говорила. И жить вместе с ней не согласилась ни при каких условиях, и пришлось ей со скандалами да проклятиями в адрес «сволочной лимиты» разменять свою двухкомнатную квартиру на однокомнатную да на вот эту «воронью слободку». Отец пытался жену и мать помирить, даже ее, Ксюшу, когда родилась, в честь бабушки назвал – да где там… А Ольку бабушка взяла да и признала! Мало того – сидеть с ней согласилась, чтоб Ксюша на работу смогла пойти да прокормиться как-то…

А с работой Леди Макбет помогла. Встретила Ксюшу на улице – вместе с полугодовалой Олькой она как раз из магазина шла. В одной руке сумка с продуктами, в другой ребенка держит из последних сил – Олька-то здоровенькой да крепенькой росла, в весе хорошо прибавляла! Спросила: «Почему без коляски гуляешь, уронить ведь можешь девочку!» А Ксюша ей в ответ: «Какая коляска, что вы, Екатерина Львовна, купить ведь не на что!..» Вот вскоре после этого учительница и устроила ее на работу в продуктовый магазинчик – там ее сестра, Дарья Львовна, директором работала. И спасибо ей за это огромное! Кто ж возьмет просто так на работу малолетку, да еще с ребенком на руках? Правда, попросила при этом – не подведи меня, мол, Ксюша, старайся… Она и старалась изо всех сил! Самую черную работу делала, и все скоренько, и все бегом, и угождала всем, как могла – лишь бы ей только довольны были! Вот уже пятнадцать лет она там и работает – и все так же волчком безропотным крутится, и ни разу в отпуск не попросилась, и не опоздала ни разу, хоть и живет на другом конце города. А как же? Ведь так помогли ей тогда! А что ездить далеко на работу приходится, так это и очень хорошо даже! Целых три часа в день можно Пушкина читать! Полтора часа – туда, полтора часа – обратно… Красота!

И бабушка Ксения ей, конечно, с Олькой хорошо помогла. И любила правнучку сильно, и баловала сверх меры. А саму Ксюшу не очень жаловала. По утрам откроет ей дверь, заберет Ольку и, не глядя на Ксюшу, цедит сквозь зубы: «Вечером не опаздывай… И продукты вот мне купи по списку… И смотри, что покупаешь – вчера говядину старую принесла – прожевать невозможно…» А как она ее определит, эту говядину, молодая она или старая? У нее ж опыта нет – где она раньше ту говядину видела? Мама с папой котлеты только из потрохов пополам с «геркулесом» стряпали… Почти вся ее зарплата уходила на эти бабушкины продуктовые списки! Мама ругалась все время… И все равно она бабушке благодарна! А как же? Она ж Ольку и признала, и полюбила!

А с пяти лет Ольку пришлось в садик устраивать. Бабушка умерла скоропостижно, легла спать и не проснулась – с сердцем что-то… Мама тогда даже на похороны не пошла – рассердилась, что бабушка свою квартиру Ксюше не отписала. Странно даже… Чего это ради? Кто она такая? Да никто! Ксюша Белкина, мать-одиночка со средним незаконченным, младший продавец из продуктового магазинчика…

А Олька у нее красавицей выросла! И с характером таким требовательным – не приведи бог! Сказалось таки бабушкино баловство… Все время с мамой ругается! Уж как ее Ксюша уговаривает – молчи, мол, Олька… Все время собачатся! Слушать порой страшно…

– Чего ты терпишь все время, мам? Она же унижает тебя на каждом шагу, ноги об тебя вытирает! Зло свое срывает постоянно – а ты терпишь!

– Ольк, ну ведь я и в самом деле перед ней виновата…

– Да в чем?! Подумаешь – ребенка без отца родила! Чего здесь такого-то? Да сейчас все без мужиков рожают! Ты на себя посмотри – на кого ты похожа стала?! У тебя морщин – больше, чем у бабушки! И вид такой, будто на тебя только что замахнулись… Прям смотреть невозможно! И почему деньги ей отдаешь все до копеечки? Она меньше в два раза зарабатывает, а героиню из себя корчит! Ты ей отдаешь – она на себя и тратит в свое удовольствие! А сама в чем ходишь, посмотри! Стыд какой… Да такие пуховики теперь только самые последние лохушки носят! Пусть бы попробовала мне такой купить!

Ольку мама и в самом деле слегка побаивалась и безропотно выдавала ей на наряды требуемые суммы, в пределах имеющегося, конечно. Зарплата-то у Ксюши была небольшая… А хотела Олька всегда много! Чтоб поярче да покороче и чтоб в глаза сразу бросалось! И красоту свою сильно уважала. Могла часами сидеть перед зеркалом, рассматривая свое молочно-розовое лицо, расчесывая белокурые длинные волосы. И откуда что взялось? От отца, наверное. Денис Караваев фактурный был мальчик, красивый… Только вот умишком ее особо природа не наградила. Училась Олька из рук вон плохо. Как ни билась с ней Ксюша, как ни сидела над книжками целыми вечерами… Никаким, даже чуть малым отблеском интеллекта Олькино бело-розовое личико было не обезображено, голубые кукольные глазки смотрели на мир открыто и дружелюбно, с восторгом и любопытством пивно-жвачно-тусующейся юности. Могла Олька и схамить походя, и заорать грубо, выражая свои эмоции, а иногда и сыпануть ядреным словцом! И соседей любопытных тоже не шибко жаловала. «А чего, – говорила, – не во дворце живем, а в коммуналке, богом забытой, зачем принцессу-то из себя изображать?»

– Ксюш, а знакомиться с Зинкиным мужиком одна поедешь иль вместе с Олькой? – вернула ее из мгновенно пролетевшего перед глазами прошлого Галия Салимовна. – Я б на твоем месте поостереглась ее пока с собой брать – брякнет еще там чего-нибудь, перепугает мужика…

– Да Зинка сама кого хошь перепугает! – тихо отозвалась от плиты бабушка Васильевна. – Такая нервная стала в последнее время, просто ужас какой! Прямо как Леха мой… Вчера я ей рецепт новый котлет из мойвы предложить хотела, так она на меня как заорет! Надоели, говорит, ваши нищенские выдумки! Не хочу, говорит, больше вашу пищу плебейскую жрать! Вот прямо так и сказала – пищу плебейскую… Представляете?

– Да ладно, она всегда такая была! – чуть заплетаясь языком, откликнулась от своего стола Антонина Александровна. – Вечно злая ходила, на жизнь свою всем жаловалась… А какая такая у нее жизнь, скажите? Вот у меня сын инвалид, работать не может, и пенсия у него совсем крохотная… Я ведь не жалуюсь! А у нее вон Ксюшка сама с шестнадцати лет зарабатывала, все ей отдавала – даже и не пикнула никогда! А ей все мало! Послушаешь – прямо героиня! Дочери да внучке всю жизнь посвятила! Уж мы-то с вами знаем, что и кому она посвятила – только и делала, что женихов себе выискивала! И Ксюшку пилила все время – будто опозорила она ее, да на шее зазря сидит… Сама-то не шибко уработалась! Нет чтоб девчонке пальтишко новое справить иль сапожки теплые купить! В одних джинсах да кроссовках всю зиму ходит… – И, повернувшись к Ксюше, добавила: – А ты-то чего молчишь, разнесчастная? Нельзя же так, ей-богу!

– Да ладно, Антонина Александровна! Вы маму не ругайте – ей и в самом деле досталось! – с привычным смирением откликнулась Ксюша. – И отец ее бросил, и я тогда сразу Ольку родила…

– Ну да ничего, Ксюш! – взмахнув в ее сторону полной рукой, громко произнесла Галия Салимовна. – Все, что ни делается, все к лучшему! Как говорится – баба с возу… Может, и правда ей повезет – устроит свою жизнь, наконец… И вы полегче с Олькой заживете! Никто тебя хоть пилить не будет каждый день… А что за рецепт такой ты упоминала, Васильевна? Про мойву? Расскажи…

– А слушайте! – оживилась бабушка Васильевна, завладев общим вниманием. – Сейчас расскажу! И дешево совсем получается, и вкусно, главное! Надо только мойву пожирнее выбрать…

«Слава богу, отстали! – облегченно вздохнула Ксюша. – Пресс-конференцию на сегодня можно считать законченной…» Подхватив за ручки кастрюлю с супом, осторожно понесла ее в комнату. Олька, как обычно, проводила время у зеркала, задумчиво рассматривала свои ноги в новых колготках и громко жевала неизменную жвачку, лениво работая челюстями.

– Давай ужинать будем, Оль! Хватит у зеркала маячить! Не знаешь уже, куда и пристроить свою красоту неземную…

– Да ладно, мам… Ты лучше скажи – в чем ты в гости пойдешь в воскресенье? – Олька озабоченно посмотрела на мать. – У тебя же ничего приличного нет, а мое тебе по росту не подходит… Да и пуховик твой позорный стыдно показывать…

– А чего нам красоваться-то? – весело фыркнула Ксюша. – Не мы же с тобой замуж вышли! Какие есть, такие и есть!

– Да-а-а, добилась таки своего наша бабушка! Прям как одержимая какая! Интересно даже посмотреть, кого она там себе откопала…

Мать действительно шла к своей цели как одержимая, здесь Олька была права! После ухода отца побегала к ним с Валентиной на рынок и, вдоволь там наскандалившись, поняла, что мужа потеряла безвозвратно и что борьбу за возможность пожить в отдельной квартире ей придется теперь вести самостоятельно. И поскольку в борьбе за достойную жизнь все средства хороши, она выбрала себе самое, как ей казалось, доступное – начала подыскивать мужа с готовой жилплощадью. А чем она хуже? Отец же нашел себе жену с квартирой, и она себе найдет! Только оказалось, что все не так просто на этом рынке женихов с квартирами, как ей думалось вначале… Женихов как таковых, конечно, находилось достаточно – не страшненькой уродилась, слава тебе господи, да и кое-каким манерам в городе успела выучиться! Только все они норовили сами, как и она, к чужому добру пристроиться. Уж сколько она этих женихов с объявлениями перечитала, выискивая в них то самое желанное – «жильем обеспечен», – только она знает! Через сколько обманов да разочарований прошла! И вот, кажется, повезло, наконец…

– Так все-таки, мам, чего наденешь-то? – снова задала животрепещущий вопрос Олька.

– Отстань! – устало отмахнулась Ксюша. – До воскресенья далеко еще – чего-нибудь придумаю…

А чего она могла придумать? Денег-то на покупки у нее отродясь не бывало! Да и вообще… Хотелось ли ей и в самом деле купить себе что-нибудь новое и красивое? Она и сама бы себе на этот вопрос не ответила. Наверное, хотелось. А может, и нет… Все желания за последние годы атрофировались в ней окончательно. Она видела, конечно, как одеваются другие женщины, всегда замечала что-то новое и модное на девочках из магазина, только к себе это никак не прикладывала. Не получалось проецировать почему-то. Правда, если честно признаться, была у нее одна невинная игра… Только никому и никогда в жизни она не посмела бы рассказать об этом! Вот бы засмеяли, правда! А заключалась эта игра в том, что, видя вдруг идущую ей навстречу по улице какую-нибудь худенькую девушку в короткой норковой шубке и сапожках на высоком каблучке, она зажмуривала глаза, делала глубокий вдох и – тут же видела себя в этой самой шубке и сапожках! Это у нее на спине нежно переливается мех, это на ее тоненьких ножках каблучки модельных сапожек нежно и хрупко цокают по стылому асфальту… И так захватывало дух – аж дышать трудно! Порой она подолгу шла след в след за этой красотой, будто вплывала в волну марсианского, фантастического какого-то состояния. Нет, такая шубка не была ее мечтой – разве она посмеет… Это было всего лишь наваждением, игрой воображения, маленькой такой фантазией… Она – и в короткой норковой шубке! Она – и в сапожках на тонком каблучке, по асфальту – цок-цок! – перебирает тоненькими ножками…

– Мам, а как без бабушки хорошо, правда? – громко втянув в себя с ложки горячий бульон и причмокнув, обратилась к ней Олька. – Никто над ухом не ноет о загубленной жизни, никто куском хлеба не попрекает… Красота!

– Ольк, ну когда ты научишься есть нормально? Некрасиво же…

– Да ладно! Горячо ведь! И вообще – как умею, так и ем! Не приставай!

– Ты уроки сделала?

– Ой, мам, ну какая ж ты зануда! Какие уроки? Знаешь, как меня тошнит от этих учебников? Все эти функции да интегралы с теоремами – хренотень отстойная! И без них мне мою тройку поставят, подумаешь… А физик – тот вообще четверку обещал за четверть! Представляешь? Запал на меня окончательно…

– Оля! Не пугай меня! Он что – пристает к тебе, что ли?

– Да на фига он мне сдался, нищета очкастая! И даром не нужен!

– А кто нужен?

– Крутой, богатый, с тачкой, и чтоб женился…

– Мечтай, мечтай… – Ксюша невольно улыбнулась, глядя на смеющуюся дочь. – Где ты такого себе найдешь? На улице, что ли? Ты ж бутылку пива из руки не выпускаешь и куришь, и жвачкой чавкаешь… А вид у тебя какой? Все юбки по самое не балуй, колготки эти в сеточку… Это вульгарно, Оля! Такая красивая девочка – и все впечатление о себе портишь!

– Ну, завелась! Еще себя в пример приведи! Можно подумать, от твоей мышиной серости да правильности сплошное впечатление получается! Только и знаешь, что в книжку уткнуться да стихи про себя талдычить! Кому это надо-то? Ноги об тебя вытирают все, кому не лень – вот и все твое впечатление! А я так не хочу! И жить здесь не буду! Вот увидишь – все равно найду богатого мужика, еще и тебя к себе жить заберу!

– Спасибо на добром слове, доченька… – Ксюша оторвала взгляд от стола. – Может, посуду помоешь? Устала я – ноги не держат…

– Ой, ну ма-а-а… Они ж меня на кухне опять воспитывать хором начнут, ты ж знаешь! А потом ты же сама извиняться побежишь за мое хамство… Оно тебе надо?!

– Ладно, сама помою… А ты садись за уроки! Нечего опять к зеркалу пристраиваться!

– Да ладно… – отмахнулась Олька, выкручивая помаду из тюбика, – посмотри лучше, какую я себе мазилку классную купила! Цвет – просто отпадный!

Тяжело вздохнув, Ксюша вышла в плохо освещенный коридор коммуналки и медленно побрела в сторону кухни, неся перед собой грязную посуду.

– Ксюш… – тихо прошелестел из-за приоткрытой двери Витин голос. – Зайди-ка на минутку…

От скрипа старой инвалидной коляски опять екнуло сердце, будто вздрогнуло жалостью к этому парню, единственному ее наставнику и помощнику, опоре и поддержке… Хотя опорой Витю никак нельзя назвать – кощунственно даже и звучит-то! Какая из него опора? Вон руки совсем ослабли – сил нет даже колеса у коляски крутить. Сохнет на глазах человек, и ничегошеньки с этим не поделаешь! Тело умирает, а голова ясной и умной остается, да еще какой умной! Она иногда часами его слушает, открыв рот. Про что ни спроси – все знает! И так все умеет разложить по полочкам, что кажется, и в самом деле дальше жить хочется, несмотря ни на что…

– Ксюш, помоги мать на кровать перетащить, а? – тихо попросил Витя. – А то она не дошла – видишь, у окна свалилась? А там дует сильно – простынет еще!

– Да, конечно, Вить… Сейчас, только посуду отнесу!

Мать Витина, Антонина Александровна, являла собой пример классического женского алкоголизма, тихого и безысходного. Пила она с молодости, с тех самых пор, как выписала ее сюда из деревни пожилая тетка, бывшая хозяйка этой большой комнаты, чтоб, как она говорила, «скрасить старость» и осчастливить племянницу городской пропискою – не пропадать же добру, в самом деле! Тетка же и устроила ее на работу на ликеро-водочный завод, на линию розлива… Правда, администрация завода – надо отдать ей должное – с пьянством на предприятии нещадно боролась! Однако боролась странными, одной администрации понятными способами, позволяющими принимать в себя алкогольную продукцию только на своей территории – хоть залейся! А навынос – ни-ни! Вот и старались все впихнуть в себя халявного побольше! И привыкали, и спивались… А как иначе? Это ж вам не конфетная фабрика, где по тем же правилам можно есть шоколада, сколько влезет! Только сладкого-то много не съешь: два-три дня – и тошнит уже… Тетка умерла через несколько лет, Антонина Александровна тихо жила себе одна, пока не пришло вдруг ей в голову родить себе ребеночка – тоже захотелось «скрасить старость», наверное… Вопреки всем прогнозам, Витя родился здоровым и крепеньким – Галия Салимовна рассказывала, она свою старшую, Асию, в одном роддоме с ней рожала. Только не повезло Вите – уронила его Антонина Александровна в трехмесячном возрасте по пьяному делу, причем сильно уронила, на копчик, да еще и к врачу сразу не обратилась – испугалась чего-то… Так и не удалось Вите встать на свои ножки – всю свою сознательную жизнь провел в инвалидном кресле. А к тридцати годам еще и сохнуть начал. Так и живет – согнутой пополам злым ветром тростиночкой, только глаза живыми и остаются – большие, умные, теплые, всепрощающие… И все его любили и жалели… И Антонина Александровна тоже любила и жалела, только по-своему, через алкогольный туман. И вину свою чувствовала. Нельзя, говорила, мне трезветь ни на минуту – от горя сразу помру… И деньги все заработанные до копеечки Вите старалась отдавать – пропить боялась! По утрам тихой мышкой встает – и бегом на работу. А они, соседи, все Вите помогали! И в магазин сходить, и пол помыть, и постирать, когда мать совсем уж не в состоянии – это всегда пожалуйста! Ну, разве что кроме Ксюшиной мамы… Она всегда себя особняком ставила, поверх голов смотрела – не место ей здесь, и все тут! Решила выбраться из «вонючей трущобы» – и добилась-таки своего! А интересно все ж посмотреть на этого ее нового мужа, или как его там еще называют… Сожителя… Хоть бы все у нее получилось, Господи! Уж они бы с Олькой и правда зажили в свое удовольствие!

Поставив посуду в раковину, она быстро вернулась в Витину комнату и, напрягаясь из последних сил, перетащила неподвижное тело Антонины Александровны на кровать, заботливо прикрыла старым байковым одеялом.

– Ксюш, а в церковь в это воскресенье меня свозишь? – тихо спросил Витя извиняющимся голосом. – Леха вроде тихий пока ходит и меня с коляской вниз спустит…

– Ой, Вить, а ведь не могу я в воскресенье! – спохватилась Ксюша. – Мама велела нам с Олькой в гости приходить, с ее мужем знакомиться. И даже время назначила! А с ней спорить – сам знаешь как… Давай в следующее воскресенье, ладно? Или хочешь, я кого-нибудь из девчонок Фархутдиновых попрошу? Хотя они ж не пойдут – они в мечеть ходят… А Васильевна старенькая уже, ей тебя не довезти…

– Да ничего страшного, Ксюш! – успокоил ее Витя. – В следующее так в следующее! Чего ты огорчаешься так? Не волнуйся! Иди лучше спать ложись, устала, наверное! Вон под глазами синяки какие, будто били тебя. В библиотеку завтра заскочишь? Надо книги поменять, я тут список тебе составил…

– Обязательно заскочу, Вить! Давай свой список и книги тоже, – обрадовалась Ксюша возможности хоть чем-то помочь соседу. – Надо у порога положить, а то выбегу утром и забуду, как в прошлый раз…

Ксюша сложила в большой пакет книги, пристроила туда же тетрадный листочек с Витиными безобразными каракулями, виновато обернулась от двери.

– Пока…

– Пока, Ксюш! И спать ложись пораньше! И не переживай, прошу тебя! – бодро откликнулся Витя.

* * *

– Олька, давай договоримся с тобой – обойдемся без ярких эмоциональных выражений и жвачки, ладно? Потерпишь пару часиков? – увещевала Ксюша дочь, идя с ней в воскресенье по незнакомой улице и вглядываясь в номера домов. – Вот, смотри, это сорок второй номер, а нам нужен сорок пятый… Значит, надо переходить на нечетную сторону…

И тут же – то ли провалилась в пропасть, то ли взлетела в небо – она и сама бы не смогла опять определить своего состояния: прямо на нее шла красота неописуемая в короткой норковой шубке цвета темного ореха, в длинных замшевых сапожках со стразами на тоненьких ножках – цок-цок по асфальту… И опять то же наваждение – боже, это ж я иду… Она сильно встряхнула головой, чтоб отогнать от себя этот нечаянный обморок, и даже ругнула себя тихонько: заигралась уже, матушка…

– Мам, ты чего? Встала, как вкопанная… Вон переход, пошли давай! – вернула ее в реальность нетерпеливая Олька.

– Да-да, идем быстрее, опаздываем…

Дверь им открыла мать – раскрасневшаяся, улыбающаяся, в кокетливом голубом халатике с оборочками. В уютной прихожей расплывался накатывающий из кухни плотными густыми волнами умопомрачительный запах жарящейся с чесноком курицы, из комнаты громко доносился взвинченный до предела голос футбольного комментатора.

– Раздевайтесь и проходите, Иван Ильич как раз свой футбол по телевизору досматривает… – подтолкнула она их, враз оробевших, к большим красивым дверям с цветными стеклышками. – Идите, знакомьтесь, он сам мне велел вас пригласить!

Олька первой нерешительно потянула за круглую медную ручку, приоткрыла дверь и, просунув в образовавшуюся щель голову, скромно произнесла:

– Здрассти…

– О-о-о, вы уже здесь, красавицы! А я не слышу ничего! – поднялся из красивого полосатого кресла навстречу им плотный лысый мужчина в спортивном костюме. – Давайте знакомиться! Меня Иваном Ильичом зовут… А ты, наверное, Ксюша? – обратился он к вконец смутившейся под взглядом его неожиданно ярких синих глаз Ксюше.

– Да… А это дочка моя, Оля… – тихо проговорила она, слегка поведя в Олькину сторону головой и одергивая непривычно короткую кофточку, которую Олька чуть не силой утром натянула на нее и в которой сама, будучи намного выше матери ростом, ходила «голопупой», строго следуя веяниям моды.

– Очень, очень приятно! – расплылся в улыбке Иван Ильич. – Зиночка! Какие у тебя хорошие девочки! – крикнул он в сторону кухни, подходя к дверям комнаты. – Прямо обе девочки-припевочки!

Он подошел совсем близко, ласково приобнял их за талию и прижал на секунду к своему плотному телу. Заглянув сверху в Ксюшино лицо, обдал хитрющей и живой синевой смеющихся глаз. И ведь всего лишь чуть-чуть полежала эта большая теплая рука на худых ее ребрах, а она взяла и поплыла… Сроду с ней такого не случалось! Как будто прожгло теплом все ее внутренности, и тепло это засопротивлялось, не желая выходить обратно, – осталось там, внутри, щекоча и непонятно тревожа. Ей даже показалось, что на коже, под кофтой, обязательно должен остаться след от его ладони… «Господи, стыд-то какой! – с ужасом подумала она, глупо улыбаясь и моргая растерянно глазами. – Никогда со мной такого не бывало! Аж дыхание пресеклось и лицо покраснело, наверное…»

В комнату уже входила мать, неся на большом, небывалой красоты синем блюде огромную жареную курицу, обложенную со всех сторон дольками румяной запеченной картошки и свежей зеленью.

– Ого, какая курица большая! – повела носом вслед за блюдом Олька и громко проглотила слюну, осторожно-испуганно взглянув на мать, все утро читавшую ей лекции о правилах хорошего тона. – Мам, ты чего? Что это с тобой?

– А что? – испуганно спросила Ксюша, хватаясь за щеки.

– Ты красная вся такая…

– Да я стесняюсь просто! Сейчас пройдет…

– Это не курица, Оля, – с досадой произнесла мать, пристраивая блюдо в центре накрытого посреди комнаты большого стола. – Это индейка…

– Индейка?! – округлила глаза Олька. – Никогда в жизни не ела индейку! Вкусно, наверное…

– Девочки, за стол! За стол! – легонько подтолкнул их Иван Ильич. – Зиночка, а где вино?

– Да они у меня совсем не пьют, Ваня! Я их в строгости воспитываю! – поглаживая Ксюшино плечо и умильно улыбаясь, проговорила мать.

– Так и я ж им водки не предлагаю! А настоящего грузинского вина за знакомство просто грех не выпить! Неси бутылку, Зин!

– Вань, ну оно ж дорогое…

– Что значит дорогое? Не дороже гостей! Ты чего? К тебе ж дети пришли…

Мать нехотя достала из красивого бара бутылку «Киндзмараули», поставила на стол. Сняв фартук, села рядом с Иваном Ильичом, продолжая растягивать губы в приличествующей случаю улыбке. Ксюша вдруг остро, всей кожей почувствовала ее раздражение, сидела, опустив плечи и с силой прижимая локти к бокам. Она всегда очень болезненно ощущала ее раздражение, оно выбивало своей плотной волной все мысли из головы, заставляло струной натягиваться мышцы, и в глотке сам собой появлялся комок – ни подышать, ни поплакать…

– Ну что ж, за знакомство! – наливая в Ксюшин фужер вино, предложил Иван Ильич.

– Спасибо, мне не надо… – коротко взглянув на мать, пролепетала Ксюша.

– Что значит – не надо? – нарочито громко произнес Иван Ильич. – А я говорю – надо! Ты знаешь, кто я такой? Я бывший генерал! И потому уж извини – привык командовать!

– Генерал?! – снова округлила глаза Олька, протягивая ему и свой фужер. – Вот это да…

– Бывший, Оленька, бывший… Теперь вот одомашнился – хозяйку себе завел…

– А раньше что, не было хозяйки?

– Оля! – укоризненно дернула ее за рукав Ксюша. – Что ты говоришь…

– Жена моя умерла пять лет назад… Царствие ей небесное – святая была женщина! – помолчав, вдруг совсем грустно заговорил Иван Ильич. – Мы с дочкой вдвоем остались. А недавно она замуж выскочила – да не куда-нибудь, а в Данию. Представляете? Вот и жил я совсем один. Что ж делать… А теперь будем с вашей мамой вместе век доживать! Два одиночества – это уже веселее, чем одно, правда? Так за знакомство, девочки? Надеюсь, вы у нас теперь частыми гостями будете!

– Ага! – радостно закивала головой Олька. – У вас здесь так классно! Квартира – блеск! А машина тоже есть?

– Есть… – улыбаясь, чокнулся с ней Иван Ильич.

– И дача?!

– И дача…

– Вот это да-а-а… – восторженно протянула Олька, принимаясь за индейку. – Ой, как вкусно! А на дачу нам тоже можно будет приезжать?

– И даже нужно! – рассмеялся Иван Ильич, с удовольствием наблюдая, как она смачно облизывает свои пальцы. – Люблю искренних людей! Я и сам раньше таким был – куда теперь все подевалось, не знаю…

От выпитого вина Ксюша неожиданно осмелела – даже исчез из горла застрявший там поначалу слезный столбик, и решилась-таки еще раз взглянуть в эти хитрющие яркие глаза, вобрать в себя еще немного их синевы – пусть будет, останется на память яркое пятнышко в голове… Вдруг стало ей так хорошо от присутствия этого далеко не молодого, а для нее, наверное, уже и старого мужчины, что она снова испугалась и снова быстро опустила глаза в тарелку с нетронутым куском индейки.

– Иван Ильич, а вы почему вино не пьете? – продолжала свой допрос Олька, наивно хлопая длинными ресницами и никак не реагируя на выразительные бабкины взгляды, направленные короткими яростными вспышками в ее сторону.

– Да мне нельзя, деточка… – развел руками Иван Ильич. – У меня ведь два инфаркта уже было. Теперь ни пить, ни курить – ничего нельзя! Я и дочке обещал, когда она уезжала…

– Понятно! – махнула на него рукой Олька. – Тогда налейте мне еще вина! Вкусное такое!

– Оля!!! – одновременно прикрикнули на нее мать и бабка.

– А что такого? Иван Ильич сам сказал – он таких, как я, любит! Не слышали, что ли?

– Да на здоровье, девочка! – со смехом наполнил он ее бокал. – И не ругайтесь на нее – она молодец! Такая, какая есть – не больше и не меньше! И добавки ей, Зиночка, положи! И салатик…

После обеда мать с гордостью демонстрировала им свое новое жилище, хвасталась чудесами кухонной техники, ванной с «необыкновенными пузырьками» и даже новыми нарядами, которые успела прикупить себе в качестве подарка от нового мужа. Ксюша слушала ее равнодушно, вежливо кивая головой. Олька же, напротив, совала везде любопытный нос, выражая свой восторг то короткими словечками в духе Эллочки-людоедки – «ух» да «ах», то протяжным, на одном выдохе произнесенным – «кла-а-а-с-с-с…».

Вскоре Ксюша заметила, что мать уже на взводе, то есть из последних сил держит на лице улыбку гостеприимства, и засобиралась домой, потащив за собой упирающуюся Ольку. Иван Ильич очень тепло распрощался с «девочками», взял с них обещание не забывать, заходить почаще. Перед уходом мать завернула им в целлофан остатки индейки, сунула Ксюше в сумку и, уже открыв дверь, вдруг с наигранной заботливостью произнесла:

– Ксюш, а ты чего это в кроссовках-то ходишь? Холодно же! Смотри, простудишься…

– Надо же, какая любящая мамочка! – возмущенно и зло прошипела Олька, как только они вышли из подъезда. – «Холодно же!» – передразнила она бабку. – Как будто не знает, что у тебя, кроме кроссовок, ничего и нет больше! Развыпендривалась, показушница хренова…

– Оля! Нельзя так о бабушке! – попыталась урезонить ее Ксюша. – Нехорошо это!

– А чего она… И вообще… Не многовато ли для нее будет?

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась вдруг Ксюша.

– А то и имею! Не жирно ли для нашей бабушки в таких условиях жить? Мог бы себе кого и помоложе, и поприличнее найти… И нашлись бы, между прочим, желающие… И я бы, например, не отказалась! А что? Он совсем даже ничего дедушка… Если б еще и женился – так вообще в кайф…

– Да как тебе не стыдно! – напала со злостью на дочь Ксюша. – Что ты вообще несешь такое?! Замолчи сейчас же! Чтобы я никогда, слышишь, никогда от тебя этого не слышала! Дрянь! Да как ты посмела? Кто ты такая вообще?

– Мам, ты чего? – обиженно уставилась на нее Олька.

– Молчи, молчи лучше! – чуть не плакала Ксюша.

– Да чего ты кричишь на меня? Что, и пошутить нельзя, что ли? Еще и дрянью обозвала… Ты же сроду так на меня не ругалась!

Олька, надув пухлые губы, обиженно отвернулась, замолчала. Так и не сказала ни слова, пока ехали на дребезжащем занудно на поворотах трамвае, сидела, отвернувшись к окну, рассматривала грустный и неуютный зимний город в подступающих серых сумерках. И никак не могла понять, что сердилась мать вовсе не на нее, а на саму себя, и кричала тоже на саму себя – впервые в жизни сорвалась и вслух накричала… И где ей было понять – молодая еще, глупая совсем…

* * *

Плывущие с неба снежинки аккуратно ложились на землю, на скамейку, на Витино старенькое байковое одеяло в голубую и белую клеточку, словно боясь поломать свою хрупкую изящную красоту, засыпали нежным рыхлым слоем дорожки в церковном скверике. Все кругом казалось белым и чистым, и на душе было светло после воскресной утренней службы. Так бы и сидела вечно на этой скамеечке в скверике и смотрела бы на эти плывущие с неба снежинки! Холодно только очень…

– Вить, ты не замерз? Может, домой уже пора?

– Да я ж холода давно уже не чувствую, Ксюш! Посидим еще немного, ладно? Так хорошо здесь…

– Вить, а я с тобой поговорить хотела… Посоветоваться, вернее…

Ксюша вдруг замолчала, сидела, втянув голову в плечи. Вытащив из рукава куртки руку, натянула на голову капюшон с облезлой черной полоской меха по краю, спрятала в нем лицо. Ну как, как она будет говорить об этом?! Разве об этом можно вообще говорить? Как объяснить это мучительное состояние последних дней, когда ничего, ну ничего не чувствуешь, кроме желания ощутить на себе ту самую горячую мужскую ладонь, вобрать в себя ее невообразимое тепло… Хотя бы один раз – и все! И ей бы надолго хватило! Ей так холодно всегда… Внутри холодно. А с другой стороны – как она смеет вообще об этом думать? Разве можно ей, Ксюше Белкиной, об этом думать? А вдруг Витя ее осудит? Скажет – грех… Он же такой набожный…

– Ну? Чего ты молчишь, Ксюша? О чем ты посоветоваться хотела?

– Да я не знаю, как сказать…

– Опять боишься, что ли? Эх ты, Ксюша! Юбочка из плюша… Сколько раз тебе говорил – хватит уже бояться всего! Ну объяви для себя хотя бы один день смелости – попробуй! Устрой себе такой праздник! Хотя чего теперь тебя лечить – раньше надо было… Вот был бы я нормальным мужиком – так дал бы по башке обоим твоим родителям! Так дал бы!

– Почему?

– Да потому… Сделали из тебя душевного паралитика! Понятно, моя мать по нечаянности меня уронила – какой с нее спрос! А вот твои что с тобой сотворили – никогда им не замолить! Только если по башке дать… Рассказывай давай, чего у тебя случилось…

– Помнишь, мы в то воскресенье с Олькой к маме в гости ходили – с ее новым мужем знакомиться?

– Помню.

– Ну, вот…

Ксюша опять замолчала, собираясь с духом и еще ниже натягивая капюшон на лицо. Витя с усилием развернул в ее сторону голову в натянутой на глаза смешной маленькой шапочке, улыбнулся ободряюще.

– Ну? И как там Зинаида Алексеевна наша устроилась? С комфортом, надеюсь? Сбылась мечта бедной неустроенной женщины с двумя детьми на руках? Больше не будет у тебя все деньги отбирать – другой источник нашла?

– Ну зачем ты так… Она и не отбирала – я сама отдавала… Зачем мне?

– Ну да, ну да… Тебе же ничего в этой жизни не нужно, ты же у нас шибко ее недостойная, я и забыл совсем!

– Вить… Оказалось – и мне тоже нужно… Мы когда зашли, Иван Ильич – это который муж мамин – приобнял меня слегка, на секунду буквально… Он-то по-отечески, так сказать, хотел, а меня прямо всю током прожгло… У него такие руки необыкновенные, Вить! Сквозь них как будто горячий ток идет! Я сейчас вспоминаю – и у меня дрожать внутри все начинает… Это ведь нехорошо, правда?

– Почему нехорошо, Ксюш? Это очень даже хорошо! Это знак тебе – живая ты! Надоело твоему телу в страхе жить, оно любви требует…

– А почему у меня раньше такого не было? У меня же мужчины были, а такого и близко не было…

– А кто у тебя был?

– Ну, в магазине нашем… Грузчик один… И еще охранник…

– Они ухаживали за тобой?

– Да нет, что ты… Звали в подсобку, ну и там…

– А тебе что, это нравилось?

– Нет! А что было делать? Как отказать-то? Они ж обидятся… Да подумаешь – нельзя стерпеть, что ли? Тем более они предусмотрительные – чтоб без последствий…

– Ох, Ксюша, Ксюша, как больно тебя слушать… – отвернул от нее голову Витя. – Несчастная ты моя девочка! Еще более несчастная, чем я…

– Так что мне делать-то, Вить? Я все время об Иване Ильиче теперь думаю, каждую минуту… И глаза его перед собой вижу – яркие такие и синие-синие! Я влюбилась, да?

– Да почему сразу влюбилась? Просто к живому теплу тебя потянуло, к настоящему…

– А ты знаешь, он ведь и не красивый совсем, Иван Ильич! Толстый и лысый, и в возрасте солидном! С нашим охранником Серегой – ну, с которым у меня это было – и не сравнить! А вот поди ж ты – прямо таю вся…

– Замуж бы тебя отдать за доброго мужика, Ксюша! За понимающего… Да где такого возьмешь? Жизнь – штука жестокая, нужно, чтоб готовая женская личность была, естественным образом по Дарвину отобранная…

– Да какой такой замуж, Вить! О чем ты? – рассмеялась вдруг Ксюша. – Прямо как моя Олька… Та тоже все про замуж талдычит! Если, говорит, продаваться – то только замуж! Хоть за кого, только чтоб богатый был! А о любви даже и не вспоминает…

– Так она ж с мальчишкой каким-то вроде дружит… Они иногда днем вместе приходят, я вижу!

– А… Это Саша Потемкин, они в одном классе учатся. Он ее и вытягивает на тройки – спасибо ему за это большое! И любит ее по-настоящему, прямо как взрослый… Только он из бедной семьи, у них, кроме него, еще трое.

– А замуж она хочет непременно за богатого?

– Ну да! Вбила себе в голову – и все тут… Насмотрелась фильмов сказочных про американских красоток да бедных золушек – и верит! А сама двух слов связать не может, только и интересов – пиво да жвачка…

– Да уж… «Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и безрассудная…»

– Что это, Витя?

– Это притча царя Соломона из Ветхого Завета. Прямо про Ольку твою сказано! Ты ее держи построже, Ксюш! Раньше она хоть бабки побаивалась, а теперь?

– Я постараюсь, конечно! Главное, с профессией бы ее определить! Она ж учиться больше не хочет! Зачем, говорит. Меня муж будет содержать… Лишь бы по рукам не пошла в поисках этого самого мужа, вот чего я боюсь! Так что какой мне замуж – мне бы Олькину судьбу верно направить…

– Ничего! Надейся на лучшее, Ксюш. Знаешь, как в Библии сказано? «Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет». А еще: «Кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира»… Вот и выходит, что мы с тобой – дети божьи, и потому спасемся!

– Спасибо тебе, Витя…

– Да за что?

– Вот поговорю с тобой – и мне легче становится! Только ты мне так и не посоветовал – что мне теперь делать-то?

– Да ничего, Ксюш! Жить. Любить… Любовью душа греется! Если б я не любил – давно бы уже умер!

– А ты кого-то любишь?

Витя поднял на нее печальные умные глаза и, ласково усмехнувшись, тихо проговорил:

– Да если б я был не я, а красивейший, умнейший и самый достойнейший из мужчин, то я бы… Не буду дальше… Ты ж «Войну и мир» тоже недавно перечитывала, сама все знаешь…

– Ой, Вить…

Ксюша вдруг заплакала, вся трясясь то ли от холода, то ли от жалости к нему, то ли от обиды на жестокую жизнь, сотворившую из них таких «смиренных и сокрушенных сердцем»… Витя смотрел молча, как она тихо всхлипывает совсем по-детски, растирая глаза сжатыми в маленькие кулачки ладонями, потом произнес весело:

– Да ладно, хватить рыдать! И плакать толком не умеешь, бедолага! Замерзла вон совсем… Поехали домой – чай будем горячий пить!

Продолжая тихо всхлипывать, Ксюша поднялась со скамейки, отряхнула Витино одеяло и тяжело покатила по нападавшему на дорожку толстому рыхлому слою снега неудобную старую коляску со скрипучими колесами…

* * *

– Ксюш, тебя к телефону! – заглянула в комнату Асия Фархутдинова, маленькая, чернобровая и вертлявая ее одногодка-соседка. – Иди быстрей!

– Меня?! – поразилась от всей души Ксюша. – Кто меня может звать к телефону?

– Да мать твоя, кто же еще…

– А! Ну да…

Ксюша опрометью бросилась в коридор, схватила висящую на шнуре трубку старинного их коммунального аппарата.

– Да, мам, слушаю…

– Где эта шалава твоя ублюдочная? – зашлась вдруг истерикой трубка в ее руках. – Где она, я тебя спрашиваю? Вырастила проститутку на мою голову!

– Мам, что случилось? – пролепетала Ксюша, с трудом переводя дыхание от испуга.

– А то и случилось! Меня дома не было, а она приперлась тут, приставать нагло стала к Ивану!

– Мам, этого не может быть… Что ты! Этого просто не может быть…

– Ну да! Не может быть! А по чьей милости у него третий инфаркт, по-твоему, случился? Все из-за этой шалавы! Убью к чертовой матери!

– Инфаркт? У Ивана Ильича? А где он сейчас?

– Да только что в больницу увезли!

– В какую?

– Да какая разница теперь, в какую? В двадцать третью, кажется, в кардиологическую… Все равно он уже не жилец… А самое обидное знаешь что?

– Что?

– Все его имущество, оказывается, на дочку записано! Ну, на ту, которая в Бельгии… Так что мне абсолютно ничего здесь не светит… Да если бы не твоя шалава, я б со временем уговорила его квартиру мне отписать! Нет, приперлась, довела мужика до инфаркта…

– Мам, да с чего ты взяла? Может, она и не виновата…

– Да мы в дверях с ней столкнулись! Я открываю, а она выскакивает как угорелая и бегом вниз по лестнице… А через полчаса он за сердце схватился!

– Как же так, мам…

– А вот так! Разве я с вами когда-нибудь устроюсь, наконец?! Выгоню обеих на улицу к чертовой матери! Дряни такие…

Трубка еще долго плевалась в Ксюшино ухо разнообразными ругательствами, которые она терпеливо выслушала все до последнего, стоя смирно, вытянувшись в струнку и уперев широко раскрытые от ужаса глаза в облупившуюся грязно-зеленую стену коридора. И короткие гудки потом долго и внимательно слушала…

– Что у нее случилось, Ксюх? – спросила подошедшая Асия. – Серьезное что-то? Ты бледная вся такая…

– У Ивана Ильича инфаркт…

– Ага? Вот и здрасьте-нате! Называется, вышла замуж наша Зинаида Алексеевна! Она что, из больницы звонила?

– Нет, из дома…

– Как же, поедет Зинка в больницу! – насмешливо произнесла застывшая в дверях своей комнаты Галия Салимовна. – Не на ту напал… Хотя если из-за квартиры – то поедет…

– Квартира не его – она на дочь оформлена…

– А! Ну тогда все ясно! Тогда загибаться мужику там одному… Да-а-а, ненадолго же мы с Зиночкой распрощались! Я прямо как чувствовала – придется нам еще поскандалить по-соседски…

– Ксюх, что с тобой? – спросила вдруг Асия, дотрагиваясь до ее плеча. – Мне кажется, ты сейчас в обморок грохнешься! Расстроилась, что мать может скоро вернуться?

– Да как вы не понимаете… Иван Ильич… У него ведь третий инфаркт уже…

– У-у-у… Тогда точно не жилец! – констатировала Галия Салимовна. – А ты иди-ка, приляг на всякий случай, а то и вправду грохнешься тут…

Глава 2

– Иван Ильич, здравствуйте… – тихо проговорила Ксюша, садясь на краешек стоящего у кровати стула. Нервно сглотнув от волнения и не зная, что говорить и куда деть руки, начала, опустив низко голову, старательно расправлять на коленках полы короткого белого халата, выданного в больничном гардеробе.

Иван Ильич повернул к ней голову и долго всматривался ее лицо, медленно опуская и поднимая тяжелые веки. Не было, конечно, в его глазах больше ни веселости, ни прежней искрящейся синим светом хитринки. Страдальческими были глаза, больными и равнодушными, как у мертвой рыбы, выброшенной злой волной на берег. «Не жилец…» – вспомнилось вдруг ей соседкино бесстрастное заключение, и сжалось в твердый комок сердце, и так захотелось плакать – сил нет… «Нельзя. Надо, наоборот, улыбаться, наверное. А вдруг он меня и не узнал вовсе?» – пронеслось у нее в голове.

– Иван Ильич, это я, Ксюша…

– Здравствуй, Ксюша… А Зиночка где? – тихо спросил он, с трудом шевеля сухими губами.

– А она… Ой, я не знаю… Может, заболела… – лепетала извиняющимся голосом Ксюша, изо всех сил стараясь бодренько улыбаться и чувствуя себя при этом прескверно, будто она и только она виновата в том, что мать так и не удосужилась за эти дни навестить его. «А могла бы! – подумалось ей. – Из реанимации его три дня как перевели…»

– Понятно…

Иван Ильич снова отвернул от нее лицо и, дернув некрасиво и быстро кадыком, тяжело сглотнул, уставился равнодушно в больничный потолок.

– А я вот тут бульон принесла, теплый еще. И яблоки… Вы скажите, что вам можно, я все принесу…

– Не надо, Ксюша. Не носи ничего. Видишь – не в коня нынче овес…

– Ну наконец-то! – громко проговорила, подходя к кровати, статная красивая женщина в белоснежном крахмальном халате. – Наконец-то хоть кто-то явился! А мы уж думали, он у нас бесхозный! Что ж вы, милочка, дедушку своего бросили? Или кто он вам? Отец? Его ведь и кормить надо, и мыть, и белье менять… Он же лежачий! А санитарок, сами понимаете, не всегда хватает… Так что для начала помойте пол в палате, и коридор захватите, и лестницу – у нас все ухаживающие по очереди моют! А потом зайдите ко мне в ординаторскую – поговорим…

На следующее утро Ксюша, трясясь от страха, робко постучала в красивую дверь кабинета директора магазина, той самой Дарьи Львовны, сестры Леди Макбет, что взяла ее, шестнадцатилетнюю мать-одиночку, когда-то к себе на работу. Робко приоткрыв дверь, вошла бочком, улыбнулась виновато и просяще:

– Здравствуйте, Дарья Львовна… Можно?

– Что у тебя, Белкина? Говори быстрей – некогда мне! – подняла на нее глаза от разложенных на столе бумаг Дарья Львовна.

– Я бы хотела отпуск оформить… Мне очень нужно сейчас… Если хотите – я без содержания могу… Мне очень, очень нужно… – умоляюще сведя брови домиком и боясь подойти к столу, лепетала Ксюша, вцепившись рукой в дверную ручку.

– Зачем тебе отпуск, Белкина? Ты что? Ехать куда-то собралась, что ли? В Турцию-Египет?

– Нет…

– Тогда зачем тебе отпуск? Не понимаю! И так народу не хватает, а она отпуск пришла просить! Ты что?

– Мне очень нужно, Дарья Львовна!

В кабинет, больно толкнув Ксюшу дверью в спину, ворвалась главная бухгалтерша Нина, неся перед собой кипу накладных.

– Ой, Белкина, чуть я тебя не убила! Ты почему под дверью стоишь?

– Вот, Нина, представляешь – в отпуск пришла проситься! Совсем обнаглели уже, никто работать не хочет!

– Ну и что? Я, например, вообще не припомню, чтоб она когда-нибудь отпуск брала! Белкина, ты брала отпуск?

– Нет…

– Что, ни разу?!

– Нет…

– А сколько ты у нас работаешь?

– Пятнадцать лет.

– Ого! Вот это подвиг, Белкина! Дарья Львовна, отпустите девчонку! Вы что? – спокойно и требовательно глянула на директрису главная бухгалтерша.

– Ладно, иди оформляй… – махнула рукой Дарья Львовна, недовольно глядя на Нину. – Вечно ты суешься, куда не следует! Да эта девчонка мне всю жизнь должна быть благодарна! Как бы она жила, если б я ее на работу не взяла?

– Да она вам давно уже все отработала! Она ж самая безотказная, слово поперек никогда никому не скажет! Пашет, как рабыня Изаура…

– Что значит рабыня? Я, между прочим, ей зарплату плачу!

– Ой, да какая у нее там зарплата – слезы одни…

– Нина, опять говоришь много! Хватит! Показывай, чего там у тебя?

Оставив в отделе кадров заявление на отпуск, Ксюша бегом припустила к автобусной остановке. «Надо еще в магазин заскочить, купить чего-нибудь вкусненького, – на ходу размышляла она. – Интересно, что Иван Ильич любит? Не спросила даже вчера…»

День прошел совсем незаметно. Пока кормила Ивана Ильича завтраком – жидкой, размазанной по плоской тарелке пшенной кашей, пока протирала его смоченным в теплой воде полотенцем, пока сидела и следила внимательно за его капельницей, уже наступили ранние зимние сумерки, казавшиеся из больничного окна еще более серыми и унылыми.

– Ксюша, ты ведь целый день со мной провела! Воскресенье сегодня, что ли? – заговорил с ней наконец Иван Ильич, когда она присела около него с тарелкой рисовой каши с плавающей в ней худосочной котлеткой.

– Нет, сегодня среда, Иван Ильич! Да вы не беспокойтесь – я ведь в отпуске! Мне все равно дома делать нечего – я уж тут с вами побуду… Можно?

– Да можно-то можно… Только странно все это. Что, и завтра придешь?

– И завтра, Иван Ильич, и послезавтра тоже… Я вам тут еще надоем! Давайте будем кашу есть, пока не остыла! А может, кефиру хотите? Я утром свежий купила. Или печенья?

– Ничего не хочу, Ксюш! Сил нет. Не встану я уже, наверное…

– То есть как это не встанете? Встанете! Обязательно! Вы сейчас усните покрепче, утром проснетесь – а я уже здесь! Может, книги какие принести? Я бы вам вслух почитала! Вы Пушкина любите?

– Люблю… Давай, тащи Пушкина! – улыбнулся он наконец, и даже показалось ей, что мелькнула в его глазах на секунду прежняя синяя искорка, да сразу и растаяла.

– Иван Ильич, а можно я вас за руку подержу?

– Зачем? – тихо удивился он.

– Ну, не знаю… У вас руки такие хорошие…

Ксюша обхватила тонкими пальцами его сухую и горячую ладонь, зажмурила на секунду глаза, улыбнулась блаженно. «Господи, хорошо-то как… – промелькнула в голове быстрая мысль. – Так бы и сидеть долго-долго, и держать его за руку… И чтоб не надо было домой идти по холоду, и чтоб никого кругом не было – только я да он…» Иван Ильич молчал, смотрел на нее задумчиво и грустно. Нехотя разжав пальцы и тяжело вздохнув, Ксюша встала, поправила свесившееся с кровати одеяло.

– Спокойной ночи, Иван Ильич. До завтра.

– До свидания, девочка. Спасибо тебе…

Олька в неуклюжей позе лотоса восседала на покрытой вытертым клетчатым пледом тахте, поочередно поднося маленькое зеркальце то к одному глазу, то к другому, надолго замирала, рассматривая намалеванные яркими тенями веки.

– Оль, вульгарно очень… – попробовала оценить ее старания Ксюша. – И не идет тебе это совсем…

– Да что ты понимаешь-то? Не идет… Сама сроду не красилась, а туда же! Это ж самый крутой мэйкап!

– Крутой… что? – переспросила Ксюша, подходя ближе и внимательно вглядываясь в лицо дочери.

– Ой, ладно, отстань! – раздраженно отмахнулась от нее Олька. – Не лезь лучше со своими советами, раз не понимаешь ничего!

– А куда ты красишься, на ночь глядя? Десять часов уже!

– На ночную дискотеку пойду с нашими пацанами. Раз позвали – отчего и не сходить… Наверное, в «Карабас» завалимся.

– Оля, ты что? Какая дискотека? Тебе шестнадцати еще нет!

– Так через два месяца исполнится уже! Да кто знает, что мне шестнадцати нет? На лице ж не написано! Подумаешь…

– Оля, ты никуда не пойдешь!

– Ага, размечталась…

Ксюша в изнеможении опустилась на край тахты, уперлась взглядом в сложенные на коленях некрасивые руки с короткими плоскими ногтями. Помолчав минуту, тихо спросила:

– Оля, а что у вас там с бабушкой произошло? Расскажи…

– Ща! Вот сейчас все брошу и буду тебе рассказывать! Толку-то? Все равно ведь не поймешь! Будешь мне опять мозги полоскать своими занудными правильностями! Да и вообще, не верю я тебе…Сама-то вон быстренько сориентировалась…

– Что ты имеешь в виду? – опешила Ксюша.

– А то! Зачем ты около него сидишь, скажи? Еще и отпуск взяла, добрая ты наша… Сроду в отпуске не бывала – а тут смотрите-ка! Тоже жизни нормальной захотелось, да, мамочка? А я тут, по-твоему, должна с бабушкой жить? Спасибо!

– Оль, ну что ты несешь… – только и смогла выдохнуть Ксюша, закрыв лицо руками. – Что ты несешь, господи…

– А я не могу, не могу больше жить в этом бомжатнике! – все больше распаляясь, продолжала Олька. – Ты посмотри, в какой нищете мы живем! Я даже пригласить в гости никого не могу! Мне стыдно, понимаешь? И одеваться в китайские тряпки тоже стыдно! И лучше я буду с противным стариком жить, но только чтобы не видеть всего этого!

Олька отбросила от себя зеркало, закрылась руками и разрыдалась громко и отчаянно, забыв про модную яркую раскраску. Лицо ее от дешевых теней и туши моментально превратилось в цветное грязное месиво, размазанная помада изуродовала красивые пухлые губы. Плакала Олька так искренне и обиженно и так по-детски терла кулаками глаза, что у Ксюши перехватило горло от жалости к выросшему ребенку, захотелось приласкать, успокоить, пообещать что-нибудь купить – только ведь куклой и конфетой теперь уже не обойдешься!..

– У меня даже мобильника своего нет! – выкрикнула вдруг Олька, словно прочитав каким-то образом ее мысли. – У всех самые крутые есть, а у меня вообще никакого нет! Как будто я хуже всех! Хожу, как лохушка самая последняя, даже без мобильника!

– Но я же покупала тебе мобильник…

– Да что ты покупала! Его даже из кармана достать стыдно, вообще копеечный! Засмеют же!

– Оленька, не надо, не плачь, доченька! Куплю я тебе этот самый мобильник! Мне, может, еще и отпускные насчитают… Вот на день рождения и куплю!

– Да! Купишь ты! А зачем в больнице торчишь? Я же знаю зачем! Не дура! Ты думаешь, он оценит твой подвиг, что ли? Бабушку выгонит, а тебя к себе возьмет?

– Оль, ну что ты говоришь, глупенькая…

Ксюша неожиданно для себя вдруг тоже заплакала. Вернее, и не заплакала даже, а начала тихонько подвывать в такт Олькиным ритмичным всхлипываниям – плакать она отродясь не умела. Так, протекут иногда слезы потоком, и все… А вот чтоб с голосом – нет, никогда! Впервые получилось, надо же…

– Все не так, как ты думаешь, Оля… – запричитала жалким слезным голоском. – Просто мне самой хочется ему помочь, понимаешь? И ничегошеньки мне от него не надо…

Олька, неожиданно перестав плакать, озадаченно уставилась на мать, хлопнула мокрыми ресницами.

– Ну да, рассказывай… Давай еще про любовь да сердечность поговорим или еще про чушь какую-нибудь! Это ж козе понятно – просто продаться хочешь, как все…

– Что значит продаться?!

– А то и значит! Все хотят устроиться, потому все и продаются! А что, не так? По-твоему, все только о любви и думают, когда замуж выходят? Ха!

– Оль, ну откуда в тебе это? Не понимаю… Ты ж молодая еще, все у тебя будет, и любовь тоже будет…

– А у тебя, значит, она уже есть? – саркастически улыбаясь и наклоняясь вперед, чтобы заглянуть матери в глаза, протянула Олька. – Ща! Не гони, мама. Не на дуру напала! Он же старый совсем! Какая любовь?!

– Вот такая, Оль… – грустно вздохнула Ксюша, низко опуская голову. – Впервые в жизни со мной такое…

– Иди ты… – с тихим сомнением махнула Олька рукой. – Так не бывает, мам…

Они замолчали, сидели тихо, изредка всхлипывая по очереди. Было слышно, как громко ругается в своей комнате на дочерей Галия Салимовна, как что-то упало и разбилось на кухне под размытое и вязкое чертыханье Антонины Александровны, как проскрипели натужно колеса Витиной коляски, остановившись около их двери…

– Заходи, Витя! – крикнула громко Олька и испуганно посмотрела на Ксюшу: – Ой, мам, а как правильно-то? Заезжай, что ли? Я и не знаю…

– О чем вы так яростно спорите, девочки? – от порога спросил Витя, с трудом протискивая коляску в узкий проход. – Олька, почему на мать опять кричала?

– А чего она – любовь, любовь… Слушать противно! Никакой такой любви теперь нету! Раньше когда-то, может, и была, а теперь нету!

– Куда ж она делась, по-твоему? – улыбаясь ласково, подъехал Витя вплотную к тахте.

– А что ей здесь с нами делать-то? Люди выживают с трудом, голодают да мерзнут, да как мы вот, в бомжатниках своих маются и толкаются изо всех сил локтями, кто как умеет, чтоб выбраться из всего этого! Когда тут любить? Так что нету никакой любви, не верю я…

– Есть, Олька, есть… – немного таинственно и в то же время торжественно сообщил Витя. – Просто времена такие окаянные пришли – эту самую любовь взяли да упразднили, придавили ее, бедную, огромным золотым червонцем… Только одного не учли – эту проблему каждый сам за себя решает! Кто не стал червонцу молиться, а просто научился покою да смирению, тот и живет себе в тихой радости! И любит! А бунтовщики ни с чем остались – и об червонец головы вдрызг поразбивали, и покой да любовь растеряли… Да чего далеко ходить, ты сама кругом посмотри! Думаешь, Галия Салимовна не мечтала в свое время выбраться отсюда? Еще как мечтала! Совершенно искренне полагала, что ей, как многодетной матери, квартира от государства положена. И моя мать думала, что меня родит и тоже, как мать-одиночка, свое жилье получит. И бабушка Васильевна всю длинную трудовую жизнь в той же очереди простояла… И что? Пришлось им смириться и жизнь свою примерять да пристраивать к таким вот условиям – протестовать-то бессмысленно. И ничего, живут! Протест – штука опасная, Олька! Он с отчаянием да злобой на жизнь рука об руку идет. Так что лучше смирению учись. А что делать – не во дворце родилась… Прими это для себя. Знаешь, как в Писании сказано? «Придет гордость, придет и посрамление; но со смирением мудрость». Или вот еще: «Лучше немногое при страхе Господнем, нежели большое сокровище, и при нем тревога… Лучше смиряться духом с кроткими, чем разделять добычу с гордыми!» И не жди, когда тебя жизнь этому будет учить, обратно сюда запихивая! Не делай ошибок. Ни одно самое разбогатое богатство любви не стоит, уж поверь мне… А на мать свою не кричи больше! На нее и так только ленивый не кричит! Лучше пожалей да порадуйся за нее… Может, хоть отогреется чуток, совсем вы ее с бабкой заморозили!

Олька, опустив низко голову и изредка продолжая всхлипывать, слушала ласковое тихое бормотание, даже головой кивала иногда, будто соглашаясь… Потом вдруг резко вскинула голову, содрогнулась всем телом, будто стряхивая с себя некое наваждение, и закричала, исказив до неузнаваемости перемазанное косметикой лицо:

– А я не хочу, не хочу со смирением! Поняли?! Вот еще! Не дождетесь! И не надо мне про писания там всякие говорить! Не хочу я этого! Не хочу! Все равно себе богатого мужика найду, потому что я красивая! И любви никакой не хочу, не хочу…

– Одна красота тебя не спасет, Олька… А вот любовь как раз таки и спасет…

– Ой, да ладно тебе, Вить! Не надо больше! – махнула в его сторону рукой Ксюша. – Перестань! Она ж маленькая еще, что ты… Глупенькая моя девочка, красавица моя…

Она потянулась к Ольке, обняла ее обеими руками за шею, прижалась головой к шелковым белокурым волосам. Олька, в последний раз протяжно всхлипнув, капризно спросила:

– Мам, а про мобильник ко дню рождения не забудешь? А?

– Нет, не забуду…

– А денег у тебя хватит? Тот, который я хочу, дорого стоит…

– Да я добавлю, сколько не хватит, Ольк! – тихо и грустно рассмеялся Витя. – Пусть и от меня тоже подарок будет, что с тобой поделаешь… Протестовать, так с мобильником! Чего уж… Пусть будет тот блажен, кто в свое верует! Только помни – к смирению и любви всегда дорога открыта…

* * *

– Устала? – ласково спросил Иван Ильич, когда Ксюша, поставив на его тумбочку поднос со скудным больничным ужином, снова присела на стульчик у кровати. – Целыми днями вокруг меня суетишься…

– Да что вы! Какое там устала! Главное, чтобы вы поправились…

– Спасибо тебе, Ксюшенька, конечно. Только неудобно мне как-то и странно это все…

– Что – странно? – испуганно уставилась на него Ксюша, осторожно поправляя подушку под головой.

– Ну… Так заботишься обо мне, пропадаешь тут целыми днями…

– Так я же от души, Иван Ильич! Мне самой этого хочется!

– Да я вижу, что от души… И думаю вот: что ж у тебя за жизнь такая, что тебя к больному старику потянуло? Ведь потянуло? Не в одном человеколюбии тут дело, правда?

– Правда…

– Неужели влюбилась?

– Влюбилась, Иван Ильич… Впервые в жизни, по-настоящему…

Ксюша низко опустила голову, закрыла лицо руками. Сердце колотилось мелкими беспорядочными толчками, и не от стыда и испуга, как обычно, а совсем, совсем по-другому, будто рвало его изнутри на части, будто не хотело больше пульсировать в ее неухоженном теле – на волю просилось вместе с поселившейся в нем теплой радостью…

– Да я вижу, что по-настоящему! – ласково протянул Иван Ильич, дотронувшись слабой рукой до ее ладоней. – Меня ведь, старого зайца, и не обманешь уже… Я в этих делах знаешь какой дока? Всю жизнь за бабами бегал! Вот и добегался…

– Что значит добегался? – резко отняв от лица руки, спросила Ксюша. – Не говорите так, Иван Ильич! Вы обязательно подниметесь!

– Да теперь уж просто обязан! – тихо рассмеялся он. – Куда ж я теперь денусь? Вот счастье нежданно-негаданно бог послал… А бабником я и правда был самым что ни на есть первостатейным, Ксюшенька… Страсть любил это дело! Ни одной юбки не пропускал! И женщины меня тоже любили. Про таких мужиков, как я, говорят – тепленький…

– А правильно говорят, Иван Ильич! – улыбнулась счастливо Ксюша. – Я ведь чуть с ума не сошла, когда вы меня обняли – помните, мы с Олькой к вам знакомиться приходили? Прямо прожгло меня всю насквозь через ребра от вашей руки – никогда со мной такого не было…

– Так уж и никогда?

– Правда…

– Но ведь кто-то же у тебя был? Не в монастыре же ты жила, в самом деле!

– Это вы о сексе, наверное, говорите? – догадалась вдруг Ксюша, стыдливо опуская глаза. – Я правильно поняла?

– Ну да…

– Нет. Никого и никогда у меня не было. Теперь я это точно знаю. А то, что было – не в счет. Стыдно вспомнить… Да я вот вас за руку держу – и столько счастья при этом испытываю, что не променяю его на этот самый секс! Ну его, вспоминать теперь противно… – содрогнулась она всем телом.

– Несчастная ты моя девочка… – грустно произнес Иван Ильич. – Кто ж с тобой сумел сотворить такое зло? Мать-то твоя куда смотрела?

– Она не виновата, Иван Ильич! Я сама во всем виновата! От нее тогда как раз отец ушел – и я еще со своей школьной беременностью на голову свалилась!

– Ну и что? Подумаешь, беременность!

– Ну как же… Вы не понимаете… Ей же поддержка от меня была нужна, а я…

– А тебе, тебе не нужна была поддержка, что ли? Я понимаю – у нее горе, но ты ведь тоже живой человек, тем более – родненькая кровиночка… Не ожидал я такого от Зины! Мне она совсем другой показалась…

– А вы свою дочку любите?

– Лизочку-то? Люблю, конечно… – медленно произнес Иван Ильич и задумался надолго, внимательно вглядываясь в Ксюшино лицо. – Только знаешь, о чем я сейчас подумал? И я ведь нисколько не лучше твой матери поступал… Поэтому у нас с ней и отношения не сложились, с Лизой-то…

– Как это?

– Да изменял я жене своей направо и налево, такая уж у меня, видимо, природа мужицкая… И знала она об этом, конечно, и молчала всегда – ни разу мне ни одной сцены не устроила! А страдала ведь, наверное… И Лиза тоже за нее переживала сильно – только я тогда не понимал этого! Тоже о себе больше думал, получается…

– Вы думаете, она и сейчас обиду в себе держит?

– Ну да… Когда жена умерла, она сразу будто в себе замкнулась. Только «здравствуй, папа» да «до свидания, папа», и все… Уж как я ни старался ей хорошим отцом быть – не получилось у меня. Потом вот замуж вышла, уехала… Надо бы ей позвонить сейчас – и не могу, виноватым себя чувствую! Получается, когда заболел, тогда и вспомнил…

– Это неправильно, Иван Ильич!

– Да знаю, что неправильно! А что делать?

– А давайте я ей позвоню, если вы сами не можете! Мне кажется, она должна знать, что вы сейчас в больнице.

– Ты думаешь?

– Конечно! Что вы! Вы же ее отец! Обида – обидой, но все равно ведь она вас любит!

– Да ты откуда знаешь?

– Знаю! Не любить вас просто невозможно…

– Эх ты, глупая Белкина Ксюша, юбочка из плюша! – рассмеялся Иван Ильич. – Влюбилась в старика с большого жизненного перепугу и радуешься… Тебе бы настоящего мужика надо, только где ж его возьмешь? Настоящие – они таких мышек забитых не любят, они стервозных баб любят! Хотя, ты знаешь, если быть честным, вот такая Ксюша Белкина сидит в каждой русской бабе, какую ни возьми! В ком-то в большей степени, в ком-то в меньшей – уж поверь мне, знатоку женскому! Кто-то в себе Ксюшу Белкину вглубь загнал, и она там сидит и пикнуть не смеет, кто-то изо всех сил по тренингам бегает, себя переделывает… А кто-то вообще искренне считает, что вот именно она и не такая, а случились обстоятельства – и тут же вылезает из нее Ксюша Белкина…

– Значит, я – имя почти нарицательное? Что ж… Может быть… А знаете, Иван Ильич, у меня ведь даже игра такая есть! Как будто я в других впрыгиваю! Я на улице когда вижу красивую девушку в короткой норковой шубке, мне сразу представляется, будто это я иду… Само собой представляется, и даже иногда кажется, что я на самом деле в нее, в эту девушку, переселяюсь! Смешно, правда? Вот возьму и переселюсь совсем в одночасье…

– А ты такую же шубку хотела бы носить?

– Ой, да что вы…

– Что вы, что вы… – передразнил ее Иван Ильич. – Вот мужики как раз таких и не любят, которые даже хотеть ничего не смеют! Жалко мне тебя, Ксюша…

– Значит, меня и полюбить никак нельзя, да? – упавшим голосом спросила Ксюша. – Только пожалеть можно?

– Пока не научишься любить и ценить себя – никто тебя не полюбит! Так что учись – не со мной же, стариком, тебе жить!

– А я хочу с вами… Правда! Никакие настоящие, как вы говорите, мне не нужны. Вы и есть самый для меня настоящий…

Неожиданно для себя она расплакалась. Теплые слезы быстро скатывались из грустных больших глаз, никогда не знавших косметики, катились по скуластым и бледным щекам, по ранним глубоким морщинкам, попадали в уголки губ, и она быстро слизывала их, ощущая на языке терпкую безысходную горечь, и хотелось опять расплакаться в голос, уже по-настоящему, чтоб с подвыванием, как давеча с Олькой, да она не смела…

– Не надо, девочка… – дотянулся рукой до ее лица Иван Ильич. – Не надо… Я же тебе верю, что ты, глупенькая! Что смогу, все для тебя сделаю! Сколько мне отпустит жизнь времени – до минутки тебе отдам! Может, и сам спасусь – на том свете потом зачтется… Ничего, Ксюха! Будет и у тебя праздник, уж об этом я позабочусь… Приоденем тебя, кремами да притирками вашими женскими отполируем, кудрей тебе навьем – еще красивше всех будешь! И с Олькой твоей чего-нибудь придумаем! Может, учиться куда определим или в самом деле замуж выдадим! У нее сейчас просто дури в голове много, а так она девчонка хорошая!

– Не надо… Что вы, Иван Ильич…

– Ничего, Ксюха, поднимай голову выше! Мне бы теперь только подняться, а то уж совсем было помирать собрался. Сейчас и сам вижу – рано еще! И с жильем вас с Олькой определить надо, не век же вам с матерью в коммуналке жить! Надо поговорить с Лизкой на эту тему, я думаю, она мне не откажет…

– Ой, что вы! Не надо, Иван Ильич! – сквозь слезы испуганно взглянула на него Ксюша.

– Что ты заладила одно – не надо да не надо! Уж я теперь лучше знаю, что надо… Твоя любовь и не того стоит, девочка! Она самого дорогого стоит, уж поверь мне! И спасибо тебе за нее огромное…

– Да мне-то за что? Это вам спасибо, что не прогнали!

– Слушай, а ведь мы, похоже, совсем с тобой, Ксения, заболтались! За окном-то ночь уже! Оставайся-ка здесь ночевать, куда я тебя отпущу в такую темень?

– Так здесь же спать негде…

– Со мной ложись! Я подвинусь малость, тебе места хватит! Ты ж худенькая такая, в чем только душа держится, непонятно!

– А можно? Правда? – радостно прошептала Ксюша.

– Ложись! Завтра утречком встанешь – домой ко мне сбегаешь. Сотовый телефон мой принесешь и денег побольше… Ключи у соседей из квартиры напротив возьмешь – я им записку напишу… А сейчас почитай-ка мне на ночь – где твой Пушкин-то? Что у нас дальше по программе?

– «Моцарт и Сальери»…

– Ну, давай, чеши про Моцарта и Сальери!

Ксюша осторожно пристроилась на самый краешек кровати, открыла потрепанный томик и, чувствуя себя самой счастливой женщиной на земле, начала читать:

– «Сальери: Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и выше. Для меня так это ясно, как простая гамма…»

– А вот это ты, мужик, правильно сказал… Про правду-то… – тихо пробормотал Иван Ильич. – Тут я с тобой на все сто процентов согласен…

* * *

Проснувшись утром от звука упавшей на пол книжки, Ксюша вздрогнула и испуганно подняла от подушки голову. Обнаружив рядом Ивана Ильича, улыбнулась радостно – впервые в жизни она проснулась такой счастливой! И позволила себе еще полежать пять коротких минуток, и поворошить в памяти, смакуя каждое слово, их вчерашний разговор… «Он же сказал – надо за мобильником съездить! – вдруг вспомнилась его просьба. – Дочери хотел позвонить, Лизе… А я сейчас быстренько и сгоняю, пока он спит! Туда-сюда – полтора часа всего и займет!»

Она осторожно поднялась на ноги, сунула ноги в растоптанные больничные тапки и, стараясь не шлепать, тихо выскользнула из палаты.

До дома Ивана Ильича удалось добраться и правда довольно быстро, а вот звонить в дверь его квартиры пришлось очень долго. «Не могла же мама в такую рань уйти! – с отчаянием думала Ксюша, в очередной раз вдавливая внутрь кнопку звонка. – И записку соседям я не взяла, у которых ключ…»

Неожиданно дверь резко открылась, отчего Ксюша испуганно отпрянула в сторону, заставив Зинаиду Алексеевну рассердиться:

– Чего ты шарахаешься так? Сама трезвонит в такую рань, а потом еще и шарахается…

– Ты почему не открываешь, мам? Я звоню, звоню…

– Да откуда я знаю, что это ты звонишь? Я вообще и к двери-то не подхожу…

– Почему?

– А на каких правах я тут теперь нахожусь, как ты думаешь? Всего лишь на птичьих! А вдруг родственники какие нагрянут или знакомые… Что я им скажу? Что он в больнице от третьего инфаркта загибается? Так они у меня тут же и спросят – чего ты, голубушка, здесь в таком случае делаешь… Проходи быстрее, не стой в дверях!

– Да я ненадолго, мам… Иван Ильич просил сотовый телефон забрать и деньги, тысячу долларов…

– Интересно… – протянула мать, запахиваясь поглубже в красивый махровый халат. – А ты что, у него в больнице была, что ли?

– Ну да…

– Зачем? Кто тебя просил?

– Да никто не просил. Я сама.

– Что значит – сама? И зачем тебе? И вообще – кому это он звонить вдруг собрался? И деньги еще, главное… Ксюх, а как он там? Сильной плохой?

– Да нет, мам. Что ты! Ему уже гораздо лучше!

– Не знаю, не знаю… – с сомнением протянула вдруг мать. – Мне врачиха со «Скорой» сказала – и не жилец он вовсе… Слушай, я вот тут все думаю: а если я отсюда возьму себе чего-нибудь, а? Обидно же – столько трудов на поиски было положено – и все зря… А так – хоть шерсти клок, как говорится… У него там в шкафу шуба норковая висит – от жены осталась, наверное. Я померила – как на меня сшита!

– Я не знаю, мам… Нельзя, наверное. Нехорошо… – испуганно пролепетала Ксюша.

– Да ну тебя! И сама знаю, что нехорошо, а что делать? Он же меня и познакомить толком ни с кем не успел, и кто я такая, получается? Кто обо мне потом вспомнит?

– Мам, о чем ты говоришь…

– Да знаю я, о чем… Представляешь, тут дочка его звонила – голос надменный такой, подозрительный даже. Я ей сказала, что он на рыбалку уехал…

– Зачем?

– Да сама не знаю! Испугалась чего-то! А ты сейчас ему сотовый притащишь – он ей сам позвонит! Кто тебя вообще просил туда ходить? И деньги еще, главное, принеси ему! Зачем в больнице деньги-то? Целую тысячу долларов… Ничего себе…

– Я не знаю, мам. Меня попросили – я принесу. Давай мне все быстрее, да пойду я!

– А чего это ты так заговорила вдруг? «Давай мне все быстрее…» Обнаглела совсем!

– Мам, да я тороплюсь просто! Что ты…

– Так, значит, лучше ему, говоришь? – задумчиво произнесла мать, разглядывая свое заспанное лицо в зеркале прихожей. – Ну, хорошо…

«Хорошо… Хорошо…» – повторила она несколько раз, идя по большому коридору в сторону большой комнаты. Вернувшись вскоре с небольшим пакетом, протянула его Ксюше.

– На… Тут сотовый с зарядником и деньги… Да не потеряй, смотри! И вот еще что…Ты скажи ему – я приду завтра! Сменю тебя там. Скажи – беспокоилась, мол, о здоровье переживала…

«Нет! Не сменишь! Не сменишь! – прыгая резво по ступенькам лестничного пролета, повторяла про себя Ксюша, сама поражаясь смелым своим мыслям. – Не сменишь! Ни за что не сменишь!» – звенело радостно в голове. Выскочив пулей из подъезда, она бегом припустила к автобусной остановке, бережно прижимая к груди маленький пакет с мобильником и деньгами. Уже стоя на остановке и вглядываясь в конец улицы в ожидании автобуса, заметила краем глаза неподалеку от себя девушку в короткой белой норковой шубке и белых же изумительной красоты сапожках.

«Прости меня, девочка – не буду я сегодня тобой! – подумала вдруг радостно. – Уж извини, дорогая! Некогда мне! Меня Иван Ильич ждет! Вон и автобус из-за поворота выруливает…»

Залетев в палату, Ксюша остановилась растерянно и долго смотрела на пустую кровать, моргала от неожиданности и никак не могла сообразить – что же это… Как же…

Так и стояла столбиком, пока не раздался из дальнего угла палаты голос соседа, молодого ходячего мужика-сердечника, всегда злого и недовольного:

– Чего глаза-то лупишь, девка? Увезли его только что… А ты все бегаешь где-то…

– Куда – увезли? – только и смогла на выдохе, волнуясь, с трудом выдавить из себя Ксюша.

– В морг, куда… С таким лечением все там будем… Ни хрена не умеют, коновалы! Вот я вчера еще врачу говорил…

– Зачем – в морг? – перебила его Ксюша. – Как это – в морг?

– Вот дура девка! – досадливо отмахнулся от нее мужик. – Чего непонятно-то? Умер твой дедок! Так вот они нас и лечат, сволочи! Все скоро там будем!

– О! Хорошо, что вы здесь! – услышала Ксюша за спиной голос врача – той самой красивой полной женщины в белоснежном, идеально отглаженном халате, которую увидела здесь в первый день. – А вы ему вообще кто? Внучка? Дочка? Справку о смерти вы забирать будете?

– Я? Нет… Я ему никто…

– То есть как – никто? Вы же ухаживали за ним! С чего тогда ради..? Или у вас какие-то свои интересы были?

– Не было у меня никаких интересов… – растягивая почему-то слова, медленно произнесла Ксюша, не слыша своего голоса. – Надо его дочке позвонить, Лизе…

– Ну так звоните, в чем дело? – начала раздражаться врачиха. – Вот наказанье, а? Почему так? Как мое дежурство – обязательно летальный исход… Прямо как будто подгадывают они, что ли?

– Я не умею звонить… Вот… – протянула она врачихе пакет.

– Что это?

– Это его сотовый телефон – там номер его дочери записан, Лизы… Она в Дании живет…

Сунув пакет прямо ей в руки, она повернулась и медленно пошла к выходу, ничего не видя перед собой и разводя руками, как будто и в самом деле была слепой. А что – может, и в самом деле… И слепой, и глухой, и насмерть перепуганной, и снова к земле прибитой окончательно и безысходно…

* * *

Похороны Ивана Ильича прошли быстро, богато и суетно. Прилетела из своей Дании Лиза – красивая моложавая женщина с модной прической неровным ежиком. Деловым голосом, несмотря на сильно заплаканные глаза и убитый горестный вид, отдавала распоряжения. Мать вьюном крутилась вокруг нее, заглядывала преданно в лицо, постоянно прикладывая к уголкам глаз кончик носового платка – плакала будто… Лиза досадливо отворачивалась, тихо раздражаясь на приставучую чужую тетку, рыдала, обнимаясь с красивыми статными стариками – бывшими сослуживцами Ивана Ильича. Была она худенькой и хрупкой, как девочка, и совсем на отца не похожей. Ксюша наблюдала за ней издали, не решаясь подойти. А зачем? Что она ей скажет? Что любит Ивана Ильича? Да кому теперь это интересно…

На поминках впервые в жизни попробовала черную икру. Сжевала равнодушно бутерброд, не чувствуя ничего абсолютно. Как таблетку проглотила, без вкуса и запаха. Она даже горя своего не чувствовала – так, тошнотворная грязная пустота какая-то… Сидят люди кругом, жуют и пьют, и вкусно им, наверное, и от водки горе их легче становится. Вот мама сидит – улыбается жеманно генералу какому-то, платочек опять к глазам прикладывает… Почему ж ей не плачется никак? Ничего нет, никаких ощущений. Даже страх привычный – и тот подевался куда-то! Вчера мать дома кричала на нее с визгом весь вечер – сердилась за ту тысячу долларов, которые она вместе с телефоном в больнице оставила, а она сидела, смотрела на нее и не боялась нисколько… Ну, кричит и кричит. И что? Она всегда кричит…

Долго ехали с поминок домой на дребезжащем трамвае, мать бурно обсуждала прошедшие похороны, возмущалась:

– Могла и по-человечески похоронить, в землю… Дочь называется! Взяла и сожгла… Лучше б он мне доверился! А так – все коту под хвост! – громко рассуждала она, обдавая Ксюшу запахами водки и бифштексов с недожаренным луком. – Ну, вот скажи мне, зачем этой Лизе здесь квартира нужна? Сейчас улетит в свою эту Данию, а она пустовать будет… Эх!..

Дома мать, не раздеваясь, пошла сразу на кухню – жаловаться соседкам на жестокую судьбу, вернувшую ее в ненавистную «воронью слободку», где жить «порядочному человеку вообще практически невозможно». Было слышно, как надрывно звенит на одной ноте ее резкий и неприятный голос, как охают вместе с ней соседки, как старушечьим фальцетом тараторит что-то, перебивая ее, Васильевна… Олька спала на снова разложенной в углу раскладушке, красиво разметав вокруг головы белые кудри, посапывала совсем по-детски. Ксюша обвела равнодушным взглядом убогое жилище, развязала на шее черный кашемировый платок, который утром ей дала мать, потому как «все же должно выглядеть прилично»… Сложив его аккуратным квадратиком, выдвинула верхний ящик старого допотопного комода и удивленно застыла, обнаружив там совсем незнакомый предмет – красивую витую шкатулку. Она машинально открыла крышку и долго смотрела на необыкновенное, непривычное глазу ее содержимое – причудливые золотые украшения переплелись между собой, образуя сверкающую кучку из красных, зеленых, голубых камней, ниток жемчуга, цепочек, брошек. Тут же пристроилась и внушительная пачка долларовых купюр, перехваченная желтой аптечной резинкой, а рядом с ней – бархатная красная коробочка, из которой гордо сверкнул ей в глаза необыкновенно красивый орден. «…А если я отсюда возьму себе чего-нибудь, а?» – вдруг четко прозвучал в голове голос матери, заставив Ксюшу содрогнуться от отвращения. Не думая больше ни о чем, она схватила шкатулку, бросилась к двери и, быстро сунув ноги в кроссовки, стала торопливо натягивать куртку, не выпуская шкатулки из трясущихся, ходящих ходуном рук. Внутри тоже все тряслось от страха, когда, стараясь не издать ни единого лишнего звука, под доносящиеся с кухни причитания матери она пробиралась к входной двери, выскакивала на лестничную площадку и кубарем катилась вниз по лестнице. Уже отбежав подальше от дома, сунула шкатулку за пояс джинсов, застегнула куртку и, с трудом выравнивая дыхание, пошла на трамвайную остановку, отворачиваясь от холодного ветра и придерживая обеими руками капюшон куртки – шапку-то впопыхах надеть забыла…

* * *

– Вам кого, девушка? – удивленно спросила открывшая ей дверь Лиза.

– Вас…

– Вы уверены?

– Да, да… – быстро закивала головой Ксюша. – Вы меня не помните, наверное. Я сегодня на похоронах Ивана Ильича была…

– Извините, но у меня времени совсем нет, я ведь улетаю ночью. А у вас ко мне дело ка-кое-то?

– Да, дело… – трясущимися от холода и волнения губами выдавила из себя Ксюша. – Простите, я сейчас… Я замерзла очень…

– Так, ладно. Раздевайтесь быстрее и проходите на кухню! – скомандовала вдруг решительно Лиза, с жалостью глядя, как Ксюша посиневшими скрюченными пальцами пытается расстегнуть молнию на куртке. – Я срочно должна напоить вас горячим чаем с коньяком, иначе меня потом совесть замучит!

– Ну что вы, не надо… – испуганно отказалась Ксюша, поймав, наконец, собачку замка и дергая ее вниз. – Я сейчас… Я только шкатулку достану – и все…

– Да какое там, не надо! – уже от порога кухни обернулась к ней Лиза. – Проходите сюда быстрее, я уже чайник включаю!

– Вот, Лиза, возьмите, я вам принесла…

Ксюша поставила на кухонный стол шкатулку и отступила на шаг, втянув голову в плечи и отвернувшись, будто ожидая удара. Ее все еще трясло – то ли от холода, то ли от страха, то ли от огромного стыда за некрасивый материнский поступок – она и сама бы не смогла определить, от чего больше. А еще чай надо пить! Да она бы лучше убежала бегом отсюда – какой там еще чай…

– Что это? – чуть повернула голову стоящая к ней спиной Лиза. – Сейчас посмотрим… А вы какой чай пьете, зеленый или черный?

– Мне все равно…

– Тогда зеленый! А коньяку я вам побольше плесну. И сама с вами попью – с ног уже валюсь от усталости! Да садитесь же, чего вы прям скромная какая! Вас как зовут?

– Ксения…

– А я Лиза. Да вы, наверное, знаете, раз пришли… Показывайте, что там у вас…

Лиза поставила перед Ксюшей большую дымящуюся чашку, исходящую терпким коньячным запахом, подвинула поближе сахарницу. И тут же удивленно воскликнула:

– Ой! Это же наша шкатулка! А откуда она у вас? – Она с любопытством взглянула на Ксюшу и тут же осеклась, увидев ее искаженное страхом лицо.

– Да вы пейте, пейте чай, Ксения… Чего вы на меня так уставились? Я вас бить вовсе не собираюсь… Не хотите – не отвечайте!

– Это мама… Знаете, она жила здесь последнее время, у Ивана Ильича… Наверное, когда вещи свои собирала, случайно и шкатулку положила…

– А ваша мама – это такая маленькая шустрая женщина, вся в белесых химических кудряшках, да?

– Да, это она…

Лиза открыла шкатулку, долго смотрела на драгоценности, потом улыбнулась тихо и грустно:

– Надо же… А я еще подумала – куда это отец бабушкино наследство запрятал… А орден-то зачем она взяла? На память, что ли?

– Вы простите ее, Лиза! Пожалуйста…

– Да ладно… Спасибо вам, что вернули! А она об этом хоть знает?

– Нет. Я сама взяла, она и не видела ничего…

– Понятно… Так вам теперь, значит, не позавидуешь! Сильно ее боитесь?

– Да я всегда ее боюсь! С самого рождения – все боюсь и боюсь!

– А вы знаете, Ксения, мне ведь это чувство тоже знакомо… – глядя в свою чашку, тихо произнесла Лиза. – Я тоже все время боялась своей матери. Папа у нас, царствие ему небесное, не очень ей верным мужем был, если мягко сказать. Нервничала она сильно из-за него и на мне свое раздражение срывала… Я очень сильно боялась, что папа от нас уйдет! Думала все время – как же я с ней одна останусь…

– Да? А Иван Ильич говорил, что вы на него за маму сильно обижались! – выпалила вдруг Ксюша.

– Он так говорил, да? Странно… – Лиза наморщила лоб. – Нет… Никогда не обижалась. Боялась – да. А на обиду сил не оставалось.

– Надо же… Выходит, Иван Ильич прав был, когда говорил, что в каждой женщине хоть капельку, хоть совсем малюсенькую, но все равно живет Ксюша Белкина…

– А кто это?

– Это я… Я, Ксюша Белкина, которая всех боится, перед всеми подряд виноватая, ничего хорошего недостойная, за любой свой шаг извиняющаяся, бесконечно всем чем-то обязанная… И в жизни своей ни разу не сказавшая слова «нет», потому что Ксюша Белкина такого слова просто не знает! С ней можно делать все, что угодно – она стерпит, знаете ли… А как же иначе – ведь на нее ж могут обидеться!

Лиза внимательно смотрела в раскрасневшееся вмиг Ксюшино лицо, слушала молча. Потом встала, достала из шкафчика бутылку коньяка и щедро еще раз плеснула в Ксюшину чашку.

– Пейте… Эка вас трясет, как в лихорадке! А отца моего вы, выходит, хорошо знали?

– Да я его любила, Лиза! И сейчас люблю! И целых четыре дня была рядом с ним счастлива. Последних его четыре дня… Мне теперь на всю мою оставшуюся жизнь хватит!

Ксюша залпом допила остывший чай, передернувшись всем телом от непривычного организму коньячного духа, встала из-за стола.

– Поеду я, Лиза. Поздно уже. Трамваи ходить не будут… Да и вам собираться надо! Еще раз простите меня за маму…

– Да постойте, Ксения, как же… Что я могу для вас сделать, скажите? Вы ж, как выяснилось, рядом с отцом были в последние его дни, да и вообще… Любили, говорите… А давайте я вам эти деньги отдам, а? Вот, возьмите – я не знаю, сколько тут…

– Не надо, Лиза… Что вы… Мать украла – а я возьму… Нет!

– Постойте! Тогда хоть номер сотового телефона назовите, я в память впишу!

– А у меня нет телефона…

– Как это – нет? Вообще нет? – удивленно спросила Лиза и тут же, устыдившись, улыбнулась виновато. – Простите… А домашний телефон хотя бы у вас есть?

– Так у нас только общий, коммунальный…

– Ну общий так общий! Запишите вот здесь…

Ксюша, записав неровными каракулями на какой-то квитанции телефон, развернулась и быстро вышла в прихожую, начала торопливо натягивать куртку, ища глазами на полу свои кроссовки.

– Боже, Ксения, ну как вы в этом ходите в такой холод? Да еще и в кроссовках, подумать только! Подождите, я сейчас!

Лиза быстро метнулась в комнату и через минуту снова выскочила в прихожую, неся в руках… шикарную норковую короткую шубку и замшевые, просто неописуемой красоты сапожки!

– Вот… Надевайте! Я это все равно с собой не повезу! И не спорьте! Вам подойдет – мы, похоже, один размер носим.

Быстро и решительно стянув с ошарашенной Ксюши ее старую, засаленную на животе и боках куртку и брезгливо отбросив ее в сторону, она заставила ее надеть шубку, сама завязала пояс на талии.

– Ну вот… Совсем другое дело! А теперь сапоги!

Ксюша безвольно скинула свои кроссовки, присев на низенькую скамеечку, сунула ноги в натуральное и мягкое нутро шикарнейшей обувки, осторожно ступила на линолеум.

– Ну, вот… Совсем другое дело! – с удовольствием повторила Лиза, оглядев ее со всех сторон.

– Спасибо… – только и смогла выдавить Ксюша, выходя на лестничную площадку.

– Да не за что… – улыбнулась ей Лиза. – Прощайте. И счастья вам, Ксюша Белкина, насколько это вообще возможно…

Она медленно, совсем медленно шла в темноте к своему дому, стараясь изо всех сил ощутить хоть что-то, хоть маленькое счастье – ведь мечта ее взяла да и исполнилась! И не мечта даже, а сказочная фантазия – перевоплощалась-то она раньше на миг, а тут на тебе – получилось, что навсегда… Только никакого такого счастья не получалось. Неудобно и неприятно было идти в красивой и легкой шубке, и все тут! И цокать модно каблучками об асфальт не получалось – ноги моментально напряглись с непривычки, шаг выходил тяжелый и неуклюжий, как будто шла она на ходулях и боялась рухнуть с них прямо на стылый асфальт. Не в свою шкуру залезла Ксюша Белкина – одно слово… Бегала и бегала в своем замызганном пуховике, и думала, что так и надо, что только так и правильно – потому что не может, не имеет права Ксюша Белкина ходить в норковой шубке! Полная дисгармония жизни получается… И еще – казалось ей, что предала она четыре самых счастливых своих дня, променяла их на красивый наряд. К тому же надо было теперь как-то домой заявиться, встать во всем этом великолепии перед матерью… «Простите меня, Иван Ильич… Простите меня, ради бога… – шептала отчаянно Ксюша, все более замедляя шаг. – Как я не хочу идти домой, Иван Ильич! Как мне опять страшно, если б вы только знали…»

Уже подойдя к самому дому, она услышала доносящиеся из открытой форточки комнаты громкие голоса матери и дочери своей Ольки и, в изнеможении прижавшись спиной к облупившейся грязно-розовой штукатурке, тихо сползла на черный утоптанный снег.

– …Вот здесь, в ящике сверху все лежало! Говори, куда унесла, дрянь такая! Ты одна дома оставалась! – громко, с надрывом в голосе кричала мать.

– Да не брала я ничего! Честное слово не брала, бабушка! – плакала Олька.

– Да ты, ты взяла, шалава малолетняя! Кто еще-то? А ну, собирайся! Иди и принеси все обратно, слышишь? Или вообще больше сюда не возвращайся! Всю кровь из меня выпили, дармоедки несчастные!

– Да заткнись ты! Куда я пойду-то? – тоже перешла на крик Олька.

– Куда хочешь! Чтоб я тебя вообще больше здесь не видела!

«Мамочка, не надо так с ней… Прошу тебя, мамочка… – шептала Ксюша, вся трясясь и вытирая бегущие по щекам слезы. – Она ведь и правда может уйти. А куда ей идти, в самом деле? Я сейчас приду – кричи на меня… Вот только подняться бы – сил совсем нет! И где ж твой Господь, Витя, такой близкий к смиренным духом и сокрушенным сердцам нашим? Почему не спасает никого и никогда в тяжелую минуту?»

Она с усилием разогнула дрожащие колени, шагнула в сторону темной дыры подъезда. «Может, соврать что-нибудь? – мелькнула в голове трусливая мысль. – Ничего, мол, не знаю, не видела… Но тогда и про шубу врать надо! Нет, запутаюсь совсем, еще хуже будет…» Уже подходя к обшарпанной дерматиновой двери своей коммуналки, обнаружила вдруг, что ключи так и остались лежать в кармане черной китайской куртки – теперь еще и в дверь звонить придется. А что делать? Не ночевать же на лестнице!

Ксюша обреченно вдавила кнопку звонка два раза подряд, что означало – пришли к Белкиным, и стала ждать, с каждой секундой все больше паникуя от разлившегося в груди тяжелой волной страха. Наконец послышались торопливые, шлепающие разношенными тапками шаги, щелкнул замок – и в открывшейся двери образовалось красное злое лицо матери. Лицо тут же приняло совершенно другое выражение: злоба сменилась таким крайним удивлением, будто перед матерью стояла не собственная ее дочь Ксюша Белкина, а по меньшей мере Золушка из сказки, завернувшая прямо с бала в их убогую коммуналку во всей своей красе – в алмазах да изумрудах, да невероятных киношных кринолинах с бантами и атласными ленточками.

– Что это? Ты это откуда? – только и спросила мать испуганно и тихо, пятясь в сторону открытой двери в их комнату, откуда явственно доносились Олькины обиженные рыдания.

Ксюша молча переступила порог, прошла вслед за матерью в комнату, устало опустилась на низенькую скамеечку у двери.

– Это мне Лиза подарила, мама. Я отказывалась, конечно, но она настояла…

– Какая Лиза? – переспросила мать, продолжая одурело пучить глаза на необыкновенное видение – собственную дочь Ксюшу в норковой шубе – с ума же сойти можно от этакой дисгармонии…

– Лиза, дочь Ивана Ильича…

– Погоди, погоди… Так ты что, к ним домой успела съездить? – дошел наконец до нее смысл происходящего. – А зачем? Зачем ты туда ездила? А?! – ее высокий голос. – Чего молчишь? Я тебя спрашиваю!

– Мам, так хорошо же, что съездила! Это повезло еще, что я Лизу в дверях застала – она уже в милицию пошла, чтоб заявление о пропаже оставить… – начала вдруг вдохновенно врать Ксюша. – Я ее с трудом уговорила этого не делать и шкатулку ей тут же вернула…

– Да? – только и спросила мать хрипло, тяжело опускаясь на диван. – Надо же… У нее отец умер, а она по милициям бегает… Сволочь…

Лицо ее побледнело, губы затряслись и поехали вниз некрасивой тонкой скобочкой. Посидев минуту в скорбной задумчивости, она зарыдала тяжело, затрясла мелко плечами, тихо, сквозь слезы, приговаривая:

– Да что ж это за жизнь такая, девчонки… Сроду ведь я ничего не воровала никогда! Чего это на меня нашло вдруг, а? Это все нищета проклятая – вот до чего довела…

– Мам, не плачь… – тихо попросила Ксюша, растерявшись от неожиданности. – Что ты, мам…

– Я вещи ведь уже собирала, а как увидела это золото, сразу прямо столбняк на меня напал, ей-богу! Схватила да и сунула всю шкатулку в сумку! А хотела ведь только шубу взять… Там в шкафу висела его жены умершей шуба, шикарная такая… Тоже норковая, только длинная…

Мать снова горько разрыдалась, утирая лицо уголочком вытертого клетчатого диванного пледа и жалко встряхивая сухими, торчащими в разные стороны от избытка дешевого лака волосами. Глядя на нее, снова разревелась и Олька, а вслед за ней и Ксюша начала всхлипывать, попискивая тихонько на выдохе.

– Хорошо, что ты ее застала-то! – трагически-надрывно вскрикнула мать, махнув в сторону Ксюши рукой. – А то бы сейчас забрали меня да засудили потом… Никто ведь не спросит, почему я это сделала, да каково мне одной с двумя детьми на руках мыкаться в этой проклятой коммуналке…

Она долго еще причитала над своей горькой судьбой, вспомнив заодно и коварное предательство бывшего мужа, и неблагодарную бабушку Ксению, и «плебейскую тупость и низость» своих соседей… И Ксюше, «сотворившей с ней такое» шестнадцать лет назад, тоже порядком досталось, и непослушной ее «хамке Ольке» – тоже… Перестав, наконец, плакать, мать вздохнула и уже с интересом уставилась на Ксюшину шубку, в которой она так и сидела на низенькой скамеечке около двери, утирая шикарными рукавами тихие слезы.

– А ну, покажи-ка, что там у тебя за обновка… – сердито-насмешливо произнесла она, вставая с дивана и подходя к Ксюше. – Дай-ка я посмотрю…

Ксюша радостно вскочила на ноги и, торопливо скинув с себя легкое шикарное одеяние, вложила в протянутые материнские руки, вздохнув облегченно: «Слава тебе, господи… Ни орать, ни рыдать тяжело и обреченно вроде сегодня больше не собирается…»

– А мне подойдет, как ты думаешь? – идя к треснувшему во всю ширину зеркалу и на ходу пытаясь натянуть на себя шубку, спросила мать. – Жалко, что короткая… И узенькая совсем… Нет, не подойдет…

– А мне подойдет! – подскочила со своей раскладушки Олька. – Бабушка, дай я примерю!

– Ну конечно, примерит она! Я тебе сейчас примерю по одному месту! Мала еще и мечтать о таких вещах… – отодвинула Ольку плечом.

– И ничего не мала! – громко начала отстаивать свои права Олька. – Мам, ну скажи ей! Как меня в воровстве обвинять, так не мала! Я эту шубку буду носить!

– Замолчи, соплячка! – раздраженно крикнула мать, глядя на Ольку снизу вверх. – Не выводи меня из себя!

– А ты не ори на меня, поняла? – тоже перешла на крик Олька, наклоняясь над ней и страшно выпучивая глаза. – Снимай давай, а то швы прямо на тебе расползутся!

Мать, уступив под ее натиском, неохотно стянула с себя шубу, бросила в Олькины руки:

– Да на, возьми, подавись… И в кого такая хамка уродилась? Совсем ты ее плохо воспитала, Ксюшка…

Олька быстро натянула на себя обновку, бросилась к зеркалу и тут же протянула разочарованно:

– Ой, бабушка, а рукава-то мне совсем короткие… Смешно смотрится, правда? Что же делать-то? А?

– Ну-ка, дай я посмотрю… – деловито произнесла мать, загибая рукава шубки. – И разогнуть нечем, надо же… А давай вот что сделаем! – вдруг загорелась в ней прежняя практическая жилка. – Давай рукава поясочком надставим! Тебе он ни к чему, поясочек-то, а на рукавах будет как манжет смотреться! А?

– А давай! – обрадовалась Олька, запрыгав. – Молодец, бабушка! Классно так придумала…

– А что ты хочешь? – прищурилась, улыбаясь, мать. – Голь на выдумки хитра, ой как хитра…

Ксюша сидела, привалившись к стене, молча наблюдала за их суетой и руганью, так молниеносно перешедшей во временное перемирие, слушала, как перекатывается в теле тяжелая, как камень, усталость – от нескончаемого этого дня, от ощущения несправедливости и навалившегося горького горя, от непреходящего вечного страха, сковавшего все ее внутренности черными скользкими щупальцами… Ивана Ильича больше нет, а они из-за шубы ругаются… Да ладно, только пусть не пристают к ней больше, на сегодня ее жизненная энергия закончилась, вытекли все силы до самой последней капельки…

– Ой, бабушка, а ты прямо сейчас эти самые манжеты сделаешь, да? Ну пожалуйста, ну бабулечка… А я тебе своей французской масочки для лица дам, у меня заныкано немножко…

– Да ладно, сделаю, чего уж там… Пойду у Фархутдиновых машинку швейную попрошу, вроде они не спят еще…

Направляясь к выходу, она наткнулась на сидящую на скамеечке у дверей Ксюшу, моргнула удивленно:

– Ксюх, а ты чего тут сидишь? И где куртка твоя? Ты не принесла ее, что ли?

– Нет, мам, не принесла. Она там, у Лизы осталась…

– Здрасьте! А в чем на работу завтра пойдешь?

– Да не беспокойся, бабушка! Я ей свою куртку старую отдам! – расщедрилась Олька. – Ты иди за машинкой, иди… – подтолкнула она ее слегка в спину. – И, обратившись к матери, затараторила: – И ботинки мои тоже можешь взять, мамочка… Не идти же тебе на таких каблучищах, правда? А эти сапоги я завтра надену, ладно? Они к шубе больше подходят, чем к куртке…

* * *

– О! Ксюха! Привет! Ты где пропала? – обнажил в кривой улыбке свои щербатые неровные зубы охранник Серега. – А я по тебе соску-у-у-учился… В обед прибежишь ко мне, а?

Ксюша бочком попыталась быстренько протиснуться мимо него в узком коридорчике подсобки, глядя себе под ноги и улыбаясь виновато, но не успела – наткнулась на выставленную перед ней и упершуюся всей пятерней в стену Серегину руку.

– Пропусти, Сереж… Опаздываю я… – подняла она на него просящие глаза и снова улыбнулась заискивающе.

– Ничего, успеешь! – усмехнулся Серега, наклоняясь совсем близко к лицу, отчего всю ее обволокло волной отвратительного чесночного запаха пополам с водочным перегаром. Давно немытые слипшиеся волосы Сереги упали на глаза, губы расплылись в довольной ухмылке. – Так придешь, я спрашиваю? Чего молчишь-то?

– Нет, Сереж… Некогда… Как-нибудь потом… – лепетала Ксюша, пытаясь высвободиться из-под его руки и стараясь не дышать совсем, чтоб не выплыло вдруг на лицо выражение отвращения и брезгливости от мерзкого запаха, от вида засаленных волос, от щербатой наглой ухмылки… Нельзя, чтоб оно выплыло! Как же… Он же обидится…

– Ты чё?! – искренне возмутился Серега. – Как это – некогда? Во дает! Всегда было есть когда, а тут – здрасьте! Ты чё это?

– Пусти… Пусти, пожалуйста! – отчаянно затрепыхалась в его руках Ксюша. – Вон идет сюда кто-то, увидят…

Воспользовавшись секундным его замешательством, она мышкой нырнула под выставленную перед ней руку и опрометью бросилась прочь из подсобки. «Не отстанет ведь от меня сегодня… – подумалось вдруг тоскливо. – Точно не отстанет… Вон глаза какие – так в них масло похотливо-вонючее и переливается! Как я раньше этого не замечала? Шла к нему по первому требованию, как овца на заклание… Фу, противно как!»

– Ксюш, чего это ты? – удивленно уставилась идущая ей навстречу с ворохом бумаг бухгалтерша Нина. – Ревешь, что ли?

– Нет… – испуганно затрясла головой Ксюша. – Нет, показалось тебе…

– Да я же вижу! Еще немного – и заревешь! Странная ты какая-то… Смотрю на тебя – удивляюсь! Ты почему себя ведешь так безобразно?

– Как это? – испуганно вскинула на нее глаза Ксюша. – Что я такого сделала?

– Давай-ка отойдем в сторонку… – потянула ее за рукав Нина, – вон в том закуточке посидим, где девчонки наши курят обычно…

Они спустились по ступенькам на пятачок у двери черного хода, сели на небольшую скамеечку, удобно пристроенную под лестницей. Ксюша, сцепив в мертвый замок неухоженные, расплющенные от работы руки, молча смотрела на Нину, замерев от ужаса и ожидая обещанных обвинений.

– Ксюш, ты совсем, совсем неправильно себя ведешь! Нельзя быть такой убитой, понимаешь? Почему на тебе каждый, кому не лень, отрывается? Тебе так нравится, что ли? Может, ты у нас мазохистка?

– Нет, почему… – улыбнулась с облегчением Ксюша, поняв из Нининых вопросов, что обвинений, слава богу, не будет, что все совсем на-оборот – Нина позвала ее сюда посочувствовать, повоспитывать, а может, и пожалеть даже…

– Ты хоть знаешь, что каждая молоденькая соплюха здесь больше тебя получает? Почему так, объясни?

– Так ты же у нас человек новый, Нин, многого не знаешь…

– Чего, чего я такого не знаю, объясни мне?! – удивленно подняла брови бухгалтерша. – Ты что – покупателя вредного убила, или растрату миллионную сделала, или в санэпидстанцию каждый день на своих стучишь – что такого отвратительного нужно сделать, чтобы позволить так к себе относиться? Бросаешься любой приказ исполнять, как будто прощение выслуживаешь! А перед Дарьей Львовной вообще трясешься, как осиновый лист на ветру – аж до посинения! А она и рада на слабом оторваться… Знаешь, кто ты есть для нее?

– Кто?

– Контейнер помойный, вот кто! Это ж надо как свезло-то старушке… Не у каждого такие гениальные способности быть помойкой имеются! Она сбрасывает в тебя всю свою чернуху, а ты принимаешь. Она опять сбрасывает, и ты опять принимаешь! Девочка для битья, одним словом… И ты знаешь, даже и винить ее рука не поднимается! Раз есть под рукой помойный контейнер – отчего ж им не пользоваться? И всегда будут пользоваться! И всегда вокруг тебя такие шаманские пляски будут из таких вот, имеющих потребность самоутвердиться на слабом и пугливом …

– Она мне очень помогла пятнадцать лет назад, Нин… Я не знаю, что б я тогда делала, если б она меня на работу не взяла!

– Да не боись! – засмеялась Нина. – И тогда бы уже нашелся косой десяток желающих поиметь бесплатную рабыню! А чем плохо-то? Можно наорать, когда вздумается – душу свою облегчить, можно денег не платить, можно себя потешить, унижая униженного… Бесплатный ты подарок, Ксюша Белкина, вот ты кто… Самой-то не противно?

– А ты знаешь, Нин, наверное, уже противно…

– Как это – уже? Почему – уже?

– А потому, что я раньше никогда ни о чем таком не задумывалась! Бежала и бежала по кругу, как белка в колесе, и думала искренне, что все это правильно, что так и должно быть… А вчера похоронила одного человека – и сдвинулось во мне что-то… Правда, сдвинулось! Мне и самой от этого плохо… Легче же по кругу-то бежать! И сомнения не мучают!

– Не знаю, легче ли… Я б, наверное, с ума сошла…

– А я, Нин, спасаюсь по-своему…

– Как?

Ксюша заговорщицки глянула на бухгалтершу, улыбнулась лукаво:

– Я стихи читаю! Как только станет тошно, я тут же начинаю читать про себя Пушкина, Блока, Есенина, Ахматову…

– Да?

Нина глубоко задумалась, глядя отрешенно в Ксюшины влажные серые глаза, потом, усмехнувшись, спросила:

– А ты знаешь, кто еще таким образом спасался-то? Не знаешь?

– Нет… А кто?

– Интеллигентки в сталинских лагерях! Тоже про себя стихи читали, чтоб с ума не сойти! Их унижали до крайности – а они стихи читали! Только они-то себя на эту каторгу добровольно не посылали, вот в чем разница…

– Да, я теперь начинаю это понимать, Нин… Только что с этим делать – не знаю! Сил во мне нет – только страх один!

– Ну так и борись с ним!

– Это сказать легко… Нет, не получится у меня…

– Да ты не пыталась даже, а уже выводы делаешь! С малого начнешь – потом само пойдет! Вот иди сейчас и спроси у Дарьи – почему у тебя зарплата самая маленькая? Просто спроси – и все!

– Ой, что ты…

– Да ничего я! Ты что, хуже всех работаешь? Нет! Может, ты пьяница, дебоширка и прогульщица? Тоже нет! Тогда почему? Потому что ты – Ксюша Белкина? Имя нарицательное?

Ксюша ничего не ответила, сидела, низко опустив голову, рассматривала внимательно носки старых Олькиных ботинок. Потом совсем тихо заговорила, растягивая слова:

– Да, Нин, ты права… Имя нарицательное… А один знакомый объяснил мне недавно, что такая вот маленькая Ксюша Белкина сидит практически в каждой женщине…

– Ну, знаешь! – возмущенно произнесла Нина. – Насчет каждой – это я бы очень поспорила! – И, подумав минуту, тихо добавила: – Хотя, в общем, не так уж он и не прав, этот твой знакомый… Может, не в каждой, конечно, но во всякой второй – это уж точно… Но все равно – поспорила бы…

– А поспорить с ним уже нельзя – умер он, вчера похоронили.

– Понятно. Извини… Ну что, пошли, что ли? – решительно встала со скамеечки Нина.

– Куда?

– Зарплату требовать, куда! Вставай! Я тебя провожу, пожалуй, до Дарьиного кабинета, а то опять мимо пройдешь!

Ксюша безвольно поднялась на ноги, умоляюще посмотрела на Нину:

– А может, потом, Нин? Давай в другой раз, а?

– Пошли, пошли! Топай давай! – подтолкнула она ее в спину. – Никаких потом! Только сегодня и только сейчас!

Решительно подхватив под руку, Нина дотащила ее до кабинета директрисы и чуть ли не силой впихнула в его страшное чрево, быстро захлопнув дверь, на которую Ксюша тут же навалилась спиной и даже уперлась в блестящую лаковую поверхность растопыренными ладонями, словно боясь соскользнуть вниз на подгибающихся от страха коленках.

– Тебе чего, Белкина? – удивленно уставилась на нее Дарья Львовна. – Случилось чего?

– Нет…

– А чего пришла?

– А… Это…

Ксюша с трудом проглотила противный вязкий комочек, застрявший в горле, набрала в грудь побольше воздуха и тут же проглотила следующий такой же молниеносно образовавшийся комочек, снова набрала воздуха и снова проглотила…

– Ты, наверное, за отпуск пришла меня поблагодарить? Да? Целую неделю ведь отгуляла! Все, все вы моей добротой пользуетесь! А благодарности ни от кого не дождешься… А тебе ведь, между прочим, даже и отпускные насчитали, как порядочной… Ну ладно, Белкина, иди работай, некогда мне…

Ксюша кивнула механически, проглатывая очередной комочек, нащупала за спиной дверную ручку, потянула вниз и быстро вышагнула спиной в коридор. Наткнувшись на поджидавшую ее Нину, быстро замотала головой и замахала руками – не спрашивай, мол…Что-то вдруг пискнуло в ее горле, и тут же неожиданным потоком хлынули из глаз слезы – хорошие такие, горячие, отчаянные, соленые… Настоящие, одним словом, а не такие, как у Ксюши Белкиной, – те слезы текли как ручеек среди высокой травы – холодный и чужому глазу практически незаметный…

– Хорошо, хоть плачешь, а не прыгаешь, как коза от радости, что пинка под зад дали… – вздохнула тяжело, глядя на нее, Нина. – И то хлеб, и то слава богу…

Наплакавшись всласть в том же закутке новыми слезами, Ксюша медленно пошла на свое рабочее место – сегодня ее поставили, как обычно, на расфасовку рыбы. Пренеприятнейшее занятие, надо признаться! А что делать – никто ведь этим заниматься не хочет…

Ближе к вечеру, выйдя из туалета и быстро пробегая по коридору, она, свернув за угол, прямиком угодила в Серегины руки и, не успев опомниться, тут же оказалась в дальнем помещении подсобки – маленькой грязной комнатушке, где у них происходило «это», которому и названия придумать нельзя было, но которое так нравилось Сереге… А она что – она всегда раньше терпела, подумаешь…

– Нет, Сереж, не надо сегодня, прошу тебя… – отчаянно залепетала Ксюша, пытаясь вырваться из его цепких рук. – Не надо, не могу…

– Чё это вдруг не надо-то? – со злобой произнес Серега, выдвигая на середину комнаты старый колченогий стул и с силой наклоняя к нему Ксюшину голову. – Всегда надо было, а тут не надо… Держись крепче руками, чё трясешься вся? Тоже мне – не надо ей… Целка выискалась…

В следующий миг ее всю пронзило незнакомое ранее ощущение – будто это вовсе и не Серега так по-хозяйски вошел в нее, а унижение, долго дремавшее, зашевелилось больно и отчаянно в теле, и снова те же непривычные – горячие и соленые слезы полились из глаз, закапали одна за другой на драную обивку стула. Она вдруг ясно увидела себя со стороны и ужаснулась: господи, как же ей жить теперь с этим проснувшимся внутри унижением, как с ним справляться – сил-то и правда никаких нет…

Так и проплакала до конца дня, вытирая горячие щеки пахнущими рыбой руками. И еще бы поплакала – да некогда, надо работу заканчивать, ехать домой через весь город… Приткнувшись у окошечка в переполненном трудовым народом трамвае, она впервые за много лет не стала прибегать к спасительной своей привычке – не достала из сумки припасенный заранее маленький томик Блока, не окунулась с головой в чудный мир его стихотворений, а особенно в свое любимое – про то, как «веют древними поверьями ее упругие шелка…» Просто сидела и смотрела в окно на темный зимний город – и думала, думала… Господи, какое ж наказанье – эти думы! И эта страшная, открывшаяся в одночасье правда про себя, про Ксюшу Белкину, – тоже наказанье божье… Зачем ей это? Она ж не справится, не по силам ей! «Надо с Витей поговорить! Он все знает, он придумает и успокоит, и всему найдет объяснение, и засыплет цитатами из Библии… – решила Ксюша, выйдя на своей остановке и направляясь дворами в сторону своего дома. – Сейчас прямо и поговорю, а то с ума сойду…»

* * *

– Да ты послушай меня, Ксюшенька, чего ты сразу в панику ударилась? – глядя на нее огромными грустными глазами с растекшимися под ними черными болезненными разводами, тихо и ласково говорил Витя. – Успокойся… Посмотри, как у тебя руки дрожат!

С трудом оторвав от подлокотника кресла неживую ладонь c просвечивающими сквозь тонкую кожу косточками, он тихонько дотронулся до Ксюшиной руки и даже попытался слегка сжать ее пальцы. Ксюша, улыбнувшись благодарно сквозь слезы, торопливо продолжила высоким, звенящим от волнения голосом:

– Вить, самое страшное, что я понимать понимаю, а бороться не в силах… Не могу себя заставить, не получается у меня! И как раньше жить тоже не могу! Мне теперь надо умереть, да?

– Постой, постой… Давай с самого начала разберемся, по порядку! Ты с чем так яростно захотела бороться, скажи мне?

– С унижением… – всхлипнула горько Ксюша. – Я раньше не думала, не видела, не замечала, что все так… Мерзко…

– Протест, значит, в душе твоей созрел? – рассудительно закивал головой Витя. – Так я понимаю?

– Да!

– Так, Ксюшенька… Протест – это всего лишь накопившаяся злоба…

– Пусть! Пусть злоба! И что?

– А то! Будешь заниматься протестом – пойдешь по тому же кругу! Ведь что есть по сути протест? Всего лишь выплеск накопленного! Ты выплеснешь – оно снова накопится… Пустоты природа не терпит! И так до бесконечности… Только выплеснешь – опять накопится…

– А что тогда делать?

– Как – что? Прощать, конечно же. В смысле – не попустительствовать существующему и не принимать как должное, а пытаться понять – что и откуда берется, и мыслить, и рассуждать… Вот тогда тебе и откроется правда, и сама не заметишь, как спасешься!

– Что, просто прощать – и все? Как это?

– Да. Просто прощать – и все! Прощать и смиряться с достоинством. И не терзать себя злобой протеста!

– Нет! Ты не понимаешь, Витя! Есть вещи, с которыми никак невозможно смириться! Я просто всего тебе не могу рассказать… Нет, мне другому нужно научиться, не смирению! Помнишь, ты мне говорил, чтобы я объявила сама себе хотя бы один день смелости? Так вот, я очень хочу научиться этой смелости! И не на один день!

– Так ведь я говорил тогда не о смелости эмоций, а о смелости духа, Ксюшенька… О смелости уметь прощать! Научишься смелости духа – и не будет нужды протестовать! Потребности в протесте просто не будет. Ты сама другая будешь. Понимаешь? И никому в голову тогда не придет тебя унижать! Твой смелый дух этого не позволит.

– Правда?

– Правда.

– А как? Как этому научиться?

– Да очень просто! Вот с завтрашнего дня и объявляй себе первый день смелости духа! Не другим, а именно себе! Сколько же можно ходить в Ксюшах Белкиных? Ты ведь Ксения, между прочим! Самая красивая Ксения из всех Ксений, вместе взятых. Вспомни с утра об этом…

Глава 3

Как быстро пришла в город весна – она и не заметила! Обрушилась слепящим солнечным потоком, обнажив его некрасивые черты: и облупившуюся штукатурку старых домов, и противную мазутную черноту постепенно тающих на обочинах комьев снега, и забрызганную грязью обувь, и глубокие морщинки на бледных, как сырая картофелина на срезе, уставших от зимы женских лицах. Самое противное время! Хотя если не смотреть на все это безобразие через грязное окно трамвая, а, сильно прищурившись, приподнять слегка голову и поймать глазами яростно бьющие солнечные лучи, то очень даже ничего… Сразу жить хочется! И даже улыбнуться своим хмельным мыслям и похвалить себя за маленькую победу! Да чего там, и погордиться собой чуть-чуть можно себе позволить.

Всего месяц прошел, а как поменялась ее жизнь! Может, другому глазу и незаметно, а для нее – сплошной жизненный подвиг… Ей сегодня наконец зарплату повысили! Они с Ниной даже по баночке пива по этому случаю под лестницей выпили – отметили достижение, так сказать… Она даже и курить попробовала – вот уж разошлась совсем! Гадость несусветная, конечно… И Нину до слез рассмешила…

– Ну ты даешь, Ксюха! Увидела бы тебя сейчас Дарья – звездец бы ей пришел окончательный! И так с ней чуть удар не случился, когда ты заявила, что не будешь ящики тяжелые таскать – аж побагровела вся! Ты – и вдруг возражаешь! Стоит, глаза вылупила и сказать ничего не может – так возмущение захлестнуло…

– А я! Знаешь, как я тогда перепугалась? Чуть не умерла от страха! Еще бы секунда – и в ноги кинулась бы прощения просить! И с зарплатой тоже – едва я эту страшную паузу вытерпела! Если б ты в ее кабинет следом за мной не вошла – не было бы у меня сегодня праздника!

– Ну, давай, Ксюха, за нас, за смелых…

Они весело чокнулись маленькими жестяными баночками, рассмеялись дружно. Сделав несколько глотков, Ксюша поставила свое пиво на скамейку, взялась обеими ладонями за горячие красные щеки:

– Ой, Нин, как у меня лицо горит с непривычки, и голова кружится… Посмотри, я сильно раскраснелась?

– Да ты, наоборот, похорошела, на человека стала похожа! И глаза вон засияли как… И вообще – ты ничего, оказывается, симпатичная… И фигурка имеется, и личико не из самых последних… И говорить хорошо умеешь… А к врачу ты, кстати, ходила?

– Нет…

– Не решилась, что ли?

– Ага…

– Ну и зря! Надо было справку взять – пугнуть этого сволочугу, чтоб больше руки не распускал! Ну да ничего, я ему еще устрою… Болит под ребром-то?

Болит, еще как болит… Рука у Сереги тяжелой оказалась. Выполнил-таки страшное свое обещание, когда она от очередного «удовольствия» отказалась, подкараулил в коридоре и побил… Ладно еще, Нину бог туда принес на ее счастье. И никому ведь не расскажешь! Тогда и во всем остальном признаваться надо – в «отношениях» этих постыдных… Хотя Нина говорит – пусть! Лучше пусть все правду знают, чем побои терпеть! Она ж не понимает, глупая, что Серегин кулак для нее – вообще цветочки по сравнению с тем унижением… Нет, не готова она еще… Как вспомнит его искаженное гневом лицо – сразу не по себе становится. Как будто унизила его страшно своим отказом, преступление совершила… Права, права Нина! Если ничего не делать – всю жизнь они хороводом вокруг нее плясать будут, каждый свой кусок выгрызая! Вот и Дарья Львовна – месяц с ней не разговаривала, не здоровалась даже. Сердилась. А зарплату подняла! Хоть на копейку – но подняла же!

Казалось, от бьющих прямо в лицо лучей заходящего солнца и мысли в голове согреваются, плавятся потихоньку от удовольствия, перетекая блаженно одна в другую. А отчего ж нет – мысли-то хорошие, новенькие, правильные… Даже свою остановку чуть не проехала! А еще к выходу пробираться надо – народу-то полно…

А дома соседи от двери огорошили – ей, оказывается, из Дании звонили! Событие для их коммуналки несусветное – Ксюше Белкиной звонили из Дании! Подумать только! Все высыпали в коридор, смотрят круглыми от священного ужаса глазами, а бабушка Васильевна еще и рот ладошкой зажала для пущего эффекту… Асия, захлебываясь, рассказывает в подробностях, как телефон затрезвонил, как зазвучала в трубке музыка, а потом вежливый женский голос попросил позвать Ксению… Они хотели мать кликнуть, а в трубке говорят – нет, мол, мать не надо, только Ксению подавай…

– В общем, звонить тебе будут, сказали, еще раз в девять часов, чтоб никуда не уходила… Чтоб непременно дождалась, потому как из Дании из самой звонят… – закончила шепотом Асия. – Ксюш, а кто это, а? Ты сама-то хоть знаешь?

– Знаю.

– Ну?!

– Это Лиза, дочка Ивана Ильича…

– Зинкиного жениха, что ли? Который умер недавно? – уточнила Галия Салимовна.

– Ну да…

– А ты тут при чем?

– Да ни при чем. Просто получилось так…

– Странно! Как это получилось? Жила с ее отцом Зинка, а к телефону зовут тебя…

Пресс-конференцию давать не хотелось. Вот не хотелось, и все тут! Ксюша, вежливо улыбнувшись и осторожно обойдя Галию Салимовну, быстренько прошла в свою комнату, посмотрела на часы. Восемь уже… А правда, зачем она Лизе понадобилась? Поминать Ивана Ильича она и сама будет, и без ее просьбы… В воскресенье уже сорок дней, надо и в церковь сходить, и пирогов напечь… А вдруг она хочет шубу обратно забрать? А мама с Олькой уже поясок на манжеты перекроили… Хотя зря испугалась – вряд ли Лизе так срочно шуба понадобилась…

Так и просидела, не выходя из комнаты, до назначенного времени, гадая, что за дело может быть к ней у Лизы. Выйдя без пяти девять в коридор, оперлась плечом о стену возле телефона, сложила по-бабски руки калачиком – стала ждать. Вскоре высыпали в коридор щебечущей стайкой и девчонки Фархутдиновы, и Галия Салимовна застыла торжественно в дверях своей комнаты, сведя сердито к переносице черные брови, и бабушка Васильевна показалась в дверях ванной с тазиком, наполненным постирушками, и даже Антонина Александровна – о, чудо! – взглянула на нее абсолютно трезвыми глазами, выйдя из кухни с половником в руке.

Ровно в девять телефон действительно зазвонил, заставив всех отчего-то сильно вздрогнуть, будто и не издавал никогда ранее противных резких звуков, будто не привыкли они к ним за эти годы, а ждали нежнейшего перезвона, каким поют телефоны только в далекой Дании…

– Але… Слушаю… – хриплым от волнения голосом проговорила Ксюша в трубку.

– Ксения, здравствуйте! Это Лиза, вы меня помните?

– Да, конечно, Лиза, что вы… Конечно же, помню! Здравствуйте!

– Ну, вот и хорошо… А я к вам, знаете ли, с просьбой!

– Да, слушаю…

– Вы не поживете в отцовской квартире, Ксения? Мне так спокойнее будет! Простите, что я с просьбой по телефону – приехать никак не получается. Я очень хотела приехать – сорок дней справить…

– Лиза, да вы скажите, что нужно – я все сделаю! – закричала вдруг в трубку Ксюша. – Хотите, я сама там поминки устрою? И стол накрою, и всех знакомых ваших обзвоню…

– Это было бы просто замечательно, Ксения! А звонить никому не нужно – кто сам придет, тот пусть отца и поминает… Тогда вы прямо завтра и переезжайте, хорошо? Ключи возьмете у Татьяны Алексеевны из восемьдесят третьей квартиры. Я позвоню, она вам и денег на поминки даст – я ей оставляла на всякий случай. И еще – к приятелю моему на девятый этаж поднимитесь, к Трифону… То бишь к Антошке Трифонову, он художник, у него там своя студия… Скажите ему, что картины его я здесь уже пристроила – пусть он мне на сотовый позвонит, все расскажу… И на поминки его позовите – он с отцом дружил… Ну вот, вроде бы все, Ксения… Вы завтра сможете переехать?

– Да, конечно… А можно я с дочкой? Одну не хочу оставлять…

– С дочкой? С дочкой можно… Так я завтра вечером вам туда уже позвоню, хорошо?

– Да, конечно…

– До свидания, Ксения! Спасибо!

– Что вы… Вам спасибо…

Ксюша положила трубку, медленно развернулась к замершим от любопытства соседкам. Ничего себе… Как это? Ей? Жить в квартире Ивана Ильича? Да такого просто нельзя себе и представить…

– Уедешь от нас, Ксюш, значит? – подошла к ней Асия, ласково обняв за плечи. – Счастливая…

– Да уж… Вот оно как бывает! – улыбнулась широко и торжествующе Галия Салимовна. – Зинка мечтала-мечтала, да не тут-то было! Пусть-ка теперь Ксюша в тех хоромах поживет…

– Ксюшка, а правду Зинка говорила, что там в ванной вода холодными пузырьками кипеть может, если крантик особый повернуть? Или врет все? – спросила, подойдя поближе, бабушка Васильевна.

– Правда, бабушка… – улыбнулась растерянно Ксюша. – Это называется джакузи…

– Вот и хорошо, Ксюшенька! Вот и замечательно! И поживи там с этими самыми кузями, как человек… А то что ж это, совсем затуркали девку…

– Так ей теперь главное – от Зинки отбрыкаться! – вставила свое слово Антонина Александровна. – Она ж теперь от нее хрен отвяжется – тоже там жить захочет…

– А ты, Ксюх, скажи, что я жилплощадь сразу займу! Напугай ее таким беспределом! – неожиданно высунулся из двери своей комнаты лохматый заспанный Леха.

– Я тебе напугаю! – засеменила к нему со своим тазиком Васильевна. – Ишь, чего удумал! Молчи лучше – и так от тебя житья никому нету…

«А что – это мысль! – вдруг прагматично подумала Ксюша. – Именно этим, пожалуй, я ее и напугаю… А иначе она там поселится, а не мы с Олькой! А звонить туда Лиза будет мне и разговаривать – со мной…»

Пришедшая вскоре Олька на Ксюшины новости прореагировала, как и ожидалось, бурно – и радостным визгом, и жеребячьими прыжками по комнате, и лихорадочным киданием в большую клетчатую сумку маечек, кофточек, юбочек – ярких своих одежонок, хоть и купленных на дешевом китайском рынке, но таких милых девчачьему сердцу! А мать, как и ожидалось, закатила истерику. И не по причине того, что придется остаться жить в коммуналке – в конце концов, чем плохо пожить одной? Пугало ее и вызывало волну отчаянного раздражения само по себе тихое, но твердое Ксюшино «нет» – не может ее дочь знать таких слов, права не имеет! И главное – ничего на нее не действовало! Ни упреки в «неблагодарности за все, что я для тебя сделала», ни того хуже – «если бы не ты со своим ребенком, я бы давно уже свою жизнь устроила»… Сидит, голову опустила и талдычит свое – нет да нет… Непривычно – прямо по нервам бьет! Так по башке и треснула бы, ей-богу…

– Бабушка, да не парься ты! – весело обернулась к ней от платяного шкафа Олька. – Зато теперь, без нас-то, и устроишь свою личную жизнь! Приведешь себе дедка какого-нибудь, потусуешься на свободе…

– Замолчи, дрянь такая! Тебя вообще не спрашивают! Я всю жизнь вам отдала и вот осталась теперь ни с чем… Ни жилья приличного, ни денег, ни работы, ни мужа…

– Мам, я буду помогать, как смогу, пока ты работу хорошую не найдешь… – тихо проговорила Ксюша, подняв голову. – И продукты буду тебе привозить, и за комнату платить…

– Да обойдусь я без твоих продуктов! Не надо мне ничего, раз так! Надо же – рассуждает еще сидит… Работу пока не найдешь… Где я ее найду, эту работу? Не забыла, сколько мне лет?

– Да всего пятьдесят с хвостиком, бабушка! – засмеялась весело и обидно Олька. – Ты что? Мужа искать не поздно, а на работу устраиваться уже поздно, так, что ли?

– Оля, прекрати… – повернулась к дочери Ксюша. – Хватит! Собирайся лучше да спать пораньше ложись – завтра рано вставать…

Утром следующего дня, держась с двух сторон за ручки необъятной челночной сумки, они вышли из подъезда старого дома и молча направились в сторону трамвайной остановки, неуклюже обходя черные весенние лужи и по очереди перехватывая руками тяжелую поклажу.

– А маму все-таки жалко… – вдруг тихо произнесла Ксюша, оглянувшись на свое окно. – Не навсегда ведь уезжаем – а жалко. Как будто больше и не увидимся…

– Да ладно тебе, жалко! – фыркнула в ответ Олька. – Пусть от хорошего отвыкает! А то ведет себя как злобный ефрейтор – шаг вправо, шаг влево – расстрел на месте… Выдает тебе из твоих же заработанных денег на трамвайный билет туда-обратно, и живи как хочешь… Тоже мне, мамка-сутенерша…

– Оля! Ну что ты меня пугаешь все время? – взмолилась Ксюша. – Где ты слов таких страшных набираешься, ей-богу?! Хочешь, чтоб я в обморок от страха прямо вот в эту лужу свалилась, да?!

– Ладно, не боись, мам, чего ты… Я в проститутки не собираюсь, это не мой путь…Чего-нибудь получше для себя придумаю, тем более такие возможности открываются! В том районе, где мы жить станем, богатые мужики целыми табунами туда-сюда шастают! Не то что здесь: если один «мерс» раз в год по этим лужам проедет – так и то слава богу!..

Глава 4

– Вы – Ксения? – приветливо улыбнулась ей открывшая дверь восемьдесят третьей квартиры полная маленькая женщина. – Мне Лизочка вчера звонила…

– А вы – Татьяна Алексеевна, да? – уточнила на всякий случай Ксюша.

– Да, правильно! Здравствуйте, Ксения, заходите… Сейчас ключи принесу!

Ксюша осторожно ступила через порог, огляделась робко. Живут же люди! Одна только прихожая размером с их комнату в коммуналке… И ковер белый на полу, главное… Это в прихожей-то! Жалко, запачкается же…

– Вот, возьмите… – вышла к ней с ключами Татьяна Алексеевна. – Вот этот, большой, от нижнего замка, а этот – от верхнего… И еще вот деньги – Лиза сказала вам отдать. Может, вам помочь с поминками? Народу много придет – мы Ивана Ильича все очень любили…

– Да, конечно, спасибо вам… А Лиза меня просила еще к какому-то художнику зайти, я имя забыла… Трифон, кажется…

– А! Так это к Антоше Трифонову – у него мастерская на девятом этаже! Как подниметесь – сразу его дверь и увидите, она яркая такая… Так я завтра приду, помогу вам с готовкой?

– Да, спасибо. Приходите в любое время – дочка дома будет, а я с утра в церковь поеду, сорокоуст закажу…

Оставив Ольку в квартире, Ксюша, не раздеваясь, поднялась на девятый этаж. Нужная ей дверь и в самом деле оказалась приметной, выкрашенной в ярко-оранжевый цвет – аж зажмуриться захотелось! Она долго давила на кнопку звонка, прислушиваясь к его переливчатым соловьиным трелям, и уж совсем было собралась уходить, решив, что хозяин яркой двери где-то гуляет, как вдруг она неожиданно распахнулась, явив ей веснушчатое, как кукушечье яйцо, молодое мужское лицо с весело прищуренными, сияющими медовой желтизной глазами и длинными рыжими кудрями до плеч. «Ой! Рыжий какой! – подумала Ксюша, оторопело разглядывая мужчину и отступая на шаг от двери. – И в самом деле Трифон – это имя ему больше подходит, чем Антон…»

– Вы ко мне, добрая моя самаритянка? – улыбнулся он широко и приветливо, откинув со лба скрученные рыжие пружинки. – Какие вести принесли, хорошие или злые?

– Скорее хорошие, наверное… – смущенно заулыбалась ему в ответ Ксюша. – Я к вам от Лизы…

– Да? – обрадовался искренне рыжий Трифон. – И что же мне передала Лизавета? Поцелуй да три привета?

– Нет… Я не знаю про поцелуй… – окончательно смутилась Ксюша. – Она сказала, что картины ваши пристроила… И чтоб вы ей перезвонили срочно, она сама все расскажет…

– О! Так замечательные же вести, добрая самаритянка! А вы подруга Лизкина, что ли? Чего-то не припомню…

– Нет, я не подруга… Я просто буду жить в их квартире – меня Лиза попросила.

– Понятно… А зовут вас как?

– Ксюша… Ксения то есть…

– А меня – Антон Трифонов, или Трифон – так проще и привычнее!

– Да, я тоже так подумала…

– Ну что ж, Ксюша-Ксения, проходите – чаем напою за хорошие новости! – отступил он в глубь квартиры.

– Ой, что вы, спасибо, не надо… Тороплюсь я… А вы завтра к нам приходите – поминать будем Ивана Ильича, Лизиного отца! Придете?

– Приду, приду, конечно! Интересный был мужик Лизаветин отец, как же…

Выходя утром из церкви и обернувшись, чтобы еще раз перекреститься, Ксюша вспомнила вдруг о Вите, и больно сжалось от досады сердце. «Я и попрощаться даже не зашла, когда мы уходили с Олькой, – упрекнула она себя. – И не то чтобы забыла – не захотела просто! А он ведь наверняка ждал… И кто теперь его в церковь повезет, интересно? И книги из библиотеки принесет? Сбежала, получается, и забыла – с глаз долой, из сердца вон? Ну да, так и получается, если уж честно самой себе признаться! Выходит, жестокая и равнодушная я? Или просто жить хочу? Прости меня, Господи…»

Еще раз перекрестившись и поклонившись низко и увидев неуклюже выползающий тупым рылом из-за поворота автобус, бросилась бегом на остановку – вот повезло, долго ждать не придется… Времени-то в обрез – надо к двум часам обед поминальный приготовить! И суп куриный с домашней лапшой, и пирог, и мясо… Лиза на поминки щедро денег оставила, они вчера с Олькой их все на продукты и истратили! Иван Ильич ею доволен был бы, наверное…

Олька уже вовсю хозяйничала на кухне – чистила картошку над ведром, громко подпевая певцу и певице, страстно вопящим из стоящего на холодильнике телевизора: «Чумачечая весна, чумачечая…Чумачечея весна пришла…»

– Ольк, что это за песня у них такая? – рассмеялась Ксюша, повязывая фартук и резко убавляя звук. – Стихов хороших мало, что ли? И вообще – почему они нормальные слова коверкать вздумали? Еще и по телевизору поют…

– Ой, мам, да нормальная песня! Чего понимаешь-то? А что неправильно слова произносят, так это фишка такая… Тебе не понять, в общем. Ты в возрасте уже, кайф не словишь…

– Я?! Я в возрасте? – оторопело уставилась на нее Ксюша. – Мне и тридцати трех еще не исполнилось, ты что…

– А ты давно на себя в зеркало смотрела? Ходишь как чучело! Встала утром, умылась, волосы в хвостик забрала – и вперед! И что толку от твоей молодости? Говорю тебе, говорю…

– А что ты предлагаешь?

– Ну, я не знаю… Ухаживай как-то за собой! В парикмахерскую сходи, юбку себе купи, туфли…

– А жить мы с тобой на что будем?

– Да проживем! На макаронах посидим, подумаешь! Главного рэкетира на твою зарплату мы устранили, так что давай, действуй…

– Ты думаешь, из меня что-то еще получится?

– А то! Ты ж не косая-кривая, неухоженная просто…

– Ладно, Ольк, я попробую. А ты давай, картошку пошустрее чисти! Скоро люди приходить начнут, а у нас с тобой тут конь не валялся…

Народу на поминки и правда собралось много. Пришли соседи, несколько семейных пар, какие-то бравые старички в военной форме – с трудом расселись за большим столом в гостиной. Ксюша с Олькой как оглашенные бегали из кухни в комнату, доносили недостающие приборы, крутились растерянно, не зная толком, где и что взять – спасибо, Татьяна Алексеевна подсказывала тихонько и дружелюбно, а то бы растерялись окончательно! И смешной художник Трифон тоже спустился из мастерской, сидел скромненько с завязанными на затылке в яркий рыжий хвостик волосами, следил медовыми глазами за Олькой, усмехался по-доброму.

– А дочка у тебя просто прелесть, Ксения! – услышала она за спиной его голос, когда мыла на кухне посуду. – Можно я тут покурю немного? Я осторожно, в форточку…

– Да курите, курите, что вы! – обернулась от мойки Ксюша. – Я сигаретный дым нормально переношу, даже сама недавно курить пробовала!

– Давай-ка на «ты», Ксения! Не люблю я, когда выкают!

– Хорошо, как скажете… Ой, то есть как скажешь…

– Лиза сказала, чтобы я помог тебе. Я ведь ей звонил вчера… Не возражаешь?

– Помог? В чем помог? – насторожилась Ксюша.

– Да бог его знает… И сам не понял! Посмотри, говорит, пообщайся, помоги…

Влетевшая на кухню с охапкой грязной посуды Олька, прищурив глаз, критически уставилась на улыбающегося Трифона и тут же, свалив посуду в мойку, поставила перед его носом горку вымытых мокрых тарелок, скомандовала решительно – Вытирайте! Сейчас чистое полотенце дам! Чего зря сидеть? Улыбается еще, главное…

– Ну что за прелесть девчонка! – расхохотался Трифон вслед вылетевшей пулей с кухни Ольке. – Прям простота первозданная, циничная и святая… Сама на холст просится!

– А что в этом хорошего? – обернулась к нему от мойки Ксюша. – Простота – она, говорят, хуже воровства…

– Э, нет, дорогая Ксения, тут я с тобой таки не согласен! Про воровство – это завистники выдумали, которые эту самую простоту давно уже растеряли! Те, которые простоту спокойствия, простоту безмятежности, своеобразную поэзию простоты заменили денежной лихорадкой, низменными целями да пошлыми желаниями! Вот и спят теперь сном, который не освежает, а когда не спят, только и делают, что трясутся над придуманными сложностями! А подоплека у сложностей одна – умри, но дотянись до материального совершенства. Многие действительно умирают… Вот и выходит – дорогая получается подоплека. Свергли бога и возвели на его престол серебреник…

– Интересно рассуждаешь… Только Олька-то как раз изо всех сил к серебренику и стремится! Замуж за богатого хочет выйти. Цель-мечта у нее такая, представляешь? Только так, и никак иначе…

– Иди ты! – рассмеялся Трифон. – Ну что ж, и это ей в плюс… Зато не лицемерит, как другие! Что на уме, то и на языке… Лишний раз убеждаюсь, на нее глядя – слаще простоты нет ничего на свете…

Вбежавшая на кухню Олька бросила на стол чистое льняное полотенце, выразительно перевела выпученные и без того огромные глаза с горки мокрых тарелок на Трифона, застыла на секунду.

– Оль, а ты хочешь со мной поработать? – спросил вдруг он, послушно разворачивая полотенце и принимаясь протирать первую тарелку.

– Да? А что надо делать? – моментально оживилась Олька.

– Да ничего особенного! Натурщицей посидеть, дурака повалять…

– Это что, голой, что ли? – прищурилась она подозрительно. – А платить сколько будете? Если много, то я еще подумаю! А если мало – то уж извините…

– Да сговоримся, я думаю! – снова с удовольствием рассмеялся Трифон. – Не обижу, не бойся…

Глава 5

Ксюша, не шевелясь, лежала в теплой воде, закрыв глаза и блаженно распустив привыкшее к постоянному напряжению тело. Какое, оказывается, безумное удовольствие – просто принять ванну… Это вам не быстрое мытье под ржавым, бьющим толстыми струями душем, сопровождающееся звуками нервно всхлипывающей от постоянных дерганий за ручку со стороны коммунального коридора двери! Лежишь себе тихонько и лежишь, и знаешь, что никто к тебе не ворвется, и можно целый час лежать, а захочешь – и два, и три… Да и вообще… Как она теперь маму понимает, стремившуюся всю свою сознательную жизнь к отдельно-квартирному комфорту! И даже не в ванной тут дело, и не в отсутствии любопытных соседей… Она сама, только сама для себя вот уже полтора месяца живет полнейшим, стопроцентным счастьем, отчего впервые ощущает себя, Ксюшу Белкину, вовсе не нарицательной. Все у нее свое, собственное. Свое тело, свои чувства, свои острые и незнакомые эмоции – вот как простое бултыхание в ванной, например! Хотя иногда и кажется, что она также бежит в обнимку со страхами по прежнему замкнутому кругу, виляя всем хвостиком, как бездомный и беспородный щенок… А вчера на нее вдруг крайнее бе-зумство нашло – ей до смерти захотелось надеть на себя платье! Хоть какое-нибудь, хоть самое распоследнее и немодное, но только чтоб непременно платье… И откуда что берется, хотелось бы знать? Отродясь у нее никаких платьев не было… Как выпрыгнула тогда из школьной формы в китайские резинчатые джинсы, так и носила их, ни о чем таком не задумываясь: одни до дыр истираются – другие, точно такие же, покупаются… А тут вдруг на тебе – платье захотелось надеть! Поди ж ты… Ну, да мало ли чего хочется? Денег-то все равно нет! На жизнь им с Олькой хватит, конечно – надо же есть-пить что-то, а на платье – уж извините… Хотя имеется у нее одна робкая мыслишка, ворочается в голове потихоньку – наружу просится… Вчера еще возникла, когда, обследуя новый район на предмет наличия дешевых продуктовых магазинов, случайно забрела в комиссионку. Конечно, тут же развернулась и ушла, а мысль в голове так и осталась… А что, если она там себе платье купит? Подумаешь, кем-то уже ношенное! Она ж не графиня какая-нибудь, чтоб кочевряжиться! Вот сейчас полежит еще в ванной чуть-чуть, а потом и пойдет, и посмотрит… Тем более выходной у нее сегодня – сам бог велел пойти прогуляться по майским теплым улицам, поглазеть на нарядную зеленую дымку тополей на бульваре, пожмуриться на яркое солнышко…

Поднимаясь из воды, она потянулась блаженно, чувствуя радость каждой клеточкой тела, медленно вышагнула из ванной. Взяла в руки нежно-пушистое богатое махровое полотенце и снова, в который уже раз, испугалась пронзившего ее чувства собственной ничтожности, неприкаянности, случайности, недостойности всей этой роскоши, так неожиданно и в одночасье на нее свалившейся; втянув голову в плечи, пугливо оглянулась на дверь ванной, как будто кто-то строгий и значительный должен вот-вот войти и спросить непременно – а что это ты, интересно, тут делаешь, Ксюша Белкина, и место ли тебе здесь вообще! И будто в оправдание перед этим строгим и невидимым судией начала вспоминать, прокручивать в голове тот их долгий ночной разговор с Лизой и успокаиваться потихоньку, как после сильного испуга…

– Ксения, вы живите, сколько хотите, и не думайте ни о чем! Я эту квартиру никогда продавать не буду, но и возвращаться не собираюсь тоже! Просто пусть она у меня будет, и все. Как виртуальная связь с родиной… Так что живите! А платежи всякие квартирные я авансом оплатила, надолго, для отца еще старалась… И пользуйтесь всем, конечно же – бельем там, посудой…

– Спасибо, Лиза, спасибо… – уже в который раз принималась благодарить ее Ксюша, наклоняя при каждом «спасибо» голову, будто Лиза могла каким-то образом увидеть и оценить ее искреннюю благодарность.

– Ну что вы заладили – спасибо да спасибо! Странная вы, Ксения, ей-богу… Шубку-то мою успели хоть поносить?

– Д-д-а… Спасибо…

– Да ладно… Я же вам тоже очень благодарна! Как подумаю, что отец мог последние дни в полном одиночестве провести – так мне плохо становится! Вас как ангел ему на крыльях принес… Да, его всю жизнь женщины любили… Жил любимым и умер любимым… – Голос Лизы потеплел, завибрировал грудными нотами. – Так что на душе у меня благодаря вам спокойно теперь. И поверьте мне, Ксения, это дорогого стоит! Так что живите себе и ни о чем не думайте…

Они долго еще тогда говорили. Обо всем. О Ксюшином коммунальном беспросветном существовании, о маме, о Вите, об Ольке, об Иване Ильиче, о бухгалтерше Нине, о Серегином хамстве, о пушкинских стихах, о начавшейся в грязном городе весне…

– Как же вы со всем этим живете, Ксения? Ведь так нельзя… – удивлялась по ту сторону телефонной трубки Лиза. – Нельзя выслужить любовь и уважение окружающих за счет самоуничижения, что вы! Эдак можно черт знает куда зайти…

– Да, я понимаю… – оправдывалась Ксюша в порыве откровения. – Теперь-то я все понимаю! А все равно – так страшно развернуться лицом к этим самым окружающим! Они же к моему протесту не привыкли, боюсь, по развернутому лицу и ударят…

– Не ударят! Хотя и повозмущаются, конечно, первое время. Не бойтесь, Ксения! И помните – вы умный и тонкий человек, и вам есть чем гордиться! Ну кто, например, из ваших окружающих знает всего «Онегина» наизусть? Кому это интересно?

– Да никому, пожалуй… Если только Вите…

– А я вот сейчас подумала – жаль, что мы раньше с вами не встретились! Могли бы подругами стать… Вы очень, очень интересный человек, Ксения! И глаза у вас такие… Как бы это сказать… Кричащие внутренним духом, вот! Настоящие глаза русской женщины, умницы-страдалицы…

– Ой… Спасибо вам…

– Ну вот – опять спасибо! – грустно рассмеялась в трубку Лиза. – Наверное, еще и кланяетесь при этом, а? Скажите честно!

– Ага, кланяюсь… – рассмеялась Ксюша. – Кланяюсь, Лиза! Ничего с собой не могу поделать – кланяюсь! Видимо, намертво во мне сидит этот мазохизм – так просто не вытряхнуть!

– Ничего! Помаленьку, по пылинке, каждый день и каждый час… Глядишь, настоящее лицо ваше и высветится… Я думаю, реставрация собственной личности – это ужасно увлекательный процесс, а?

– А есть ли она, личность-то? – вздохнула вдруг грустно Ксюша. – Может, никакой такой личности и нет, а есть сплошная Ксюша Белкина?

– Есть, Ксения. Раз вы – есть, значит, и личность – есть! Есть! А иначе куда ж девать выученного «Онегина», и Блока, и Пастернака, и Ахматову, и любовь к моему отцу, и бухгалтершу Нину, и мой искренний к вам душевный порыв? Так что вперед, Ксения, и не подведите нас всех, вместе взятых!

– Хорошо… – чуть не расплакалась тогда в трубку Ксюша. – Какая вы умная, Лиза… И все равно – спасибо вам, Лиза…

Полтора месяца прошло с того самого разговора! Полтора месяца она живет здесь, в этой квартире – а кажется, как один день … И никому под ногами не мешается, и у плиты коммунальной в очереди не стоит, и прятаться не надо в свой угол за шкафом от недовольно-злобных маминых взглядов, и за Ольку не переживать, что она опять с ней сцепится… Непривычно! Все ей здесь непривычно, в диковинку! У них с Олькой даже комнаты теперь отдельные – вот! Не слышно и не видно ее теперь – тихая стала совсем девчонка, вся из себя лениво-грациозная такая… Как будто всю жизнь в таких условиях прожила! Вон как красиво развалилась на диване в своей комнате с телефонной трубкой в руке – хоть картину с нее пиши! Мурлычет чего-то в эту самую трубку, улыбается…

– Оль! Я прогуляюсь пойду, а ты бы позанималась уроками хоть немного! У тебя ж экзамены скоро…

– Ладно, ладно… – нехотя оторвалась от трубки Олька, взглянула недовольно. – Сейчас Потемкин приедет, будет мне алгебру в голову вдалбливать…

– Саша поедет сюда, в такую даль, чтобы с тобой алгеброй позаниматься? Ну надо же…

– А чего ты хочешь, мамочка? – потянулась лениво Олька на своем диване. – Это любовь, мамочка, тут уж ничего не попишешь…

– Бедный мальчик! – улыбнулась ей в ответ Ксюша, стоя в дверях и промокая волосы полотенцем. – Влюбился в такую ленивицу-нехочуху…

– Ой, ладно, мам, не мешай! Видишь, я разговариваю…

Быстренько подсушив феном волосы, она завязала их в привычный мышиный хвостик, натянула футболку и серые резинчатые джинсы, век бы их больше не видать… «Хочу платье! Хочу платье! – продолжал свое нытье выплывший откуда-то из подсознания внутренний голос, пока она, щурясь от солнца, медленно шла в сторону комиссионки мимо ярких витрин. Ах, какие в этих витринах платья на манекенах! А ценники на платьях… Нет, лучше не смотреть, а то голова закружится, да и внутренний голос захлебнется от испуга раз и навсегда…

– Вам помочь? – подошла к ней молоденькая продавщица, когда, стоя в центре большого зала, сплошь заставленного кронштейнами с одеждой, она испуганно озиралась по сторонам.

– Да… А где у вас тут платья, покажите, пожалуйста…

– Платья? Замечательно! – улыбнулась девушка, окидывая Ксюшу взглядом с головы до ног. – Платьев как раз очень большой выбор! И Англия, и Франция есть, и Италия… Пойдемте, я покажу! А вы к нам впервые пришли?

– Да… А что?

– Да так… Мы своих постоянных клиентов давно в лицо знаем, звоним даже, когда новая партия вещей приходит! – объяснила продавщица. – Это ведь предубеждение только, что – фу! – комиссионка! А на самом деле к нам очень многие ходят… И бедные, и богатые – всякие! Скрывают от всех, конечно, где одеваются, а ходят сюда с удовольствием! А… вон как раз у платьев Лена стоит, постоянная наша клиентка, она и поможет вам с выбором…

– Лен! – обратилась продавщица к симпатичной молодой женщине, держащей в руках плечики с висящим на них коротким черным платьицем на тоненьких бретельках, смахивающим скорее на комбинацию, чем на платье… – Помоги девушке с выбором, ладно? А то я не могу, у меня там касса открыта… Она первый раз! Поможешь?

– А то! – приветливо улыбнулась Лена, повесив платье обратно на кронштейн. А развернувшись, вдруг спросила в лоб: – Значит, тоже место работы решили сменить?

– Да нет… Почему? – удивленно пожала плечами Ксюша.

– А потому… Просто, знаете ли, неудобно надевать не новые вещи, когда постоянно с одними и теми же людьми общаешься – вопросы всякие начинаются, подозрения… Лишняя головная боль! А работу сменишь – и ничего никому объяснять не надо! Надевай, что хочешь, покупай здесь, что хочешь, – и как будто все твое, изначально родное, в дорогущем бутике купленное…

– А что, одеваться из комиссионки – это очень плохо, да?

– Да почему плохо? Нет, не то… Просто отношение к этому своеобразное – старые, мол, вещи, носил кто-то… А мне, наоборот, нравится, что их кто-то носил! У них энергетика своя собственная имеется, и не самая плохая, между прочим… Это как своеобразная игра, понимаете? Вот я беру, например, это платье в руки и пытаюсь понять, что за француженка его носила? Добрая? Смешная? Эксцентричная? Красивая? Сексуальная? И как я буду выглядеть в ее прикиде? Мне интересно… Как будто моя энергетика с другой сталкивается и присматривается к ней, прикидывает – подружимся или нет… И если случается такая дружба-то, уж точно вещь твоя! И носишь ее долго, с комфортом и большим удовольствием… А главное – задаром почти!

– Хм… – озадаченно наморщила лоб Ксюша. – Надо же! Да это целый творческий процесс получается… Философия…

– А вы как думали! Я люблю сюда ходить… А то, что вещи не новые – так это предубеждение для маниакальных гордячек из Кащенко! Потому как чем, например, я лучше или хуже той самой француженки, которая это платье носила? Да ничем! Такая же плоть, из костей да из мяса! Да и вообще, никто никого не лучше и не хуже, все мы дети одного космоса… Только это уже другая тема! – засмеялась вдруг Лена, внимательно разглядывая Ксюшину фигуру. – Простите, заговорила я вас! Вам ведь платье надо! Сейчас подберем… Только помните – надо надеть и прочувствовать – ваше! Энергетику принять! Иначе носить не будете – я знаю, что говорю…

Еще раз окинув Ксюшу придирчивым взглядом, она шустро отобрала с кронштейна несколько платьев и потащила их в примерочную, призывно-весело дернув головой и подмигнув ей заговорщицки. Первое примеренное платье – то самое, маленькое и черное на тоненьких бретельках – Ксюша отвергла сразу. Откровенное слишком… Второе не подошло по фигуре, третье было вообще слишком вызывающим, четвертое вроде бы и сидело ничего, но давало ощущение дискомфорта – захотелось снять его побыстрее…

Оно оказалось только восьмым – ее платье. Именно ее, и только ее! Атласный легкий шелк серо-стального цвета легко скользнул вниз по фигуре, разошелся легкими воланами на середине колена, застегнутая Леной сзади молния распределила по своим местам тонкую ткань на талии, на груди, на шее… Рукавов у платья не было, а горловина оказалась высокой, до самого подбородка. Красота… И не то чтобы красота – ничего особенного как раз в этом платье и не было! А снимать его не захотелось, и все тут!

– Вот! Вот это твое! – удовлетворенно проговорила Лена. – Все сошлось по всем статьям… Сама-то чувствуешь?

– Да…

– Погоди, я босоножки к нему где-то здесь видела! Так, постой-ка…

Она метнулась из примерочной и через минуту притащила Ксюше блестящие серые босоножки с тоненькими ремешками и на маленьком каблучке, бросила под ноги:

– Примерь… Они хоть и не модные, зато к платью подходят! И новые почти! Посмотри, как сделаны хорошо, долго носиться будут!

Ксюша надела босоножки, посмотрела в зеркало и вдруг, совершенно неожиданно, сделала непривычный, никак не свойственный Ксюше Белкиной жест: развернувшись от бедра в Ленину сторону и, уперев в бока ладони, присела кокетливо, откинув плечи и чуть-чуть отставив попку назад.

– Наш человек! – засмеялась довольно Лена. – Наш… И всего-то твой прикид обошелся в четыреста рублей! Представляешь? А удовольствия сколько! Видно, вы с этой англичанкой одной крови, раз так классно тебе ее платье подошло!

– Наверное… Слушай, а можно я прямо сейчас в этом пойду? Мне уже джинсы и надевать не хочется… – вертясь перед зеркалом, не могла оторваться от собственного нового образа Ксюша.

– А почему нет? Иди, конечно! Только бумажки с ценниками оторви, их надо продавцу отдать… И вот еще что… Тебя как зовут, кстати?

– Ксюша… Ой, нет… Ксения! – тут же поправилась она. Не хотелось ей почему-то в этом платье быть Ксюшей Белкиной, именно Ксенией захотелось…

– Ты вот что, Ксения… Ты еще в парикмахерскую зайди – прическу смени… И маникюр сделай. Тут недалеко есть дешевый салон, там девчонки начинающие работают, дорого не берут… Да я провожу тебя, мне по пути!

– Ну что, подобрали себе платье? – с улыбкой разглядывая Ксюшу, встретила их у кассы молоденькая продавщица. – Подошло? Что, так и пойдете?

– Да!

– И правильно… Приходите к нам еще! Скоро новое поступление будет – летнюю одежду привезут! Маечки, топики всякие… Придете?

– Да! Непременно приду! – заверила ее Ксюша. – Я теперь тоже постоянной клиенткой буду, наверное…

Они распрощались с Леной у парикмахерской, обменявшись домашними телефонами, и, поболтав еще минут двадцать о том о сем, разошлись по своим делам, довольные друг другом и своей неожиданной встречей – вот так и возникает обыкновенное женское приятельство, а может, и дружба даже – чем черт не шутит…

– Что будем делать? Стрижку? Покраску? – ласково спросила у Ксюши юная парикмахерша, высвобождая ее волосы от стягивающей их на затылке мохнатой черной резинки.

– Ой, а я и не знаю… – растерялась Ксюша, глядя в зеркало на распущенные по плечам русые пряди. – Давайте на ваше усмотрение…

– Вы, видимо, давно уже в парикмахерской не были? – осторожно спросила девушка, рассматривая внимательно кончики ее волос. – Давайте я вам концы выровняю, вырежу прямую челку погуще – вам пойдет… И еще – давайте-ка вас покрасим, а то цвет волос блеклый, не серый и не русый – никакой…

«А какой еще цвет волос должен быть у Ксюши Белкиной, по-твоему? Такой и должен быть…» – подумала про себя Ксюша, произнеся вслух:

– А давайте! Давайте и покрасим, и выровняем, и вырежем…

Через час, стоя перед большим зеркалом в холле парикмахерской, она последний раз встряхнула подстриженными до плеч в ровную линеечку темно-русыми блестящими волосами, улыбнулась сама себе уважительно: «Здравствуй, Ксения Белкина… Вот ты какая, оказывается, Ксения Белкина…» – и вышла на улицу, чуть не забыв забрать пакет со старыми джинсами и тряпочными китайскими теннисками, которые носила и носила себе три лета подряд, не снимая… И хвостик свой носила, и голову на плечах носила, опустив ее низко в землю! А если и поднимала глаза, так для того только, чтобы взглянуть заискивающе – не ругайтесь на меня, я же Ксюша Белкина, я хуже вас всех, я сделаю все, как вы хотите…

Ах, как замечательно идти не спеша по улице, зная, что ты красивая, что ты такая, как все! И нисколько не хуже! «Люди! Посмотрите на меня – я такая же, как вы! Видите? – мысленно обращалась она к каждому проходящему мимо. – Ну что ж вы не смотрите на меня, не замечаете? Я – как вы, я своя, я такая же…»

Даже домой идти не хотелось! Домой, где так хорошо и спокойно, где нет мамы и соседей, а есть красивая ванная комната и большой телевизор, и можно сесть в мягкое кресло с томиком любимого Пушкина – и читать, читать… Не хотелось домой – красоту свою прятать! Она посидит вот тут, около подъезда, на скамеечке – еще немного…

Дверь подъезда неожиданно с грохотом распахнулась, выпустив на улицу Сашу Потемкина – того самого, «вдалбливающего» алгебру в неприспособленную к наукам Олькину голову, – расстроенного и чуть не плачущего.

– Саш! Саша! – окликнула парня сидящая на скамейке Ксюша. – Подожди, не убегай…

– А… Здравствуйте! – резко остановился Саша, глядя ей в лицо отчаянно-грустными глазами и силой пытаясь изобразить приветливую улыбку.

– Саш, что-то случилось? Ты сам не свой…

– Нет… – сильно помотал головой Саша, присаживаясь рядом на скамейку и пытаясь вытянуть дрожащей рукой из кармана узких джинсов пачку сигарет.

– Да я же вижу… Что такое? С Олькой что?

– Ну да, с Олькой… – усмехнулся он зло. – С ней-то как раз все в прядке! По крайней мере, она так думает, что в порядке…

– А на самом деле что?

– А то! Вы хоть знаете, что у нее папик появился?

– Кто?! – ошарашенно уставилась на него Ксюша. – Какой такой папик? Что ты говоришь, Саша…

– Ну, это сейчас так называют богатых мужиков в возрасте, которые молодых девчонок клеят!

– Ты хочешь сказать…

– Да! – громко заговорил Саша. – Я хочу сказать! У Ольки – папик! Старый и страшный козел! И женатый! С толстым кошельком и классной тачкой! Лицо кавказской национальности…

– Не может быть… – округлила в ужасе глаза Ксюша. – Что ты, Саша, этого не может быть…

– Ну да! – едко усмехнулся парень, выпуская в сторону сигаретный дым. – Я же видел, как она в его машину около школы садилась! Да она и сама мне сейчас сказала… А я, дурак, думал…

Он замолчал, глядя безумными глазами куда-то прямо перед собой и безвольно свесив со скамейки руку с дымящейся сигаретой, потом тихо произнес:

– Все, все только о деньгах да о шмотках думают… Никому любовь не нужна! Твари продажные…

– Саш, не надо так про Ольку…

– Ладно, извините, пойду я! – как будто очнувшись и с удивлением взглянув на Ксюшу, быстро подскочил он со скамейки. – Извините…

«Вот оно! – с ужасом начала осознавать происходящее Ксюша, глядя в спину быстро удаляющегося парня. – Вот оно! То, чего я так боялась! Развлекаюсь с платьями да прическами, а у дочери проблемы… И что теперь делать?» Стало вдруг очень страшно и стыдно, и голова сама по себе втянулась в плечи, и земля ушла из-под ног, и даже перехватило сильным спазмом горло, как будто она и в самом деле сейчас провалится вниз, и будет лететь долго и страшно, и неизвестно куда… Вообразила себе, видишь ли, что она больше не Ксюша Белкина! Что она теперь Самостоятельная Ксения! Вот и получай… А как раньше все было просто и понятно! Мама на Ольку орет, а она сидит себе в своем закутке за шкафом и переживает, и дочку свою жалеет… А теперь что делать? Тоже орать на нее, что ли? Так она и не умеет вовсе… И посоветоваться ей не с кем! Не Нине же срочно звонить… Да и что она может ей насоветовать? У нее и детей-то своих нет… Вот и давай теперь, Ксюша Белкина, решай проблему… А как? Что Ольке говорить-то надо? Что не надо встречаться с богатым и женатым? Что надо любить холостого и бедного? Чушь какая… Она и сама не знает, какого надо любить! У нее по этой части опыта – только Денис Караваев со скамейкой в парке да охранник Серега со стулом в каморке… А в перерыве – изнурительный бег с работы домой, из дома на работу… И все! Не стихи же Пушкина Ольке в назидание читать! Она ее пошлет с этими стихами куда подальше, чего доброго…

– Ты почему такая вся вымороченная сидишь, добрая самаритянка Ксения? – услышала она над головой знакомый голос и вздрогнула от неожиданности.

– Ой, здравствуй, Антон… Напугал меня! Задумалась…

– А о чем так грустно задумалась? Проблемы какие? Вид такой, будто тебя побили… И в глазах паника! Может, помощь нужна? Ты говори, если что… Тем более я Лизавете обещал за тобой присматривать…

– А ты знаешь, Антон, наверное, нужна твоя помощь! Не помощь даже, а совет… Я с Олькой не знаю, что делать…

– Понятно! Можешь не продолжать! Совет так совет – нет проблем! Надаем тебе советов всяческих… Только попозже, ладно? Тороплюсь я сейчас – ждут меня… Приходи ко мне часиков в девять, лады? Обязательно приходи! Буду ждать… И вот еще что – не зови меня Антоном, не люблю! Антон в той моей жизни остался… Трифон я! Запомнила? Трифон!

Он улыбнулся ей ободряюще и быстро пошел в сторону автобусной остановки, озабоченно глядя на дисплей мобильника. Ксюша долго смотрела ему вслед, растерянно моргая глазами и потихоньку успокаиваясь, уговаривала себя: «Ну вот… И хорошо… Он поможет, обязательно поможет… И научит, и подскажет, он умный…» Потом тихо поднялась со скамейки и на ватных ногах отправилась в свой новый дом навстречу Олькиным неприятностям.

– О! Мама! Как классно! Ты совсем, совсем другая стала… Ну отпад, ну полный отпад… – приветствовала ее восхищенно Олька, разглядывая со всех сторон.

– Чего? – удивленно уставилась на нее Ксюша. – А, это ты про одежду… Я и забыла совсем, не до нее стало… Послушай, Оль…

– Что, Сашка успел-таки насвистеть, да? Я видела в окно, как он с тобой на скамейке сидел – ручками махал да за голову хватался… Придурок!

– Почему он придурок?

– Да потому! Носится со своей любовью, как дурень с писаной торбой! На фиг она мне сдалась – на хлеб вместо масла ее не намажешь…

– Оль, наверное, это ужасно – то, что ты говоришь… – робко произнесла Ксюша, садясь рядом с ней на самый краешек дивана и осторожно заглядывая в глаза.

– Да ладно, мам, и не начинай даже! Знаю я, что ты мне скажешь… – махнула Олька раздраженно в ее сторону рукой. – Как будто у нас с тобой возможности для этой самой любви имеются! Нет ведь?

– Не понимаю, Оль… Что ты имеешь в виду?

– А то! Квартира эта разве наша? Нет! Мы тут на птичьих правах живем! А в коммуналку я больше ни за что не вернусь! Да и тебе не захочется после всех испытанных на себе благ, уж поверь мне… Да и бабушка уже не пустит! И что остается? Какой выбор? Куда пойдем? На улицу? Будем ходить и о любви рассуждать? Что такое хорошо и что такое плохо?

– Нет, конечно…

– То-то и оно! И что у нас остается? Одно только и остается – продаться подороже! И не выпучивай на меня свои глаза, ради бога! На тебя-то как раз покупатель вряд ли найдется…

– Оленька, девочка моя, ну что ты говоришь… Лиза ведь сказала, что мы можем жить здесь столько, сколько захотим…

– Да? А на бумажке какой-нибудь она это написала? Это не наше жилье, мама! Понимаешь? Не на-ше! А я хочу свое иметь, собственное, хоть какое! Пусть пять квадратных метров, но мое, понимаешь? И этот толстый черный карлик мне его купит! Обязательно купит…

– Оль, ну как же ты будешь… Ведь не просто же так все… Саша сказал, он старый и страшный…

– Да! Старый и страшный! И что? – уже почти кричала Олька. – А Сашка молодой и красивый! Только нищий совсем!

– Не кричи на меня, Оль… Я и сама не знаю, что тебе сказать!

– Ну, раз не знаешь, так и молчи лучше!

– Ладно… Оль, а он женат? Или нет? Помнишь, ты же хотела раньше за богатого замуж выйти?

– Ой, ну где я тебе возьму богатого и холостого, мамочка? – рассмеялась нервно Олька. – Таких особей, как выяснилось, в природе не водится, в Красной книге разве только… Его или с детства на богатой родители женят, или в него обязательно кто-нибудь вцепляется мертвой хваткой – силой отдирать надо… Можно, конечно, попытаться и отодрать, но это уже другая песня, да и рано мне еще, я ж в малолетках пока хожу… Вот погоди, повзрослею немного, и вот тогда – подвиньтесь, тетки, моя очередь придет… А другого выхода у меня нет, мамочка! И у тебя, между прочим, тоже! Я ведь тебя не оставлю – паровозиком за мной пойдешь…Ту-ту-у-у…Чего молчишь-то?

– Я не знаю, что тебе сказать… Прости меня, Олька! Прости… – вдруг расплакалась отчаянно Ксюша, сползая с дивана на пол и крепко прижав ладони к лицу. – Я не знаю, не знаю, что тебе сказать, Олька! Я не знаю, права ты или не права… Наверное, все это ужасно, что ты говоришь, но я не знаю, что тебе сказать и как тебе возразить… Прости меня, ребенок… Виноватая я…

– Мамочка, ну что ты, не плачь… Да все будет хорошо, слышишь? И не такой уж он старый и страшный – мне даже нравится! Ну что ты сама как ребенок прямо… – испуганно принялась успокаивать ее Олька, садясь рядом на ковер и обнимая за худенькие трясущиеся плечи. – И ни в чем ты не виновата! Ну все же хорошо, мам! Живем пока здесь, и слава богу! Ты ж у меня вон в какую красавицу превратилась – я обалдела, когда увидела! Вот и живи теперь красивой! А меня не воспитывай, не надо… Я уже выросла. Я уже такая, какая есть… Ну-ка, вставай, покрутись в новом прикиде, как все порядочные тетки делают! Платье – обалдеть! А денег где взяла? Оно ж дорогое, фирменное… У тети Нины заняла, что ли? Колись давай!

Глава 6

– Ай да Олька! Ай да занятная девчонка! – тихонько посмеивался Трифон, слушая ее сбивчивый рассказ. – Да тебе ж крупно повезло, дорогая моя Ксения, что у тебя такая дочурка выросла! Чего ты горюешь-то?

– Ну как же… Нехорошо ведь…

– Что? Что нехорошо? Отсутствие лицемерия – это нехорошо? Или стремление таким образом выжить – нехорошо? Да она у тебя молодец девчонка… И программу-минимум себе разработала, и программу-максимум…

– То есть ты ее, похоже, не осуждаешь?

– Да ни боже мой! Женщина и создана для того, чтоб мужика под себя пристраивать! Брать от него то, что природой положено! Шкуру мамонта или шубу норковую – без разницы… Природой сразу так было задумано, понимаешь? В этом и есть мудрость, простота и правда жизни, от которой мы убежали, наворотили себе философий всяких…

– Но ведь если берешь, то и отдавать надо!

– Безусловно! Она и собирается отдавать – тело свое, красоту да молодость… Они ей природой как раз для этого и дадены, чтоб отдавать!

– Значит, она права, получается? Цель каждой женщины – отыскать себе добытчика? И все?

– Да, именно добытчика, как бы он ни назывался – мужем, там, любовником, папиком или еще как…

– А мораль? А любовь? Ведь многие влюбляются в таких, которые на добычу как таковую и не способны вовсе!

– Да ради бога! Только при этом природная суть женщины теряется, понимаешь? Изначальное ее предназначение! Когда женщина берет на себя мужскую роль, она за это очень дорого платит! Только не понимает этого, не видит! Цивилизация проклятая всех испортила, все с ног на голову опрокинула! В мое время, например, социум страшно не приветствовал незамужнюю женщину – чуть ли не клеймо изгоя на ней, бедной, ставили. Даже приговорка такая, помню, была… Незамужняя женщина, мол, это деклассированный элемент! И не интересовало никого, есть ли у нее мужчина как таковой. Главное – чтоб муж был! Мне кажется, что отсюда все и пошло. Чтоб не попасть в позорные ряды изгоев, бедные женщины на все готовы были – и на мужские роли, и на терпение окаянное, и на все, что угодно – лишь бы штампик заветный синенький в паспорте получить… Вот поэтому мужиков-добытчиков и не осталось!

– Но ведь есть еще и другой путь…

– Какой?

– Ну, усмирить свои желания, например… Так ли уж и необходима эта самая шкура мамонта, а? Может, и без нее можно прожить? И красоту продавать не надо…

– Так красота-то как раз этой шкуры и требует! – снова громко засмеялся Трифон. – Вот если нету ее совсем – тогда и смиряйся на здоровье, бог тебе в помощь!

– Значит, мне, например, можно и смириться?

– Хм… – озадаченно уставился на Ксюшу Трифон. – Это ты что, кокетничаешь сейчас со мной, что ли?

– Я?! Кокетничаю?! – округлила на него глаза Ксюша. – Да ты что! Я и не умею вовсе… И не пробовала даже ни разу – в голову бы такое не пришло…

– Почему?

– Не знаю… Я много чего не умею. Мне иногда кажется, что и не живу, а просто кручусь в колесе, как белка, перебираю суетливо лапками да изнемогаю от напряжения… Хм… Ксюша Белкина – белка…

– То-то я смотрю, ты выморенная какая-то, к земле будто прибитая! И Лизавета мне про тебя что-то подобное говорила… Ты с детства такая, что ли?

– Да не было у меня никакого детства! Так, маета одна…Ты знаешь, я думаю, когда буду старушкой, то обязательно впаду в детство! Буду носить клетчатые юбочки в складочку и прыгать в классики, смешно потряхивая седыми букольками…

– Здорово… – засмеялся Трифон. – А ты не производишь впечатления ограниченного существа, Ксения! Внешне – да, конечно, взгляд у тебя всегда туповато-испуганный, как будто ты от удара уворачиваешься, и суетишься много, лишние движения делаешь… А вот язык у тебя подвешен! Читала много, наверное?

– Да, если можно так назвать… Я не читала, Трифон, я спасалась! Окуналась полностью, с головой уходила в Пушкина, Гумилева, Цветаеву… Да тебе не понять…

– Это отчего же? Нет, я как раз понимаю… У каждого свой адаптер к жизни имеется, не только у тебя… У меня, например, картины, кто-то до безумия животных любит или шесть соток с цветами да огурцами… А вот если адаптера нет – это уж караул кричи!

– Нет, для меня это другое! Я ведь не просто читаю, я через себя пропускаю, понимаешь? Чувствовать начинаю… Все мое состояние, настроение, даже здоровье от прочитанного в прямой зависимости находится! Вот тебе, к примеру, Лесков нравится?

– Не знаю… – пожал плечами Трифон. – Не помню даже и произведений его особо…

– А я от его книг почему-то в состояние душевной тревоги вхожу! А от Чехова – в полную гармонию! А от Пушкина – жутко умнею и гордостью глупой переполняюсь, будто все это мы вместе с ним написали… Смешно, да? Я живу этим там, внутри себя, а внешнего мира боюсь… Мне проще выслужиться перед ним, откупиться унижением, чем воевать…

– Да-а-а, Ксения… – внимательно глядя ей в лицо, протянул Трифон. – Это как раз тот пример, когда суперчувствительность служит человеку плохую службу, когда она не во благо…

– Почему?

– А потому, что и зло ты тоже чувствуешь более обостренно, чем другие! И боишься его больше, и сопротивляешься меньше… Суперчувствительность – штука опасная, слишком уж дорогой подарок природы, и платишь ты за него безумную цену…

– Какую?

– А жизнь с постоянными страхами об руку, с неизбывной печалью – это что тебе, баран чихнул? Это тоже зло, между прочим!

– Как это? Не может быть печаль злом!

– Может! У печали и злобности абсолютные величины одинаковые, только полюса разные. У злобности – плюсовой, у печали – минусовой… Физику в школе проходила? Ну, вот… Разноименные заряды, сама знаешь, притягиваются! Выходит, что чем больше трусишь и печалишься, тем больше вокруг тебя всяких злобных контролеров да манипуляторов и пляшет! Нужна ты им просто позарез, как хлеб насущный! Убирай свое собственное зло, то бишь печаль, и другое зло от тебя уйдет!

– Легко тебе говорить…

– Да, мне-то как раз и легко, потому что я таким же испуганным раньше был!

– Ты?!

– Я! А что, не похоже?

– Нет, совсем нет…

– Я тоже по молодости старался быть для всех хорошим, и тоже своей сверхчувствительности стеснялся… Только потом до меня дошло, что она как раз и является самым большим для меня подарком судьбы, отличительным знаком… И знаешь, как-то в сторону отошел… Начал только для себя жить, в собственных ощущениях плавать, ни на кого больше не оглядываясь.

– И получилось?

– А то! Я теперь, дорогая Ксения, свободный художник, счастливый человек! Занимаюсь любимым делом, за которое, как оказалось, еще и платят неплохо! Хотя я к этому особо и не стремился…

– Так то художник! А я кто? Никто и звать никак! Я Ксюша Белкина… Да я в жизни никому бы не посмела признаться в сверхчувствительности, как ты говоришь!

– Почему?

– Потому что это стыдно! Потому что для людей, с которыми я общаюсь, само по себе чтение классики – уже признак человеческой ущербности, убогости даже! Вот уметь купить подешевле и продать подороже – это общепризнанный талант, да… Все тебя уважать будут. А тут, подумаешь – книжки она читает… Узнают – кроме раздражения да очередного пинка ничего и не получишь…

– Так и не общайся с такими! Ты же не мазохистка, в конце концов!

– А с какими общаться? Мне, знаешь, выбирать не приходится! У меня образования никакого, даже среднего нет! Как Ольку родила в шестнадцать лет, так на этом моя учеба и закончилась!

– Да при чем тут образование, Ксения! Что оно кому дало, это образование? Я ж тебя не карьеру призываю делать, а всего лишь найти свой круг общения, свой аквариум, где такие же рыбки плавают!

– Да где я его найду?

– Ну, если сидеть и вопросы задавать, то и не найдешь… Ты сейчас где работаешь?

– В продуктовом магазинчике небольшом…

– Еду, значит, продаешь?

– Ну да…

– А что, если ты книги, например, продавать будешь? Есть для тебя разница?

– Так меня ведь не возьмут…

– Почему? Потому что ты Ксюша Белкина?

– Да…

– О, господи! И правда, как все запущено! А я никак не мог понять, чего мне про тебя такое Лизавета толкует…

– Не сердись на меня, пожалуйста, Трифон…Ты знаешь, Иван Ильич говорил, что такая вот Ксюша Белкина абсолютно в каждой женщине живет! Хоть малюсенькая совсем, но живет! А мне просто не повезло – я крайнее ее воплощение…

– Ага! Нашла себе оправдание! А он тебе не говорил, что каждая абсолютно женщина если не изгоняет, так хотя бы пытается поглубже припрятать в себе эту самую Ксюшу Белкину? И почему именно женщина? Как будто у мужиков не бывает клубочка подобных комплексов…

– У меня, наверное, безнадежный случай. Ксюша Белкина выросла в огромного монстра, который занял собой все пространство, и не выгнать его теперь – ни в одни двери не пролезет…

– Да почему? Придумаем что-нибудь, не отчаивайся… Выгоним! Да ты уже и начала потихоньку ее уничтожать, сама того не замечая!

– Как это?

– Сама ж говоришь – платье вдруг захотелось купить, прическу сделать – облик человеческий принять! Внешние изменения ничего не значат, конечно, по сравнению с внутренними, но все равно – это уже первый шаг… А теперь и второй делай – уходи из своего магазина к чертовой матери! Тебя там за Ксюшу Белкину держат и по-другому уже вряд ли воспримут… Только не думай, что убежишь – и все проблемы решатся! Если на новом месте будешь так же трястись – в любом аквариуме для тебя своя щука сыщется! Притянешь ты ее своим минусом, поняла?

– Да…

– Будешь другую работу искать?

– Да! Я сегодня мимо большого книжного магазина проходила, но мне даже и в голову не пришло…

– А хочешь, я тебя нарисую, Ксения? Не такую, какая ты есть, а настоящую Ксению Белкину? Ведь ты понятия не имеешь, какая на самом деле! Из-за постоянного стремления выкупить – выслужить, не обидеть – увернуться ты свою натуру черным пластилином залепила… А может, ты капризная? А? Или порочная? Или просто записная кокетка?

– Так ведь и ты не знаешь…

– А я попытаюсь разглядеть! Ты будешь приходить ко мне вечерами и рассказывать о своих успехах – как ты прогоняешь из себя это противное животное, эту белку, крутящуюся в колесе, а я буду тебя рисовать! Хочешь?

– Прямо «Портрет Дориана Грея»…

– Ну да… – рассмеялся Трифон, подумав. – Что-то в этой задумке есть… Так хочешь или нет?

– Хочу, конечно!

– Тогда завтра же и начнем!

– Как завтра? А что я успею сделать до завтра?

– Во-первых, перестанешь бояться что-то не успеть сделать, а во‐вторых, перестанешь бояться не доложить о том, что ты ничего не успела сделать…

– Понятно… – улыбнулась ему Ксюша, вставая со стула. – Тогда до завтра?

– А в‐третьих, посмотри на себя в зеркало! У тебя такая чудесная улыбка… И вообще – ты же красавица, Ксюша Белкина, ты знаешь об этом?.. До завтра…

Глава 7

Господи, как быстро пролетело лето! Первое, настоящее, ее личное, собственное лето, в котором и солнце светило ярко – как оказалось, в том числе и для нее тоже! – и дожди лили, и тополиный пух катался по асфальту мягко – снежными комьями, и появившиеся вдруг на деревьях первые августовские желтые листья приветливо маячили яркими пятнышками, робко приглашая в такую же личную ее, собственную осень… Господи, счастье какое! А вы, проходящие мимо витрины магазина и спешащие по своим делам, как думали? Вы, в ком никогда не жила Ксюша Белкина, и не знаете, и предположить даже не можете, какое это счастье…

В книжный магазин неподалеку от своего нового жилища она все же устроилась. Зашла туда в первый раз – перетряслась вся от страха… А ее сразу и взяли! У них как раз продавщица в тот день уволилась, так что повезло… А может, и не повезло, может, так и должно было случиться! Ведь как говорит Трифон – стоит только начать, а дальше все само собой произойдет, и ни жизнь свою, ни саму себя не узнаешь…

– Представляешь, меня поспрашивали о том о сем – и что я читаю, и кто больше нравится, и почему … А потом говорят – мы вас берем! – взахлеб докладывала ему Ксюша, счастливо заламывая руки. – Представляешь? Вот так раз – и взяли!

– Ну и нормально… Чего тут такого-то? – рассеянно бормотал он, переводя взгляд с мольберта на ее сияющее счастьем лицо. – Так радуешься, будто тебя в космонавты взяли, а не в продавцы…

– Да ты не понимаешь! Там же книги! Я буду продавать классику! Ты бы видел, какие сейчас издания красивые! А какие там девочки работают замечательные – все сплошь интеллектуалки…

– Ну-ну… Эк тебя понесло-то! Смотри, впадешь в эйфорию, опять контролера очередного притянешь! Во-первых, в любом коллективе всякие девочки есть, учти! А во‐вторых, ты тоже девочка замечательная и тоже интеллектуалка! Опять забыла? Опять одна Ксюша Белкина в этом мире самая есть недостойная?

– Ага… – счастливо рассмеялась Ксюша. – Так и получается… А когда ты мне портрет покажешь? Скоро?

– Так все от тебя будет зависеть, добрая моя Галатея! Договорились же… Это твои победы над Ксюшей Белкиной образ будущий создают, а не я… Так что давай, дерзай…

А Дарья Львовна отпускать ее не хотела ни в какую. Сказала, что и зарплату в два раза поднимет, и на хорошее место поставит, и чуть не заплакала даже…

– Конечно! На ком теперь она, бедная, зло срывать будет? – саркастически прокомментировала поведение директрисы Нина. – Все-таки власть над человеком – штука особенная! На нее, как на наркотик, так подсесть можно – запросто и не соскочишь… А может, и правда, останешься? Привыкла я к тебе…

– Нет! – испуганно замотала головой Ксюша. – Нет, Нин, что ты! Я теперь не знаю, как и две недели положенные отработать! Скорей бы уж…

– А Серега? Не достает тебя больше?

– Ты знаешь, нет… Даже по-другому как-то и смотреть начал… Вчера ящик тяжелый с рыбой несла, так он аж бегом бросился навстречу и из рук его выхватил – помог, значит…

– Да я и сама тебя не узнаю, Ксюш! Прямо на глазах меняешься… Жалко, что уходишь! Правда, жалко! Одно успокаивает – в твоем новом образе и моя доля вложенных сил присутствует.

– Да конечно, Ниночка! Я тебе очень, очень благодарна…

Расставаясь, они даже всплакнули маленько, сидя в обнимку на той же скамеечке под лестницей, и дружно решили ни за что не теряться в этой жизни, то есть ездить друг к другу в гости, звонить каждый день… Как жаль, что благие стремления часто уходят в никуда. Иначе к концу жизни друзей было бы – не перечесть… Жизнь закрутит-завертит, а потом встретишь бывшего коллегу – и сказать ему нечего…

Вот и ее закрутило – завертело так, что и дух не перевести! И работа новая – привыкать надо, и Олька дома часто не ночует – беспокойство сплошное, и Лиза позвонила – попросила еще и дачу съездить проведать… И еще – сомнение одно вдруг закралось ей в душу. И не сомнение даже, а так, беспокойная будто радость, от ощущения которой начинало беспорядочно колотиться сердце и сами собой растягиваться в глупейшей улыбке губы – причем в самое неподходящее для этого время, как наваждение какое, ей-богу… Неужели влюбилась? А может, ей просто кажется? Может, все на художников так смотрят, когда они их портреты пишут? Не видят ничего, не слышат, а только смотрят и улыбаются…

– Эй, ты чего молчишь? Задумалась, что ли? У Ольки-то как дела с ее папиком продвигаются, спрашиваю? – очнулась Ксюша от насмешливого Трифонова голоса. – Странная ты какая сегодня…

– А? А-а-а… Да ничего, продвигаются… Она довольна страшно! После экзаменов на юг ее повезет, а самое главное – уломал в десятый класс пойти! Никаких, говорит, сомнительных училищ не позволю, без образования ты мне не нужна, говорит…

– Ну, вот видишь, классный папик оказался! Все Ольке на пользу! Не промахнулась, значит, в самое яблочко попала… Инстинкт самосохранения сработал!

– При чем тут инстинкт? Может, она просто влюбилась…

– Ну да! – расхохотался вдруг весело Трифон. – Влюбилась! Скажешь тоже… О любви тот мечтает, кто бытовухи мерзкой не чухал, не ел ее полными ложками на задрипанной коммунальной кухне… Когда нечем прикрыть голую задницу, о бриллиантах как-то не думается, дорогая моя Ксения! Так что у Ольки твоей сейчас один здравый смысл в голове присутствует – инстинкт самосохранения называется. Он в каждой женщине заложен изначально, а у некоторых вообще основным является…

– А почему тогда у меня его нет?

– Почему? И в тебе заложен, только глубоко спрятан. До него еще очередь не дошла… Подожди, всему свое время, и до него докопаемся!

– А наоборот не бывает? – совсем тихонько спросила она.

– Что – наоборот?

– Ну, сначала – любовь, потом – инстинкт…

– Бывает, еще как! Особенно у дураков и блаженных! Но это особое счастье – быть дураком или блаженным, оно не всем дается. Это уж как Господь тебя поцелует… Ну, ладно, хватит на сегодня, инстинктивная моя Ксения… Проваливай домой, мне утром вставать рано! Завтра приходи, продолжим…

Господи, как сладко обрывается внутри от этого «приходи завтра»! Конечно, она влюбилась! Когда собирается – торчит целыми часами перед зеркалом с Олькиными кисточками да пуховками… То так подкрасится, то этак… А руки дрожат! Ничего такого не умеют руки-то… И приодеться очень хочется – уже раз пять они с Леной заветную комиссионку посетить успели. Какая мудреная и завлекательная эта наука, оказывается, – хорошо выглядеть! Это вам не джинсы с футболкой натянуть да в беличье колесо впрыгнуть. В общем, так ушла с головой в любовь да в новую жизнь, что про старую забыла совсем. А она тут как тут, быстренько о себе и напомнила…

– Ксюш, Витя же умер! – колким укором прозвучал в трубке мамин голос. – А ты и не знаешь даже!

– Когда? – выдохнула с трудом Ксюша, тут же ощутив, как плеснуло в лицо ледяной волной обвинение, как сжались, сложились внутри, будто карточный домик, все ее маленькие победы, как выползает из-под них прежняя Ксюша Белкина – виноватая всегда и во всем, и даже в Витиной смерти виноватая…

– Когда, когда! Она еще спрашивает! Ни разу и не появилась тут, как уехала, и позвонить не соизволила даже…

Ксюша медленно отвела телефонную трубку от уха и изо всех сил встряхнула головой, пытаясь вынырнуть из холодного потока торопливых обвинений, не дать себе запутаться в них – прочь, прочь, с ней уже нельзя так, как раньше! Нельзя! Посидев так еще минуту, она снова поднесла трубку к уху и резко спросила, перебив, по всей видимости, мать на полуслове:

– Когда похороны, мам? Сегодня или завтра?

– Завтра… – растерянно протянула мать. – А ты придешь, что ли?

– Приду, конечно! С работы отпрошусь и приду. Помогу, чем смогу. Все, пока. Я тороплюсь, опаздываю уже…

Хоронили Витю всей большой коммунальной квартирой – надеяться было не на кого. Антонина Александровна уже несколько дней пребывала в состоянии алкогольной невесомости – не спала и не бодрствовала, сидела, смотрела круглыми пустыми глазами на всех удивленно, будто спрашивала – чего ж вы плачете, по какому такому поводу? Витю обрядили в дешевый, но строгий костюм, в котором его иссохшее тело совсем потерялось. Казалось, лежит в гробу голова и пиджак с брюками да с белой рубашкой и галстуком… Лицо же было спокойным и счастливым, зачесанные назад волосы впервые открыли взгляду широкий умный лоб, и даже губы улыбались слегка, будто ободряюще – ничего, ничего, ребята, все правильно вы делаете, все идет хорошо… Глядя в это спокойное лицо, Ксюша вдруг ощутила странное, не присущее случаю чувство огромного облегчения, будто рядом с Витей улеглись и приготовились сгореть в огне крематория ее недавние страхи, будто он решил забрать их с собой навсегда… Казалось, что улыбается он именно ей, радуясь ее новому выражению лица, строгому, ловко сидящему черному костюмчику, новой прическе, прямой спине, поднятому вверх подбородку. И нисколько не обижается, что не приехала, не сходила в библиотеку, не свозила в церковь, не поговорила, не посоветовалась, что ушла тогда раз и навсегда, даже не попрощалась…

«А может, я вообще такая, злая да жестокая? – спрашивала себя Ксюша. – Как мне Трифон сказал – откуда знаешь, какая ты есть… Стою и радуюсь, что никакого долга надо мной больше не висит, по совести не скребет… Ни горя не испытываю, ни жалости – ничего! А он ведь помогал мне, любил меня! Значит, злая я, точно злая…»

– Ксюх, какая ты непривычная стала… – тронула ее за плечо подошедшая Асия. – Встретила бы на улице – не узнала…

– Почему?

– Не знаю! Вроде все то же, а другая ты! Как будто и не жила с нами здесь никогда, чужая совсем… И красивая…

– Скажешь тоже! – махнула на нее рукой, чуть улыбнувшись, Ксюша. – Нашла красавицу!

– И рукой ты так не махала никогда, и не улыбалась так раньше …

– Ага! И ростом ниже была!

– Да. И правда… И ростом ниже…

Краем глаза она изредка замечала, что и мать тоже бросает на нее возмущенные и удивленно-испуганные взгляды, переминается с ноги на ногу, не решаясь подойти и по-хозяйски отдать привычное распоряжение: упал – отжался… Потому что отдать-то его, конечно, можно, да только как бы конфуза не вышло – что-то больно солдатик сам на себя стал не похож! «Ладно, смотри-смотри и не подходи лучше, не надо… Дай спокойно с Витей попрощаться – отмучился парень, отошел от тяжкого существования-наказания. Так уж получилось, что вместе мы с ним отошли, только я – в жизнь, а он – в смерть…»

– Слушай, Трифон, как ты думаешь, я злая или добрая? – задумчиво спросила Ксюша, когда он в очередной раз упер в нее свой сосредоточенный изнутри и в то же время медово-растекшийся взгляд.

– М-м-м?..

– Как ты думаешь, злая я или добрая? – переспросила громко, четко разделяя слова, словно пытаясь вытащить его с заоблачных высот творческого удовольствия и обратить внимание на себя – живую, не нарисованную…

– А сама ты как думаешь? – улыбнулся он ей наконец вполне осознанно. – Не просто же так спрашиваешь, какие-то мыслишки явно бродят в твоей головке?

– Вчера на похоронах была… Витя умер, я тебе про него рассказывала…

– Витя – это тот самый проповедник смирения да обретения в нем духовного счастья?

– Ну да…

– Так. И что?

– Ты знаешь, стыдно говорить, но я стояла перед его гробом и ничего, абсолютно ничего не испытывала – ни жалости, ни сожаления, ни горя… Я злая и равнодушная, да?

– Да. Ты злая и равнодушная. В меру. А еще ты добрая и отзывчивая. Тоже в меру. Как всякий, впрочем, нормальный человек. Не бывает злых и добрых, плохих и хороших – все индивидуальны! В каждом всего помаленьку примешано. Так что не зацикливайся. Или ты сама себя опять хочешь плеткой высечь?

– Нет!

– Тогда не задавай глупых вопросов!

– Ну что ты сердишься? Я же просто спросила… Мне всегда казалось, что я очень добрая… Я даже ругаться толком не научилась, сколько ни стараюсь! Мне все кажется, будто я играю в конфликт, как плохая актриса, а полностью отдать в это свои эмоции у меня не получается… Там, на портрете, я не очень злая получаюсь?

– Ну, еще не хватало, чтобы ты оказалась банальной скандалисткой! Не приведи господь! – засмеялся Трифон, медленно подходя к ней. – Ты у нас другая, Ксения Белкина, совсем другая… Хочешь посмотреть?

– А что, уже готово? – радостно спросила Ксюша, резво поднимаясь с маленького коврика, на котором сидела, поджав под себя давно затекшие ноги.

– Готово… Пойдем, посмотрим…

Он быстро обнял ее за талию, отчего моментально перехватило дыхание и тихонько дрогнуло навстречу его руке все тело каждой напряженной мышцей, каждой клеточкой, каждым нер-вом! Как тогда, с Иваном Ильичом…

– Ты что, Галатея моя Белкина? Волнуешься, что ли?

– Волнуюсь… – хриплым голосом ответила Ксюша, подходя вместе с ним к портрету.

Сквозь сдерживаемое, разливающееся по телу радостное дрожание, идущее от горячей, крепко лежащей на талии мужской руки, наплыло на нее и это незнакомое портретное лицо – то ли красивое, то ли ужасное, не поймешь… Серые распахнутые глаза смотрели открыто и прямо – да, это ее глаза. Но – сам по себе взгляд! Разве она может смотреть так… нахально? И губы… Неужели они могут сложиться в такую вызывающую улыбку? Да она сроду так скалиться не умела…

– Это – я?!

– Ты.

– Странно…

– Что странно?

– Ты меня вот такой видишь?

– Да. Именно такой – уверенной в себе, красивой и очень сексуальной! Да, ты такая и есть, Ксения Белкина, не поняла разве? Какая ты у меня глупая Галатея – Ксения Белкина…

Может, она бы и рассмотрела себя повнимательнее и в самом деле разглядела бы ту самую уверенность, и красоту, и сексуальность, если б не его горячая рука, сжимающая талию. Да ну его, этот портрет! Какой к черту портрет, когда дух захватило от поцелуя и нет никаких сил его прервать, и оторваться от этого мужчины тоже никаких сил нет – даже на секунду… Пусть лучше портретная Ксения посмотрит на нее и усмехнется одобрительно, словно говоря – ну наконец-то… Сколько же можно, в самом деле, заниматься всякими глупостями – вот она, твоя любовь, возьми, наслаждайся ею, потому что она здесь самая главная, она творит с тобой чудеса, а все остальное – потом, потом!

Проснувшись влажным от августовского холодного тумана утром, она счастливо, всем телом, потянулась, долго смотрела, улыбаясь, на засыпанное рыжими кудрями самое красивое в мире мужское лицо на соседней подушке. Потом тихо встала, вышла голышом на сырой балкон, вобрала в себя вкусный терпкий воздух подступающей осени, сладко вздрогнула горячим ото сна телом. Как хорошо… На работу бы не опоздать! Сейчас она сварит крепкого кофе, отнесет в постель любимому мужчине, посидит с ним еще пять – нет, десять! – минут и бегом побежит продавать людям классическую литературу… Хотя почему – побежит? Нет, она спокойно пойдет, с достоинством. Вон как те, идущие внизу по терракотовым плитам тротуара женщины. Вышагивают себе, щебечут чего-то и не подозревают, какие счастливые… И она – счастливая! Она выгнала, выпустила наконец на свободу сидящую в ней столько времени Ксюшу Белкину…

А куда выгнала-то? Куда она отправилась, интересно? Ведь отправилась же куда-то…

Эй, вы, идущие внизу по терракотовым плитам тротуара счастливые женщины – бойтесь! Отныне Ксюша Белкина на свободе! Что? Вы ее не боитесь? А зря! Ее надо, надо бояться! Она коварна и опасна, знаете ли. Она может в любое время прийти к вам, переселиться в вас, начать в вас расти! В вас, в вашей дочке, внучке, пра-внучке, наконец! Бойтесь, бойтесь ее, женщины! То бишь ничего и никогда не бойтесь…

Прости меня, Анна

«Интересно, почему я с ней дружу? Сорок лет прошло с того первого школьного дня, когда нас посадили за одну парту, и сорок лет я с ней дружу! Может, потому, что никому другому такое испытание не под силу? Кто же захочет добровольно истязать себя, расшибаясь лбом о ее невыносимо железобетонный характер и болезненные амбиции? Разве что сотрудники ее довольно успешной фирмы – так они ж за это зарплату получают! И совсем не маленькую, между прочим! А я? Мне это зачем?! Нас даже и рядом поставить нельзя, мы абсолютные антиподы! Я – училка-словесница, маленькая полноватая блондинка с потрепанным жизнью лицом и скромной бюджетной зарплатой, в которую надо вместить еще и содержание двух отпрысков… С одного взгляда понятно, какая я есть! Грустная тетка-брошенка, раненная мужниным предательством, и рана еще свежа, и кровоточит… Разве можно меня с ней сравнить при всех моих жизненных обстоятельствах? Она ж такая… Такая яркая! Такая высокая! Такая брюнетка жгучая, что дальше и жечь некуда! Еще и ухоженная в лучших косметических салонах, и манеры успела новые прибрести, к образу бизнес-леди подходящие… Вполне, кстати, успешной леди, для которой победивший капитализм оказался лучше отца родного. Потому, наверное, и по жизни она идет Анной Сергеевной, а я – просто Анютой, или Нюточкой, как она меня называет последние сорок лет…»

Тарелка будто сама собой выпрыгнула из мокрых рук и разбилась вдребезги, заставив Анюту вздрогнуть. Мелкие осколки разлетелись по вытертому линолеуму, когда-то модному, как тогда говорили – «под паркет», а сейчас представляющему собой сплошное недоразумение. «На счастье! – тут же припомнилась ей известная примета, придуманная такой же плохорукой оптимисткой. – И пусть будет на счастье! На маленькое, на чуть-чуть, мне много и не надо…»

– Мам, ты чего хулиганишь? – тут же заглянула на кухню Дашка. – Предлагала же – давай сама посуду помою!

– Да ладно, сама… – махнула рукой в ее сторону Анюта. – Иди лучше, творческий беспорядок убери, а то в гостиной уже ступить некуда!

– Мам, ты представляешь, она опять приперлась! – возмущенно прошептала Дашка, делая большие глаза и кивая головой в сторону входной двери. – Сидит сейчас у Кирюшки в комнате… Там тихо так, не слышно ничего!

– А ты что, под дверью стояла? – удивленно взглянула на дочь Анюта. – Подслушивала, что ли? Интересно, а где у нас веник? Ты не помнишь?

– Зачем? Меня бить?

– Да не мешало бы! – весело рассмеялась Анюта. – Смотри, осколки как разлетелись, подмести надо…

– Так это пылесосом, а не веником! А все-таки, объясни мне, мамочка, почему он у нас такой?! Я бы еще поняла, если б уродом каким был… Братец-то мой – классный же парень! Он, между прочим, всем моим девчонкам нравится! А эта Динка ведет себя как та собака на сене… Два раза его бросала! И опять приперлась! А он – ты бы видела его рожу! От радости чуть из штанов не выпрыгнул! Какое счастье – наша Дина вернулась…

– Дашка! Прекрати! – с беззлобной укоризной посмотрела на дочь Анюта. – Чего ты лезешь не в свое дело? Он сам разберется!

– А я ему не посторонняя, между прочим! Я ему родненькая сестреночка! И мне смотреть противно, как его унижают! Она же пользуется его любовью, сжирает ее, как хлеб с маслом! Неужели тебе за него не обидно, мам? Да я бы на твоем месте взяла и вышвырнула эту Дину из своего дома! Вот как тетя Аня, например! Она за своего Темку всем глотку перегрызет!

– Ладно, Даш, иди отсюда! Тоже мне, защитница семейной чести! Кирилл уже взрослый парень, и личная жизнь у него своя, тоже взрослая…

Дашка, возмущенно фыркнув, резко повернулась в дверях кухни, разметав красивым веером блестящие русые волосы – ни дать ни взять реклама дорогого шампуня. Стой да любуйся. Проходя мимо двери в Кирюшкину комнату, презрительно хмыкнула, выражая свое недовольство происходящим за этой дверью примирением брата с вероломной, «нагло сжирающей его любовь, как хлеб с маслом», Динкой. Анюта домыла посуду, подмела осколки разбившейся «на счастье» тарелки, устало опустилась на кухонную расшатанную табуретку. Старые ходики на стене мерно отстукивали свое вечернее время, в открытое окно кухни вливался терпкий, пропитанный теплым августовским дождем воздух, в котором, однако, пробивались уже, как в хороших духах, едва уловимые интонации подступающей осени с ее сложными запахами мокрых стволов, сырой земли и дыма костров из опавших сухих листьев. Грустно… И за Кирюшку в самом деле сердце болит! Чего ж он так привязался к этой Динке? Надменная, злющая девчонка с непомерными амбициями, с завистливыми разговорами про «крутые тачки», «бабло» и «стильные прикиды»… Что он в ней нашел, почему влюбился так безнадежно? Умница ведь парень, талантливый и красивый, Дашка права… А может, она и в том права, что ей, Анюте, надо таки сказать веское материнское слово и в самом деле выставить эту Дину за дверь? Анна бы так и поступила, наверное… Да что там говорить, она в свое время именно так и поступила! Взяла и отшила от сына Артема его девушку Марусю – по ее выражению, «простую, тупую и круглую, как куриное яйцо», – и быстренько женила его на дочке своего партнера по бизнесу, красавице Наташе, или Натали, как теперь с гордостью называет невестку. Устроила судьбу сына, молодец! Красивая получилась пара, благополучно-блестящая, как на картинке! Все им купила свеженькое, с пылу с жару – и квартиру, и «крутую тачку», и «стильные прикиды», бедная Динка обзавидовалась вся! Тогда прямо с Теминой свадьбы и сбежала от Кирюшки с хмырем каким-то – Анниным знакомым…

– Мам, тебя к телефону! – вывел ее из задумчивости звонкий Дашкин голосок. – Тетя Аня звонит!

– Ну вот, как всегда, легка на помине! – тихо проговорила Анюта, нехотя вставая и идя в комнату. – Только помяни черта, он уже и тут как тут…

– Нюточка, ты мне срочно нужна! Дуй сейчас же ко мне! Быстренько! – обычной ноткой ласкового, но не терпящего возражений приказа зазвенел в трубке властный Аннин голос. – Увидишь по пути Алешку – загоняй домой! Не муж, а тормоз какой-то! Три часа уже с собакой гуляет!

– Ань, что-то устала я сегодня, выходить никуда не хочется. Давай завтра, а. Да и время позднее… – попробовала сделать робкую попытку к сопротивлению Анюта.

– Да какое позднее, ты что?! Еще только восемь часов! Давай быстро, я жду! И скажи там Алексею – пусть идет и не боится, я успокоилась уже…

– А что, опять ты на него наехала? Чем он тебе не угодил?

– Да как на него не наезжать, если он тормоз? – удивилась подруга. – Еще и огрызается! Ломаю я его, видишь ли… Тоже мне, хрупкая веточка! Да если б не я, он давно бы уже в серого люмпена превратился, злого и убогого! Ему дают в руки такие возможности, а он…

– Ну вот, опять ты заводишься, Ань! – быстро перебила ее Анюта. – Ладно, сейчас приду… Только у меня просьба – при мне его не унижай! Я этого слышать не могу!

– Да ладно! Сказала же… – как-то нехотя и неопределенно согласилась Анна.

Она раздраженно отбросила от себя трубку, выдернула сигарету из пачки, прикурила. «Почему я так нервничаю? – подумалось вдруг. – Странное дело! И руки дрожать начали, и напряжение во всем теле отвратное такое, будто мне срочно бежать куда-то надо! Совсем не умею быть сама с собой, будто страх непонятный нападает! Потому и приходится эту блаженную идиотку в гости звать, подругу детства любимую… Придет сейчас, вылупит на меня свои ангельские фиалковые глазки, еще и умничать начнет! Мы все из себя такие бедные, но мы с таким большим достоинством! Куда там! Как будто у богатых этого самого достоинства нет… Она, видишь ли, слышать не может, как я Алешку унижаю! Своего мужика проворонила, дура, а про моего слышать не может! А если он на самом деле тормоз, что с этим делать? Упертый, как бык… Его, видите ли, все в жизни устраивает! Что его может устраивать, что? Его экстремальная медицина дурацкая? Копеечная зарплата врача «Скорой помощи»? Уже от знакомых скрывать надоело, что муж – никто и звать никак! И, главное, ведь даже не пытается ничего понять! Она такие возможности может ему открыть – у другого бы дух захватило! Вот Бориска – бывший Нюточкин муж – ее, Анну, всегда понимал! И правильно сделал, что бросил эту дуру! Хотя, наверное, и не ушел бы, если б она сама его не выпроводила… Что с нее возьмешь? Блаженная, одним словом… Ей бы, в ее-то теперешнем положении, обеими руками за нее, за Анну, цепляться, а тут, смотри-ка – еще и в гости не зазовешь! Да более того! Иногда кажется, что не позови – и не вспомнит о ней даже, как будто у нее такой подруги и не было никогда… Придумала себе мир каких-то мифических внутренних ценностей и барахтается в нем, словно в белых облаках живет, а не на нашей земле, грязной и грешной! А сама своих детей одними макаронами кормит… На учительскую зарплату сильно не объешься! Сколько раз звала ее на свою фирму – ни в какую! Все о какой-то пресловутой свободе толкует! А какая у нищего свобода? Да никакой. Свобода – преимущество людей богатых! А нищета – это уж для второсортных и убогих…»

Анна злобно отбросила от себя диванную подушку, резко поднялась на ноги, прошлась по комнате. На минуту остановилась у старинного, в дорогой антикварной раме зеркала, критически оглядела себя с головы до ног. Хороша… На лице – ни единой морщинки! Это в сорок-то семь лет! Не зря целый месяц потеряла в клинике пластической хирургии, ой, не зря! Кожа выровнена идеально, нарощенные волосы смотрятся совершенно как родные, и фигура тоже практически без изъянов… Вот только все равно не хватает чего-то! Последнего штриха какого-то… Глаза, наверное, выдают. А что делать? Пронизывающее насквозь, холодное и хищное их выражение никакими операциями не исправишь! Серо-стальной цвет еще можно синими линзами прикрыть, а вот выражение – нет, ничем уже не прикроешь! А вообще, и не надо! Зачем? Пусть боятся! На то она и успешная бизнес-леди по имени Анна Сергеевна, а не какая-нибудь там Нюточка – серая училка-словесница…

Ну и что, где она так долго ходит? Тут идти от ее дома пять минут, не больше!

Анна с сожалением оторвалась от зеркала и, выйдя на лоджию, посмотрела во двор. Ну, так и есть! Стоят, беседуют, голубчики, ручками машут! Вон Анютка – видимо, рассмеялась чему-то, запрокинула голову назад, а Алеша головой мотает, жестикулирует – байки про свои экстремальные будни травит! Эх, вы! Врач и учительница! Мелкие вы людишки, и радости у вас мелкие… Вот взять бы и поменять в одночасье и мужа, и подругу! Вот было бы хорошо!

Хотя чего это она… Ишь, на какие мысли разглядывание себя в зеркале навело! Нет уж… В ее возрасте, пожалуй, надо проверенных ценностей держаться… Коней на переправе не меняют! Да и где их возьмешь, новых коней, то есть новых мужей и подруг? Очереди за дверью что-то не наблюдается, и годы уже не к молодости идут, а совсем, совсем в обратную сторону… Да и муж у нее совсем даже не плохой! Добрый и спокойный, и внешность у него достаточно фактурная, и кое-какой интеллект в глазах светится. И Нюточка тоже девушка теплая – душевная да отзывчивая! Иногда в охотку бывает от чужого тепла погреться, когда совсем уж холодно внутри становится…

– …Не бери на сердце, Алешенька! В первый раз, что ли? Знаешь же, что Анне доказать что-либо все равно невозможно, и ввязываешься! – тихо говорила Анюта, следя глазами за подкрадывающимся к детской площадке Герцем – огромным мраморным догом самых что ни на есть благородных кровей, за наличие которых Анна заплатила год назад такую огромную сумму, что у нее тогда от удивления глаза из орбит чуть не выскочили: ничего себе, друг человека! Дороговато ценится нынче собачья дружба!

– Да я ведь и не против, Анют! И не спорил бы – пусть живет, как хочет! Только она мне свой этот снобизм-вещизм с такой яростью навязывает, что тошно уже! Да ты и сама знаешь, чего я тебе жалуюсь…

– Ты не жалуешься, Алеша! Что ты! Ты просто со мной грустной эмоцией делишься. А это разные вещи. Пойдем домой! Она больше не будет, честное слово…

– Да разве у нас теперь дом?! У нас теперь не дом, а демонстрация Анниного величия! Ярмарка тщеславия! Ты помнишь, как раньше было? Как мы собирались все вместе, какие разговоры ночные кухонные вели, картошку в духовке запекали да в киоск за бутылкой бегали? Как было интересно и весело! Сейчас такого ни за какие деньги уже не купишь… И Анна другой была, и Борька твой…

– Мы были просто молодыми, Алешенька, только и всего! «И чушь прекрасную несли!» Помнишь такую песенку? Борис ее все время тогда пел на наших кухонных посиделках…

– Да нет, Анют, не в старости-молодости дело! В нас самих дело! Что-то происходит с нами страшное. Как будто холодная ледяная волна вот-вот накроет, и надо бежать, спасаться от нее, пока еще силы есть!

– Куда это ты бежать собрался, дружочек? – подозрительно уставилась на Алешу Анюта. – А ну, колись давай!

– Да хотя бы на такую же кухню в старой панельной пятиэтажке, где не надо чему-то соответствовать, кем-то быть, а просто жить и жить в свое удовольствие каждый день, как хочешь, как умеешь, как можешь!

– И давно такая кухня в твоей жизни появилась?

– Ага… Все тебе расскажи…

– Да нет, не надо… – вздохнула Анюта. – Не рассказывай… Зачем? Помнишь, как ты Бориса осуждал, когда он от меня ушел? А сам тоже – уже и кухню себе присмотрел…

– Ой, ладно тебе! Это же я так, фантазирую от обиды… А Борька-то кстати как? Звонит хоть?

– Детям звонит, только редко очень. Да у него своих забот хватает! Молодая жена, любовь – сам понимаешь…

– Трудно тебе, Анюточка? Может, помочь чем-то нужно? Ты говори, не стесняйся!

– Спасибо, Алеша! – благодарно улыбнулась ему Анюта. – Конечно, трудно. Мне кажется, что я за эти два года состарилась лет на десять, не меньше… И растолстела…

– Да? – удивленно уставился он на нее. – Ну, это тебе только кажется… По-моему, даже лучше стала! И округлилась чуть-чуть, слава богу, а то ходила, костьми гремела!

– Да куда уж лучше-то! – расхохоталась вдруг весело Анюта. – Скажешь тоже, лучше… Посмотри, сколько морщинок появилось!

– Да они тебя совсем не портят, глупая! Это морщинки очень хорошего качества, поверь мне, как мужику! Наоборот, шарму придают.

– Да не смеши… Или ты меня немножко подбодрить хочешь?

– Ничуть! Я вообще не понимаю, чего женщины так боятся своих морщин? Вот, к примеру, на тебя смотришь и удивляешься – сколько в тебе обаяния, теплоты, искренности… А знаешь, какой у тебя прищур глаз в этих морщинках озорной, весело-фиалковый? На тебя смотришь – и отрываться не хочется, сердце греется…

– Ну да, ну да… Вот оно у Бориса и перегрелось совсем, закипело даже! – грустно усмехнулась Анюта, ища глазами пропавшего из поля зрения Герца. – А где у нас с тобой собака, Алешенька? Зови его, а то опять кого-нибудь напугает до смерти! И пошли уже, Анна там психует, наверное…

– Привет, пропащие! А я креветки сварила! – встретила их Анна неожиданно лучезарной улыбкой. – Давайте поедим на кухне и пивка от души дернем, как в старые добрые времена! А?

– Да? – в один голос спросили они удивленно и слегка переглянулись между собой быстрыми взглядами.

– А что такое? – снова улыбнулась им Анна. – Я весь день сегодня пива хочу нестерпимо, как беременная! Порывалась даже секретаршу в магазин послать, еле сдержалась! А помнишь, Алеш, как я у тебя пива требовала, когда Темку носила? А ты мне не давал…

– Помню, конечно! – растаял вдруг в улыбке Алеша. – Мы еще смеялись, как бы нам алкоголика не родить!

– Ой, и я помню, Ань! – весело засмеялась Анюта, проходя следом за Анной на кухню. – Мы ж тогда с тобой гуляли подолгу, я с Кирюшкиной коляской, ты – с пузом своим, и мечтали, как пива напьемся, когда можно будет…

– Ну да. Вот сейчас уже все можно, а хочется все реже и реже, – обернулась к ней от холодильника Анна, держа в обеих руках за горлышки по две бутылки «Бадвайзера». – Давай на стол накрывай – рыбу вон на тарелку выложи…

Пивной стол получился изысканно-шикарным – с креветками, слабого посола семгой, острой и пахучей бастурмой, маленькими маринованными огурчиками – просто мечта, а не стол! И разговор пошел легкий, ни о чем – о погоде, о прошедшем отпуске, об ужасных мировых катаклизмах, рассуждать о которых так просто и необременительно, сидя вдалеке от них на красивой кухне теплым августовским вечером с бокалом пива в руке… Анна медленно, маленькими глотками пила из своего стакана, улыбалась расслабленно. Даже всегда холодные, стального цвета глаза чуть потеплели и оттаяли, засияли влажным перламутровым блеском.

– А вот наши дети уже не умеют так душевно пиво пить, как мы! Правда, Ань? – повернулась к ней Анюта. – Все бегут куда-то, торопятся!

– Да твой-то молодец, твой-то и правда торопится! – махнула рукой Анна. – Отличный мальчишка, многого в жизни добьется! А наш – ни рыба ни мясо…

– Ну зачем ты так, Ань? – тихо заступился за сына Алеша. – Нормальный он парень! Спокойный, рассудительный…

– Да где там! Ничего толкового из него не получается, как ни бьюсь! Настоящий тормоз, весь в тебя пошел. В двух институтах успел поучиться – ни одного так и не закончил, на фирму к себе его взяла – тоже толку никакого! Болтается целый день – ни дела, ни работы…

– Да ему там неинтересно, Ань! Все эти твои сделки, договоры, кредиты, залоги – не его это дело!

– А он не в цирке работает, чтоб еще и интересно было! Он, простите, мужик и деньги должен зарабатывать, чтоб семью кормить! А не семья его… Я же ему все дала, на большую дорогу выпустила, какого черта ему еще надо?! Другой бы и мечтать не смел…

– Да не его это дорога, Анна! И семья тут вообще ни при чем! Ты его на чужую дорогу выпустила, понимаешь? Он же в университет на журналистику мечтал после школы попасть, а ты его не пустила!

– И правильно сделала, что не пустила! Что это за профессия для мужика? Позор один! Пусть бабы в розовых кофточках на себя чужую помойку принимают сколько угодно, а мой сын этим заниматься не будет! Я ему мать, а не ехидна, чтобы его во все это отпустить!

– Да никто не вправе решать за человека, чем ему заниматься! Что ты его ломаешь все время? Комкаешь в руках, как кусок пластилина, – смотреть невозможно! Женитьбу эту дурацкую организовала…

– Алексей, прошу тебя, прекрати! – изо всех сил сжимая в руках пустой стакан, тихо и злобно произнесла Анна. – Прошу тебя, не заводи больше этих разговоров! Ты же знаешь – я их терпеть не могу и смысла их не понимаю!

– Да ладно, не буду! – махнул обреченно рукой Алеша, наливая себе еще пива. – Раз не понимаешь, какой смысл тогда доказывать, об стенку головой биться…

– Ну вот, другое дело! – улыбнувшись уголками губ и протягивая ему свой стакан, миролюбиво откликнулась Анна. – А работать я его заставлю! У него просто дури в голове много, потому что ни за что бороться не надо! Вот он и кидается от этой дури в крайности, выдумывает себе страдания! И эту свою Марусю яйцеголовую себе тоже сам выдумал! Чего он в ней нашел, не пойму? Ни ума, ни красоты! Плебейка! С Наташей и рядом поставить нельзя!

– А чего ты вдруг Марусю-то вспомнила? – удивленно спросила Анюта. – Когда это все было…

– Да в том-то все и дело, что он опять с ней встречается! – с досадой произнесла Анна. – Мне уже доложили… Да я, собственно, за этим тебя, Анют, и звала… Ты мне не поможешь?

– А чем я могу тебе помочь-то? – еще больше удивилась Анюта, округлив свои фиалковые глаза.

– Поговори с Кириллом! Они же дружат, он наверняка все знает! Серьезно это у них или так… А я бы сориентировалась, что мне предпринять! А то перед Наташей неудобно!

– Тебе не перед Наташей, тебе перед ее папашей больше неудобно, наверное? – с усмешкой спросил Алеша.

– Слушай, Ань… – медленно проговорила Анюта, глядя в сторону, – а ведь это некрасиво все выглядит… Ну узнаю я, допустим, у Кирюшки всю правду, а ты потом что, Темку за ухо возьмешь и силой к Наташе приведешь? Или в угол поставишь? Понимаешь, если он ее не любит, тут уж ничего нельзя сделать! Тут нашими действиями только еще больше можно все напортить!

– А я от тебя и не требую никаких таких действий! Твое дело – все узнать и мне доложить, только и всего! А остальное тебя не касается!

– Постучать нужно, значит? Только и всего? Ну-ну…

Анюта замолчала надолго, сидела, медленно поворачивая в руке стакан с остатками пива, усмехалась грустно. Алеша, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, смотрел на Анну требовательно, словно ждал, что еще немного, и она извинится, или рассмеется просто и весело, как раньше, и обратит все в шутку… Так и молчали долго и трудно, каждый о своем, пока Анна неуклюже и с досадой не произнесла:

– Ладно, Анют, проехали… Все время забываю про этих твоих тараканов в голове! Один таракан зовется честь, другой – совесть, третий – занудство чистоплюйское… Давайте тему сменим! Хочешь, я тебе покупкой похвастаюсь? Подожди!

Анна резво соскочила со стула, на цыпочках убежала в комнату.

– Нюточка, молодец! Один-ноль в твою пользу! – шепотом рассмеялся Алеша. – Как это у тебя с ней получается? Почему я так не могу?

– Да ладно тебе, Алеш! Я ж птица свободная. Встала, ушла и забыла! А ты здесь живешь…

– Вот, смотри… – появилась в дверях кухни Анна, бережно держа в руках синюю бархатную коробочку. – Вчера купила…

Анюта осторожно взяла коробочку в руки, открыла. С синего бархата полыхнули в глаза искрящимся надменным светом два больших бриллианта изящных серег. Тончайшая паутинка из белого золота беспорядочно опутывала неровной огранки продолговатые камни, тонкие ниточки сходились в маленький узелок, плавно переходящий в вычурную застежку с тремя маленькими изумрудами по краю. Анна напряженно наблюдала, ждала реакции, глаза ее горели сумасшедшим восторгом, все тело подалось вперед и будто дрожало в счастливой лихорадке.

– Ну как? – нетерпеливо спросила она, беря коробочку из Анютиных рук. – Я их как увидела – дар речи потеряла! Это ж старинные, восемнадцатый век… Одна мысль в голове – хочу! Хочу! Хочу!

– Красивые сережки, – улыбнулась ей вежливо Анюта. – Очень красивые.

– Да что ты понимаешь – красивые! Ты знаешь, сколько это вообще стоит?! Тебе и примерно даже не определить! Тем более таких больше ни у кого нет! Они одни, и только у меня! Представляешь?

– Я за тебя рада… – с улыбкой пожала плечами Анюта. – Носи с удовольствием…

– Что значит – носи с удовольствием? Это что тебе, обычная вещь, что ли? Это же бриллианты, дурочка!

– Ну и что? – непонимающе уставилась на нее Анюта. – Это же сережки, их в ушах носят… Или… не носят? Ты прости, Ань, я ничего в этом не понимаю! Для меня все вещи несут свою определенную функцию, не более того… Еда – чтоб ее есть, хорошая шуба – чтоб зимой было легко и комфортно, машина – чтоб ездить, и так далее… А предметы искусства, картины, например, – чтоб любоваться ими издали, красоту их в себя впитывать вместе со всеми, потому что красота – это ж только общее достояние. А если она вдруг одному человеку принадлежит, то ее и смысл теряется – ее ж не видит никто! А вот бриллианты какую функцию несут – объясни? Тщеславие и амбиции тешат? Так у меня мании величия, слава богу, нет – природа мне такой муки не определила…

Анна, сощурив глаза, слушала ее с недоброй ухмылкой, слегка покачивая в такт ее словам головой. Потом медленно перевела взгляд на рассмеявшегося Алешу, хмыкнула снисходительно и, медленно закрыв коробочку, тихо проговорила:

– Вот я все думаю, Анютка… Ты в самом деле дурочка или косишь под нее так удачно? Ищет она у бриллиантов функцию… Да ты ж мне просто завидуешь, подруга, вот и все!

– Да нет, Ань, не путай желаемое с действительным! Ты меня не первый год знаешь – я завидовать не умею… Я понимаю – тебе очень хочется моей зависти, давно и позарез хочется, но что делать – помочь я тебе ничем не могу…

– Ну да, ну да, что тебе еще остается? Конечно, зелен виноград, чего ж еще? Можно подумать, ты бы отказалась, если бы предложено было!

– А ты знаешь, я ведь уже отказалась! Был в моей жизни такой случай! – рассмеялась весело Анюта. – Да ты и сама помнишь, наверное! Кавалер у меня такой был лет пятнадцать назад, безнадежно влюбленный, солидный такой дядечка, в возрасте уже… Забыла даже, как и зовут его! Так вот, он мне тоже все пытался бриллианты дарить, а мне ужас как смешно это было…

– Да, помню, помню… – нехотя улыбнулась ей Анна. – Тебя вообще мужики почему-то приличные всегда любили… Как магнитом ты их притягивала! Странно даже… А бриллианты тогда могла бы и взять! Хотя бы ради дочери!

– Господь с тобой, Ань! Дашка-то тут при чем?

– А при том! Не я ж придумала про то, что эти камушки – лучшие друзья девушек! А что делать – это и в самом деле так! Любой малолетке, поверь мне, и одеться модно хочется, и брюлики в ушки повесить… Это у них резко самооценку повышает, вперед двигает, а иначе комплексы сожрут! У них теперь свои законы выживания, не такие совсем, как в нашей комсомольской юности!

– Да мою Дашку, кроме красок, холстов и кистей, и не интересует больше ничего! Вся в творчестве… Так порой в свои фантазии уплывает, что не слышит и не видит ничего! Вот недавно, например, когда фильм про Есенина по телевизору прошел, она вся в эту тему ушла! Сидела часами с его изданием, оно у нас старое еще сохранилось, полная версия… А потом рисовать начала. Я подошла однажды, позвала ее – не слышит… Еще раз позвала, громко уже – опять не слышит, я испугалась даже! Взяла за плечо, она вздрогнула и будто вернулась откуда-то. Смотрит на меня удивленно, улыбается… Где, говорю, была-то? В Константиново, говорит… Там такая природа красивая! Сама на холст просится… Странно, правда? Сроду она в этом Константиново не бывала…

– Она у тебя талантливая девчонка, Нюточка! Ты береги ее! – с улыбкой произнес Алеша, выразительно глянув на Анну. – Пусть хоть она своим путем идет…

– Ну и куда ее этот путь заведет, по-твоему? – перебила его сердито Анна. – Сколько их сейчас, нищих художников! Пусть тогда хоть дизайнерскому искусству выучится! Хотя эта учеба дорогая, бедной Нюточке не по карману…

– Да ее уже в Питер в художественное училище после школы позвали! – радостно сообщила Анюта. – Прав Алеша, пусть идет своим путем!

– А что бедному ребенку остается делать, раз о ней мать не думает? Только и уходить в творчество! Потому и улетает туда, в фантазии свои, поскольку не в чем в реальный мир выскочить! Не в драных же джинсах, в которых она у тебя уже третий год ходит! Бедная девочка… А мать сидит, о функциях бриллиантов рассуждает… Плохая ты мать, Анютка! Поверь мне, что твоей Дашке и одежды красивой, и бриллиантов тоже, как всем, хочется, только она тебе в этом никогда не признается! Потому как что с тебя, с блаженной, возьмешь? А настоящая мать на поводу у ребенка никогда не идет, а на правильную дорогу сама выводит! На то она и мать…

– Ну да! – вдруг зло рассмеялся Алеша. – Раз ребенка не ломает, то плохая мать, конечно… Это ты плохая мать, Анна, а не она! – неожиданно громко и раздраженно заговорил он. – И прекрати ее оскорблять, в конце концов! Хватит уже!

– А тебя вообще не спрашивают, дорогой мой философ дармоед! Сиди и заткнись, пожалуйста! – так же раздраженно, сквозь зубы кинула ему Анна. – Тебе-то что – сидишь и сидишь, за спиной моей спрятавшись! И не видишь из-за нее ничего… Ты глаза-то свои открой пошире да посмотри повнимательнее кругом – нельзя больше жить, как раньше!

– А! Ну да! Слышали, слышали… Его величество капитализм пришел, команду дал: всем в одну шеренгу построиться – и на старт! И бежать! И не рассуждать! А кто не желает строиться и бежать, глаза выпучив, – того в расход, с глаз долой – за сто первый километр…

– А по-моему, вы оба ошибаетесь, ребята! Оба в крайности впадаете! – миролюбиво произнесла Анюта. – Не так уж страшен этот ваш капитализм, как его малюют! Конечно, его надо за данность принять, за объективную, так сказать, реальность, но и самим собой остаться нужно… А трудные времена всегда были, всякие и разные… И вообще, я считаю, что эти марафонские гонки за материальным – всего лишь мода, умопомрачение всенародное, отчаянный психоз… Никогда себя ломать ни под что не нужно! Я, по крайней мере, не хочу!

– Ну да, ну да… – вдруг оживился Алеша, отворачиваясь от Анюты и пристально разглядывая жену, – действительно – а вдруг это всего лишь мода? А, Ань? Завтра мода изменится, и не золотому тельцу поклоняться будут, а какому-нибудь новому Диогену из бочки с его капустной мудростью… А мы уже все переломанные, под этого тельца подстроенные… Обратного-то хода не будет, природа человеческая таких экспериментов не терпит!

– Боже, детский сад какой… Блажен, кто верует, конечно… – презрительно усмехаясь, тихо протянула Анна. – Чего я тут сижу с вами вообще, спорю, как с большими! Все время забываю, с кем дело имею!

– А с кем, Ань?

– Да ладно, обижать не хочется!

– Ну все-таки…

– Да как вам объяснить, чтоб и впрямь не обидеть… – протянула она задумчиво. – Дело в том, дорогие мои, что у каждого человеческого индивида своя собственная философия имеется, им для удобства жизни придуманная… Одному индивиду суждено по земле в пыли ползать и тихо радоваться, всю свою жизнь проводя в тесном квадратике выживания, а другому – в небо лететь хочется все выше и выше, рамки бытия раздвигая, потому что ему все время тесно в этом квадратике, понимаете?

– Ну да, в чем-то ты права… – качая задумчиво головой, тихо произнесла Анюта. – Только я с акцентами не согласна… Ты говоришь – в пыли ползать… В небо лететь… Тут дело в другом, Анна! Не в пыли и не в небе тут дело!

– А в чем?

– Вот и я не знаю, как объяснить, чтоб тебя, Ань, не обидеть! – тихо засмеялась Анюта. – Мне и не объяснить тебе, наверное… Просто за рамками этого самого квадратика выживания, как ты говоришь, опасностей для души человеческой много, понимаешь? Соблазнов много, которые за себя огромных кусков души требуют! И это только кажется, что ты ничем не расплачиваешься за них, этого же глазу не видно! А на самом деле все не так, не так! За каждое полученное материальное удовольствие кусочек души отламывается совсем незаметно, по самой маленькой крошечке… Вот она и опасается цельность свою потерять, вот и держит человека в этом квадратике, сознательно в аскезе держит, не выпускает… Потому что знает – без материальных излишков можно прожить, а без души – нет…

– Да ерунда какая, Анюта! Вечно ты все усложняешь! Вот даже и Чехов твой любимый приземленного человека обсмеял, помнишь? Ионыча, кажется? У которого все мечты только клочком земли да крыжовником ограничились?

– Так все ж в этом мире относительно, Ань… Твои материальные достижения по сравнению, допустим, с собственностью какого-нибудь нефтяного или газового магната – тот же самый клочок земли с кустиком крыжовника – не более того… Главное не в клочке и не в квадратике, а главное в том, что ты отдашь в борьбе за тот клочок… И стоит ли оно того? Может, душу-то сохранить дороже и выйдет…

– Да ерунда это все, Анютка! И душа твоя – ерунда! Чушь какая, боже мой! – рассмеялась громко Анна, хлопнув себя рукой по коленкам. – Моей вот душе от вида бриллиантов только веселее становится, и все! И от пива хорошего – веселее! И от еды вкусной – веселее! И от возможности все это иметь в любое время – тоже!

– Да уж, ерунда… – едва слышно произнес Алеша. – Ты так старательно себя развлекаешь, не знаешь, как этой самой душе покой найти! Сама с собой наедине и остаться-то боишься – на стены от страха прыгать готова…

– А в твоем, значит, обществе я от страха на стены уже не прыгаю! По-твоему, я с тобой живу, потому что одиночества боюсь, да? – вставая со стула и глядя на мужа сверху вниз, злобно и тихо произнесла Анна, держа на весу стакан с недопитым пивом. – Да мне тебя жалко просто, придурка блаженного, вот и все… Пропадешь ведь без меня, с голодухи загнешься на свою медицинскую зарплату… И вообще… Идите вы к черту со своими разговором дурацким! Надоели!

Со стуком поставив пустой стакан на стол, Анна резко развернулась и вышла из кухни, прихватив по пути пачку «Парламента» с лежащей на ней сверху изящной серебряной зажигалкой.

– Ой, пошла я уже домой… – поднялась со своего места Анюта – Вечер, как всегда, неожиданно перестал быть томным…

– Я провожу! – буркнул неловко Алеша. – Пошли…

На улице моросил мелкий, едва заметный дождь. От легких порывов теплого августовского ветра отрывались от деревьев и ложились на мокрый асфальт первые осенние листья. Почему-то очень жалко было ступать ногой на эти первые желтые пятнышки, они казались живыми и беззащитными под дождем, словно нежные цветы, брошенные кем-то приглашающим жестом под ноги торжественно вступающей в свои права осени. Анюта поежилась слегка, втянула носом влажный густой воздух, глубоко и с облегчением вздохнула, словно сбросила с себя некую тяжесть. Взглянув на понурого, идущего рядом Алешу, устыдилась вдруг своей радости вырвавшегося на свободу узника, тронула слегка за плечо:

– Тебе совсем плохо, да, Алеш? Может, и в самом деле уйдешь? Чего мучиться-то? Сам говоришь – есть у тебя другая кухня на примете…

– Да я и сам все время об этом думаю, Анют! Только как-то все не решаюсь, стыд какой-то держит! Получается, что я не ухожу, а трусливо сбегаю, потому что семью содержать не способен! Получается, права она – и не мужик я вовсе! Действительно дармоед…

– Эк она тебя обработала! Вот уже и комплексы твои наружу выползли, уже сам себя розгами сечешь, как унтер-офицерская вдова!

– Ну что ты ругаешься, Нюточка! Я и так себя последним дерьмом чувствую!

– Алешенька, милый… Обычно ведь уходят не туда, где лучше, а оттуда, где плохо! О себе подумай! И тоже душу свою спасай, пока не поздно, иначе она у тебя так взбунтуется, что мало не покажется! Все лишнее от себя отбрось – только о себе думай! Почему ты должен ломать себя для кого-то? Ты ведь у себя один, и душа – она тоже только твоя, собственная! Ты ж видишь – претендуют на нее сильно, вот и спасай!

– Значит, ты так ставишь вопрос… Понятно… – протянул задумчиво Алеша. – А ведь ты, пожалуй, права, Анюта…

– Ну да… Думаешь, мне легко было с Борисом расставаться? Да он никогда бы из семьи не ушел! А только испугалась я…

– Чего?

– Привыкнуть испугалась! Знаешь, как легко многие женщины привыкают быть нелюбимыми? Даже и сами не замечают, как быстро это происходит! Мирятся с неприязнью к себе мужа, лишь бы только не ушел, лишь бы свой статус пресловутый сохранить, лишь бы не влиться в ряды разведенок-неудачниц! А прикрывают свои страхи благим якобы намерением – семью сохранить, детям отца обеспечить… Я ведь могла Бориса, когда он меня разлюбил, вечно около себя на одном только чувстве стыда держать! Только знаешь, как трудно было в его неживые глаза смотреть? Он же не жил – он же мучился! Глаза закрывал – и ту женщину вместо меня видел… А душа, она такого унижения долго не терпит. Она болеть начинает, в скуку впадать, в депрессию – мстит по-своему… Вот и отпустила я его с миром к ней, к сопернице то есть. За душу свою испугалась. Ее, знаешь ли, как величайшую драгоценность беречь надо! Хоть и трудно мне сейчас одной. Ой как трудно…

– Ты знаешь, а я тоже уйду! Теперь я уже точно решил. И ты права – уйду не туда, где мне лучше, а оттуда, где плохо! Устал я уже сопротивляться… Еще немного – и сдамся, тоже буду на золотого тельца молиться, как сектант-фанатик, ничего вокруг себя не замечая!

– Ну вот, сделала я доброе дело подруге… – грустно рассмеялась Анюта. – Опять скажет, что из зависти: у нее есть муж, а у меня нет… Поступай, Алеша, как знаешь, как сам чувствуешь! Я тут тебе не советчица… Ну вот мы и пришли. Спасибо, что проводил!

Она остановилась около двери, ведущей в свой подъезд, медленно достала из сумки ключи. Алеша стоял, опустив низко голову и засунув сжатые кулаки в карманы брюк, медленно покачивался с пятки на носок.

– Значит, душу надо спасать, говоришь? – не поднимая головы, тихо спросил он. – Интересно…

– Да чего там интересного-то? – улыбнулась Анюта. – Ничего интересного в этом как раз и нет! Вот грустно – это да… Ну ладно, пока! Пошла я. Чего-то мои не спят, окна вон светятся…

Она быстро и легко взбежала на пятый этаж, коротко нажала на кнопку звонка. Посмотрев на часы, ахнула: «Половина второго! Ничего себе, загуляла мать…»

– Ты почему так долго? – недовольно начала выговаривать ей Дашка. – Я же волнуюсь, работать не могу! И Кирюшки до сих пор дома нет! Еще два часа назад ушел свою принцессу провожать – и как в воду канул! Что, дома нацеловаться нельзя было, что ли? Обязательно надо ночью в ее подъезде это делать?

– Ладно, хватить ворчать! – легко шлепнула Дашку по круглой красивой попке Анюта. – Иди лучше спать ложись! А Кирилл и сам как-нибудь разберется, в каких условиях ему целоваться больше нравится!

– А ты вкусненькое что-нибудь принесла от тети Анны? – капризно спросила Дашка, сложив губы пухлым маленьким бантиком.

– Только привет и массу наилучших пожеланий! – рассмеялась в ответ Анюта. – И еще выговор, что ты в старых джинсах ходишь… Ладно, Даш, иди правда спать! Завтра поговорим!

Она тихо вошла, закрыв дверь, в свою спальню, села на краешек большой кровати, провела рукой по красивому шелковому покрывалу. Господи, когда ж она, наконец, решится выбросить это проклятое супружеское ложе? Такая мука каждый раз ложиться на него одной, без Бориса… Сразу почему-то нестерпимо хочется плакать, долго плакать, не сдерживая себя – столько, сколько нужно, пока силы не иссякнут… Может, сегодня тоже поплакать? А что? Часика два вполне можно… Или часа хватит? А может, вообще не стоит? Глаза наутро будут красные, а ей еще с Дашкой серьезно поговорить надо и с Кирюшкой тоже… Начнут ее жалеть и разговора тогда не получится! «Ладно, не буду сегодня плакать! – решила Анюта, рывком сдергивая покрывало. – А судьбой кровати я завтра непременно займусь, даю себе честное слово! Надо эту комнату Дашке отдать, ей со своим художественным имуществом скоро уже деваться некуда будет! Не квартира, а творческая мастерская… А мне и в гостиной на диване места хватит! И вообще, пора и в самом деле девчонке приличный гардеробчик справить! Права, наверное, Анна, плохая я мать… И Динку эту стервозную от Кирюшки отшить надо… Только как? И надо ли?» – уже засыпая, пыталась она решить неразрешимые свои вопросы, пока подступившая волна сна не накрыла с головой вместе с усталостью прошедшего дня с его переживаниями и сложными эмоциями… И не слышала, как подкралась на цыпочках к двери ее спальни Дашка, как стояла, замерев и прислушиваясь изо всех сил, и, как вздохнув облегченно от того, что не услышала привычных сдавленных рыданий, так же тихо, на цыпочках отошла и улеглась на диване в гостиной, чтоб тут же провалиться в крепкий и счастливый девчачий сон…

Позднее субботнее утро ворвалось в Анютину спальню сложными запахами дождя из открытой балконной двери, свежесваренного кофе, поджаренных гренок и музыкой юной скрипачки, так удачно, по Дашкиному мнению, стилизующей под свою электронную скрипочку классику, что позволительно и открутить на максимум колесико громкости на панели музыкального центра со вставленным в его нутро диском, и переполошить сумасшедшей музыкой весь дом. Анюта резво соскочила с кровати, кинулась босиком в комнату и крутанула колесико громкости назад, чем вызвала недовольство выглянувшей с кухни Дашки.

– Мам, ну не громко же! Что ты! Какой смысл тогда музыку слушать, если не улетаешь вместе с ней?

– Доча, мне твои полеты потом соседскими жалобами прямо в лоб возвращаются! – засмеялась Анюта, сладко потянувшись. – Лучше бы пригласила мать утреннего кофею испить, ей-богу!

– Ну так и прошу, мадам… Все для вас! Вам с сахаром или без? Вы нынче со своей фигурой дружите или, наоборот, в конфронтации находитесь? – искря насмешливо синими глазами, тараторила Дашка.

– С сахаром, конечно! – проходя мимо нее в ванную, улыбнулась Анюта. – Что я, ненормальная мадам, чтобы горьким кофе себя травить? И со сливками тоже!

Наскоро умывшись и заколов на затылке белокурые волосы в обычную неказистую прическу, она вышла на кухню и уселась перед аппетитно пахнущей чашкой кофе, поставленной перед ней заботливой Дашкой.

– А Кирюша где? Спит еще, что ли?

– Ну да, спит! Ему еще раным-рано Стива позвонил, опять на какую-то халтуру помчались! Где-то у кого-то «сервак крякнул, админ лоханулся», если дословно перевести. Даже и завтракать не стали!

– Понятно… Слушай, а кто это Степку вдруг Стивой стал называть? Ему и не идет вовсе! И какой он вообще Стива? Рыжий, лохматый…

– Зато умный! – заступилась за Кирюшиного друга Дашка. – Они оба умные – страсть! И Стива, и Кирилл наш! Будущие гении! Ты знаешь, у Стивиного дяди фирма своя по компьютерным технологиям – крутая и известная, между прочим! Так вот, он их уже к себе на работу позвал после института и зарплату обещал платить такую, что и выговорить страшно… Просто куча денег! А еще – ему предложили на своем радиофаке работать остаться! И он теперь не знает, что ему делать…

– Даш, а тебе самой хотелось бы много денег заработать, а? – спросила Анюта, осторожно поднося горячую кружку к губам.

– Мне? – удивленно уставилась на нее Дашка, пожав плечами. – Я даже не знаю… Да нет, наверное… Для этого ж времени надо много потратить, а у меня его вечно не хватает! Через неделю уже в школу надо идти, а я за лето так мало сделала!

– Кстати, о школе, доченька… Давай-ка мы тебе новые наряды справим! У меня там немного от отпускных осталось, да с Кирюшкиной халтуры добавим…

– На фига? – распахнула на нее синие глаза Дашка. – Ничего мне не надо! Мне в джинсах удобнее! Давай мне лучше новые кисточки купим! Я тут в одной лавочке уже присмотрела – прелесть, что за кисточки! Дорогие, правда, заразы…

– Даш, а тебе и в самом деле наряжаться не хочется? – продолжала Анюта, внимательно вглядываясь в Дашкины смеющиеся, искрящиеся синевой глаза. – Ты же красивая девочка! Вон глазищи какие, и волосы, и фигурка…

– Не-а! – помотала та уверенно головой. – Совсем не хочется, мам! Да на фига? Еще чего не хватало – через шмотки самоутверждаться! Что я у тебя, убогая какая, что ли?

– Не понимаю, Даш… А через что ты хочешь самоутверждаться?

– Ну как тебе объяснить, мам…

Дашка замолчала, сидела напротив, обхватив свою кружку тонкими длинными пальцами, задумчиво и безмятежно улыбаясь, смотрела на мать. Потом протянула к ее лицу руку и ласково провела по щеке, отводя в сторону и заправляя за ухо выбившуюся из прически прядь. Анюта, как кошка, интуитивно потянулась щекой за ее теплой ладошкой, улыбнулась ласково и ободряюще.

– Понимаешь, мам, я все время чувствую в себе присутствие какой-то точки поющей, она маленькая такая, как золотое зернышко… Оно горит, светится внутри и зовет все время к моим холстам, краскам, к состоянию погружения в мое творчество, и мне так хорошо! Хорошо от того, что я разглядела в себе это зернышко! И это мне главным кажется – что внутри у меня от него светло! А то, что снаружи – это так, второстепенные факторы… Шмотки какие-то…

– Но ведь с ними, со второстепенными-то, тоже считаться надо! Ты же среди людей живешь, по их правилам!

– Ну и что? Сколько людей, получается, столько и правил! И вообще, кто их выдумал, эти правила? Те и выдумали, кто зернышка в себе не видит! А оно у каждого есть! Просто его разглядеть надо! А в суете да заботах о внешнем имидже его разве разглядишь? Да никогда! Вот и получается, что правила эти выдумывают суетливые и несчастные! А нам, счастливым, эти самые правила по фигу! Понятно, мам?

– Дочь, ну ты не права… Не всех же природа талантом наградила, не у всех золотое зернышко внутри светится!

– Да у всех, мам! И не только в особом таланте тут дело! Есть оно у всех, только вот светится не у каждого, в этом ты права… Но его сам человек в себе зажечь может! И должен! Если не будет суетиться, конечно. А если сумел зажечь – вот вам уже готовый счастливый человек, потому что над смыслом своей жизни уже не задумывается! И тогда не надо ему гнаться за деньгами, не надо самоутверждаться через большое материальное – необходимости нет! Деньги потом его сами находят – столько, сколько ему нужно.

– Интересно рассуждаешь! А если человек все-таки не видит, не чувствует своего зернышка? Что ж ему, всю жизнь посвятить его поискам?

– Да каждый видит и чувствует, мам! Только пресловутые людские правила мешают! Ну как бы тебе объяснить… Вот у нас в классе девчонка есть, Оксанка Трофимова – да ты ее знаешь! Она сама себе одежду так моделировать и шить научилась – закачаешься! Не шмотки, а произведение искусства! Лучше, интереснее, качественнее, чем из самого дорогого бутика! И все с фантазией! Прямо чистой воды творчество! Я думаю, она так же улетает в счастье, когда их создает… Но ты понимаешь, мам, она же изо всех сил скрывается, дурочка… На каждую шмотку пришивает лейбл известной и дорогой фирмы и страстно всем хвастает, что все это она в бутике за бешеные бабки купила… Когда и не спрашивают даже – все равно хвастает! А почему? А потому, что самой, видите ли, шить стыдно – престижнее купить все то же самое за очень дорого! Чем дороже, тем престижнее… И что самое обидное – об этом же знают все и смеются над ней втихомолку, за спиной! А она чувствует это и страдает по-настоящему и потому еще больше врет…

– Выходит, предала она свое золотое зернышко? – грустно спросила Анюта. – Жаль…

– Так вот и я о том же! Так что, мам, не надо мне никаких шмоток, давай лучше кисточки купим! Я и правда их очень хочу! Я с ними буду счастливой, а с новой тряпочкой – нет… И вообще, подозреваю я тебя… С чего это ты такой разговор завела? Опять тетя Аня, то бишь наша железная леди Анна Сергеевна, тебя с ума сводит? Не слушай ее, мам… И вообще, странно даже, почему ты с ней дружишь? Вы такие абсолютно разные!

– И тем не менее мы уже сорок лет вместе! Просто раньше она была другой. Это сейчас с ней что-то происходить стало… Да и вы ведь с ее Темкой практически вместе выросли!

– Ну да… Выросли вместе, только матери у нас, слава богу, разные! Нас-то с Кирюшкой никто не ломает…

– А Темку, выходит, сломали?

– Выходит, что сломали! – подняла на Анюту вмиг загрустившие глаза Дашка. – Уничтожили на корню все его зернышки, заставили жить по навязанным правилам и даже хомут на шею в виде распрекрасной жены-модели накинули! Вот он теперь и мается, бедный… Бедный богатый мальчик Тема!

– Ну, не так уж у него все плохо, Даш! Что ты!

– Да плохо, мам… Я же знаю! Темка недавно у нас был. Он сейчас на грани, на изломе каком-то живет – страшно ему… Ты помнишь, он всегда журналистом хотел стать? А какие стихи в детстве писал, помнишь? Вы же восхищались все хором! Я-то совсем малявкой еще была… Помню, как мы на даче тогда были, а он позже приехал, один со станции пришел, потом стихи вам читал, которые по дороге сочинил. Ему ведь тогда лет двенадцать было, не больше? Подожди, как это… Сейчас вспомню даже…

Распрямив спину и глядя куда-то в окно, в утреннее голубое небо, она принялась медленно проговаривать незатейливые строчки детского Темкиного стихотворения:

Июльский зной… Бреду своей дорогой

По полю, по оврагу, вдоль ручья…

Как хорошо на свете жить, ей-богу —

Расплавится сейчас душа моя!

Обувку сброшу, чувствуют пусть ноги

Земли горячей каждый свежий шрам,

Пусть меховая пыль лесной дороги

Прильнет к усталым городским ступням.

Сиреневая грива Иван-чая

Лохматится угрюмым сорняком.

Как добрая жена, пчела летает

Над ним, как над похмельным мужиком…

К лицу протянет липа цвет пахучий —

Сорви тихонько, ветки не губя!

В траве кузнечик лихо отчебучит

Мне песенку про самого себя.

А мама на веранде с тетей Нютой

Варенье варят на зиму для всех!

Перехватило горло почему-то…

Люблю июль, жару и мамин смех!

А вечером с полей, подув тихонько,

Нам ветер принесет, горяч и сух,

Полыни запах правды слезно-горький

И сладкой лжи жасмина терпкий дух…

– Здорово, правда? Вы еще с тетей Аней так смеялись над этими его «пчелой – женой» и «похмельным мужиком», помнишь?

– Ну да, помню, конечно… Только ведь журналисты стихов не пишут, Дашенька! У них работа более жесткая да грязная. В чужих сплетнях копаться мало радости…

– Да какая разница, мама! Зато это был бы его выбор! Если ему этот выбор только собственное, внутри сидящее зернышко диктует – значит, так надо! И никто не вправе залезать в душу человека и ее по-своему перетряхивать! Это вообще преступление – лишать человека выбора… А кстати, я тебе сейчас покажу кое-что!

Дашка резво соскочила со стула, быстрым ветром умчалась в комнату. Вернувшись, положила перед Анютой сильно помятый листок, исписанный аккуратным мелким Темкиным почерком.

– Вот… Это я под Кирюшиным столом нашла, когда прибиралась. Это Темка писал, давно еще, и выбросил… Ты почитай, почитай! Это тоже его стихи…

Анюта, поднеся листок к глазам и близоруко сощурившись, начала тихо читать:

Отломить очередную ветку

Я с себя безвольно разрешил.

Душу-птицу в золотую клетку

Запер сам. И тряпочкой накрыл.

Каждый путь записан в книге судеб —

Изменить его мне не суметь.

Как же бедолага в клетке будет

Жить, любить и песню счастья петь?

Маетно ей там и одиноко!

Золотые прутья давят грудь.

(Сам дурак! Ведь не по воле рока

Перекрыл своей душе я путь?)

Ключ с тех пор ношу в руке холодной —

Силы воли нет кулак разжать,

Чтоб открыть ту клетку и свободной

Душу-птицу отпустить летать…

Больше не мечтаю стать поэтом —

Без тебя, душа, дела плохи.

Ты прости меня за клетку эту

И за графоманские стихи…

– Боже, Даш, как грустно… Надо бы Анне эти стихи показать… Но ведь она, наверное, как лучше хотела! – тихо произнесла Анюта, поднимая на дочь глаза. – И стихи действительно какие-то графоманские…

– А какими они еще могут быть, если его золотое зернышко взяли да на помойку выбросили? Только такими… Вот ты представь на минутку, что вместо художественной школы ты бы меня в какую-нибудь физико-математическую, например, запихнула! И что? Я бы тоже сейчас одни афиши рисовала… Бр-р-р… Не приведи господи! В общем, сломала твоя тетя Анна Темку! Погубила его как личность! Большой на ней грех…

– Но и ты тоже не судья и не оценщик, Дашенька! Все родители хотят хорошего своим детям!

– Так благими-то намерениями сама знаешь, мамочка, куда у нас дорога вымощена!

– Ой, что-то ты у меня не по годам умна, дочь…

– Да уж не дура, слава богу! А может, мне просто с матерью повезло, а?

* * *

Как быстро бежит время, когда его совсем не торопишь, когда до конца отпуска остается совсем чуть-чуть, и обнаруживаешь вдруг, что ничего не успелось и не сделалось и не довелось до конца… И вот уже листопад с каждым днем все заметнее, и каждый вечер холоднее предыдущего, и запахи осени не едва уловимо, а совсем уже по-хозяйски врываются в открытую балконную дверь! А через каких-то три дня опять наступит первое сентября – уже двадцать пятое по счету первое сентября в ее учительской жизни…

Анюта отошла от окна, открыла дверь большого платяного шкафа, задумчиво уставилась на развешенный на редких плечиках скудный учительский гардеробчик. Блузки, юбки, строгие костюмы в черно-серых мышиных тонах… Наверное, все это уже неактуально и не модно, зато как удобно! И чувствует она себя в этих вещах всегда комфортно и уютно! И самоутверждаться через шмотки тоже, как и Дашка, никогда не хотела! Хотя кто его знает, хорошо это или нет? А может, у них с дочерью просто женское начало отсутствует? Или чувство шмоточного соперничества атрофировалось в одночасье? Она вот, например, никогда не понимала ужаса молодых коллег-учительниц по поводу одинаковости или повторяемости нарядов. Ну, пришли в школу в одинаковых блузках – в чем трагедия-то? Нет, она, конечно, ничего не отрицает, наверное, есть в этом какой-то повод для женского конфуза, но вот какой – никто вразумительно так и не смог ей его растолковать… Надо у Динки как-нибудь спросить, что она по этому поводу думает! Хорошая, кстати, тема для беседы, а то бог его знает, о чем с ней вообще можно разговаривать… И вообще, странная она какая-то! Ходит по квартире, фыркает на всех, а иногда так посмотрит презрительно, будто не она у них живет вот уже вторую неделю, а они с Дашкой к ней в гости приехали из дальней провинции. И время проводит исключительно однообразно, как по кругу ходит: или красится и завивается перед зеркалом в ванной, или рассматривает себя всю, с головы до ног, перед большим зеркалом в гостиной… Такое чувство, будто отсидится здесь, ранки залижет, перышки почистит – и опять поминай как звали, улетит в поисках того, который «с прикидами, баблом и тачками»… Права, права Дашка, обязательно надо с Кирюшкой поговорить! Сколько она будет над ним издеваться-то? Вот прямо сейчас пойдет и поговорит, пока Дины нет. Домой уехала – «взять одежду для ранней осени». Интересно, а дойдет дело до «одежды для поздней осени» или опять исчезнет, как обычно?

Анюта захлопнула дверцы платяного шкафа и решительно направилась в Кирюшину комнату. Тихо просунув голову в открытую дверь, спросила в спину сидящего за компьютером сына:

– Кирюш, можно мне немного вмешаться в твою личную жизнь, а?

– С чего это вдруг? – повернулся к ней с улыбкой Кирилл.

– Ну, приспичило мне… Так можно? – улыбнулась она ему в ответ, входя в комнату.

– Попробуй, раз приспичило… О чем речь пойдет? О Динке, что ли? То-то я смотрю, Дашка на меня фыркает… Я тебя слушаю очень внимательно, мамочка!

– Кирюш… Ну в самом деле, сколько это будет продолжаться? У тебя что, мужского самолюбия нет? Она же не любит тебя!

– Почему ты так решила, мам? – глядя улыбчивыми и теплыми синими, как у Дашки, глазами, спросил Кирилл. – В том-то и дело, что любит…

– Да о чем ты говоришь, Кирюша? – начала горячиться Анюта. – Как же любит, если сбегает все время к другим? А ты потом страдаешь…

– Да нет, мам, не страдаю я. Наоборот, жалею и сочувствую!

– Как это? Не понимаю…

Кирилл замолчал надолго, отвернувшись к окну и сильно наморщив лоб, словно досадуя на материнскую непонятливость. Потом тихо начал говорить, так и не отрывая взгляда от заглядывающих в окно мокрых тополиных веток с повисшими безвольно под дождем листьями:

– Мам, Динка ни в чем не виновата, не обижайся на нее… Просто она выросла совсем в другой обстановке, и программа в нее другая заложена. Ты знаешь, у них обычная семья, такая же, как и наша, со средне-относительным достатком. Мама – учительница, папа – инженер… Только они помешаны все на деньгах, на желаниях разбогатеть, они страстно и упорно ненавидят свою жизнь! И все разговоры только о том, как живут богатые и что они могут себе позволить, какие машины и одежду, и куда на отдых поехать… Такое чувство, что они свою жизнь полностью отдали на откуп зависти и злобы и сами себя ненавидят жестоко и стыдятся! У них в доме журналов полно всяких гламурных, где про красивую жизнь все в подробностях расписано. Ты бы видела, с каким мазохистским сладострастием они их читают! И по дорогим магазинам также ходят с горящими глазами, про все цены знают, как фанатики какие-то… Ужас, правда? Бедные люди! Мать и Динку все время по богатым магазинам таскает, они там шубы дорогие на себя примеривают, кольца с бриллиантами… И все время вдалбливают ей в голову, что она должна «зацепиться», должна найти себе богатого мужа, должна вырваться из бедности! На последние деньги ей наряды красивые покупают, оружием, так сказать, обеспечивают дочку в борьбе за достижение цели. Она и пошла по жизни с этой заданной с детства программой, и с этим уже ничего не поделаешь, мам!

– Ну как же… А ты? Разве ты ей не можешь объяснить, что надо жить своей жизнью, а не тратить ее так бездарно?

– Нет, мам, не могу. Если даже я наизнанку вывернусь, не смогу! Мои объяснения для нее – пустой звук, у нее уже суть другая, природа другая, понимаешь? Ей богатый муж нужен – и все тут! Начиталась историй про бедных золушек, сейчас много об этом пишут… А реальность – она жестокая! Богатый мужик поиграет с ней месяц-другой, потом бросает, конечно. Потому что у него в очереди еще косой десяток таких же страждущих дурочек стоит… Вот она и прибегает ко мне погреться – знает, что мой-то костер всегда для нее горит…

– А тебе, тебе-то за свой костер не обидно разве?!

– Да нет… А чего обидно-то? Горит и горит, и всегда гореть будет! Жалко, что ли, пусть греется! Разве ты, к примеру, не примешь отца, если он к твоему костру обратно попросится?

– Я не знаю…

– Да примешь! Потому что любишь! И он, я думаю, обязательно скоро греться придет. Плохо ему там, холодно…

– Откуда ты знаешь?

– Так я ж общаюсь с ним, своими глазами все вижу. От любви нельзя уйти, мама! Если костер горит – он обязательно к теплу притягивает!

– Ох, с ума я с вами сойду… Дашка мне все про зернышки золотые толкует, ты – про костер…

– Да мы ж у тебя замечательные дети, мам! – засмеялся Кирилл. – И ты за меня не волнуйся, пожалуйста. Никак я Динкой не унижен, и с мужским самолюбием у меня все в полном порядке! И не сердись на нее, ладно? Она ж ни в чем не виновата… Просто очень несчастна в погоне за счастьем, прости за каламбур! Я думаю, разберется в себе со временем. Еще пару раз больно лоб расшибет – и думать начнет по-другому. Вот тогда, может, мои объяснения ей и помогут, и своего собственного костра первые искорки зажгутся. А пока – нет…

– Ну хорошо, сынок, пусть будет так. Только все равно – грустно все это. Боюсь я за вас с Дашкой…

– Да нормально, мам! Время идет, костры горят, и жизнь прекрасна! И программа в нас с Дашкой отличная тобой заложена – программа свободы личности называется! И с таким багажом мы не пропадем никогда, в любых обстоятельствах счастливыми будем!

– Ну что ж, спасибо на добром слове, сын! – Анюта протянула руку, легко дотронулась до его щеки, провела ласково по короткому ежику темно-русых волос. – Будем жить, дровишки в костры друг другу подкладывать… А на Динку я по-другому постараюсь теперь смотреть, и с Дашкой поговорю, чтоб не задирала ее без надобности… А вон и вернулась твоя Динка «с одеждой для ранней осени» – слышишь, в дверь звонят? Иди, открывай…

* * *

Утро первого сентября заявилось буднично и серо, все в той же водяной пыли дождя, плотным облаком окутавшей город. Совершенно не хотелось вылезать из теплой постели и приступать к жизненным обязанностям, не хотелось разыскивать в себе ни золотого зернышка, ни дарящего яркое тепло костра… А что делать, надо!

Надо вставать, будить Дашку, готовить завтрак, надо одеваться в черно-белые строгие учительские одежды и идти встречать у школы детей, которые будут изводить тебя на уроках литературы косноязычием и равнодушием к предмету, строптивостью и юношеским максимализмом и еще бог знает чем… И вообще, чего это вы раскиселились тут под одеялом, уважаемая Анна Васильевна?! Вперед, вперед! Сегодня же ваш день – очередное первое сентября, уже двадцать пятое первое сентября в нелегкой вашей учительской жизни…

Закончив на этой оптимистической ноте свой внутренний монолог, Анюта соскочила с широкой кровати, заставила себя потянуться и улыбнуться, и ощутить в теле просыпающуюся радость нового дня своей жизни – пусть нелегкой и по-бабски одинокой – но жизни же! Потом улыбнулась себе в зеркале, критически рассматривая неумытое заспанное лицо. А что? Все не так и плохо, между прочим! Глаза блестят фиалково, ямочки на щеках никуда не делись – все хорошо, Анна Васильевна! Сейчас умоемся, причешемся красиво, чуть подкрасимся… И фигура еще в любимый костюмчик помещается вполне комфортно – вчера проверяла… А на завтрак у них сегодня будут бананы в кляре – говорят, это съедобно и вкусно, – по крайней мере так утверждала вчера по телевизору белокурая певица с тремя детьми, так удачно устроившая свою судьбу со вторым мужем-продюсером. Что ж, попробуем! Чем мои дети хуже? Пусть тоже бананы в кляре трес-кают…

– Дашка, вставай! – проходя по гостиной в ванную, пощекотала она дочь. – Нас ждут великие дела!

– Ой, мам, ну чего уж там великого… – пробормотала сонно Дашка, отводя от себя материнские руки. – Ненавижу эту твою школу! Пустая трата времени, и ничего больше…

– Знаем, слышали твою версию о необходимости среднего образования! А только в художественное училище тебя без аттестата все равно не возьмут! Так что давай-давай, поднимайся, дорогой ребенок! Надевай на прекрасное личико радостную улыбку – и вперед!

– М-м-м… Я полежу еще, пока ты в ванной будешь… В три часа ночи спать легла, между прочим!

– Опять улетала в творчество? Верхом на новой кисточке? Ты давай поосторожнее со своими ночными полетами, доченька! Теперь утром рано вставать придется…

Мокрый город, будто извиняясь за неподходящую погоду, встречал осенний праздник улыбчивыми лицами прохожих, оглядывающихся на сосредоточенных первоклашек с огромными букетами в руках и на родителей, прикрывающих своих чад разноцветными зонтами. А еще встречал красно-желтыми деревьями мокрых бульваров и тихим безветрием этого дня, и радостного, и грустного одновременно… Анюта стояла на крыльце школы, как всегда, тихо удивляясь на изменившихся за лето детей, замечая и первые побритые подбородки, и округлившиеся фигурки вчерашних девочек-кузнечиков, и здоровалась с ними приветливо, и говорила комплименты от души, стараясь изо всех сил не замечать присутствие противной и пошлой жвачки на их зубах и слишком уж откровенных, порой безвкусных и вульгарных нарядов. Чего уж там, дети как дети, люди-человеки…

– Ребята, послезавтра в Драматическом театре дают «Чайку» Чехова, новая постановка, говорят, очень интересная интерпретация. Пойдем? Тем более наверняка летом ничего из программы не читали! И билеты недорогие, я узнавала…

– Да пойдем конечно, Ан Васильна! Что за базар? Там буфет такой классный, и коктейли делают…

– Петров, какой буфет, ты что? – притворно возмутилась она. – Вот я тебя первого вызову к доске, когда «Чайку» проходить будем, договорились? Тогда ты мне про коктейли и расскажешь…

– Легко! – согласился тут же рыжий Петров. – Вам, Ан Васильна, я про все расскажу! Может, что-то новенькое для себя узнаете…

– И сочинение напишешь? Тоже про коктейли? – под дружный ребячий смех продолжила тему Анюта.

– Не-а… – хитро сощурился на нее Петров. – Сочинения мне всегда Леонидова пишет! И вы уже давно, признайтесь, подозревали нас в этой преступной связи…

– Ну что ж. Тогда, как глубоко порядочный человек…

– Женюсь! Женюсь, Ан Васильна! Леонидова, после спектакля в ЗАГС сразу идем, слышала?

Красавица-отличница Варя Леонидова зарделась стыдливо, смеясь вместе со всеми и глядя влюбленно на обаятельного рыжего оболтуса. «Пиши, девочка, пиши… – подумала Анюта, наблюдая за ней искоса. – Никому от этого хуже не будет, а любовь ваша окрепнет, только если есть она, конечно… И я вот тоже за Бориса своего все время сочинения в школе писала…»

Из-за дождя праздник прошел скомканно, поздравительные радостные речи учителей были коротенькими и торопливыми, и маленькая девчушка на плече у верзилы-десятиклассника вся тряслась то ли от волнения, то ли от холода, отчего звук колокольчика тоже получился жалко-дребезжащим, совсем не радостным. Цветов надарили Анюте, как всегда, целую кучу, и пришлось звать на помощь Дашку, чтобы донести эту огромную охапку до дома и долго потом их куда-то пристраивать – в ведра, в банки, в вазы, в обрезанные пластиковые бутылки…

– Мам, а у тебя всегда цветов больше всех! – горделиво произнесла Дашка. – Тебя любят, и погоняло у тебя в школе самое приличное, по-моему… «Нюточка» – чем плохо?

– Да ну… Уничижительно как-то…

– Не скажи! Ты знаешь хоть, как других учителей называют?

– Знаю, знаю! Только слышать не хочу! И ты не повторяй всякие глупости! Лучше скажи – ты расписание свое назавтра знаешь?

– Начинается… – обреченно вздохнула Дашка. – И покатилась цепь злодейского занудства! Какая гадость эта ваша алгебра, тригонометрия и физика! Ну вот скажи, мамочка, на фига мне все это нужно?! Я же, когда аттестат наконец получу, тут же всю эту хрень напрочь и до конца своей жизни забуду! Зачем мне это?

– Что значит зачем, Даша? – изо всех сил пытаясь придать голосу родительской строгости, спросила Анюта. – Это тебе для общего развития надо! Чтобы представление иметь хотя бы, что это за науки такие…

– Да зачем мне это представление? Только голову себе забивать! Заставлять столько драгоценного времени в пустоту выбрасывать – это же преступление против личности! Изнасилование моей детской и хрупкой психики!

– Ну-ну, распалилась! – сделала попытку унять дочь Анюта. – Мала еще, чтоб систему образования критиковать! Вот подрастешь – и выйдешь с предложением разделения школьных предметов по их потребностям…

– А что? И выйду! Надо ж кому-то начинать. А то превратили учебу в муку мученическую, всех под одну гребенку стрижете и детских страданий не видите! А потом удивляетесь – откуда у нас все такие закомплексованные? Да из школы, вот откуда! Вот сижу я на уроке физики и не понимаю ничего из того, что мне объясняют, и дурой себя последней чувствую, и трясусь от страха, что меня спросят, а я опять глупость какую-нибудь ляпну… Прямо наказание какое-то! Только за что, непонятно… За то, что природа меня совсем противоположными способностями наделила? Почему у нас все так неуклюже устроено, мам? Ведь гораздо лучше и приятнее учиться тому, что сердцу мило…

– Что делать, доченька… Не нами это устроено, не нам и перестраивать!

– А может, мам, тут другой какой смысл есть, более глубокий, а? Ведь последующее забывание ненавистных школьных предметов – эмоция сама по себе очень яркая, приносящая глубочайшее удовлетворение… Как ты думаешь?

– Да ну тебя, Даш! Зачем об этом говорить, если физику тебе все равно учить придется! Ты мне лучше скажи – в театр завтра со мной пойдешь?

– Не-а…

– Почему?

– Да ну… Там такая ужасная картина в фойе висит – глазам больно! И занавес у них по-дурацки совершенно разрисован…

«Картина как картина… – пожала плечами Анюта, разглядывая висящее в фойе театра живописное произведение искусства. – Чего она в ней ужасного нашла? Природа, лес, речка… А мои действительно ведь засели в буфете накрепко, придется их оттуда после первого звонка палкой выгонять!»

Она медленно шла вдоль стены, разглядывая художественно выполненные фотографии актеров, удивляясь большому количеству новых молодых и одухотворенных лиц. Давно, давно она здесь не бывала – вон как состав труппы поменялся… А старых и любимых куда дели? На пенсию, что ли, отправили?

– Вот сказали бы мне три месяца назад, что я в театр на «Чайку» твою пойду – не поверил бы! – услышала она за спиной знакомый голос. – Прямо веревки из меня вьешь, Вероничка!

– Алешенька, ну это же Чехов…

Резко развернувшись, она уставилась радостно и удивленно на растерявшегося вмиг Алешу и маленькую его спутницу c красивым именем Вероничка, которое очень шло и к тоненькой ее хрупкой фигурке, и к доверчиво-наивным, совсем по-детски распахнутым большим карим глазам.

– Анюта, ты?!

– Привет… – ободряюще улыбнулась она им. – А я вот своих обормотов и двоечников на «Чайку» привела – пусть посмотрят, а то ведь читать все равно не заставишь!

– Ну да, конечно… – продолжая растерянно и смущенно улыбаться, выдавил из себя Алеша. – Вот, познакомься – это Вероника… Моя …

Алеша замялся на минуту, переводя взгляд с Анюты на свою спутницу, потом, будто устыдившись неприятных своих сомнений, решительно закончил:

– …Моя любимая женщина! Да, вот так, Нюточка! Как есть, так и есть! – И, обращаясь к Веронике, так же решительно, даже будто с некоторым вызовом, произнес: – А это Анюта, ближайшая подруга моей жены и моя тоже, между прочим…

Вероника, еще больше распахнув и без того большие глаза, испуганно уставилась на Анюту, интуитивно вцепившись обеими ладошками в Алешин локоть, будто пытаясь таким образом удержать его около себя – а вдруг Анюта сейчас схватит ее драгоценного приятеля, положит к себе в сумку да и унесет по прямому назначению – к подруге своей Анне Сергеевне, законной жене и хозяйке…

– А вы, Вероника, любите Чехова? – приветливо обратилась к ней Анюта, вложив в свой вопрос как можно больше доверия и панибратской душевности – ей почему-то вмиг стало очень жалко эту оробевшую от неловкой ситуации полудевочку-полуженщину, захотелось как-то приободрить, успокоить, придать уверенности…

– Что? А, да… Я очень люблю Чехова… – пролепетела Вероника, еще больше сжимая тонкими пальцами Алешин локоть.

– Вы знаете, и я тоже… А вам какой Чехов ближе – поздний или ранний, более романтический? Я вот, например, очень «Драму на охоте» люблю…

– А мне нравятся поздние его повести – «Три года», «Дуэль»… Да я все люблю – и письма его читать люблю, и даже «Остров Сахалин» читаю с удовольствием! У меня в Чехове потребность жизненная – я от него подпитываюсь, как дерево от земли! Понимаете?

– Понимаю. Очень даже понимаю, – тихо и уверенно произнесла Анюта, глядя ей в глаза и улыбаясь.

– Правда? – оживилась, наконец, Вероника. И, обращаясь к Алеше, ласково и тихо проворчала: – Ну вот, а ты надо мной смеешься все время! Получается, не одна я такая!

– Так Нюточка-то у нас учительница, ей сам бог велел про Антона Палыча целыми днями талдычить, а ты у нас кто? Ты у нас медицинская сестра! Тебе вроде как и не пристало… – весело смеясь, наклонился к ней Алеша, осторожно высвобождая локоть из ее цепких и нервных пальцев и легко обнимая за плечи.

– Ну ты не прав, Алеша! – подмигнув Веронике, махнула Анюта рукой. – Любви к Антону Палычу, ты знаешь, все возрасты и профессии покорны…

– Сдаюсь, девочки, сдаюсь! – поднял он вверх руки. – Полностью капитулирую! Что мне еще остается…

– Ну ладно, ребята, я пойду! – заторопилась Анюта, услышав громкую музыку раздавшегося театрального звонка. – Мне еще своих из буфета выгонять…

Они быстро обменялись с Алешей красноречивыми взглядами – короткими ненужными вопросами-ответами, скорее даже риторически-формальными, так, на всякий случай… «Не выдашь?» – спросил его осторожный взгляд. «Обижаешь… – пролилось и брызнуло в него озорно и фиалково из ее лучистых веселых глаз. – Век воли не видать, и пусть простит меня дорогая подруга Анна…»

А спектакль ей не понравился. Могли бы и менее вольно с классикой обойтись! Сделали из Нины Заречной какую-то дурочку-вамп, интерпретаторы хреновы… И вообще, кто их просит об этом? И кто свое разрешение дает? Не сам же Антон Павлович с того света… Хорошо, хоть Дашка с ней не пошла! А то еще и перед дочерью пришлось бы извиняться! И к своим она даже и приставать не будет – понравился им спектакль или нет. Промолчит лучше. Как говорится, умный не спросит, дурак не поймет…

А они и не спросили ни о чем. Уроки по «прохождению» «Чайки» прошли мирно-спокойно, и было писано пятнадцать средних школьных троечных сочинений и пять натужно-четверочных и только четыре пятерочных, оригинальных и умненько-творческих, с осторожной критикой той самой дурацкой постановки в местном теат-ре. И Варя Леонидова получила свою заслуженную пятерку, и Петров, между прочим, тоже… А пусть. Жалко, что ли?

И ее время тоже шло своим чередом – Дашка, наконец, смирилась со школьной участью, зубрила вечерами ненавистную физику, вставала тайком к мольберту ночами, погружаясь до макушки в любимое творчество, и Кирюшка успешно совмещал учебу на пятом курсе института с «халтурками» по излечению «крякнувших серваков», привнося в их скромный семейный бюджет очень даже ощутимую лепту, и Анна с Алешей зазывали по вечерам в гости – все, как обычно…

Вот только не нравится почему-то нашей жизни обыденный ход, обязательно надо вмешаться в него роковыми событиями да несчастьями! Затем, наверное, чтобы повод был у нее, у жизни-то, расставить все по своим законным местам, определить все по полочкам, как должно быть на самом деле, как природой и задумано было в самом начале каждого человеческого пути. А они, эти события и несчастья, сваливаются на твою голову всегда так жестоко-неожиданно, что в первый момент и не успеваешь ничего осознать и осмыслить, только лупишь глазами вмиг образовавшуюся перед тобой пустоту – потерянно и испуганно…

Ночной Аннин звонок сначала свалился на голову бедной Дашке, тихо-мирно колдующей новой кисточкой над потоком льющихся на бумагу творческих фантазий. Она и не осознала сначала толком, что произошло, и только по сильно дрожащему и взволнованному голосу, доносящемуся из трубки и требующему немедленно разбудить мать, поняла, что случилось у тети Анны что-то очень серьезное, из ряда вон выходящее и трагическое.

– Мам… Просыпайся быстрее, возьми трубку! Там у Климовых что-то случилось! – тормошила она мать.

– А который час? – моргая спросонья и тряся головой, испуганно таращилась на нее Анюта.

– Три часа ночи… Да какая разница, мам? Говорю тебе, случилось что-то!

– Да? – с трудом стряхивая с себя сон, прохрипела в трубку Анюта. – Слушаю…

– Нютка, поднимайся быстро! В больницу со мной поедешь!

– А что случилось, Ань?

– У Алешки ножевое ранение! Его сейчас везут в кардиологический центр почему-то…Сердце задето, что ли? Не объяснили ничего! Давай, собирайся быстро!

Голос Анны звучал привычным металлом, но в железном его и таком привычном скрежете проскакивали едва уловимые нотки приближающейся женской истерики, нотки страха и растерянности перед бедой, и казалось, будто и не металл это вовсе, а лишь обманчивая и тоненькая пленочка из алюминиевой фольги – протяни руку, она и порвется легко…

– Как это – ранение? Он же дежурит сегодня… – хлопала испуганно глазами Анюта, пытаясь осмыслить услышанное. – Ты что?!

– Потом, все потом! Я уже из подъезда вышла, через пять минут выходи! Все!

Она успела на цыпочках добежать до ванной, плеснуть в лицо пригоршню холодной воды и заколоть кое-как на затылке волосы, прежде чем звонко и требовательно прозвучал под окном автомобильный гудок, бесцеремонно разрывая сонную тишину ночного двора. Натянув на себя первую попавшуюся под руки одежонку, она мячиком скатилась по лестничным ступенькам и, уже запрыгнув в открывшуюся дверцу Анниного красного «Рено», обнаружила с удивлением на ногах вместо туфель легкомысленные Дашкины тапочки в ярко-красную клеточку с пушистыми большими бомбошками. Наклонившись, решительно и нервно начала вырывать с мясом дурацкие эти бомбошки, одновременно пытаясь развернуться корпусом к Анне.

– Ну? Что у него случилось? Рассказывай! Осторожнее, там люк открытый! – вскрикнула громко, видя, как Анна лихо разворачивается по двору, вцепившись ладонями в руль так сильно, что побелели от напряжения костяшки пальцев. Стальные немигающие глаза ее на бледно-сером лице светились матово и безжизненно, сжатые губы были похожи на тоненькую и некрасивую полоску-щелочку.

– Черт! Черт! – резко произнесла Анна, вырулив, наконец, со двора в пасть темной и длинной арки, ведущей на проезжую часть. Потом, с трудом сглотнув, начала выкрикивать, как будто выталкивать из себя короткие фразы, полные боли и отчаяния:

– Не хотел меня слушать! Экстремальщик хренов! Вот оно чем обернулось! Ножевое ранение!

– Да кто, кто его ранил-то? – начала спрашивать Анюта. – Успокойся, ради бога! Давай все по порядку…

– Кто, кто… Придурок какой-то! Поехал, как обычно, по вызову – звонок в диспетчерской приняли, мол, молодая женщина на лестничной клетке лежит, кровью истекает… Он первый по лестнице на шестой этаж взлетел – медсестра отстала немного. Ну и позвонил в ту дверь, около которой эта женщина лежала. А оттуда пьяный мужик вывалился – и с ходу его ножом и проткнул… Как оказалось, это муж ее ревнивый – сначала жену ножом встретил, а потом и Алексею досталось! Медсестра говорит – так и увезли обоих на одной «Скорой», а та женщина по дороге скончалась, не приходя в сознание… Господи, Нютка, ну почему, почему все так?! Ведь сколько я его уговаривала бросить эту дешевую хренотень, экстремальную медицину свою! Есть у человека возможность жить другой, достойной жизнью – так и живи! А эти ублюдки пусть друг друга режут и убивают, сколько им хочется! Чего к ним ночами-то ездить? Эх…

– А что про Алешу тебе сказали? Рана тяжелая?

– Его сейчас срочно к операции готовят. Раз в кардиологический центр привезли, значит, сердце задето, я думаю… Черт! Черт! – уже со слезами закончила она свой рассказ и заколотила ладонями по рулю, отчего машина поехала по пустому шоссе опасными неровными зигзагами, заставив Анюту тяжело вжаться спиной в кресло и трусливо втянуть голову в плечи. Слава богу, вот уже и белое красивое здание кардиологического центра выступило навстречу из ночной октябрьской темноты…

Анна по-хозяйски уверенно открыла дверь в приемный покой, быстро прошла сквозь какие-то двери, зацокала громко каблуками сапог о серый плиточно-каменный пол больничного коридора. Анюта, едва поспевая, семенила за ней в своих клетчатых тапочках, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Ань, а куда мы идем-то? Ты хоть знаешь, куда идти-то, Ань?

Анна, словно не слыша ее вопросов, неслась вперед, прямо глядя перед собой. Увидев сбоку лестничный пролет, стала торопливо подниматься на второй этаж, потом снова, как заведенная, замаршировала по коридору, четко печатая шаг и глядя в пространство впереди себя немигающими, будто покрытыми серой пленкой глазами.

– Женщины, вы куда? – удивленно-испуганно кричала сзади, пытаясь их догнать, девушка-медсестра в голубой больничной униформе. – Стойте, женщины!

– Туда нельзя, там операционная! – тут же кинулась им наперерез другая медсестра в точно такой же униформе. – Вы что, не понимаете?

– У меня там муж! Его только что привезли! – пытаясь как-то ее обойти, нервно начала объяснять Анна. – Пропустите меня!

– Успокойтесь, пожалуйста! Пройдите вон туда, в холл, там и присесть можно, и подождать…

Девушки осторожно и умело оттеснили их в небольшой холл, одна из них быстро принесла и вложила в Аннины руки маленький стаканчик с чем-то валерьяново-терпко пахнущим. Такой запах бывает у беды…

– Ваша фамилия Климова? – осторожно спросила одна из девушек, стараясь направить Аннину руку со стаканчиком ко рту. – Вы выпейте, вам еще долго ждать придется… Случай серьезный, операция сложная… Вы, главное, успокойтесь и терпения наберитесь! Как все закончится, доктор к вам непременно выйдет…

– Как в кино… – почему-то тихо пробормотала Анна, морщась от сильного запаха лекарства. – Так бывает только в кино – операционная, родственники, ожидание… А он что, умереть может? – вдруг соскочила она с кресла, вцепившись в руку девушки.

– Да нет же! Что вы! Почему сразу умереть-то? Живым ваш муж останется, успокойтесь! – усадила ее обратно медсестричка. – Сидите и ждите спокойно! Простите, мне идти надо…

– Правда? – с надеждой спросила Анна в быстро удаляющуюся ее спину и, обращаясь уже к Анюте, медленно проговорила: – Никогда не думала, что такое может и меня коснуться… Обо всем думала, ругала Алешку за его эту работу на чем свет стоит, но вот что так будет – и представить не могла…

– Ань, ну что ты говоришь! – взяла ее за руку Анюта. – О таком никогда и не думает никто! Беда, она ж неожиданно приходит! И вообще, не думай о плохом! Все пройдет хорошо! Он же крепкий мужичок, справится!

– Да какой там крепкий! Нервы-то ни к черту… Вот раньше да – ничем его нельзя было пробить! А теперь весь дерганый стал, заводится с пол-оборота… Ты знаешь, мы так с ним собачимся в последнее время, с таким сладострастием оскорбляем друг друга! Да чего тебе рассказывать, ты и сама все знаешь…

– Ну он-то, допустим, тебя не особо оскорбляет… Потому как тебя оскорбишь, кажется! Так своим металлом в ответ загремишь, что мало не покажется!

– Ой, Нютка, ну что ты говоришь! – попыталась улыбнуться Анна. – Можно подумать, я для себя стараюсь! Это же все для них с Темкой, для семьи, а они ничего не понимают… Один, видите ли, свою противную яйцеголовую деваху забыть не может, другой ночами на «Скорой помощи» по городу колесит, придурков всяких от смерти спасает! Ты знаешь, мне иногда кажется, что они так из вредности поступают, лишь бы мне наперекор… Как будто я враг им обоим и только того и хочу, чтобы все по-моему было!

– Ань… А разве это не так? – осторожно спросила Анюта. – Разве ты не этого от них добиваешься? И ведь добиваешься же! Чем тебе, например, Маруся-то помешала? Темка ведь любил ее! И до сих пор, наверное, любит!

– Ой, да чего там любить! И накрашенная страшная, и не накрашенная страшная… Стыд смотреть! А как всю жизнь с такой жить? Еще потом спасибо скажет, погоди…

– Да не скажет, Ань! Алеша ведь прав – он сам должен своим путем пройти, сам со своей жизнью разобраться! Ты знаешь, у меня не так давно с Кирюшкой интересный разговор был насчет Динки… Так вот, я сама поразилась – насколько нынешние молодые умнее и мудрее нас!

– А он что, опять с ней встречается?

– Ну да…

– Дура ты, Нюта, дура… Ну какая ты мать после этого?! Какая-то шалава над твоим сыном измывается, как хочет, а ты смотришь, да еще и философствуешь при этом! Да коснись эта ситуация моего Темки, я б ее не то что на порог – близко к дому не подпустила бы! А ты развела свою хилую интеллигентность, в разговоры да объяснения ударилась! Сейчас так нельзя, Нюта…

– Почему? – чуть усмехаясь и глядя в сторону, спросила Анюта, жалея уже, что завела с Анной этот разговор. «Ну да ладно, может, хоть отвлечется… – подумалось ей отрешенно. – Пусть повоспитывает меня немного, она это любит…»

– А потому, что времена поменялись! Сейчас такие интеллигентские штучки уже не проходят, сейчас халдейки больше в моде! Умные, цепкие и циничные, способные и за себя постоять, и близких в обиду не дать!

– Это ты себя имеешь в виду, что ли?

– Ну, я, допустим, не халдейка… Да на Марусю и орать-то не надо было – она ж ни рыба ни мясо… Так, тесто пресное… А от вашей Динки только хамством можно спастись! Другого языка она не понимает!

– Да пусть… Сами разберутся! – легко махнула рукой Анюта.

– А вот с Алешей я, наверное, палку перегнула, в этом ты права… Надо было как-то помягче с ним, более по-женски, что ли, по-мадамски… В общем, признаю! Раскаиваюсь! Только бы все обошлось, Анют! Только бы все обошлось!

– Да все будет хорошо, Ань!

– Слушай, а где эти девчонки-медсестры, а? Может, они уже что-то знают?

– Успокойся, ради бога! Сказали же – операция будет долго идти!

– Господи, это я во всем виновата… – вдруг тихо заплакала Анна. – Прости меня, Алешенька… Это я тебя не уберегла…

– Ань, ну что ты говоришь…

– Ой, Нютка, лишь бы он выжил! А уж больше я его от себя ни на шаг не отпущу… Костьми лягу – не отпущу!

– Да не будет он таким, каким ты хочешь, Ань! Пойми ты его, наконец, и перестань ломать! У него своя природа, собственная, понимаешь? И попытайся его полюбить без условий, такого, какой есть… А условная любовь, ты знаешь, никому еще счастья не принесла!

– Ой, не мудри, Нют! Вот терпеть не могу, когда ты умничать начинаешь! Условная любовь, безусловная любовь… Что в том плохого, если один человек больше в жизни разбирается и лучше знает, что другому делать следует? Если люди идут навстречу друг другу, уступать умеют?

– Ну да… Это называется знаешь как? «…Я буду тебя любить, если ты сделаешь по-моему! Я буду тебя любить, если ты будешь во всем мне соответствовать! И только тогда буду тебя любить, когда тебя, наконец, не стыдно будет предъявить общественности как своего мужа! Когда от тебя твоего собственного ничего не останется…

– И что в этом плохого? Все так живут… Семейная жизнь и заключается в бесконечной борьбе, кто кого… А кто мудрить начинает, тот на обочине ее оказывается в качестве брошенной жены, вот как ты, например! Вот чего ты с Борькой намудрила, скажи? Зачем его отпустила? А он и рад стараться – сбежал от твоей безусловной любви, только пятки засверкали! А Алешка мой, при моей-то условной, всегда при мне… Так что не надо лепить тут глупости всякие! Не понимаю я этого ничего! И понимать не хочу!

– Да, наверное, ты, права. И правда лепить ничего не надо… – тихо вздохнула Анюта, отвернувшись к темному больничному окну. – Как говорится, если надо объяснять, то не надо объяснять…

– Да ты не обижайся, Нют! – тронула ее за плечо Анна. – Я ведь и правда тебя не понимаю! Ну вот объясни мне… Борька ж никогда бы тебя не бросил, он же вообще на семью свою молился! Чего тебе в голову-то взбрело его выгнать? Жила бы сейчас и жила по-прежнему, а молодуху эту мы б с тобой в шесть секунд из его жизни как моль вытравили! Методов для этого множество всяких придумано, в том числе и физических…

– Да при чем тут методы, Ань? Дело не в методах, дело во мне… Я сама свою любовь уважать должна! И я помню, как все это было… Смотрит на меня – и не видит! Весь мучается, весь там… Как с ним жить с таким? Ну, не отпустила бы я его… И что? Жил бы, как будто долг какой отдавал…

– А что в этом плохого, не пойму? И пусть бы себе отдавал на здоровье!

– Нет! Я так не хочу…

– А вот это в тебе уже гордыня говорит, Анютка! Она, она, матушка! Как это так – твою драгоценную безусловную любовь – и таким равнодушием оскорбили? А перетерпеть немного слабо было? Ну, повлюблялся бы немного мужик, потешился с молодой бабой – что ж такого? А получается, что ты тоже ему для любви условия ставишь!

– Какие? – удивилась Анюта.

– А такие: я буду любить тебя только в том случае, если и ты меня будешь любить!

– Нет, Ань, это не так… Нет у меня такого условия! Все наоборот! Я люблю его такого, какой он есть, и даже в другую влюбленного! И уважаю его к ней чувство. И жду. И мой костер всегда для него горит! Только в этом и есть смысл и жизни, и любви! Пока костер горит – человек живет и счастлив! А все остальное – второстепенность преходящая, определяющего значения не имеет…

– Ну да, ну да… Сознание первично, материя вторична. Знаем, проходили! – Анна, упруго вдруг распрямившись, встала с широкого кресла, начала нервно ходить из угла в угол по маленькому квадратному холлу. Потом, резко остановившись перед Анютиным креслом, выставила ей в лицо указательный палец с длинным кроваво-красным острым ногтем, будто решила проткнуть ее насквозь, пришпилить к спинке, как зловредную бабочку-капустницу, и продолжила резко:

– Только, милая моя, забываешь ты, что мы среди людей, на земле грешной живем! А не на небесах! И здесь материя свои законы диктует! И правила тоже свои диктует! Человек на земле должен свою жизнь прожить, именно ее благами пользуясь, и с комфортом прожить, обеспеченно – с вкусной едой, красивой одеждой, хорошей машиной и без страданий одиночества! И здесь, на земле, у человека только такие цели! И они оправдывают любые средства, в том числе и присутствие так называемой условной любви… А костер мы свой с Алешкой еще разожжем – всем от него жарко будет! Только бы все обошлось…

– Дай бог, Ань, дай бог! Чего ты разволновалась-то так? Ты сядь… Хочешь, я еще воды принесу? Или таблетку попрошу у девочек? Ты бледная такая…

– Страшно мне чего-то, Анют! Очень страшно! Предчувствие какое-то нехорошее…

Анна упала обратно в свое кресло, откинула назад голову. Прикрыв глаза, вцепилась побелевшими пальцами в протертые до глянцевой черноты подлокотники.

– Ну успокойся… – взяла в свои руки ее холодную ладонь Анюта. – Алешка, он же живучий! Вот посидим здесь еще немного, и все кончится, и выйдет доктор, и скажет – операция прошла успешно…

Ладонь Анны обмякла и согрелась в ее руках, веки сомкнулись плотно; казалось, она уснула крепко и надолго. Хирург вышел к ним только поздним утром, когда больница, окончательно проснувшись, начала жить своей обыденной жизнью, сотканной из людских страданий, шарканья кожаных подошв тапочек по серым плитам коридора, запаха болезней, лекарств и чуть подгоревшей рисовой каши к завтраку из общего на всех котла. Лицо его было зеленым и щетинистым, с запавшими от усталости веселыми и умными глазами видавшего виды хирурга, но в то же время довольным и счастливым.

– Вытащили, слава богу, своего коллегу с того света… – сообщил он им, улыбаясь и демонстрируя желтые от дешевого табака зубы. – Идите домой спать, дамы! К нему все равно пока не пустят – он в реанимации еще дня три-четыре проваляется…

– Спасибо вам, доктор! – расплакалась, наконец, Анна – Спасибо огромное… Я завтра к вам заеду обязательно, отблагодарю, как должно быть…

– Ань, пойдем! – потянула ее к выходу Анюта. Почему-то ей стало жутко стыдно за это «отблагодарю», как будто оценили конкретной суммой бесценную Алешкину жизнь. «Глупости какие! – одернула она сама себя. – Всякий хороший труд стоит материальной благодарности, и доктор совсем даже и не против – вон как приветливо Анне улыбается! Права она – на земле живем, по ее грешным правилам! Чего это я…»

На удивление быстро доехали по утреннему городу до дома, и она умудрилась даже не опоздать к первому уроку, наскоро переодевшись и успев выпить на ходу большую кружку крепчайшего сладкого кофе, торопливо приготовленного ей Дашкой, и ответить на ее короткие тревожные вопросы про дядю Алешу, с которым у нее с детства сложились самые трогательные отношения любимой крестницы и крестного, с настоящим благоговением исполняющего святые свои обязанности.

Они вместе торопливо прошли путь до школы и разбежались, войдя, в разные стороны. Надо было собраться и прожить этот очередной трудный и счастливый день жизни, особенно трудный после тяжелой бессонной ночи и особенно счастливый, потому что все обошлось хорошо, потому что пронесло мимо, и разве это и не есть настоящее счастье?!

А через неделю они вдвоем с Дашкой уже навестили Алешу в больнице. Предприимчивыми стараниями Анны он лежал в отдельной благоустроенной палате, на высокой и удобной кровати с неотлучно дежурившей в уголке хорошенькой уютной медсестричкой – все как в западных кинофильмах про богатых и знаменитых, по сценарию оказавшихся вдруг в больничных условиях. Только глаза Алешины картинке не соответствовали – очень уж грустными были глаза, больными, тусклыми и смирившимися, равнодушно глядящими в идеальной белизны потолок и едва потеплевшими слабой искоркой навстречу любимой крестнице, радостно и без умолку тараторящей над его головой:

– Ой, дядь Леша! Выздоравливай быстрее! Ты ж меня обещал на натуру свозить, а на улице вот-вот снег выпадет! Помнишь, у меня работа в осеннем лесу не закончена была? Вот закончу – и тебе подарю, ладно? Тебе же понравилось!

– Хорошо, Дашенька, я постараюсь… Раз такое дело – тогда конечно! Мне и самому здешний комфорт не шибко нравится, – обращаясь скорее к Анюте, тихо проговорил он. – Анна построила местных бедолаг по стойке «смирно», всех купила – неудобно даже…

– Да ладно тебе, Алешенька, что ты! Лишь бы на пользу пошло!

– Не знаю, может, и на пользу, конечно. А только я себя как в клетке чувствую, будто и я это, и не я… Беспомощность – страшная штука, девочки!

– Так это пройдет, дядь Алеша! – снова затараторила Дашка. – Я когда недавно гриппом болела с высокой температурой, вообще уревелась вся – так было жалко себя, маленькую и больную, так жалко…

– Ты как учишься-то, красавица? Как с физикой отношения складываются, она тебя или ты ее?

– Да пока что она меня… – рассмеялась Дашка. – А там видно будет! У нас с этой гидрой война всегда с переменным успехом ведется!

Отведенные им строгой медсестричкой двадцать минут прошли быстро и незаметно, и пришлось нехотя покинуть палату после ее настойчивых и не к месту яростных требований.

– Тоже мне, заставили дурочку богу молиться, она и лоб расшибает… – тихо ворчала себе под нос Дашка, идя по больничному коридору. – Каждый суслик – агроном в этом чистом поле…

– Да ладно тебе, не ворчи! – успокаивала ее Анюта, обняв за плечи. – Впереди целых три дня праздничных выходных, еще к нему съездим, найдем время! Завтра у нас четверг?

Вот в пятницу, в праздник, и съездим! Как его теперь называют-то, я забыла – то ли день освобождения, то ли всеобщего какого единения…

А следующим утром, спеша к первому уроку и поднимаясь, как обычно, по высоким ступенькам школьного крыльца, Анюта сразу наткнулась взглядом на знакомое лицо, и почему-то тревожно дрогнуло сердце… Вероника опрометью бросилась к ней, схватила за руки, заговорила быстро, волнуясь и проглатывая концы слов:

– Анюта! Наконец-то я вас нашла, господи! Я уже пять школ в округе обошла – всех спрашивала про учительницу литературы по имени Анна, которая водила свой класс третьего сентября на чеховскую «Чайку»… Я ведь больше ничего о вас и не знаю! Алеша говорил только, что вы с ним рядом живете, и все… Вот я и подумала, что и школа ваша тоже должна где-то в этом районе быть… Как он? Расскажите мне, ради бога! Меня ведь к нему даже не пустили…

– Вероника, у меня через три минуты урок… Вы подождете? У меня потом окно будет, и мы поговорим! Хорошо?

– Да, конечно! Я вас около учительской буду ждать! Идите быстрее, вон уже звонок ваш трещит… – замахала она суетливо на Анюту руками. – Как хорошо, что я все-таки вас нашла…

Позже, сидя за партой в пустом классе и вытирая ладошками слезы, Вероника слушала грустный ее рассказ о случившейся с Алешей беде и мелко дрожала, как в лихорадке, повторяя без перерыва одну и ту же фразу:

– Господи, спасибо, что жив. Господи, спасибо, что жив…

Потом, повернув к Анюте опухшее заплаканное лицо, торопливо начала рассказывать:

– Вы знаете, мы ведь давно уже встречаемся… И работаем вместе… Но вы не думайте – мне ничего такого от него и не нужно было! Только знать, что он есть где-то, что иногда можно побыть рядом – и все… А в ту злополучную ночь я подменилась с той, с другой медсестрой – у меня дочка заболела, мы с ней вдвоем живем… Господи, если б я была рядом, я б сама под этот нож вместо него кинулась! Вы не думайте, Анюта, я и правда на него не претендую совсем – мне того, что есть, вполне достаточно! Я просто люблю его, и все! И он меня любит, я знаю… Только мы никогда не говорили об этом. Так уж у нас получалось… Помогите мне, Анюта! Мне надо обязательно к нему попасть! Нужно, чтоб он знал – я люблю его! Помогите мне, пожалуйста, очень вас прошу…

– Да успокойтесь, Вероника! Не надо так плакать… Ну конечно, я вам помогу! Только как? Меня и саму-то к нему не особо подпускают…

– А можно я ему хоть письмо напишу? А вы передадите…

– Письмо? Ну что ж, хорошо… Пишите свое письмо..

Анюта деликатно отошла к окну, уставилась долгим взглядом на голые деревья тощего школьного скверика, роняющего свои последние скукоженные листочки и смиренно приготовившегося к зимним холодам, потом тихонько повернула голову в сторону Вероники, склонившейся над письмом. Изредка продолжая всхлипывать, молодая женщина торопливо выводила рукой на тетрадном листочке в клеточку дрожащие неровные строчки, распущенные длинные ее волосы почему-то все время падали на мокрые от слез щеки, и она по-детски старательно заправляла их за уши, и они снова непослушно вываливались блестящей русой копной на глаза… «Как в фильме про Штирлица – он там так же трогательно писал для любимой жены записочку … – отрешенно думала Анюта, глядя на нее. – Только гениальной музыки Таривердиева не хватает… Господи, а я, я-то чего делаю?! Как я это письмо буду передавать? И не передать не могу теперь… Прости меня, Анна! От всей души прости дуру слабовольную…»

– Вот! – Вероника старательно свернула вчетверо тетрадный листочек, протянула Анюте. – Возьмите…

– Да, Вероника, я передам… И потом, ему же скоро телефоном пользоваться разрешат – вы ему и позвонить сможете.

– А когда? Когда разрешат?

– Ну, я не знаю…

– Анюта, а можно я пока вам буду звонить? Вы простите, что пристаю, ради бога! Можно?

– Да ладно, чего уж теперь… Пишите номер…

Алеша обрадованно засиял глазами ей навстречу, смотрел, улыбаясь, как она мостится около его высокой кровати, осторожно косясь на штатив с капельницей.

– Ты ко мне, Нюточка, как к родному ходишь, даже чаще, чем Анна с Темкой…

– Так ты и есть мне родной, Алешенька! Родство – это ведь скорее ощущение, а не обязанность, на бумаге прописанная, правда?

– Правда…

– А у меня тут для тебя послание! Вот, возьми…

– Что это?

Алеша осторожно взял сложенный вчетверо листочек в клеточку, удивленно взглянув на Анюту, неловко развернул его свободной от капельницы рукой.

– Вероника тебе письмо написала…

– Вероника? – тут же оживился он, жадно впиваясь глазами в первые строчки письма. – А где ты ее видела?

– Да я-то век бы ее не видела. Она меня сама нашла! Все школы в нашем районе обошла – учительницу литературы по имени Анна искала, которая детей в сентябре на «Чайку» водила… Как меня увидела – сразу будто к матери родной бросилась…

Поняв, что Алеша больше ее не слышит, она деликатно отвернулась, встала со стула и подошла к больничному окну, стала смотреть на такой же, как и в ее школе, чахлый скверик с понурыми голыми деревьями. «А все-таки до чего тоскливый этот месяц – ноябрь! – подумалось в который уже раз. – И не зима еще, и не осень уже… Безвременье какое-то! И в природе, и в жизни… И я вот так же, как эти деревья, все жду чего-то – сама все свои листья стряхнула в одночасье и жду… Скорей бы уж снег выпал! И чего он там так долго свое письмо читает? – осторожно скосив глаза на Алешу, удивилась она. – Чего там читать – несколько строчек всего…»

– Эй, ты где, Алеша? – тихо смеясь и подходя к изголовью кровати, спросила Анюта. – Вернись, я все прощу…

– Нют, помоги мне сбежать отсюда, а?

– Что?! Как это – сбежать? Вместе с капельницей, что ли?

– Да чушь собачья вся эта капельница! Принеси какую-нибудь Кирюшкину одежду, а? Я уже вставать могу сам, вчера пробовал!

– С ума сошел…

– Не могу я больше здесь, Нюточка! Давит на меня эта палата! И прогибаются все, как… Не знаю кто! Поставит медсестра укол в задницу и чуть только не поцелует меня туда же! А другая клизму несет – и книксен делает: извините, позвольте, разрешите такое удовольствие получить… Помоги сбежать, а?

– Не выдумывай, Алеша! Что за глупости? А если у тебя швы разойдутся?

– Да какие швы, Нюта? Я ж тоже медик! Забыла, что ли? Уж сам разберусь как-нибудь со своими швами! Так принесешь одежду?

– Нет, Алеша! Ты лучше попроси Анну – она тебя сама отсюда домой заберет, если уж так приспичило…

– Эх ты, Анютка-лупоглазка… И вроде как умненькая ты бабенка, а не понимаешь ничего! Я ж не из больницы, я ж от Анны и хочу сбежать…

– Да все я понимаю, Алеш! Только меня не заставляй в этом участвовать, ладно? Я ж ей подруга все-таки, а не ехидна… А Вероника твоя мне понравилась! Цепляет чем-то. Искренности в ней много, правды какой-то бабской, что ли… Сейчас таких днем с огнем поискать!

– Так ведь и я про то же! Представляешь, какой дурак был? Все думал чего-то, решал, сомневался… А полежал на этой коечке – и вдруг все так ясно и понятно стало… Вот оно, твое, на блюдечке с голубой каемочкой… Так принесешь одежду?

– Нет!

– Анюта!?

– Нет, Алеша, прости…

– Ну тогда иди отсюда!

– Ну и пойду!

– И ладно…

– И все тогда… Пока…

«Как дитя малое, ей-богу… – сердито размышляла она, вышагивая по больничному коридору. – И так себя последней предательницей по отношению к Анне чувствую, еще и Алешка меня прогнал…»

– Мам, ты чего? – удивленно уставилась открывшая ей дверь Дашка. – У тебя лицо совсем вверх тормашками перевернутое! С дядей Алешей что-то?

– Да нет, все в порядке, Даш! На поправку пошел твой дядя Алеша, даже хамить помаленьку начал!

– А-а-а… Ну, милые бранятся… – усмехнулась Дашка. – Кстати, можешь нас поздравить! – скосила она глаза в сторону Кирюшиной комнаты. – Нас опять Динка бросила!

– Да ты что?!

– А то! Ей позвонил кто-то, она в момент шмотки свои собрала – и только ветер просвистел! Кирюшки дома не было… Ну скажи – не сволочь разве?

– Сволочь, конечно… А кто позвонил-то?

– Да бабский продавец какой-то, я и фамилию сейчас не вспомню… То ли Шикельман, то ли Перельман… Якобы он красивых девочек богатым мужикам в жены продает. Она недавно хвасталась, что к нему в базу попала… Вот дурочка!

– Ясно… А Кирюшка как к этому отнесся?

– Да как обычно! Улыбнулся – все!

– Ну что ж… Пойдем, что ли, вкусного чего-нибудь состряпаем. Надо ж как-то ему подсластить пилюлю…

Аннин звонок настиг их в самый ответственный момент, когда стоящий в духовке фирменный Анютин пирог как раз дошел до той степени зрелости и румяности, что еще самое что ни на есть чуть-чуть – и пересушится, и перестоит, и будет уже не так вкусно, как должно быть…

– Мам, возьми трубку, я сама достану… – надевая варежки-прихватки, оттеснила ее от плиты Дашка. – Там у тети Анны голос такой гневно-звенящий – аж мороз по коже идет!

Так рявкнула на меня, будто плеткой по спине огрела! Не женщина, а сплошной железобетон…

– Да ладно тебе! Не ворчи. Смотри, не обожгись!

Анюта с сожалением оторвалась от кулинарных покушений, взяла лежащую на кухонном столе трубку.

– Да, Ань, слушаю…

– Ты случайно не знаешь, кто такая Вероника? – огорошила вопросом Анна. Слышалась в ее голосе с трудом сдерживаемая холодная ярость, от которой, казалось, трубка в руке покрылась тонкой корочкой льда.

– Ань, что случилось? У тебя голос такой…

– Что, что! Представляешь, я у этого тихушника-экстремала под подушкой любовную записку нашла! От какой-то Вероники! В палату к нему зашла – он спит, а из-под подушки уголок какой-то бумажки торчит… Я даже его и будить не стала! Вытащила тихонько да прочитала. Ужас! Сплошная любовь-морковь! Теперь вот думаю – откуда она взялась, эта записка… Чего молчишь-то?

– А что мне надо сказать? – осторожно спросила Анюта, отрешенно наблюдая за тем, как Дашка неловко пытается вытащить противень с пирогом из духовки. «Черт бы вас всех побрал с вашими проблемами! – вдруг подумалось зло. – У меня своих выше крыши хватает! Связалась тут с вашими записками, дружбами, любовью, нелюбовью…»

– Ну что ты думаешь по этому поводу? Что мне теперь предпринять?

– В смысле?

– Боже, ну какая ты тупая, Нюта! – продолжала яростно наступать Анна. – Надо же что-то делать, в конце концов!

– Я не знаю, Ань, что в этих ситуациях делают. По-моему, вообще ничего не делают…

– А-а-а… Ну конечно! Я ж совсем забыла, какая ты у нас есть правильная… По-твоему, мне теперь надо Алешке вещички в чемоданчик собрать и отпустить к этой самой Веронике с наилучшими пожеланиями успехов и счастья в личной жизни? Нет уж, я не такая дура, как ты! Да и с чего это ради?! Чтоб на меня все пальцем показывали? Еще чего! Он мой муж и будет жить на моей территории! И это не обсуждается!

– Да ради бога, Ань…

– Я у тебя вообще-то про другое спрашиваю… Как ты думаешь, может, эту Веронику найти да разобраться с ней хорошенько? Пошлю к ней парочку братков пострашнее, чтоб исчезла с моего горизонта…

– Ань, ты что!

– А что? Исчезла – в смысле испугалась, а не совсем, конечно…

– И что? Алеше от этого лучше будет?

– Да мне все равно, как ему там будет! Поняла? Меня, Анну Климову, никогда ни один мужик не бросит! Я просто физически этого не допущу! Потому что я себя уважаю! Потому что я женщина, в конце концов, а не телуха безответная!

– Ты почему кричишь на меня, Ань? Я в таком тоне вообще не буду разговаривать! – вдруг тоже, неожиданно для самой себя, взорвалась Анюта. – Хватит на мне свою злобу вымещать! Я не помойный контейнер для твоих эмоций!

– Прости, Нют… – после короткой паузы уже спокойно произнесла Анна. – Чего это я в самом деле… Понимаешь, обидно просто! Я вся распинаюсь, отдельную палату ему организовала, за ним там ухаживают, как за большим человеком, а тут эта записка дурацкая… Кто ее принес, интересно? К нему ж не пускают никого, кроме родных… Как ты думаешь, а?

– Я не знаю, Ань… – сглотнув противный вязкий комок, тихо, досадуя на себя, произнесла Анюта. – Далась тебе эта записка…

– Конечно, далась! А ты как думала?! Слушай, а может, мне его в другую больницу перетащить, а? И чтоб никто не знал, в какую…

– Что значит – перетащить? Он что, мешок с костями? Он же человек, Ань…

– А ну тебя, слушай! – снова взорвалась яростью Анна. – Никакого толку от тебя нет! Ты ж моя подруга, ты ж мне помогать должна! А ты блеешь что-то невразумительное, давай мне еще про духовную сущность любви расскажи, примеры из классической литературы приведи! Тьфу! Связался черт с младенцем…

– Прости меня, Анна…

– Да ладно, чего с тебя взять! И вообще, некогда мне тут с тобой… Надо что-то придумывать срочно, спасать ситуацию! Так что пока, подруга! Зря я с тобой только время потеряла! Ни рыбы от тебя, ни мяса…

Она долго еще слушала короткие, бьющие в ухо нервные гудки, потом, нажав на кнопку отбоя, резко отбросила от себя трубку. «Почему я с ней дружу? Какая я ей, к черту, подруга? Мы совсем, совсем разные люди! Диаметрально противоположные… – в который уже раз начала она спрашивать себя. На душе было противно и муторно, словно осадок от неприятного разговора припылил ее душу серым мелким песочком, залез во все уголки и въелся намертво, сколько его ни вытряхивай… – И не подруга я ей, а помойка какая-то, куда можно свои злобные нечистоты складывать! И я сама, сама в этом виновата! Не надо быть чужой помойкой! И почему я не призналась, что записку от Вероники передала? Струсила, как всегда… Ну зачем, зачем мне такая дружба?!»

– Мам, ты чего? – услышала она вдруг над собой встревоженный голос дочери. – Случилось что?

– А? Нет, Дашенька, ничего… И вообще, ну их всех! У них своя свадьба. У нас – своя… Зови Кирюшку, ужинать будем!

* * *

– Анна Васильевна, у меня к вам просьба! Вы свои два урока в десятом «Б» не отдадите? – с ходу огорошил ее на большой перемене, глядя поверх стильных узеньких очечков, молодой историк Илья Андреевич.

– А с какой такой целью, можно узнать? – приветливо улыбнулась ему Анюта.

– Ну как же… Вы в курсе, что к нам в город знаменитую коллекцию яиц Фаберже из царского наследия привезли? Ее какой-то олигарх на аукционе в Лондоне выкупил, теперь вот выставить на обозрение разрешил… И всего в нескольких городах, заметьте! И в нашем в том числе! Так что надо успеть посмотреть – а вдруг больше не покажет? Коллекция-то уникальнейшая! Хочу ребят сводить, посмотреть!

– А почему именно десятый «Б»?

– Да у нас там недавно спор возник, что-то вроде стихийного диспута…

– На тему?

– Даже не знаю, как определить… В общем, о необходимости приватизации прекрасного как такового. Есть ли у человека право иметь в собственности чужие гениальные произведения или это прерогатива государства… В моральном аспекте, конечно!

– И как мнения разделились?

– Да большинство – за право собственности! Кричат – при чем тут яйца какие-то…

Раз, мол, человек смог их за бешеные деньги выкупить, то они уже, яйца эти, вроде как определяют значимость человека, а не сами по себе что-то из себя представляют… В общем – в нашем споре материя, получилось, первична! Абсурд какой-то…

– А вы, как я поняла, обратное хотите продемонстрировать? – засмеялась Анюта. – Ну что ж, бог вам в помощь! Забирайте уроки, я согласна!

– Спасибо, Анна Васильевна!

– Да не за что…

«И куда мне теперь? Домой, что ли, по-обедать сходить? – размышляла она, задумчиво стоя посреди пустой учительской. – А что, и схожу, пообедаю… Не здесь же сидеть целых два часа…» Одевшись, вышла на холодный ноябрьский ветер, быстро пошла в сторону дома, размышляя по пути о только что состоявшемся разговоре с историком. Вспомнились почему-то Аннины шикарные серьги с огромными бриллиантами, ее горящие серым алчным огнем восхищения глаза. «Наверное, я все-таки что-то в этой жизни не понимаю… Не дано мне, права Анна! Вижу и понимаю только одно – «красиво», а вот мое ли это самое «красиво» – мне без разницы… Да и слава богу, наверное! Не хочу нестись мимо жизни в толпе воинствующих материалистов, рвать к финишу, вывалив язык на плечо, чтобы оторваться от сзади бегущего… Я такой нагрузки просто не выдержала бы, свалилась без сил на первом же круге! Так что не дано – и слава богу…»

Ключ проворно-привычно повернулся в замочной скважине, но дверь квартиры почему-то не открылась. «Странно… – подумала Анюта, безуспешно дергая за ручку. – Кто-то из ребят дома? Не должно быть…» Она долго нажимала на кнопку звонка, слушая разносившиеся по квартире трели, стояла, ждала терпеливо, снова звонила… Наконец послышалось за дверью какое-то робкое шевеление, и она тут же открылась, явив ей Артема Климова, растерянного, взлохмаченного и испуганного.

– Теть Нюта, извините, что долго не открывал…

– Темка?! А ты чего у нас? Кирюшка не в институте, что ли?

– В институте…

– Да? А чего ты… Не понимаю…

– Ну, он мне ключи дал… Вернее, нам дал… Сказал, дома никого до вечера не будет…

– А кому это – нам? Ты не один, что ли?

– Ну да… Там еще Маруся…

– А-а-а… Теперь поняла! – засмеялась наконец Анюта. – Совсем старею, Темка! Мышь бежит – а я не вижу…

– Мы сейчас уйдем, теть Нют…

– Да нет уж! Не я вас сюда пустила – не мне и выгонять! Давайте-ка лучше пообедаем чего-нибудь да я снова к своим баранам вернусь…

Она решительно оттеснила его в прихожую и, быстро скинув пальто и сапоги, прошла на кухню. Открыв дверцу холодильника, задумчиво уставилась в его полупустое нутро, прикусив губу и нахмурив лоб, будто решая важную задачу на тему, как из ничего сделать что-то. «Тоже мне, пообедать пришла, как порядочная…» – ругнула она себя коротко. Потом, вспомнив вдруг, вытащила из морозилки чудом сохранившуюся килограммовую пачку пельменей, радостно бросилась к плите – ставить воду в кастрюле.

– Живем, слушай! – улыбнулась она тихо вошедшему на кухню Темке. – Я пельмени нашла!

– Как хорошо у вас, тетя Нюта… – задумчиво улыбнулся он ей. – Возьмите меня к себе жить…

Анюта резко развернулась от плиты, удивленно заглянула в его грустные большие глаза. Потом молча села напротив и, немного помолчав, тревожно спросила:

– Что с тобой происходит, Темочка? У тебя в глазах такая тоска вселенская плещется – смотреть трудно…

Темка молча уставился на нее исподлобья, тонкое его лицо с белой и прозрачной, как у девушки, кожей было серым, неживым, больше похожим на маску, чем на мужское лицо… Светло-карие глаза блестели непролитыми слезами отчаяния и совсем уж горестной безнадеги, будто жить ему оставалось на этом свете совсем чуть-чуть. Тихо вошла на кухню и пристроилась с ним рядом Маруся. Взяв в руки его ладонь, поднесла к своей круглой щечке, преданно заглянула в лицо снизу вверх. «И правда – яичко… – подумала, глядя на нее, Анюта. – Белая, гладкая и круглая – без единой зацепки глазу! Потому для глаза и притягательна – совершенством природной формы, идеально-обтекаемой! Так и хочется смотреть на нее, не отрываясь. Хотя, в общем, и не на что… Парадокс!»

– Вы не сердитесь на него, Анна Васильевна! – тихо произнесла девушка, отбрасывая со лба белые прямые волосы. – Он и так уже весь измучился!

Анюта молча продолжала смотреть в знакомое, почти родное с детства Темкино лицо, искаженное усмешкой нервной судороги. Так хотелось протянуть через стол руку, погладить по впалой скуластой щеке, провести по густым, вьющимся у висков волосам, сказать что-то веселое и легкое, заставить рассмеяться громко и беззаботно, как раньше, в детстве…

– Ты стихи-то не бросил писать, Тем? – только и спросила тихо, сглотнув комок подступившей к горлу жалости. – У тебя ж раньше так здорово получалось…

– Бросил, теть Нют! – грустно склонил голову Темка. – Вернее, записывать бросил… Давно уже! А сочинять – конечно, сочиняю! Куда ж я денусь? Этот процесс, знаете ли, помимо моей воли происходит, сам по себе! И никуда от него не денешься, как от дурной привычки! Сочиняю – и тут же забыть стараюсь, выбросить из себя, как ненужный хлам. А они опять лезут! Я их выкидываю – а они снова из меня лезут! Бьются внутри, кричат, на свободу просятся… Кажется, еще немного – и взорвусь! Или с ума сойду. Или умру… А еще – во сне ими страшно мучаюсь! Все что-то пишу, пишу бесконечно… Просыпаюсь в холодном поту, как от кошмара какого!

– А почему тогда не записываешь? Не понимаю…

– А зачем?

– Как это – зачем? Чтоб были…

– Ну что вы, тетя Нюта! О чем вы говорите! Не пристало бизнесмену Артему Климову такими глупостями заниматься! – с сарказмом произнес он Анниными интонациями. – Бизнесмен Климов должен прочно стоять на ногах, достичь положения в обществе и насладиться в полной мере пухлостью своего денежного мешочка… А что такое стихи? Мелкий бисер пустословия, развлечение для рефлексирующих неудачников…

– Темка, перестань! Я этого слышать не могу! При чем тут пристало – не пристало? – тихо возмутилась Анюта. – Ты что? Надо же по своей природе жить, не по чужой… Она, природа-то, сама тебе под ноги яркий клубочек бросила – иди за ним, разматывай свою ниточку на собственной тропиночке, не сворачивай никуда и назад не оглядывайся! А ты что наделал? Идешь по какой-то чужой дороге, тычешься лбом, как слепой котенок, мучаешься от этого и пропадаешь ни за грош!

– Ой, пропадаю, теть Нют! Вы даже и представить себе не можете, насколько пропадаю! Все мои силы уходят на ненависть к деловым бумагам, договорам, переговорам, подсчетам-расчетам, стяжательскому спринтерству… Не хочу больше так жить! Выдохся! Если так – тогда лучше вообще никак!

– Темочка, ты опять!.. Ну не надо, прошу тебя! Ты же обещал мне! – вдруг со слезами в голосе вскрикнула Маруся. – Ты же обещал…

– Все, все, Марусь! Не буду, все… Успокойся! – Темка обнял девушку за круглые покатые плечи, прижался губами к ее белой гладкой макушке.

– А что такое, ребята? Марусь? – встревоженно переводила взгляд с одного на другого Анюта. – Что произошло у вас?

– Да она меня вчера от последней крайности практически силой оттащила… – потупив глаза, стыдливо признался Темка. – Хотел я руки на себя наложить…

– Что?! Да ты что, совсем рехнулся? – закричала на него Анюта, в ужасе поднося ладони к лицу. – Мальчишка! Да как ты мог даже замыслить такое?! У тебя отец только что в одном шаге от смерти был, не оправился еще, а ты…

– Простите меня, тетя Нюта… Простите, ради бога! Ну что мне делать? Поверьте – сил не осталось… До такой степени все чувства обострились, как у шизофреника… А может, это и есть шизофрения, то, что со мной происходит, а?

– Ну да, если и дальше так жить будешь, именно этим кончится! Давай, создавай себе и дальше страдальческие препятствия, муки свои взращивай, вешай на себя ярлычок сумасшедшего… А еще – жалей себя, нечастного, шибче, Марусю вон изводи… Давай!

– Ну зачем вы так…

– А как?! Как надо, научи! Оплакивать тебя начинать, что ли? Не дождешься! Красивый, молодой, талантливый! Сидишь тут, ноешь! Мамки он своей боится, видишь ли!

– Так вы ж ее получше многих знаете, мамку- то… И знаете – если она что задумала – не отступится ни за что! Сломает, искорежит, а свое с человека возьмет! А не возьмет – так на помойку выбросит! Плевала она на все мои способности и таланты, вместе взятые! Она ж сомнений на своей дороге не ведает, в отличие от меня… Это ж не женщина, это Иван Грозный в юбке!

– Ну да, у страха всегда глаза велики…

– Да я ж не за себя боюсь, тетечка Нюточка, как вы не понимаете-то! Я ж за маму боюсь… Я ж люблю ее безумно! Это она из меня что-то создает, а я ее – просто люблю… Потому и уступаю, что огорчить страшно боюсь, разочаровать боюсь, любви ее лишиться боюсь! Играю по ее правилам, как дурной актер в бездарной картине… Знаете, как наша картина называется? «В интерьере с сыном!» Только посмотрите, как красиво… Успешная бизнес-леди Анна Климова ведет общее дело с красавцем-сыном Артемом Климовым! Сколько восхищенных глаз кругом! Сколько зависти! А какие, посмотрите, бриллианты на Анне и на невестке ее – красавице Натали! Ух! Аж дух захватывает! И как теперь из всего этого выбираться, а? Ну вот скажите, как?!

– Да очень просто, Темка! – грустно усмехнулась Анюта. – Чего это ты себе огород нагородил? Очень даже просто… Надо присесть, зажмуриться и прыгнуть! Помнишь, как я вас с Кирюшкой в детстве плавать учила? Надо взять свой страх за ручку и вместе с ним и сигануть в воду…

– Как у вас все просто, тетя Нюточка! – грустно усмехнулся Темка. – Присесть, зажмуриться… Знаете, мне иногда кажется, что я вместе со своей неуверенностью родился, что она намертво вросла в меня… Всю жизнь боюсь маму огорчить! Так и живу двумя жизнями – в одной на небо творчеством улетаю, в другой – трясусь от страха перед матерью… А она, мне кажется, этот страх чует! И чем больше я боюсь, тем больше ей меня унижать хочется! Чем больше любовь выслуживаю – тем с большим остервенением, яростью она меня ломает…

– Так ты сам ни одной попытки не сделал что-то изменить, Темочка! – вдруг подала голос Маруся, ища взглядом поддержки у Анюты. – Ни разу не попробовал даже! Она захотела тебя женить и женила, за ухо в ЗАГС привела, как теленка… И не посмотрела, что мы с тобой с первого класса неразлучны, что любовь у нас… Нельзя было ей уступать, Тем!

– Да я понимаю, Марусь, что нельзя! Знаю… И сколько горя тебе принес – тоже знаю! – оглаживая Марусю виноватым взглядом, грустно проговорил Темка. Прижав круглую головку девушки к плечу, перевел глаза на Анюту: – Если б не она, теть Нют, я бы точно уже погиб…

– Это что же – вы так и не расставались после твоей женитьбы?

– Не-а! Встречаемся тайно, как воры, каждый день, хоть на минуточку… Сбежимся, обхватимся руками посреди улицы и стоим так минут десять! И у вас тут часто бываем, Кирюшка нам все время ключи дает! Вы уж простите нас…

– Да ничего… Прям бразильский сериал какой-то! Что ж, если так… Но ведь нельзя же так жить, ребята! Надо же что-то с этим делать! Не собираетесь же вы всегда по углам прятаться? – загорячилась Анюта, одновременно соскакивая со стула и бросаясь к плите на шум выплеснувшейся на огонь воды из кастрюльки. – Господи, я и забыла: мы же пельмени варим… С ума тут сойдешь с вами…

– Анна Васильевна, позвольте мне, пожалуйста! – бросилась ей на помощь Маруся. – Я сама все сделаю, вы лучше с Темкой поговорите!

Она проворно подкатилась к плите, оттеснив Анюту на свое место, начала ловко и быстро закидывать пельмени в кипящую воду, искоса наблюдая за ними добрыми круглыми глазками в обрамлении белых ресничек. «Ну точно яичко, только не простое, а золотое! – опять залюбовалась девушкой Анюта. – Сколько от нее любви и тепла исходит! Вот ведь воистину – не родись красивой…»

– А ведь Маруся права, Тем! – снова заговорила она, усевшись за стол. – Пора тебе начинать воевать за свое счастье! За любовь воевать, за собственную дорогу… А иначе нельзя. Дальше идти уже некуда…

– Так страшно, теть Нют… Где жить, на что жить? Стихами ведь не прокормишься!

– Конечно, не прокормишься! Да и ни при чем тут стихи. Чего ты на них зациклился? Стихи – это так, показатель направления… И не зря они из тебя лезут! Это твоя природа подсказку дает – надо заниматься тем, что по духу ближе, надо взращивать свое золотое зернышко изо всех сил, как Дашка недавно выразилась! А не зарывать его в чужеродной ненужности! И вообще – сейчас столько газет издается, не-ужели работу себе не найдешь? Начнешь с низов, проявишь себя постепенно… Если талант есть – он тебя сам на дорогу выведет, не сомневайся!

– А стихи все равно пусть записывает, скажите ему! – тихо подала голос от плиты Маруся, наклоняясь к Анютиному уху. – А то я все время хочу запомнить и забываю потом! Жалко же…

– Чего ты там бормочешь, Марусь? – поднял вдруг голову Тема. – Говори громче, не стесняйся!

– Да я ничего, Тем… Я про стихи твои… Вот про вчерашние, например… Как же? Сейчас вспомню… Мы в твоей машине сидели после кафе, я плакала, а ты меня успокаивал… Вот послушайте, Анна Васильевна!

Как дольки яблок Симеренко,

Чернеем душами на срезах

Под дождь, танцующий фламенко,

И плач твой – горький и нетрезвый…

– Ну скажите, Анна Васильевна, это ж придумать надо! Самое интересное, что у меня фамилия тоже Симеренко, как и у яблок… А в этих кафе мы с Темкой сопьемся скоро! Как они мне осточертели, эти кафе! Места для бездомных влюбленных!

– А Наташа что, не замечает твоего постоянного отсутствия? – удивленно спросила Анюта, перебивая Марусино бормотанье.

– Да некогда ей меня замечать! Она с мамой все время дружит! Надо же всех жен и дочерей партнеров по бизнесу обсплетничать, все интерьеры их квартир обсудить до мелочей – как бы хуже их не оказаться! Так что Наташке до моих душевных терзаний дела нет, сами понимаете…

– А Марусе, выходит, есть дело?

– А Марусе, выходит, есть…

– Ну так вот тебе и еще один ответ на еще один вопрос! На тарелочке с голубой каемочкой! Все ж на поверхности лежит, Темка! Надо только решиться в одночасье…

– Вы думаете, у меня получится? – поднял он на Анюту вмиг заблестевшие глаза.

– Да я не думаю, я знаю! С такой-то Марусей… Не всем так везет, учти. Только одному мужику на тысячу! И не надо ничего бояться, Тем! Работать надо…

– Да господи! Я бы по двадцать часов в сутки работал, если б мне хоть чуточку интересно было! Если б сумел хоть к какому-то окололитературному творчеству приложиться!

– Да ты обязательно найдешь свое место, Тем! Зачем тебе чужое на своих плечах таскать, как тяжкую ношу?

– И решайся прямо сейчас, Темка! – неожиданно громко произнесла Маруся, вылавливая шумовкой пельмени из кастрюльки. – Вот при Анне Васильевне и решайся, иначе опять перетрусишь! И даже про вещи там, про зубную щетку разговоров не заводи – мы это уже с тобой проходили!

– Так нам жить негде, Марусь…

– Найдем! У меня подруга в отпуск уезжает, вот у нее пока и остановимся! Ты пойми, дальше тянуть нельзя! Я-то могу тебя хоть всю жизнь ждать, ты же знаешь! Это тебе нельзя! Ты ж растворишься скоро, исчезнешь, растаешь, как Снегурочка…

Она вдруг остановилась на выдохе, словно поперхнулась непривычной пламенной речью и, поставив перед ними тарелки с дымящимися пельменями, без сил опустилась на стул.

– Вы ешьте, Анна Васильевна… Вы ж по-обедать пришли, а не наши семейные проблемы решать…

– А который час? – вдруг подскочила на стуле Анюта. – О боже! Неужели половина второго?! Я ж на урок опоздаю!

Она пулей метнулась в прихожую, торопливо накинула на себя пальто и, сунув ноги в ботинки, бегом бросилась вниз по лестнице, дробно стуча каблучками. «Ничего себе, пообедала! – закрываясь капюшоном от пронизывающего ноябрьского ветра, думала она, быстрым шагом направляясь знакомой дорогой. – И чего это меня так на климовские проблемы все время выносит? То Вероника меня находит вместе со своей неземной любовью, то Темкину душу из плена спасаю… И, главное, все время я Анниных мужиков бросить ее уговариваю! Все само собой на это выплывает, как будто помимо моей воли… Ты прости меня, Анна, ради бога, если можешь! От всего сердца прости… Хотя оно разве есть у тебя, сердце-то? Может, никакого сердца-то у тебя и нету…»

* * *

В обычной суете пролетели еще три обычных ее дня с их заботами, Кирюшкиным грустным вечерним молчанием, философскими ссорами по поводу Дашкиной ненавистной физики, торопливостью школьных буден от урока к уроку, от Пушкина к Толстому, от Чехова к Достоевскому… Обычные дни женского счастливого и суетного бытия с его милыми сердцу мелочами, которые кажутся иногда тусклой и серой обыденностью, особенно на фоне незаметного глазу благополучия, когда есть крыша над головой, когда дети здоровы и разумны и даже – о, счастье! – талантливы, когда можно просто взять и посидеть всем вместе на кухне, и попить зеленого чаю с медом, и посмотреть очередной дурацкий сериал по телевизору…

Аннин звонок застал ее на перемене в учительской, как обычно, врасплох, когда до начала урока остается не более двух минут! О чем можно поговорить за две минуты, интересно? Да еще с Анной…

– Ань, у меня урок сейчас! Давай я тебе потом перезвоню, а?

– Нет, поговорим сейчас! Дело срочное! Алешка из больницы сбежал, представляешь?

– Да-а-а? – только и смогла растерянно вытянуть из себя Анюта.

– Да! И сбежал именно к той девке, которая ему записку написала! Ну, помнишь, я тебе рассказывала? С любовью-морковью? Ее Вероникой зовут, помнишь?

– Ну да…

– Нюта, я ее вычислила!

– Кого?

– Да девку эту, кого! Я знаю, где она живет! Это на окраине города, в хрущобных пятиэтажках! Он у нее прячется, это совершенно точно… И ты должна со мной туда сейчас поехать! Я ж не могу никого об этом просить, сама понимаешь… Это ж позор полнейший! От Анны Климовой муж в хрущобу сбежал… К любовнице! Мы с тобой сейчас должны поехать и любыми путями выцарапать его оттуда!

– Ань, не надо…

– Что значит не надо! Ты что? Молчи лучше, не зли меня еще больше! Со мной этот номер не пройдет, понятно? Он этого еще не понял… Ну ничего, сейчас поймет! Дрянь такая! От Анны Климовой муж сбежать не сможет хотя бы физически… Собирайся, я сейчас заеду за тобой!

– Ань, не надо, прошу тебя! Я никуда с тобой не поеду!

– Прекрати, Нюта! Опять разнюнилась не ко времени! Я б тебя и не просила, да Темка, как назло, исчез куда-то! Две ночи уже дома не ночует! Загулял со своей яйцеголовой девкой, что ли? Перед Натали неудобно, ей-богу… Хорошо, хоть она сквозь пальцы на все это смотрит! Собирайся, Нюта…

– Ань, это я ему записку Вероникину в больницу принесла! Я! И оставь их в покое! Не езди никуда, Ань! Он не вернется… Ни силой, ни уговорами его оттуда уже не вытащишь…

– Постой, я что-то не поняла… Это ты?! Ты, моя подруга, у меня за спиной передаешь моему мужу письма от любовницы? Ты что, Анюта, совсем рехнулась?

– Прости, Ань! Так уж получилось…

– Да какое там прости! Ты знаешь, как твой поступок вообще называется?

– Подлость, предательство, измена… Как там еще? Назови как хочешь, Ань, я на все согласна! И еще раз прошу – прости, если можешь!

– Нет!

– Ну хорошо, нет так нет…

– Ты мне больше никто, поняла? Знать тебя не хочу! Ты умерла, нет у меня больше подруги! Все вы предатели – мелкие, злобные людишки, плебеи… Никому верить нельзя! Ползайте в своем вонючем дерьме, живите в хрущобах вонючих, жрите там овсянку с морковкой и радуйтесь своему предательству… Не хотите жить по-человечески – не надо! Пошла вон из моей жизни, поняла?!

– Анна Васильевна, что это с вами? Случилось что-нибудь? – тронул ее заботливо за плечо молодой историк. – Вы трубку уже давно просто так держите, там короткие гудки идут… У вас же урок начался, Анна Васильевна! Звонок уже минут пять как прозвенел!

– Что?! Ах, да… Спасибо…

Анюта медленно положила трубку, схватилась руками за горящие пунцовым огнем щеки, закрыла на секунду глаза, пытаясь прийти в себя. Взяв журнал и стопку тетрадей с проверенными вчера сочинениями, быстро пошла к выходу из учительской.

– Все в порядке, Анна Васильевна? – вслед ей еще раз тревожно спросил историк.

– Да, да, спасибо…

«Все в полном, абсолютно полном у меня порядке… – растерянно думала она, быстро идя по нескончаемо длинному школьному коридору. – Только что обозвали меня плебейкой, мелкой и злобной, а в остальном – все в порядке, конечно же! И за дело, между прочим, обозвали! Нет у меня права вмешиваться в чужую жизнь! Ни у кого такого права нет! Еще раз прошу у тебя, Анна, прощения…»

К вечеру неожиданно потеплело. Анюта медленно шла в синих безветренных сумерках вдоль ярко освещенных витрин расплодившихся на их улице, как грибы после дождя, магазинчиков, наслаждаясь тихой прогулкой. На душе было спокойно и радостно, как будто там, внутри, некий маленький оркестрик наигрывал себе красивую незнакомую мелодию, отчего хотелось весело и бездумно улыбаться навстречу каждому прохожему с озабоченным, уткнувшимся под ноги взглядом… Странно, почему у большинства людей всегда такие замкнутые страдальческие лица? Ведь наверняка подобный оркестрик внутри у каждого есть, она в этом абсолютно уверена! Надо просто взять и разрешить ему проиграть свою мелодию, музыку отдельно взятой человеческой души, неповторимой и прекрасной…

Зайдя в большой продуктовый магазин около дома, она накупила два огромных пакета всяческих съестных припасов, потратив половину принесенных вчера Кирюшкой с очередной халтуры денег. «Молодец, парень! – с гордостью подумала она о сыне. – И делом любимым занимается, и деньги уже сами за ним бегают, а не он за ними… И в этом и твоя маленькая заслуга есть, Анна Васильевна! – похвалила она и себя, не удержавшись. – А как же? Вовремя вывела парня на свою дорогу, вовремя ушла с нее в сторону, совсем ушла, не стала под ногами путаться, висеть на них тяжкими гирями родительского эгоизма! Так что живи теперь, Анна Васильевна, слушай свою музыку, наслаждайся…»

– Мам, а у нас очередные новости! Догадайся с трех раз – какие! – улыбнулась ей от порога Дашка, принимая перемазанными краской руками пакеты и неся их перед собой, кряхтя, на кухню. – Ничего себе, какие тяжести таскаем! Бедная, бедная наша женская долюшка…

– Какие новости-то, Даш? – крикнула ей в спину Анюта, снимая в прихожей пальто и идя за ней на кухню.

– Ну какие, какие… Обычные! Динка к нам опять приперлась! Кирюшки дома не было, я ей двери открыла, а она ка-а-к мне на шею бросится! Плачет, прям трясется вся!

– Почему?

– Да не получилось у нее там что-то с богатым замужеством, на извращенца налетела. Она пыталась мне рассказывать подробности, да я не поняла толком… Совсем от земной жизни отстаю со своими художествами, надо как-то и мне вникать в эти темы!

– Я тебе вникну! Ты маленькая еще, эта информация тебе пока не нужна. Лишняя она для тебя, как одинокий файл в компьютере…

– А лишней информации не бывает, мамочка! Ты ж мне сама это твердишь, когда речь о физике заходит!

– Ну, то ж физика…

– А какая разница? Тоже, между прочим, информация! И тоже, получается, для меня лишняя! Потому как вообще никогда и нигде не пригодится!

– Ну ладно, не заводись. Рассказывай лучше, что дальше было?

– Да ничего особенного, как всегда… – пожала плечами Дашка. – Пришел Кирюшка, увел ее сразу к себе. Они теперь в его комнате сидят, обнявшись. А Динка все плачет и плачет…

– Понятно. Ну что ж, давай продукты разберем да будем ужин готовить! Народу-то прибыло…

Звонок в дверь застал их за хозяйственными хлопотами. Бросив недочищенный картофельный клубень в раковину, Дашка кинулась на его мелодичный зов, оставив Анюту у сковородки с подгорающими котлетами.

– Мам, а у нас гости! – тут же залетела она на кухню, сияя глазами. – Дядечка Алешечка пришел! – И, наклонившись к самому ее уху, тихо закончила скороговоркой: – А с ним молодуха какая-то незнакомая, глазищи такие прекрасно-перепуганные… Мам, это кто?

– Даш, переверни быстро котлеты – сгорят! – скомандовала ей Анюта, выходя из кухни.

– Нюточка, а мы к тебе! – улыбнулся ей от порога, протягивая букет бело-розовых гвоздик, Алеша. – Не прогонишь?

– Да с чего это я такого красивого, а главное, совсем здорового мужика прогонять буду? С ума я сошла, что ли? – весело рассмеялась Анюта, принимая из его рук цветы. – Здравствуйте, Вероника! Раздевайтесь, проходите на кухню, мы там с Дашкой ужин стряпаем…

В тесной старенькой кухне тут же началась веселая суета, всегда связанная с приходом желанных гостей. Говорили и делали все и всё одновременно. Вероника пристроилась к раковине чистить брошенную картошку, Дашка со смехом повисла на шее у любимого крестного, не слушая ворчания матери по поводу не заросших у Алексея швов, а сам Алеша, как фокусник, выдернул из-под полы бутылку с шампанским и открыл ее с шумом, обдав их под дружный визг короткими брызгами.

– Дашуня, тащи быстрей бокалы – гуляем, девочки!

– Как приятно на тебя счастливого смотреть, Алешка! Как давно я тебя таким не видела! Отвыкла даже… – улыбнулась ему Анюта. – Как ты себя чувствуешь-то? Сбежал-таки из больницы, я знаю…

– Простое человеческое счастье творит чудеса, Нюточка! Я ж тебе говорил! Загнулся бы там обязательно, если б не сбежал! А ты мне не верила…

– Ну ты ж понимаешь, не могла я тогда…

– Да ладно, забыли!

– Ты с Анной поговорил уже?

– Поговорил…

– И… что?

– Да ничего! Ты ж ее знаешь! Сплошные угрозы и амбиции, и хлопанье кнута… Давно надо было мне уйти, а я, дурак, от этого кнута все уворачивался, чудеса ловкости проявлял. Да ладно! Давай не будем об этом больше! Ты мне лучше скажи – про Темку хоть что-нибудь знаешь?

– А что такое?

– Да он же пропал, поганец! Нигде его нет! На фирме Анниной объявил, что уходит, дома жене тоже сказал, что никогда не придет больше, что все ей оставляет – даже зубной щетки с собой не взял! И сотовый у него отключен…

– Ну что ж, значит, так надо, Алешенька! Молодец, Темка! Решил-таки начать новую жизнь! Дай бог, дай бог… И ты от него отстань, пусть он сам живет, как хочет, ладно?

– Да я-то что, я только рад буду… Беспокоюсь за него просто. Он же такой впечатлительный, не от мира сего! Ему ж помочь надо…

– Дядечка Алешечка, а у меня Марусин сотовый, по-моему, сохранился! – не растерялась Дашка. – Она-то уж точно знает, где его искать! Сейчас в мобиле пороюсь и найду! Хотите?

– Давай, малыш! Выручай крестного!

– Даш, а ты что, в курсе была, что Темка тут с Марусей бывали? – тихо спросила рванувшую с кухни Дашку Анюта, чуть придержав за руку.

– Ой, ну конечно же, мам! Глупая ты какая… – пожала плечами Дашка, выбегая из кухни. – Сразу же видно было, что он с Наташкой жить не сможет! Слабо ей из холодной лягушки в царевну превратиться! Вот Маруся – та царевна и есть, хоть и не красавица…

Вернулась она через минуту, протянула Алексею свой мобильник:

– Вот! Я ее набрала уже! Говорите! Маруся ответила…

– Здравствуй, Маруся… – осторожно проговорил в трубку Алексей. – Да, это Алексей Иванович, правильно… А Темка… Ага, давай… Привет, сын! Ну ты что? Ты как? Я? Я у Анюты сейчас… Хорошо, жду…

– Они сейчас приедут, девочки! – объявил он, нажимая на кнопку отбоя. – Анют, ты не против, надеюсь?

– Да почему я должна быть против? Ты что, Алеш?

– Неудобно как-то… Врываемся всем семейством без спросу – нате вам, хотим навеки поселиться… А Кирюха где? Хочу его еще за шампанским послать. Кирюха! – громко крикнул он в пространство квартиры.

– Ой, не надо, Алеш, он там с Диной…

– Ну и что? Пусть вместе и сходят, раз так неразлучны!

– Привет, дядь Алеша! – нарисовался тут же в дверях кухни улыбающийся Кирилл. – Чего буяните? Куда меня послать хотите? Надеюсь, в приличное хоть место?

– Да более чем – за шампанским! Сходишь, будешь другом?

– А то! Схожу, конечно! Динка, собирайся, мы в лавку идем! – крикнул он в сторону своей комнаты, повернув голову. – А Темка с Марусей где? Только их для полного счастья и не хватает! И вообще, чего это вы меня не знакомите? – протянул он руку засмущавшейся Веронике. – Я Кирилл, очень приятно…

В прихожей снова залился нетерпеливой трелью дверной звонок, словно прося как можно быстрее впустить страждущих на эту бедно обставленную, с протертым до основания линолеумом, но такую счастливую в суетящейся простоте человеческого счастья кухню…

– Ну что, колобок? – приветствовал вошедшего Темку, улыбаясь, Алеша. – Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел? От меня-то чего прячешься, а?

– Да не прячусь я, пап! Времени просто нет – мы квартиру с Марусей ищем! А это такая проблема, оказывается… Нам ведь подешевле да поскромнее надо – денег-то в обрез…

– А у матери что – не хочешь взять?

– Нет!

– А она знает, что ты решил новую жизнь начать?

– Знает. Я ей письмо написал. Большое такое – целая повесть получилась! С объяснениями, извинениями, просьбами о прощении…

– Алеш, так мы же можем потесниться… – тихо встряла в их разговор Вероника, робко из-за его спины разглядывая Темку с Марусей. – Ребята ведь могут и у нас пожить!

– А что? И в самом деле… – задумчиво произнес Алеша, обнимая ее за плечи. – Познакомьтесь, кстати. Это Вероника, моя новая жена… А это мои дети – Темка с Марусей…

– У нас квартира хоть и неказистая, но все же трехкомнатная! – будто оправдываясь, тихо проговорила Вероника. – Места всем, я думаю, хватит! В тесноте, да не в обиде…

Вошли на кухню раскрасневшиеся от быстрой ходьбы Кирилл с Диной, неся в руках бутылки с шампанским. Дружно и с шумом стали усаживаться за стол, Дашка побежала в комнату за недостающими стульями…

– Мам, тебя там к телефону… Иди в комнату, я трубку сюда не понесла… – будто извиняясь, шепнула она на ухо Анюте.

– Да! Слушаю! – по инерции радостно закричала она в трубку и тут же без сил опустилась на диван, услышав хриплый, проплаканный насквозь Аннин голос.

– Нюточка, ты можешь сейчас ко мне прийти?

– Нет, Ань, не могу…

– Приходи, мне очень плохо, Нют! Темка такое письмо написал – меня как током пробило! Нют, скажи мне, неужели я и впрямь такая жестокая мать? Я ведь ему только хорошего хотела… И потеряла! Всех потеряла! Вчера и к Алешке тоже съездила, одна… А он, ты знаешь, другой совсем! Я его таким и не видела никогда! За дверь меня выставил в два счета, представляешь? Все мои команды для него – пустой звук… И Темка вот тоже… Ради кого я старалась, скажи?!

– Да ради себя, Ань… Для себя старалась! Чужой душой завладеть невозможно, даже ей всяческих благ при этом желая! Всем на свете можно завладеть, а душой человеческой – никогда! Она дороже и бесценнее всех бриллиантов мира, вместе взятых, понимаешь? И ты прости им, что сбежали! Они по-другому не могли, они души свои спасали…

– Ой, да хватит тебе, блаженная! Нашла время жизни учить! Слышала я твои песни уже миллион раз! Я ведь у тебя не ума-разума прошу, я сочувствия и поддержки прошу! Плохо мне, понимаешь? Одна я осталась… Голову, как обручем, давит! Не могу я одиночества переносить, просто физически не могу! Приходи ко мне, Анют… Ну хочешь, я тебе свои новые серьги с бриллиантами подарю? Помнишь, в прошлый раз показывала? Приходи, забирай…

– Да на фига мне твои серьги сдались, Анна?! Чего ж ты меня не слышишь совсем? Не могу я к тебе сейчас идти, не могу!

– Прости меня, Нют… Прости, пожалуйста! Я больше никогда тебя ни о чем не попрошу – только сегодня, сейчас, в самую тяжелую минуту… И мужа, и сына потеряла… И еще чего-то, сама не поняла еще… Приходи, а?

Анна заплакала уже навзрыд, тяжко и горько, будто перекатывала в себе огромные железные валуны, которым перекатываться внутри нее было страшно неловко, неудобно и непривычно, ведь железная леди Анна Климова не плакала никогда, даже в самые критические минуты своей жизни…

– Ну хорошо, Ань! – выдохнула, сдаваясь, Анюта. – Подожди, я скоро…

Она нажала на кнопку отбоя, посидела минуту, глядя в темное ноябрьское окно, и совсем уж было собралась встать с кресла, как телефон вдруг зазвонил снова.

– Да… – устало произнесла она в трубку.

– Анют, это я… Здравствуй…

– Здравствуй, Борис… – застучало в голове и тут же скатилось куда-то в пятки сердце. – Слушаю…

– Нюточка, можно я приду сейчас, а? Только не спрашивай ничего, ладно? Я просто замерз без тебя и устал… Понимаешь?

– Да, Борис, понимаю…

– Давай будем считать, что этих двух лет и не было вовсе! Я просто вышел в дальнюю булочную и сейчас вернусь! Забудем, ладно?

– Нет, Борис… Нет! Забывать я ничего не умею. Нельзя из жизни ничего выкинуть, ни плохого, ни хорошего, оно все нам необходимо… Забывать я не умею, я прощать умею, слава богу! Ты же меня знаешь… Приходи, я жду. Мы все тебя ждем, приходи!

– Спасибо, Анют…

Она медленно поднялась с кресла, прошла на кухню. Встала в дверях, опираясь руками о косяки, молча любуясь открывшейся милой сердцу картиной. Вот сидят ее чудные талантливые дети, вот ее друзья, такие близкие и светящиеся от обретенного счастья, а вот дети друзей… Сидят, стихи Темкины слушают…

Вытекла с деревьев осень плачем,

Листопадом рухнула у ног.

Слышите, как зимний всадник скачет?

Город ожиданием продрог…

Ишь, как чешет! Как по писаному… А про Анну уже и не помнит никто! Ну почему, почему она должна уходить из этого тепла, уходить в продрогший ожиданием Темкиного зимнего всадника город и выпадать, хоть и на время, из этой общей картины, где есть и у нее свое законное, богом данное место? Почему?! Так не хочется…

– Даш, сейчас папа придет… – тихо произнесла она, перебивая Темку. – Вы его тут кормите пока, я скоро…

– Совсем придет? – радостно распахнула ей навстречу синие глаза Дашка.

– Конечно, совсем! – улыбнулся понимающе Кирилл, обнимая рукой за плечи притихшую Динку. – Правда, мам?

– А ты куда? – снова повис в воздухе тяжелым комочком Дашкин вопрос.

– Анют, а куда ты, в самом деле? – удивленно наблюдая за тем, как она нехотя, шаг за шагом отступает в прихожую, спросил Алеша.

– Я скоро, ребята… Я ненадолго… Я совсем, совсем ненадолго – и к вам…

«Ну кто, кто мне объяснит, почему я все-таки с ней дружу?! – уже в сотый раз, наверное, за последние сорок лет задавала она себе ставший риторическим вопрос, идя знакомой дорогой и быстро выстукивая каблуками по стылому асфальту. – Мы такие абсолютно разные, прямо противоположные… Почему я сейчас все бросила и снова бегу к ней? Может, потому, что в глубине души всегда жалела ее? Или потому, что сидящий во мне маленький оркестрик этого требует – чтоб я делилась его музыкой с Анной, которая ее в себе не слышит и слышать не может? Просто живет без музыки в пустоте и холоде, потому и вынуждена гоняться за миражами, ломая на своем пути человеческие судьбы? Не хватает на всех, видно, оркестриков… Сейчас поговорим, разберемся… Ты прости меня, Анна, что так не хочу к тебе идти! Прости… Я иду к тебе, Анна…»

Content

Вера Колочкова
Из жизни Ксюши Белкиной

Из жизни Ксюши Белкиной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Прости меня, Анна