Максим Кабир

Пиковая Дама

Черный обряд

1

Ветка клена скребла по подоконнику жалобно-жалобно. Цокала о стекло, словно о чем-то предупреждая. Из гостиной лились веселые беспечные голоса, тренькало мелодично — Матвей перебирал струны акустической гитары. Наигрывал что-то бодрое. Но Ане казалось, будто от друзей ее отделяет немыслимая пропасть: километры темного коридора. И она поседеет в лабиринте огромной выхолощенной квартиры, прежде чем вернется к остальным.

Распаляя богатую фантазию, протяжным скрипучим зевком затворилась туалетная дверь. Затих, булькнув, гулкий бачок. Аня застыла в размазанном шлепке света. Лампочки здесь были бессильны противостоять могущественной темноте. Сколько бы энергии они не производили, их смелость, сумасбродная отвага, измеряемая в киловаттах, испарялась перед духом квартиры: маленькие рыцари-лампочки постоянно гибли, словно поедаемые драконом, обитающим в щелях, в углах, гнездящимся на пыльных антресолях. Но про антресоли Аня старалась не думать.

Она переминалась с ноги на ногу в световой лужице, натекшей из ванной. Кухня — самая обыкновенная, напичканная современной техникой — белой, гладкой, блестящей, — сейчас превратилась в мрачное обиталище теней. Вон высокий бесплотный визитер притаился за чуть шевелящейся занавеской. Голубая ткань вздымается и опадает в такт с его дыханием. Вон тень-кот вальяжно курсирует по полке, хотя у Рюминых нет котов. Аня мечтала о питомце, но мама отказывалась наотрез. Ссылалась на аллергию. Чистой воды вранье.

Лысый клен покачивался в блеклом прямоугольнике окна. Тыкался в карниз. Ветер бодал стеклопакеты. Была ранняя весна, холодная и враждебная.

Аня стиснула кулаки, напомнила себе, что она давно не ребенок. Семикласснице зазорно бояться собственной квартиры — даже такой угрюмой и бессмысленно большой. А после того, как папа съехал от них, квартира увеличилась вдвое, разрослась непомерно. И вместо папы завелись слепленные из сгустков темноты квартиранты. Таинственные соседи, прячущиеся от глаз.

Вот почему, узнав, что мама опять уезжает по своим чертовски важным антикварным делам, Аня позвала гостей. Было невыносимо куковать тут одной, когда мимо межкомнатных дверей крадутся тени, когда петлистые силуэты возникают на потолке, а мысли об антресолях назойливо лезут в голову.

Аня твердила, что это просто подъемный кран моргает маячками, двигает стрелой снаружи. Просто сквозняк колышет занавески, просто дерево царапает мокрую карнизную жесть. Привидения бывают только в кино и в книгах.

«Ты должна помогать мне», — говорила мама устало.

И она не обременяла маму глупыми тревогами.

Аня лишь надеялась, что пока она мнется у туалета, гости переключились на другую тему. Перестали обсуждать штуки, которые пугают и днем, а уж поздно вечером… среди маминого старинного барахла…

Кран обронил в мойку каплю. Загудели печально трубы. Ветер выл, продувая каркасы соседних недостроенных зданий — скелеты, торчащие в голом поле. Сверху микрорайон походил на груду вымерших великанов, чья плоть истлела, оголив бетонные кости.

Вообще-то Ане нравилась кухня. Иероглифы на духовке, белоснежный японский холодильник. Новые вещи, а не старье, которое мама покупала втридорога. Все те тумбы, обветшалые столики с шахматными квадратиками на столешницах и ящичками для ферзей и пешек, плетеные детские колыбели (дети, агукавшие в них, давно выросли, постарели и умерли)… За антиквариатом тянулся шлейф чужих историй. Не всегда приятных. Их уголки были отбиты, позолота осыпалась, червоточины испещрили дерево. Иные предметы появлялись и пропадали, перепроданные. Иные задерживались, и папа умолял арендовать помещение и складировать их там или свозить на дачу с глаз долой.

Но мама не слушала, а на дачу в итоге уехал отец. В ЗАГС, а потом — на дачу. У него там и водопровод, и газ, и ванна, и четвертый «PlayStation». Куда лучше, чем жить в музее.

— Что это за рухлядь? — ужасался папа очередной покупке.

— Сам ты рухлядь, Антон, — парировала мама. — Это парадное ложе. Девятнадцатый век! И ты за полгода не заработаешь в своей мастерской столько, сколько оно нам принесет.

Аня вздохнула. Прислушалась. Смех, бренчание гитары. Нормальные разговоры, возможно, о сериалах «Марвел», аниме или о «Евровидении».

«Трусишка», — укорила она себя.

Погрозила пальцем клёну, оставив включенным свет в ванной, посеменила на звук голосов.

Мама скептически относилась к великовозрастным друзьям Ани, но к чему мама не относилась скептически? Ах да, к парадному ложу и задвижной кровати для прислуги. Будто несколько лет разницы имели какое-то значение. Будто Кате неинтересно с Аней. Еще как интересно! И любую беседу она в силах поддерживать. Ровесники скучные, а со взрослыми ребятами есть о чем поболтать. И здорово же, что пока мама путешествует по нудным аукционам, охотится на раритетную мебель, Аня может скоротать вечер с умными и веселыми соседями.

— Мы переживали, что ты заблудилась, — лопоухий Чижик перевел на Аню глазок камеры. Про Чижика мама не знала — достаточно ей было одиннадцатиклассника Матвея и Кати, вообще студентки техникума. Чижик слыл раздолбаем, его даже в полицию забирали зимой, за то, что исследовал окрестные стройки. Достали горяченького с шестого этажа обледеневшей коробки. А Аня считала Чижика классным и смешным.

— Снова снимаешь? — Аня показала мобильнику язык.

— Для моего блога, — пояснил Чижик. — Это у нас Анька, хозяйка музея. Зацените, чуваки. — И Чижик, для подписчиков, коих набралась уже сотня-другая, повел камерой по антиквариату.

Гости скучились в центре просторной комнаты. Люстра под высоченным потолком цедила неяркий свет, фаршировала гостиную обязательными вездесущими тенями. Матвей и Чижик сидели на полу, красавица — на тосканской тахте. Вокруг них дыбилась, горбилась, пылилась воплотившаяся в деревянных чудовищ история. Лакированные, золотистые, почерневшие от времени, отремонтированные и нуждающиеся в ремонте кушетки, мередьены, кресла-бержеры и кресла-сундуки. Мамина гордость и главный доход Рюминых. Порой Аня задавалась вопросом, не эти ли колченогие уродцы изгнали отца из дома? Не потому ли он ушел год назад, что, вкалывая в поте лица, получал копейки, особенно если сравнивать с маминым доходом?

«Какому мужчине, — думала смышленая Аня, — приятно зарабатывать меньше жены? Да никакому!»

И то, что Рюмины жили в непомерно огромной квартире, в новенькой высотке в расширяющемся перспективном микрорайоне, — это заслуга мамы. Мамы и ее виндзорских кресел, а не папиного старания.

— Это что? — Чижик указал на ящик, драпированный шелком, увитый виноградным узором.

— Шкафчик для Библии, — сказала Аня, устраиваясь возле Кати. Она поднаторела в таких вопросах, хоть сейчас на аукцион.

— И что, — спросил Матвей, — это правда стоит больших денег?

— Правда. — Аня поджала под себя ноги. — Ему сто пятьдесят лет. А тому зеркалу — все двести.

Старшие друзья осмотрели с уважением метровое зеркало в раме из дуба. Оно стояло на длинном приземистом комоде. Узкое, напоминающее окно-бойницу. Орнамент рамы имитировал дорические колонны — Аня нахваталась от родительницы мудреных терминов. Мама ведь только о мебели и говорила. Денно и нощно.

Амальгама была темной, какой-то противно грязной, сальной, в мушках, словно мелкие насекомые забились под стекло и дружно подохли. Вверху зеркало растрескалось, разделилось на ячейки. Зигзагообразная трещина змеилась вдоль рамы до нижней части. Разбивала надвое отраженный шкаф — коричневый шкафище с мраком и пылью внутри.

— Тебе не бывает здесь страшно? — вдруг спросила Катя.

— Нет, — быстро ответила — соврала — Аня. Не хватало прослыть малолеткой, верящей в бабаек. — Чего бояться? Хлама?

— Ну, — Катя покосилась на громаду шкафа, — я в детстве думала, в гардеробе живет тролль.

Ане нравилась Катя. Искренняя, напористая, не лезущая за словом в карман. Одновременно и пацанка, сорвиголова, и барышня, которая ловко использует эффектную внешность себе во благо. Аня даже волосы стала зачесывать так же, как подруга. Радовало, что Катя — восемнадцатилетняя! — общается с ней на равных.

— Почему тролль? Почему не хоббит? — осклабился лопоухий Чижик.

— Хоббит у нас один, — сказала Аня. — И это ты.

— Не буду спорить. — Чижик задрал штанину, обнажая волосатые икры.

За стенами монотонно подвывал ветер, приносил из степи мелкий сор. Лунная четвертинка висела над долгостроем.

— Мы говорили о Пиковой Даме, — напомнил Матвей.

Аня, к марту перечитавшая всю литературу за учебный год и заглядывавшая уже в школьную программу восьмого класса, проявила интеллект:

— Это повесть Пушкина, да?

— Нет. — Катя сверкнула жемчужными зубками. — Мы про настоящую Пиковую Даму.

— Настоящую?

— Расскажи ей. — Матвей окунул пятерню в свои золотистые кудри. — Она не из пугливых.

Аня уставилась на Катю. Фраза польстила ей. Теперь главное — соответствовать. Даже если будет страшно.

— Слышали, — начала Катя под прицелом чижиковской камеры, — что дама пик в карточной колоде ассоциируется с несчастьем? Это не случайно. Пиковая Дама существует, и ее можно увидеть.

Выходит, тема не сменилась, зря Аня пережидала в туалете, считала секунды. От дурацкого Слендермена, от сатанистов и маньяка из Лесополосы перескочили к какой-то там Даме. Аня догадывалась: чтобы пощекотать нервы. Вот зачем папа вечерами играл в компьютерные игры — из комнаты звенела страшная музыка, рычали свирепые монстры и бухали гранаты. Взрослые находили в жутких историях сомнительное удовольствие, Ане недоступное. Что хорошего — бродить по населенному мутантами лесу, пускай и состоящему из пикселей? В километре от микрорайона есть реальная роща, не лучше ли погулять там с дочерью, собрать гербарий, покормить белок?

Слендермена выдумали на интернет-форуме. Сатанистами считали невинных подростков с пирсингом, шатающихся по заброшкам. А пресловутый Зверь Лесополосы мотал тюремный срок далеко на севере. Аня понимала все это, но фантазия оживляла истории, и они входили в сговор с тенями.

— Расскажи ей про самоубийцу, — сказал Чижик.

Катя смерила Аню внимательным взглядом, словно убеждалась, что та достаточно взрослая. Комод-саркофаг простер к молодежи могильную тень. Комочки пыли шевелились в щелях.

— Чувак один, студент… вызвал ее у себя в ванной. Сначала услышал шаги, скрип ножниц. Знаете, таких портняжных… — Катя продемонстрировала на пальцах длину лезвий. — Потом женщина во всем черном появилась. Прямо в зеркале…

Друзья внимали негромкому голосу, затаив дыхание. Чижик целился мобильником. Матвей переводил взор с Кати на Аню. И Ане сделалось неуютно — ладно бы на кухне говорить о потусторонних женщинах. Там холодильник, соковыжималка и пароварка. Хорошие современные вещи. Но в гостиной… где древнее зеркало отражает древний шкаф… Где теней больше, чем предметов, которые могут их отбрасывать… где антресоли…

«Не будь ребенком, — отчитала себя Аня. — Если хочешь, чтобы они дружили с тобой».

— И чего? — поторопил Чижик.

— Ничего. — Катя пододвинулась вперед, светлые волнистые локоны зашторили серьезное лицо.

«Вот и хорошо, что ничего», — подумала Аня, ерзая.

Ей хватило баек про маньяка, душившего невинных детишек.

— Сначала ничего, — сказала Катя многозначительно. — Но дальше… каждый раз, как он в зеркало смотрел… она смотрела на него. Женщина в черном. Она ему волосы отстригать стала. — Катя разрезала воздух указательным и средним пальцами. Чик. Чик. — Несчастье приносить.

Аня облизала губы.

— Парень реально на стрем подсел. Кому ни рассказывал эту историю, все над ним смеялись.

«По-моему, ничего смешного».

На полу между мальчиками и тахтой стояли чашки с пепси, блюдца с горками чипсов. Ане захотелось картошкой загрызть вкрадчивые слова подруги, газировкой смыть горечь. Но она опасалась, что рука, потянувшаяся за чашкой, будет дрожать, и сцепила похолодевшие пальцы.

— Родаки как родаки, — сказала Катя. — Не поверили, ясное дело. В психушку отправили. Врачи диагностировали вялотекущую шизофрению. А закончилось тем, что он наглотался жидкости, которой трубы прочищают. Сжег горло и умер.

— Гонишь, — сказал Чижик восторженно.

— Гонишь ты, — парировала Катя. — Шкурку под одеялом.

Аня не поняла, про какую шкурку идет речь. Матвей улыбнулся — хорошая, добрая у него улыбка, — отметила Аня. Лишь бы не думать про эффект, который может произвести на человеческий организм средство для устранения канализационных засоров. В ванной стоит синяя бутылка с изображением мультяшного крота.

— Это же страшилка пионерская, — сказал Чижик. — Как про жвачного монстра или гроб на колесиках.

Такие страшилки Аня знала, и они ее не пугали.

— Проверить — проще простого, — сказала Катя.

— Как? — спросил Матвей.

Для Ани в этот момент комната стала еще больше. Гигантская пещера со сталактитами и сталагмитами тьмы — и горстка людей жмется на крохотном освещенном пятачке. А если электричество отключится, как частенько бывало? Если во мраке кто-то коснется плеча? Завизжит она? Ой, еще как завизжит.

— Друзья, — обратился к подписчикам блогер Чижик, — записывайте рецепт.

— Нужна помада, — сказала Катя. — Помадой рисуешь на зеркале дверь и от двери лесенку. Свечку ставишь и три раза говоришь: «Пиковая Дама, приди».

Матвей потер руки. Его глаза горели.

— Пробовать будем?

— Слова не мальчика, но мужа, — воодушевился Чижик. Перевел камеру на себя. — Друзья, сейчас вы станете свидетелями удивительного и чертовски опасного эксперимента. Подписывайтесь, ставьте лайк и бейте в колокольчик, чтобы ничего не пропустить.

Камера снова вперилась в девочек. Подписчики смогут насладиться побледневшим лицом Ани.

Тахта скрипнула. Отозвались скрипучим хором половицы.

— Давайте не будем, — сказала Аня. — Давайте лучше клипы посмотрим. У «Ленинграда» вышел…

— Я думал, ты тут самая смелая, — сказал Матвей.

Под ложечкой засосало. Матвей, Чижик, Катя, камера с подписчиками — все смотрели на Аню. Она колебалась.

— Я…

— Вот и умница, — хлопнул в ладоши Матвей. — Тащи сюда свечку.

* * *

Свеча — толстая, новая, красная — нашлась в ящике. Мама держала на случай перебоев с энергией.

«Страшилка, — думала Аня, наблюдая за приготовлениями. — Гробик на колесиках».

Аня собиралась вручить свечу друзьям. Катя чиркнула спичкой — голубое пламя коснулось фитилька, и над воском распустился оранжевый язычок. Аня опешила со свечой в руках.

— Не дрейфь, — подбодрил Чижик, фиксируя происходящее на мобильник.

— Кто дрейфит? — фыркнула Катя, — да она смелее тебя в тысячу раз. — Да, Ань? — Катя подмигнула.

— Да, — твердо заявила Аня.

Она отринула нелепые детские страхи и повернулась к комоду. Вторая свеча загорелась в обрамленном колоннами вертикальном окошке. Друзья встали за спиной. За ними встал непробиваемой стеной мрак. Гостиная сузилась до моргающего кокона, уместившего четверых ребят, но Аня чувствовала порами просторы, таящиеся вне светового круга. Населенные просторы, урчащие антресоли.

Мама ехала со столичного аукциона, везла очередное старье эпохи гороховых царей. Папа пил пиво на даче и отстреливал компьютерных вурдалаков. А Аня была одна. С друзьями рядом, но абсолютно одна в полумраке.

Косая трещина расщепила его силуэт. Мушки и сколы искажали картинку. А вдруг зеркала обладают памятью? И люди, прихорашивавшиеся перед ними, оставляют внутри кусочек себя — так одежда, цепляясь за колючки, оставляет лоскутья болтаться на ветру. Умершие люди… потускневшие призраки…

Дублер смотрел из зеркала сосредоточенно. Пламя искрилось в глазах, наполняло их желтым светом. Лицо восковое — дурная копия настоящего Аниного лица. И позади — смутные фигуры, одна из которых сует серебристый патрон и говорит:

— Рисуй.

Аня не шелохнулась, зачарованная гладью амальгамы.

— Мелкая, рисуй, — голос Матвея.

— Знаете, я не буду.

— Ань, мы договаривались.

«Любопытно, когда именно?»

— Ты че, зассала?

Аня не удивилась бы, прозвучи этот вопрос из уст вредного Чижика. Но Чижик молча снимал. Спрашивала Катя. Может, не такая она и хорошая, Катя эта? И зря Аня соорудила такую же, как у Кати, прическу? Может, они вовсе ей не друзья? Просто негде собираться в пятницу вечером, вот они и пришли к ней — малой дурехе?

«Прекрати», — устыдила себя Аня. Словно зеркало диктовало мысли. Словно двойник думал за нее.

Аня взяла у Кати помаду. Решительно подняла руку, как художник кистью — примерялась к холсту. Чем скорее справится, тем скорее они вернутся к чипсам. Врубят музыку. Забудут о дурацких и совсем-совсем невеселых ритуалах.

Багровая полоса пролегла параллельно трещине. Росчерк вниз, вправо, вверх. Плечо ныло. Сзади Катя и Чижик переглянулись и ладонями прикрыли ухмылки. Веселые чертики плясали в их глазах. В глазах Ани плясали свечные языки. Вылизывали голубую радужку. Она не обращала внимания на старших. Она творила. Соединила линии, нарисовала схематическую дверь. Жирная точка в прямоугольнике: дверная ручка. От левого нижнего края неровная гармошка лесенки. Помада лоснилась. Пламя свечи озаряло царапины на амальгаме.

Аня убрала руку, посторонилась, оценивая результат. Опустила помаду на комод.

Она пожалела, что выбрали именно это зеркало, а не обычное, дешевое, современное, висящее в ванной. Трещины дробили подрагивающий портрет и засасывали взор в черную зыбучую топь.

Катин дублер крутил между пальцев спичечный коробок. Чижик снимал. Матвей и вовсе исчез в темноте. Завидовать ему или нет?

— Пиковая Дама, приди.

— Громче, — шепнула Катя.

Язык разбух во рту. Горло пересохло, а подмышки взмокли. В застенках гудел, пел тоскливые песни ветер. Дребезжали водосточные трубы. Дом будто не торчал в звездное небо среди недостроенных сородичей, а болтался в невесомости, в безбрежном нефтяном океане, в космосе без конца и края.

— Пиковая Дама, приди!

Пламя зашуршало, поедая парафин. Теплое капнуло на запястье.

— Пиковая Дама, приди.

Все. Сказала. Гасить свечу, отвлечься от скрипов и шорохов.

Но Аня продолжала таращиться в зеркало. Где-то за пудрезами и дорожными сундуками заскрипело. Протяжный неприятный звук.

«Там кто-то ходит, — подумала Аня. — Ходит в тенях, высоко задирая ноги».

Чижик и Катя крутили головами, но Аня словно прилипла к зеркалу.

Смотрела, смотрела, смотрела.

Дверь отраженного шкафа медленно открылась. Хоронившаяся темнота просочилась в комнату и задула ледяными губами свечу. Пахнуло дымком. Заскрипели петли.

Катя вскрикнула.

2

В ванне клубился густой пар. Матвей отдернул шторку, зазвенев колечками, и ступил на жесткий резиновый коврик. От горячего душа тело румянилось. Из-за дверей доносился галдеж телевизора. Мама выпила традиционный бокал вина и дремала под какое-то вечернее шоу.

В запотевшем зеркале мелькал размытый дымчатый силуэт. Матвей вытерся полотенцем и придирчиво обнюхал себя. Чертыхнулся. Запах въелся в кожу: прогорклый запашок ветхости и сырости, сгнившей материи. Он пропитался этой вонью, кукуя в затхлом шкафу Аньки. Сидел там, глотая пыль, пока она читала идиотское заклинание.

Идея разыграть Аню принадлежала Кате. Нет, и Кате, и Матвею нравилась симпатичная семиклассница. Но субординация есть субординация. Деды обязаны приструнивать духов, как в армии. Ляпнула Анютка, что ничего на свете не боится, — получай и не зазнавайся. Стоило больших усилий сохранять серьезные мины, не лопнуть от смеха при виде выпученных глазищ мелкой. Потом даже стыдно было, что девчонку едва ли не до инфаркта довели, но таковы правила истинной дружбы. Цитата: «Друзья должны держать ухо востро». Конец цитаты.

Ухмыляясь, Матвей выудил с полки мамин дезодорант и щедро опрыскал себя. Чихнул, обнюхал плечи. Вроде бы получше.

По зеркалу прыгала темно-зеленая точка: муха. И чего ей не спится ранней весной? Матвей приблизил руку к прыткому насекомому, хлопнул резко. Ладонь не почувствовала ничего, кроме влажной поверхности амальгамы. Матвей убрал руку и нахмурился. Муха сидела внутри пятипалого отпечатка, изумрудная, толстая, с прожилками на трепещущих крылышках.

— Ну я тебя! — Матвей хлопнул снова, не дал злодейке упорхнуть. — Допрыгалась, зараза?

Он приподнял ладонь.

Муха безмятежно сидела на своем месте.

Матвей вспомнил ни с того ни с сего: летом умерла бабушка и зеркала в доме завесили вуалями. Мама запретила снимать ткань, говорила, что в течение девяти дней после смерти душа человека витает на земле, а зеркала становятся вратами в потусторонний мир. Заглянешь случайно и увидишь покойника. Матвей смеялся над суевериями. Двадцать первый век, айфон, «Тесла» и Илон Маск, а тут средневековая ересь. Мама была непреклонной. И ладно бы зеркала — она каждую отражающую поверхность задрапировала, даже монитор компьютера. Оставила Матвея без «Доты» на девять долгих дней. Приходилось играть украдкой и украдкой отгибать ткань, чтобы выдавить прыщик или сбрить с подбородка пушок.

— Эй, — неуверенно пробормотал Матвей.

Муха взлетела, но не вперед, к Матвею, а назад — внутрь зеркального пространства. Точно существовало только отражение насекомого, но не оно само.

Матвей оглянулся, выискивая в ванной странную муху.

— Чушь, — буркнул он. — Спряталась.

Прошуршал шторкой, поморгал.

Это из-за пара. И из-за маминых, а потом и Катиных баек.

Не бывает никаких врат. Как не бывает Пиковых Дам, Кровавых Мэри и Кэндименов. Сказки для доверчивой детворы. Для Аньки.

Матвей показал отражению средний палец. Завернулся в полотенце и вышел из ванной.

За притворенными межкомнатными дверями транслировали телевикторину.

— Именно это вещество монах-францисканец Джон Пекам наносил на стеклянные зеркала.

— Серебро, — мама вслух отвечала на вопросы.

— Верно, — сказал ведущий. — Это олово. Самое дорогое зеркало, хранящееся сейчас в Лувре, принадлежало…

— Людовику Четырнадцатому, — сказала мама.

— Марии Медичи, конечно, — сказал ведущий. — Муранские зеркала…

Матвей скользнул в спальню и прикрыл дверь, заглушая звуки телевизора. Скинул полотенце, достал из гардероба банный халат. Сел за компьютер. Зажужжали гитары, «Гансы» запели «Ноябрьский дождь». Он кликнул на ярлычок браузера.

Свежее сообщение от Чижика.

«Анька откладывает кирпичи». Прошел по ссылке, улыбнулся.

Бледное Анино лицо расплывается в старинном потрескавшемся зеркале. Позади борются со смехом Катя и Чижик.

«Пиковая Дама, приди».

«Надо же, поверить в такую чепуху»…

«Громче!» — командует Катя на видео.

У ролика уже десять просмотров.

«Пиковая Дама, приди».

Матвей повозил мышкой. Периферийным зрением уловил движение в воздухе. Мечущуюся точку справа. Муха прошмыгнула следом в комнату и летала у распахнутого шкафа-купе.

Матвей нашарил глянцевый журнал, скрутил трубочкой и привстал.

— Цыпа-цыпа-цыпа…

Гитарное соло Слэша оборвалось, будто с патефонной пластинки соскочила игла. Из колонок скрипело, дул ветер. Муха спикировала в гардероб.

«Пиковая Дама, приди», — в третий раз сказала Аня.

Пискнув роликами, дверца шкафа проехалась по направляющей, захлопнулась — и в ростовом зеркале отразилась спальня.

Матвей с журналом.

И женщина в черном.

3

Аня щелкнула рукояткой — газовая горелка расцвела лепестками огня. Сине-красный мотылек затрепетал под брюхом чайника. Аня бросила в чашку пакетик, отвернулась к окну. Мартовское небо было нахохленным и угрюмым. Солнце спряталось за пепельными облаками. Каркасы недостроек оккупировали вороны. Из цементных бассейнов торчали штыри арматуры, танцевали растяжки на ветру. Редкие прохожие брели к жилым домам, розовым и опрятным среди грубых серых заготовок. Рекламный щит обещал к осени гипермаркет и развлекательный центр с 3D-кинотеатром, но пока весенние дожди омывали неряшливые остовы, взрыхляли грязь вокруг новенькой детской площадки. С высоты пятого этажа Аня видела собачников на пустыре, даму в красном пуховике, толкающую коляску. Видела траурные полчища ворон над крышами.

Трель звонка оторвала от созерцания пейзажа. Мама! С конфетами и, возможно, книгами. Недавно Аня добила «Гарри Поттера» и требовала новых приключений.

Но в подъездных сумерках стояла не мама. Матвей. Запыхавшийся, будто не воспользовался лифтом, а бежал по лестнице с четырнадцатого этажа. Растрепанный, что необычно. Внимание Матвея к собственным волосам было неисчерпаемым источником чижиковских подколов.

— Привет, — улыбнулась Аня.

Потом вспомнила, что вообще-то обиделась на ребят за розыгрыш, и улыбку убрала.

— Можно войти?

Аня пожала плечами. Попятилась, пропуская Матвея. Парень скинул обувь, повертел головой. Взгляд задержался на темном пятне справа: гостиной, заставленной антиквариатом. Там отражало сплошной мрак зеркало, усыпанное мушками и расчерченное трещинами.

— Давай поговорим. — Матвей сам направился в спальню Ани. Без приглашения сел на заправленную кровать. Он явно нервничал. Аня оседлала офисное кресло. Ей вдруг стало не по себе, неуютно стало в компании с приятелем. И чего он так косится на трюмо?

Аня тоже покосилась. Зеркало — нормальное, не двухсотлетнее — оклеивали стикеры и коллаж из фотографий. Папа обнимал маму в луна-парке. Шестилетняя Аня съезжала с горки. За ворохом фантиков отзеркаливалась комната, хозяйка и ее гость.

Матвей кашлянул. Потупился на свои ступни в полосатых носках.

— Я ее видел.

— Катю?

— Женщину в черном.

Аня онемела. Над головой визитера нимбом светились гирлянды, так и не убранные после новогодних праздников. Если он притворялся — что значит «если»?! — то притворялся мастерски.

— Перестань, — насупилась Аня. — Надоело. Это и неделю назад несмешно было.

— Ань. — Матвей почесал подбородок. Его пальцы дрожали. — Я не шучу. Я слышал, как она копошится, скрежещет. Видел ее в зеркале. Как тебя вижу.

— Ну конечно. — Аня посмотрела в темный коридор. Оттуда будто холодом веяло. Не открылась ли форточка на кухне?

— Кати дома нет, — заторможенно говорил Матвей. — И Чижика. Я только тебе могу рассказать.

— Матюш, — раздосадовалась Аня, — мне не пять лет. Думаешь, я не понимаю…

Матвей прервал ее жестом.

— Помнишь, Катя про ножницы рассказывала?

— Помню. А еще помню, как Чижик нас снимал и видосик на канал загрузил. Как ты скакал, и…

— Мы же не знали. — Голос звучал изломанно, сипло. Ему бы в кинематографический университет поступить, или где там учат будущих актеров?

— У нее лицо как маска, — сдавленно продолжал Матвей, глядя в никуда. — Я спросил, что ей надо, а она пальцем на меня показала. Ногтем зеркало поскребла изнутри.

— Поклянись, — потребовала Аня, чувствуя, как по-детски это прозвучало. Будто семнадцатилетнему парню трудно обмануть малолетку.

— Клянусь.

— Мамой клянись.

— Мамой. Здоровьем. Чем угодно.

— Приснилось тебе, Матюш.

— Да?

Матвей медленно повернулся, демонстрируя затылок. Там не хватало пучка волос. Светло-серая прогалина в золотистом руне кудрей. Будто кто-то выдрал клок… или выстриг портняжными ножницами.

Чик-чик.

— Катя сказала, она волосы стрижет.

Где-то далеко засвистело. Свист нарастал, но Аня пялилась на лысый скальп, окаймленный кудрями. Очнулась, когда чайник уже сигналил вовсю.

— Подожди. — Она посеменила прочь из комнаты, а Матвей так и остался сидеть вполоборота, показывая затылок опустевшему креслу.

4

Трюмо прожигало основание шеи ощущением чужого присутствия. Будто за спиной находился дверной проем и в нем кто-то стоял. Матвей считал удары сердца. Слушал квартиру: как ветер скрипит карнизом, как чайник свистит, а потом затихает, как Аня гремит посудой и спрашивает, будет ли он чай.

Сквозняк обдувал затылок, словно ледяные губы касались того места, где прошлись хищные ножницы. Целовали, заигрывали.

Пусть бы это был розыгрыш. Чижик сговорился с Катькой. И как-то… каким-то образом…

Зеркало отражает свет. Физика, мать его. Оно плоское — в нем никто не живет. Нонсенс. Никто не стоит. Никто не шепчет.

Матвей повернулся, хрустнув позвоночником. Посмотрел на трюмо.

5

— Оглох? — крикнула Аня, снимая чайник с плиты. Струйка кипятка ударила о дно чашки, повалил пар. Начищенный выпуклый бок из нержавеющей стали отражал кухню и часть коридора. Фигура появилась в дверях. — Ой, ты здесь, — встрепенулась Аня. — Говорю, чаю со мной выпьешь?

Ответа не последовало. Кипяток темнел в чашке, а в чайнике темнел деформированный силуэт. Вороньи массы мигрировали мимо окна. Стремительно вечерело, и квартира наполнялась тенями.

Аня оглянулась, но не увидела Матвея в дверях.

«Точно, розыгрыш. Даже прическу свою великолепную испортил, не пожалел. Все, чтобы меня убедить. Чтобы Чижик новое видео на „Ютуб“ залил».

Она вышла из кухни, грея ладони чашкой. Прикидывала, стоит ли дружить с ребятами, которые выдумывают такие вещи. Было грустно и обидно. И немного страшно. Потому что в глубине души она поверила каждому слову гостя. Потому что ее развели неделю назад, но, кроме спрятавшегося в шкафу Матвея, было еще что-то. За мебелью. На антресолях. В черном устье зеркала. Особенно там — между дубовых колонн.

— Матюш, ты…

Аня осеклась.

Матвей распластался на полу. Его тело подергивалось спазмами, выгибался хребет. Растопыренные пальцы с белыми-белыми ногтями царапали ворсистый ковер. Он смотрел в потолок остекленевшими глазами, челюсти двигались как жернова. Из уголка губ нитью сбегала слюна.

Аня выронила чашку — и та раскололась вдребезги. Кипяток окропил домашние тапочки, но Аня не заметила.

Матвей перевел на нее обезумевший взгляд. Белки налились кровью, а голубые радужки превратились в тончайшую прожилку вокруг расширившегося до предела зрачка. Матвей замычал. Его лицо неуловимо изменилось.

Аня видела в Сети гифку, взятую из какого-то старого американского ужастика: мужчина превращается в волка. Вытягивается челюсть, мутирует нос. Оборотней не существовало в реальности (как и Пиковых Дам), но Аня вспомнила эту сцену.

За долю секунды лицо Матвея побелело, заострились черты, в глазницах набухли тени. Он превращался. Не в волка, нет.

На полу Аниной спальни живой Матвей превращался в мертвого Матвея.

6

Никто бы не поверил, но то, что Марина позвонит, Антон почувствовал за пять минут до вибрации мобильника. Даже проговорил мысленно: «Ну чего тебе?»

Он не был ни телепатом, ни ясновидящим. Марина считала, что и в материальном мире он — дуб-дерево. Но порой духовная связь с женой простреливала мозг, зажигала в подкорке яркую лампочку. Много лет Антон считал, что это знак особого родства. Пишут же про близнецов, чувствующих друг друга на расстоянии… Мол, даже простудой болеют одновременно. В разных частях света находясь.

Так, прождав полтора часа на нулевом свидании, продрогнув до костей, выбросив розы в мусорную урну, Антон был уверен: эта миленькая студентка перезвонит вечером, извинится и предложит встретиться завтра. Так двенадцать лет назад он точно знал, что у Марины отошли воды, а телефон разрядился, и она не может дозвониться ему.

В мастерской пахло битумной мастикой. Владимир Семенович Высоцкий хрипел про привередливых коней. Глебыч, механик и по совместительству совладелец сервиса, орудовал болгаркой. Антон устроился под днищем седана, счищал краску и ржавчину, обезжиривал участок и обрабатывал антикором.

В кармане ожил мобильник.

Антон хмыкнул: я же говорил! Оттолкнулся, выезжая из-под машины на слесарском лежаке.

В адресной книге Марина была переименована из Малышки в Бывшую. От теплого и нежного прозвища к холодной констатации факта.

— Алло?

— Привет, Антон.

— Здравствуй. — Он вытер тряпкой чумазую щеку.

— Не мешаю?

— Мешаешь, — не стал околесничать он. Перехватил взгляд Глебыча, губами проартикулировал: «Жена». — Заказов до черта. Зашиваемся просто.

— Ты можешь приехать?

— Я же сказал…

— Да, слышала. Но это важно.

«Важнее альковных и секретеров?» — про себя съязвил Антон, но произносить вслух колкость не стал. Они ни шатко ни валко налаживали контакт — ради Ани, естественно. Учились беседовать без криков и взаимных оскорблений. Сарказм сейчас не уместен.

— Что стряслось? — спросил он, вставая.

— С Анькой неладно.

Сердце заколотилось учащенно под комбинезоном.

— Что с ней?

— Приезжай.

— Марина, твою… — Он скрипнул зубами. Взял себя в руки. — Что с моей дочерью?

— Нормально все. Но ты должен приехать, — она выдержала паузу и добавила: — Пожалуйста.

— Ладно. Ладно, черт.

Высоцкий пел про кривые зеркала, отражающие волчий оскал. Глебыч выключил пилу.

— Мужик. — Антон потоптался. — Надо отлучиться.

— Сдурел? А работать кто будет?

— Я все сделаю. Дочь… заболела, не знаю…

— Ага. То дочь, то запой. Тоха, у меня ведь тоже дети, шестеро, и все кушать хотят.

У холостого Глебыча не было детей, и напускная суровость не вводила Антона в заблуждение.

— Я на часок. Туда и обратно. «Вольву» возьму.

— Не убивай меня, Тох. В налоговую завтра сдаваться.

Антон снял с крючка ключи.

— Щас приеду, брат. Седан вылечу и налогами займусь. Лады?

— Да какие же лады? — Глебыч кричал в спину уходящего Антона, перекрикивал Высоцкого. — Разоримся, к чертовой матери!

* * *

В пасмурном небе патрулировали грачи. Черными крестами сопровождали несущийся автомобиль. Антон раздраженно отстукивал пальцами по рулевому колесу.

Четырнадцать лет брака — подумать только! Им было по двадцать с копейками лет. На свадебных фотографиях Антон бравирует густой шевелюрой. Морду отъел — не то, что сейчас — впавшие щеки в седой щетине, поредевшая шевелюра. Скоро придется сбривать под ноль: залысины ползут ото лба вверх. Марина на снимках в роскошном платье — и не скажешь, что сама шила ночами. Денег тогда не было совсем, деньги позже пришли, а с ними — разлад. Марина внешне изменилась мало. Такая же худенькая, тонкокостная. Другие, родив, дурнели, полнели, а она словно расцвела после тридцати.

Покойная бабушка Антона боялась антиквариата. Говорила: подержанные вещи подселяют в дом чужую судьбу. Рассказывала про девицу, которая нашла медальон и хоронила мужей, одного, второго, третьего, пока цыганка не посоветовала выбросить проклятую вещь. Может, была права бабуля? Может, с каким-нибудь ларцом для приданого Марина купила несчастье?

Да, антиквариат оказался причиной краха. Но не мистической причиной, а банальной. Финансовой. Бизнес Антона едва барахтался на плаву, и семью содержала Марина. Он приносил заработанные по́том рубли, куклу для Аннушки, хотел порадовать. И заставал Аню, играющую с гигантским кукольным домиком. Марина, перепродав нотный кабинет екатерининских времен, получила полугодичную зарплату мужа.

Жена ни словом его не упрекала. Но он ел себя поедом, становился замкнутым, злым, колючим. Ежедневные ссоры, алкоголь… ощущение собственной никчемности.

Они жили среди древней мебели. В огромной квартире, купленной за деньги от продажи древней мебели. Ужиная, говорили про древнюю мебель. Как тут не сойти с ума?

И Антон ненавидел долбаный недовозведенный микрорайон, вспоминая дни, когда Рюмины ютились в съемной каморке и были довольны.

«Вольво» мчался по трассе. С боков распростерлись луга и поля, побеленные порошей. Впереди — высотки, жилые и еще не заселенные. Надпись на билборде гласила: «Место счастливых людей».

Антон поморщился как от изжоги.

7

Зеркало Чижик запихнул в шкаф — остался выцветший овал на бежевых обоях. В ванну он не заходил. Умывался на кухне, зубы вовсе не чистил. Жевал мятную резинку так агрессивно, что челюсти ныли и боль отдавала в резцы.

Родители гостили у кумовьев. Сумерки заполняли пустые комнаты. Чижик включил везде свет, но большинство лампочек перегорело. Перепад в сети или… или что-то наподобие.

— Изи, мэн, — бормотал Чижик. — Изи…

Он заперся в спальне. Хватался как за спасательный круг за артефакты двадцать первого века: постер с Дэдпулом, диски с играми, ярлычок скайпа — курсор испуганно ткнулся в него. Чижик представил, что снаружи ничего нет: ни людей, ни городов. Только каркасы недостроенных зданий, только ветер, вороны и зеркальные лужи в траншеях.

Матвей умер сорок часов назад. Приступ случился в квартире Аньки, на Анькиных глазах. Лежит в морге, окоченевший. В теле уже происходят бесповоротные изменения.

Чижик решил повременить со скорбью. Он грыз ногти, слушая вибрацию скайпа, и напружинился, когда на экране возник Экзорцист.

— Слава богу, — зачастил Чижик. — Слава богу.

Межкомнатная дверь задребезжала в своей коробке. По коридору прошелся сквозняк. Казалось, у сквозняка были ноги. И что-то металлическое, щелкающее в тишине.

Чик. Чик. Чик.

За спиной Экзорциста виднелись книжные полки. Покачивалась клетка с канарейкой. Бородатый мужчина поджал тонкие губы и хмуро протирал стекла очков.

— Мы договорились, — сказал он, — только если что-то серьезное!

— Серьезное, — быстро закивал Чижик. Он посмотрел на дверь. Полоска света от коридорной люстры исчезла. — Она не отстает.

— Она… там? — В голосе прозвучало любопытство. Экзорцист выгнул шею, словно пытался заглянуть через монитор.

— Д-да.

Кругляш дверной ручки прокрутился вправо-влево. В алюминии отражалась деформированная комната и окаменевший подросток.

— Что мне делать? — отчаянно спросил Чижик.

— Я уже сказал…

— Пожалуйста!

Экзорцист помедлил.

— Хорошо. У вас есть радиоприемник?

8

Запах квартиры был до дрожи родным. Антон прежде не замечал этого едва уловимого аромата. Хотелось зажмуриться и вкушать его, пропитаться, чтобы принести капельку дома на дачу.

Кухню заливал тусклый солнечный свет.

Марина сидела напротив. Серьезная, бледная, укутанная в шаль. Их разделял не стол, не чашки с источающим пар чаем, не финики на блюдце. Расстояние между ними было чудовищным: ущелье, пронизанное ветрами ссор и сколков.

— Умер? — повторил Антон.

— Да, упал прямо в детской. Позавчера. Аня вызвала скорую. В больнице его не стало. Врачи сказали: инфаркт.

Антон смутно помнил плечистого золотоволосого мальчишку с четырнадцатого этажа.

— Ох, блин. — Он помассировал переносицу. — А ты где была?

— Ездила по делам.

— Что отхватила?

— Трехъярусный резной буфет. Немецкий… — Марина осеклась, сообразив, что он подтрунивает. — Я же не знала. Как я могла знать, что к нам заявится мальчик и что он умрет чуть ли не у Аньки на глазах?

— Бред какой-то. — Антон подвигал блюдце. — В семнадцать лет — инфаркт? Разве бывает такое?

— Экология, — неопределенно повела плечами Марина. Этим волшебным словом объяснялось что угодно. — Мама Матвея на таблетках, на успокоительных еле держится. Такое горе, представь.

«Не буду я представлять, дудки».

В душе Антона бурлил ужасающий коктейль. Нежность и раздражение. Ласковая флейта и барабанный бой. Тяжело объяснить, еще тяжелее сосуществовать с этим хаосом.

— Как она отреагировала? — Антон показал глазами в коридор.

— Как-как? Плохо. Плачет, бедная.

— Тут ничего не поделаешь. Нужно пережить.

— Это еще не все.

Антон вздохнул.

— Смерть мальчишки — еще не все?

— Нет. Аню как подменили. И это не связано с Матвеем. — Марина понизила голос. — Неделю назад Анька ко мне пришла, вся дрожит. Говорит, вызывала с ребятами Пиковую Даму.

— Кого?

Марина состроила фирменную гримасу: «Забудь, ерунда». Такой гримасой заканчивались все их пробы найти общий язык.

— Ну ты что, не знаешь? Пиковая Дама, типа Бабы-яги. В зеркало надо ее позвать. Десять раз или тринадцать, не помню.

— И что? Марин, я зачем с работы сорвался? Чтобы про игры Анины слушать?

— Не в играх соль. Она бояться начала. Всерьез, ну, как в детстве. Помнишь?

— Худое привидение? — печально усмехнулся Антон.

Перед глазами возникла картинка: крошечная сонная Аня, нос — кнопочкой, завернулась в одеяло, а Антон проводит ревизию под кроватью и в шкафу, убеждая дочурку, что ни худое, ни толстое привидение не таится в спальне. Что и на антресолях никого опасного нет.

— Но ей ведь двенадцать! — сказала Марина. — А она шугается каждого шороха, твердит, что Пиковая Дама за ней придет. Не поздновато ли для бабаев?

«Это из-за нас, — подумал Антон. — Пиковая Дама — это развод. Пока мы орали друг на друга, швырялись взаимными обвинениями, — Аня плакала в постели. Отец съехал на дачу, поминай как звали, мать таскается по аукционам. Вот и Пиковая Дама пришла»…

— Я ее убеждала кое-как. — Марина закусила красиво очерченные губы. — Но когда Матвей умер…

Антон кивнул:

— Она втемяшила себе, что это связано.

— Как не втемяшить? Я ночью проснулась, а она сидит на кровати, как в прострации… бормочет… Я спрашиваю: что такое? А она: кошмар приснился. Женщина волосы ей остригает.

— Марин, — Антон посмотрел на часы, — дурные сны всем снятся. А у меня дурной сон будет, если я в налоговой пролечу. Реально, завал.

— Антон… — Она будто собиралась взять его за руку, но опомнилась и поскоблила ногтями клеенчатую скатерть. — Это усугубляется. Чайник вон… — Марина окинула взором блестящий сосуд из нержавейки. — Завтракаем, Аня говорит: мам, в чайнике женщина отражается. Я говорю: глупости, а она головой мотает, такая серьезная, затравленная. Вот же, говорит, вот. Женщина в черном. Схватила полотенце и чайник накрыла.

Антон поднялся из-за стола, встал у печи. Вгляделся в металлический бок чайника, словно искал там загадочных женщин. Но отразился лишь он сам: небритое усталое лицо.

— Я с ней поговорю, — резюмировал Антон.

* * *

…Аня сидела по-турецки среди всколошмаченных одеял. Слушала плеер и черкала в блокноте карандашом. Совсем взрослая — сердце екнуло в груди — и одновременно такая маленькая.

Трюмо справа было занавешено белой тканью. Создавался занятный эффект, будто кто-то стоит в углу: классический призрак в простыне; хеллоуинский ряженый. Складки образовывали кривой рот и раскосые глаза.

Антон присел рядом с дочерью. Улыбнулся. Она выдернула наушник, спешно закрыла блокнот. Не поделилась девичьими секретиками. Не одарила ответной улыбкой. А чего он ждал, превращая дом в полигон для перманентных скандалов?

— Привет, зайка.

— Ты чего приехал?

Раньше она встречала его объятиями, окольцовывала шею, запрыгивала на руки, и они кружились, смеясь.

— Соскучился.

— Понятно.

Аня смотрела на свои руки. Захотелось выпить. Да, пара бокалов пива не помешает. Но сначала работа. Долбаные документы.

— Я знаю про Митю. Мне жаль.

— Он не Митя, — резко сказала Аня. — Он — Матвей.

— Прости. Конечно, Матвей. Конечно.

Его отношения с дочерью были вольготно текущей рекой, но теперь реку сковал лед, и он шел на ощупь, боясь провалиться в прорубь.

— Зачем ты его впустила в квартиру? — спросил Антон. — Нельзя никого впускать, если мамы нет дома.

— Он — мой друг, — с вызовом сказала Аня.

«Не о том говорим. Совершенно не о том».

Но враг-язык продолжал начатое:

— Ему семнадцать… было.

— И что?

— Дружить с семнадцатилетним парнем… в твоем возрасте…

Аня вспыхнула:

— Пусть меня мама воспитывает.

Она взвилась и, пронырнув под протянутой рукой, вылетела из спальни. Хлопнула дверь. Сквозняк поворошил ткань, оголяя полоску амальгамы.

Антон взъерошил редеющие волосы и бесшумно выругался.

9

В тридцать шесть Марина осознала: вещи лучше людей. Проще, понятнее, честнее. Вещи хранили в себе пыль, дохлых жуков, спертый воздух. В людях, окружавших Марину, тоже хватало пыли, жуков и затхлости. А вдобавок люди были сложны и устроены как попало — не систематизировать их качества, не внести в каталог. Что говорить про чужих — за четырнадцать лет брака она не сумела понять Антона. Не удержала, не сделала счастливым ни его, ни себя. А если и было счастье, человеческая природа такова, что про светлые дни забываешь слишком быстро. Быт стесывает их, как время стерло узоры с нотного кабинета позапрошлого столетия.

И Марина сосредоточилась на вещах. Лакируя уэльский посудный шкаф, любуясь раритетным бельевым прессом, она пребывала в блаженстве. Подушечки пальцев скользят по трещинкам, вчитываются в зазубрины. Этот дамский столик переживет и ее, и Антона. Тогда зачем все? Зачем нужны нелепые попытки отремонтировать то, что не имеет ни малейшей ценности, то, что нужно, по-хорошему, выбросить?

Но была дочь. Главное сокровище Марины. Пускай такая же сложная и порой непонятная, как и Антон. Пускай похожая на отца в мелочах и повадках. Иногда казалось, кабы не она, Марина стала бы затворницей. Общалась бы исключительно с курьерами, привозящими мебель. Шептала ласковые слова бюро-цилиндрам и конторкам-давенпортам. С ними бы и сексом занималась, хах.

— Антон!

Она догнала бывшего мужа на крыльце. Запахнула пальто. Колючий мартовский ветер проникал под одежду. Ранние сумерки накрывали пустой двор тяжелым одеялом. В жилых домах загорались окна, а недостроенные здания превращались в уродливых враждебных великанов с обледенелыми ячеистыми телами. Сквозь их дыры пылало спускающееся к горизонту солнце. Микрорайон изрезали тропинки, издырявили проплешины, отведенные под обещанную инфраструктуру. Обещанного три года ждут. Нет, уже четыре года.

В заглублениях снег присыпал опалубки. Шипели из подвала бродячие коты.

Марсианский пейзаж напоминал Марине их с Антоном брак. Долгострой, он зиждился на туманных планах и изо дня в день подтачивался грунтовыми водами. Шикарный на бумаге и рекламных щитах, в реальности — скопище промозглых каркасов в степи.

— Чего? — Антон позвенел ключами.

Думал свалить по-английски. Как всегда, в своем стиле.

— Это все? Выполнил отцовский долг?

— А чего ты от меня хочешь?

— Как «чего»? Ты видишь, что с нашей дочерью творится?

— Вижу. Переходный возраст творится. Ты через это проходила, я проходил, каждый человек.

— Я в ее возрасте не боялась зеркал.

— А она боится. Может, считает себя слишком толстой. Может, слишком худой. — Антон раздраженно выдернул из кармана мобильник. — Глебыч…

Марина отвернулась, уставилась на цементную коробку за фанерной оградой. Доделают ее или так и бросят гнить? Может, эти экскаваторы и подъемные краны призваны лишь видимость создавать, как Антон умело создавал видимость «мужчины в семье»?

Вороны парили над стройкой черным облаком.

— Лечу! Лечу, мужик! Не вешайся, дай мне полчаса.

Антон опустил телефон.

— Извини. Нет времени разгребать ее фантазии. Был бы мальчик — я бы посоветовал чего. Но девочка…

Он опять перекладывал проблему на плечи жены. Привыкла бы.

— Винишь меня, что не родила тебе сына?

От гнева задергалась щека. В детстве думалось, взрослые знают обо всем на свете. И вот ей без малого сорок, а она не знает ничегошеньки. Ни хрена.

— Хорош. — Антон поднял руки ладонями вперед. — Хорош препираться, надоело. Сил нет. Пока.

И он побежал к припаркованному «вольво», оскальзываясь и хрустя наледью.

«Мебель, — подумала Марина, — не предает».

10

— Ах ты ж мать твою. — Антон воздел глаза к ненастному небу. Кровь крупными каплями падала на снег. Антон левой рукой отворил дверцы, вынул из бардачка упаковку салфеток и промокнул рану. Царапина пролегла перпендикулярно линии жизни.

Он никуда не уехал. Долбаная жестянка отказалась подчиняться. Заглохла намертво. И единственный, кого Антон мог проклинать, — самого себя. Это он чинил «вольво» во вторник. Какой он муж и отец, какой кормилец — понятно давно. Марина, умелый репетитор, втемяшила. Но неужели и мастер он — дрянь дрянью?

Инспекция двигательного отсека не дала результатов. Провозился битый час и порезал ладонь, шарахнув в сердцах по кузову. Вообразил, притоптывая на холоде, как пешком добирается до мастерской, а Глебыч болтается в петле, на налоговой декларации предсмертная записка: «Тоха, ты — дерьмо».

Недостроенная высотка таращилась безразличными черными зенками. Вороны каркали глумливо, и верещали мартовские кошки.

Антон стер с пальцев кровь, машинное масло. Вызвать такси? Пока сюда доберется, Глебыч остынет в петле.

Антон нервно хохотнул.

— Добрый вечер.

У подъезда стояла хорошенькая девушка в полушубке. Из-под шапки струились светлые волосы, большие удивительно-синие глаза изучали Антона.

— Не едет? — синева переметнулась на открытый капот.

— Сдохла, — проворчал Антон, бахнув крышкой. Поморщился — рана соприкоснулась с металлом.

— Без мастера не обойтись.

— Ирония в том, что я сам — автослесарь.

— Сапожник без сапог?

— Типа того.

Блондинка обошла автомобиль.

— Вы — Анин папа, да?

— А ты — ее подружка, что ли?

— Подружка, — девушка протянула руку, — Катя. Соседка ваша.

— Антон. — За миг до рукопожатия он вспомнил про травму и отвел испачканную кисть. — Антон Сергеевич.

— Может, пойдемте, я перебинтую?

Антон помешкал, испепеляя ненавидящим взглядом автомобиль.

— Один черт — не успею.

* * *

В шахте лифта гудел ветер. Скрипела лебедка. Стену кабинки украшало заплеванное зеркало. Катя и Катино отражение встали друг к другу спиной. Антон оценил свой внешний вид, оттянул веко, надул щеки.

— В гроб краше кладут…

— Вот и не спешите в гроб-то.

Телефон зазвонил, гаркнул тирадой Глебыча.

— Скажи, что опаздываешь, я сам к тебе приеду и укокошу.

— Меня не будет, мужик.

— Тебя не будет?!

— Семейные трудности. Застрял как заноза в…

Он посмотрел на смиренно улыбающуюся соседку.

— Во сколько заказчики приедут? В час? К десяти машину сдам. А потом в налоговую.

— Тоха, ты меня подводишь под монастырь. Без ножа потрошишь.

— С меня — пузырь. К десяти сдам, мужик.

— Иди ты… Вот правда… Иди…

Створки кабины разъехались, выпуская на десятый, судя по намазюканным цифрам, этаж. Новостройка уже познала все прелести упадка в виде уродливых спичечных ожогов на побелке и наскальной живописи. Кособокие свастики, логотипы подпольных рэп-групп, схематичный человечек, пронзенный схематичными ножницами.

Марина витала в облаках, оборудовала в гостиной музей для викторианского мусора, а вокруг эскапистского мирка кипела правдивая помоечная жизнь. От нее не спрятаться.

Катя отворила дверь, впуская в полутьму. Квартира была точной копией рюминской, и Антон, воспользовавшись приглашением, отправился направо, затем налево. Клацнул выключателем, отразился в голубом кафеле. Но не в зеркале: зеркало над раковиной отсутствовало. Из плитки торчали болты. Антон пожал плечами, промыл рану, оплескал лицо и шею теплой водой.

В квартире было тихо. Облака барражировали в прямоугольнике кухонного окна.

— Кать?

— Я здесь, — донеслось из-за угла.

Катя не зажгла свет — экономила электроэнергию? Зато включила телевизор. Без звука. Немой Джонни Депп разыгрывал эксцентричную сценку перед немой Мией Васиковски. «Алиса в Зазеркалье» — этот фильм Рюмины смотрели в кинотеатре года четыре назад. Тогда все проблемы казались решаемыми, все неполадки — поправимыми.

Бабка-харьковчанка говорила по-украински: «Не так сталося, як гадалося».

Катя сидела в кресле, почти впритык к жидкокристаллическому монитору. Меняющий оттенки свет озарял фальшивый камин.

«Такой, — подумал Антон, — аккуратной, уютной была бы наша гостиная, не превратись она в склад».

— Аптечка на столе, — не отрываясь от экрана, сказала Катя. Мягкое свечение ореолом окутало ее голову, наэлектризовало волнистые волосы.

Антон взял с журнального столика спирт и вату. Рану пощипало. Вероятно, он закряхтел, потому что Катя спросила участливо:

— Вам подуть?

— Сам, — проворчал Антон. Вслепую забинтовывая кисть, он прогулялся по комнате. Задержался у фотографий на полках. Юная Катя была щуплой и угловатой, наверное, он встречал ее во дворе, просто не приглядывался к соседским детям. Хватало своего дитяти.

— Это твоя мама? — Фото запечатлело строгую женщину в деловом костюме. Антон понял, что тянет время. По карнизу забарабанил ледяной дождь. Ждать такси под козырьком было не самым приятным и желанным времяпрепровождением.

— Моя тетя, — откликнулась Катя. — Я с родителями не живу. Конфликт отцов и детей. Вернее, отчимов и детей.

Знакомо… Папа ушел из семьи, едва Антону исполнилось пять. И вот он сам пошел по отцовским стопам.

— Как ты узнала, что я — Анькин отец?

— Догадалась.

Катя спорхнула с кресла. Поманила жестом, Антон послушно подал ей руку, и Катя мастерски завязала узлами бинт.

— А ты правда меня не помнишь?

От девушки пахло лавандой. В полумраке лучились хитрецой синие глаза.

— А должен?

— Я к вам домой приходила. Сидела с Анькой, когда она маленькой была. Году в пятнадцатом.

— Припоминаю, — соврал Антон.

Катя наклонилась, будто удумала поцеловать его запястье. Прихватила зубами край бинта и оторвала с треском. Похлопала аккуратно по кисти.

— До свадьбы заживет. Ты правда от них к любовнице свалил?

Синь радужек создала эффект пламени. Будто смотришь на горящую конфорку. Смысл вопроса пришел с запозданием.

«Наглая. Раскованная. Упаси бог, Анька вырастет такой».

— Тебе годков-то сколько? — Антон убрал руку.

— Не волнуйся, за меня уже не сажают.

Антон поперхнулся слюной. Он уже дожил до тех лет, когда можно вздыхать скептически: «Не понимаю я эту молодежь!»

Катя попятилась, демонстрируя осиную талию и маленькие холмики грудей под свитером. Антон отвел взор, смущенный спектаклем, который затеяла вертихвостка. Или это не спектакль, а проявление непосредственности?

— Хочешь, паспорт покажу?

Антон надеялся, что в полутьме незаметен румянец на его щеках. Не хватало краснеть перед малолеткой. Но червячок, копошащийся в голове, шепнул: «Ей восемнадцать, и ты погляди на ее фигуру». Этот червячок вымахал, питаясь одиночеством и сексуальным воздержанием. Врали сплетники. Не было никакой любовницы у Антона Сергеевича Рюмина. Он не к бабе ушел из семьи. Сбежал от стыда, что зарабатывает копейки. Гордость всегда сильнее, главнее похоти.

«Что ж ты приперся к ней? — пытал глумливо червячок. — Просто так? Бинтоваться-греться? Кажется, она сумеет тебя согреть. Или не мучайся, такси под дождем карауль».

На пухлых губах Кати блуждала ухмылка. Словно она читала его мысли, потаенные, позорные.

Антон шагнул к макияжному столику, заставленному косметикой. Зеркало в витой раме было заклеено полиэтиленом. Пленка крепилась с помощью скотча.

— И что это за забава такая? — спросил он. — Мы в детстве в контакт играли, в вышибалы, фишки. Девочки — в резинки. А такую игру не помню.

— Повезло вам. — Улыбка завяла.

На экране маршировали карточные солдаты.

— Кого вы там видите? — спросил Антон. — Это ты надоумила Аньку зеркал бояться?

— Да нет. — Катя состроила безразличную мину. — Это традиция русская. Если в доме — покойник, надо занавешивать зеркала. Матвея сегодня домой привезли, так что он там. — Катя подняла взгляд. Антон посмотрел туда же, будто мертвец мог парить под потолком, скрестив руки. — Традиция, — повторила Катя. Она потянулась, картинно зевнула, выпятила юную грудь. Знала, что хороша, и умело этим пользовалась, бестия.

«Надо сыпаться», — подумал Антон. И продолжил стоять, будто примагниченный к шустрой девице.

— Что тебе, Сергеич, мелкая рассказала?

— Кто? А… ничего такого. У нас… сложные отношения сейчас.

— У нее со всеми сложные отношения. Ходит за мной хвостом. Я говорю: «Ань, я взрослая тетка, ты у меня гадостям научишься».

Катя подчеркнула слово «гадости», стрельнула глазищами.

— Я с ней побеседую, — сказал Антон.

— Побеседуй.

— Только, по-моему, это вы к ней ходите. Собираться негде, а?

Оглушительная трель прокатилась по комнатам. Антону вдруг вспомнились телешоу: коварные девчонки, заманивавшие мужчин в свои гнездышки, чтобы потом шантажировать полицией.

— Не бойся, — проходя мимо, Катя невзначай погладила его по плечу. — Тетки до среды не будет. Это Чижик.

— Кто?

— Чижик-Пыжик. Соседей, Сергеевич, знать надо.

Гость уже не звонил — настойчиво колотил в дверь.

— Чижик! — закатила глаза Катя.

Мол, чего еще от него ждать.

Коридорный мрак пожрал тонкий девичий силуэт. Антон выдохнул. Ну и Катька! Бойкая, переспелая. Уйти бы, не подыгрывать… Вместо этого он приблизился к макияжному столику. Подцепил пальцами отклеившийся уголок пленки, потянул.

Лицо в зеркале было темным, чужим. Он вспомнил, как мальчишкой вызывал Кровавую Мэри. Заперся в туалете с одноклассницей Нинкой Ерошкиной. Страх и секс совместимы, разве нет? Нинка держала свечу (фаллический символ), он трижды позвал Кровавую Мэри, но никто не явился из туннеля над рукомойником.

В коридоре загрохотало.

Антон прижал к раме уголок пленки. Скрыл улики преступления.

— Короче, есть идея, — сказал парнишка, задком входя в гостиную. — Я тут с одним мужиком сконтачился. Он в этой фигне сечет… умный…

Катя кашлянула. Парнишка обернулся. Лопоухий, кучерявый, в руке — черно-оранжевая рация с антенной. Всплыло подзабытое словечко «уоки-токи».

— Драсьте, — буркнул Чижик.

— Знакомься, Сань, — сказала Катя. — Анькин папка.

— Привет. — Антон взглянул на рацию. — Новый айфон?

— Смешно, — не улыбнулся парень.

Казалось, вслед за ним в квартиру вторглась армада теней. Будто громадная лапа заползла в гостиную, перехлестнулась через притолоку и бесшумно скребла потолок. Тени-пальцы расчертили помещение.

— Может, я позже зайду? — предложил Чижик.

— Расслабься, — велела Катя. — Антон — свой человек. Он в теме.

— В какой теме? — вскинул Антон бровь.

— Зеркал.

— А что с зеркалами?

— Сквозь них, — сказал Чижик несмело, — приходит она.

— Они… она… Пиковая Дама? — догадался Антон.

Чижик серьезно кивнул. Катя обогнула гостей, послюнявила палец и закрепила уголок полиэтилена.

«Заигрались, — констатировал Антон. — Реальность с вымыслом путают».

— Зеркала, — произнес Чижик поучительно, — это граница. Про них столько легенд сочинили. Вот, например, японцы говорят о Ханоко-сан. Призрак девушки, который появляется, если в зеркало ее имя прокричать. Но это байки…

— А про Пиковую Даму, стало быть, не байки?

— Ясно. — Чижик порывисто двинулся к выходу.

— Да брось, — сказала Катя. — Антон притворится, что верит.

— Притворюсь, — сказал Антон. — Рассказывай.

Чижик шмыгнул носом.

— Я ее видел, понятно? Как вас вижу. Нашел этого мужика в Интернете. Пишет, что специалист по всякой чертовщине. Экзорцистом себя называет.

Антон подавил желание вставить шпильку. Про ужастик с блюющей девочкой — в «Самом страшном фильме» пародия была. Кажется, Антона втянули в какой-то подростковый квест. По возрасту проканал… недаром Маринка твердила, что он — вечный юноша… Чем дома займется? Будет зомби отстреливать, геймер-переросток.

— И что сказал специалист?

— Он занервничал сразу. Только я про Пиковую Даму упомянул. Даже побледнел…

«Профессионал! — подумал Антон. — Бабло рубит на таких вот легковерных Чижиках. Как эти экстрасенсы-аферисты из телика».

Чижик мерил комнату шагами.

— Он спросил: «Не умер ли кто?»

— Ты про Матвея сказал?

Катя встала возле Антона. Так женщины на вечеринках становятся около своих мужчин, демонстрируя, что те заняты.

— Не сказал. Экзорцист предупредил: первая же смерть — и он не в теме.

— А Матвея, — Антон пощелкал пальцами, — убила Пиковая Дама?

— Нет, блин, — взъершился Чижик. — Инфаркт его убил в семнадцать лет.

Тон и физиономия парня не на шутку заинтриговали Антона. Подобным образом он с головой проваливался в очередной шутер и ехал, невыспавшийся, на работу. Компьютерные стрелялки стали отдушиной после развода.

— Давайте подытожим, — сказал Антон.

— Чижик считает: в смерти Матвея виноват ритуал. И твоя дочь тоже так считает.

— Предельно понятно.

— Экзорцист сказал, надо узнать, что ей от нас нужно.

Он потряс рацией.

— Ну, пацаны и девчонки, — улыбнулся Антон, — мое почтение. Вашу фантазию бы — да в мирное русло. Книжки писать, комиксы.

— Не верите, значит.

— Кать. — Антон повернулся. — Тебе восемнадцать, да?

— Да…

— И, по-твоему, в зеркале живет Бука?

Катя промолчала, а Чижик надулся:

— Она не Бука. И я ее на телефон снял. Могу показать.

— Зачем же? — хмыкнул Антон. — Я без спецэффектов посмотреть хочу.

Он отстранил Катю, воздухом поплевал на ладони.

— Как там? Пиковая Дама, вылезай.

Антон рывком содрал пленку. Чижик ойкнул. Прямоугольник отразил Катю и ее гостей. Были еще тени, крадущиеся вдоль стен, угнездившиеся в углах, черные тени с невидимыми, но внимательными очами.

— Так-так-так. — Антон вгляделся в амальгаму. — Вы здесь видите хоть одну Пиковую Даму?

Ребята не шелохнулись.

— А хоть одного дурака? Который… — Антон сфокусировался на сгустке темноты, стоящем за спинами ребят. Там, в глубине зеркала. — Который поверит в ваши басни?

— Зачем вы… — Голос Чижика дрожал. — Закройте.

— Я в твои годы, — нравоучительно изрек Антон, — девочек клеил. За гаражами курил и пиво пил по подъездам. А не дурью башку забивал.

— Антон Сергеевич, — Катя ожгла строгим взглядом. Подобрала пленку и набросила на макияжный столик, как саван на мертвеца, — дома у себя хозяйничать будете.

Чижик, белее мела, прислонился к спинке кресла. Будто человек, улепетывавший от тигра. Тигр, по его мнению, обитал в зеркале. Но ежели принять эту идею за чистую монету: не сумеет, что ли, страшная ведьма из зазеркалья продраться сквозь хлипкий полиэтилен?

— Ладно он. — Антон чувствовал, как вскипает раздражение. Тридцатишестилетний дядя с ушами, замотанными в подростковую лапшу. — С ним не возникает вопросов. Но ты, Катя. Восемнадцать плюс! Ваш товарищ умер. Без игр, взаправду. У парня порок сердца был, трагедия. А вы приплели какие-то небылицы. Экзорцистов-жуликов.

Он махнул рукой и вышел из гостиной.

Катя бросила в спину:

— Мы понять пытаемся.

Антон уже обувался.

— А я вот не знаю уже, — сказал он, — хочу я вас понимать или нет.

Под «вас» он подразумевал все ту же молодежь.

11

Тьма сгущалась над микрорайоном. Затапливала поля, подступала к зданиям. Будто осьминог выпустил чернила и они растекались по облакам. Муторные тени роились и ползли на брюхах к высоткам. Словно стаи черных гладкошерстных собак загоняли выдохшуюся добычу, окружали. Мрак замазал рекламный щит на въезде. Бултыхнулся в цементированные ямы. Радостно завозился на этажах пустынных сот.

Задребезжал рифленый забор. Из времянки высунулся смуглый строитель, стрельнул окурком в темноту и сразу юркнул обратно. Чуял, что лучше сидеть внутри. Сигарета просыпала искры, которые тут же слизали гончие сумерек. По оврагам, траншеям, крытым жестью тротуарам они устремились к созвездию беспечно горящих окон, к кучке жилых высоток.

Окна отражались в боковом стекле припаркованного «вольво». В лужах и стеклах отражалась луна.

«Ну хоть дождь прекратился», — думал кисло Антон, перепрыгивая через болотца. Тропинка, проложенная пару лет назад, пришла в негодность до полной готовности района. Плиты погрузились в жирную почву, в прорехах булькала грязь. Поразительно: деревянная рухлядь Марины существует веками, а недавно построенное — бетонное — превратилось в руины. Как так? Хулиганье повыбивало окна бесхозной коробки: то ли будущего магазина, то ли несостоявшегося детского садика. Каркас супермаркета отбрасывал сюрреалистичную тень, напоминающую какое-то бесформенное чудище с полотен Иеронима Босха. И ни души кругом.

Антон озирался на высотки. Он жалел себя, застрявшего в зыбучих песках будней. Транспорт взбунтовался — никуда не уедешь.

Круглосуточный ларек торчал витринами к голому полю и объездной трассе. Пенал с оранжевым светом внутри.

После странных посиделок душа требовала пива.

Антон постучал. За пачками сигарет мелькнула фигура продавщицы. Наверняка злая: кто шастает в такой вечер?

— Два светлых, любых. И орешки.

Желтоватая рука высунулась из оконца, забрала купюры, снова высунулась, уже с арахисом и брелоком. Пульнула в холодильник, отпирая засов. Антон вытащил две бутылки пшеничного, жестом поблагодарил и побрел назад к домам. Пиво сунул в куртку. Бутылки приятно оттягивали карманы.

Марина не ругала его за выпивку. Хуже: облучала холодным взглядом. Мол, бухаешь? Ну-ну. А я продала очередной уродливый стул и получила твою годичную зарплату.

Антон плюнул в лужу.

Прошел под бетонным колоссом без стеклопакетов и без определенной судьбы. Зыркнул на предателя-«вольво», магнитной таблеткой отворил железную дверь.

В подъезде властвовало гулкое эхо. Что-то чиркало между этажами. Будто там точили ножи или щелкали ножницами.

Чик. Чик. Чик.

Неспешно разъехались створки лифта. Антон ткнул в оплавленную кнопку с циферкой «пять». Пригладил волосы пятерней. В шахте взвизгивали лебедки. По зеркалу ползла зеленая муха, и Антон принял это за добрый знак. Скоро потеплеет. Полноценная, не календарная весна. Весной проще начинать все сызнова. Склеивать себя, как фрагменты раскоканной вазы. Пускай он не вернет товарный вид, но сможет наливать в восстановленный сосуд живую воду радости.

Вон даже восемнадцатилетние девахи до сих пор строят ему глазки.

Вспомнилась откровенно флиртующая Катя. Оброненная фразочка из арсенала соблазнительниц: «За меня уже не сажают».

Муха оттолкнулась лапками, замельтешила прозрачными крылышками и упорхнула вглубь зеркала. Антон пошарил взглядом, выискивая насекомое в кабине, но муха пропала. Свет лампы с трудом пробивался сквозь закопченный плафон.

* * *

— Марин? Ань?

В квартире, в которой он прожил четыре года — и где-то год из отпущенного срока был счастлив, — царила тишина. На кухне капал кран. Световая дорожка вытекала из спальни, делила надвое коридор. За ней лежал мрак, где старые вещи беззвучно проговаривали свои пыльные секреты: возможно, рассказывали о былом, о графьях и кухарках, о жгучей ненависти и всепобеждающей любви. В детстве родители возили Антона на дачу, и там стоял громоздкий бабушкин сервант. Касаясь облупившейся краски, Антон воображал людей, чьи судьбы были связаны с этим таинственным кладезем дохлых прусаков и щербатых чашек.

— Где вы все? Приютите странника.

Он выставил на кухонный стол бутылки. Клён, как скелет на ниточках, пританцовывал за окном. Марионеточные тени метались по кафелю. Антон вымыл руки, отмечая, что у каждого зеркала — своя, едва различимая манера отражать. Одни льстят вам, иные выставляют носастыми, ушастыми, толстыми или, наоборот, тощими. Врут, как опостылевшие жены, то заигрывая, то невзначай, между прочим, указывая на неприглядную правду.

— Вы чего? Куда запропастились?

Антон вошел в Анину комнату. Трюмо так и не скинуло свой хеллоуинский наряд — простыню Каспера, доброго привидения. Антон представил, как дочь чистит в ванной зубы, зажмурившись, боясь, что из квадрата амальгамы на нее таращится кошмарная лупоглазая ведьма.

«Запутали девочку шуточками своими, приколисты драные».

В спальне зашуршало. Антон осмотрел трюмо, потом перевел взор левее. Шуршало под кроватью. Шерстяной плед свисал до пола — там, в темноте, кто-то был. Шерсть шевелилась. Появились ступни в оранжевых носках, обтянутые колготами икры. Аня вылезла на четвереньках, задком.

«А кто еще мог там копошиться?» — удивился собственным опасениям Антон.

Аня отгородилась от внешнего шума наушниками и не слышала, как он вошел. Она надевала на указательный палец колечко с дешевым красным камушком. Эту безделушку и искала под кроватью. Осенила отца взглядом, промолчала, но, кажется, обрадовалась его визиту.

— Что за кольцо? Парень твой подарил?

— А?

Антон присел на корточки, освободил уши дочери от проводков.

— Кольцо, говорю, парень подарил?

— Пап, мне двенадцать. У меня нет парня.

«Хорошо», — подумал Антон.

— А ты чего не уехал?

— Решил заночевать. Тебя повоспитывать заодно.

— Как мило.

Маринина фраза. И выражение лица Маринино.

— Где мать?

— В Москве. Срочные дела, — Аня процитировала, пальцами обозначив кавычки: — Английский письменный стол с двумя тумбами. Завтра уже не будет — надо мчать.

— Тогда понятно, — улыбнулся Антон, и губы Ани чуть искривились.

Она пыталась сдерживать эмоции. Защищаться обидой.

— Есть что поесть?

— Жаркое в холодильнике. Разогрей.

Антон поднялся и подал дочке руку. Она замялась.

— Айда. Поможешь приготовить.

* * *

Ярко освещенная кухня была оплотом двадцать первого века с его высокими технологиями посреди могущественной тьмы окружавших помещений, захламленных антиквариатом. Антон порой думал, что, если в гостиной закончится свободное место, Марина выкинет холодильник. Зачем он Рюминым? Секретеры, тумбы, лари войдут на кухню косолапо, как ожившие вещи из жутковатого «Мойдодыра».

— Кушай. — Антон пододвинул к дочери тарелку.

— Нет аппетита.

— Появится. Съешь ложечку.

Он нашпилил на вилку кусочек свинины. Марина, не отнять, прекрасно готовила.

— Поранился? — Аня глянула на забинтованную кисть.

— Дрался с преступниками. — Антон подмигнул. Повернулся, чтобы взять соль. Заметил чайник, накрытый цветастым полотенцем.

— Зайка, а давай поспорим, что ты салат не съешь? Проспорю — выпью пиво залпом.

Аня не улыбнулась. Сказала жестко:

— Мне двенадцать, а не пять. Не разговаривай со мной как с младенцем.

— Прости. — Он отхлебнул из бутылки. — Сложно запомнить, когда тебе «только двенадцать», а когда «уже двенадцать».

— Ха-ха. В стэндапе себя не пробовал?

Клен потерся ветками об окно. Там, на улице, завывал ветер. Как это было? Какой-то гениальный проектировщик предложил: «А давайте воздвигнем микрорайон в чистом поле? Авось через сто лет он сольется с городом?»

— Ты завтра уедешь? — спросила Аня, поджимая под себя ноги — любимая поза.

— Да, рано утром.

Антон подумал про взбешенного Глебыча.

— Завтра Матвея хоронят.

— Знаешь, — нащупывая слова, проговорил Антон, — у меня ведь тоже друг погиб. Я в восьмом классе учился. Павлик Ершов. Классный был парень. Его машина сбила. Пьяный водитель… — Образ Павлика давно померк в голове, сохранились общие ощущения, память о пикниках и речных заплывах на расстояние. — Двух одноклассников в живых уже нет. Так происходит, увы. С каждой потерей образовывается пустота. — Антон коснулся груди. — Мы эту пустоту наполняем воспоминаниями. Так и существуем.

Аня слушала внимательно. Антон воодушевился. В кои-то веки не испортил все, достойно прошел по льду.

— Сложно поверить, насколько мы хрупкие. Живет себе человек, и у него свои увлечения, свои планы. Каждый из нас — целая вселенная. И из-за какого-то пьяного… придурка… эта вселенная разрушается. Инфаркт в семнадцать — это же слишком просто и оттого слишком непредставимо. И мы придумываем разное, чтобы как-то постигать чужую смерть.

— Придумываем? — спросила Аня.

— Я сегодня с ребятами твоими поговорил…

Аня напряглась.

— Кто тебя просил лезть? — Глаза налились слезами. — Кто?

— Мама просила.

— Так маму и успокаивай. — Установленный контакт дал сбой.

Аня вскочила, звякнув тарелкой.

— Анют, я…

— Оставь меня в покое!

Она вылетела из кухни, провалилась в коридорную пасть.

— Твои ребята! — крикнул Антон темноте. — Накрутили себя!

Из туннеля никто не ответил.

— Черти, блин. — Антон сковырнул пивную этикетку.

Зеленоватое стекло отразило осунувшееся лицо. По столешнице, по бутылке и перебинтованной кисти скользили корявые тени клена.

12

Антону приснилась Марина. Она лежала на кушетке, Антон держал ее руку в своей руке, потому что видел такие сцены в кино. Хорошая сцена из голливудской мелодрамы. Настоящие отцовские чувства придут позже. Когда он впервые прижмет к себе спеленатую Аню — аккурат в тот миг. Но пока Аня обитает в утробе Марины, а Антон боится до дрожи, что будет плохим, никудышным отцом. Как его собственный папаша, пропойца, бросивший мать с пятилетним мальцом.

И будущий папа изнывал от тревог, он вцепился крепко — сильнее, чем надо, — в руку жены. Седовласый врач, который запросто прошел бы кастинг на роль седовласого врача в кино, водил трансдьюсером по блестящему от геля выпуклому животу Марины. На экране крошечное существо — головастик — плавало в околоплодных водах.

— Дочь, — сказал доктор. — Поздравляю.

Антон выдавил дежурную улыбку. Обуреваемый страхами, склонился к Марине и поцеловал в краешек губ. Вновь посмотрел на монитор. Ультразвуковые волны транслировали картинку из Марининой матки. Там — на экране, в животе, — были мухи. Они облепили ребенка и ползали по плаценте.

— У нее есть ножницы, — сказал доктор ошеломленному Антону и улыбнулся широко. — Чтобы резать пуповины.

Антон проснулся, едва не сверзившись на пол. Вокруг громоздились музейные экспонаты. Немецкие буфеты, кабинеты для гравюр, французские дрессуары словно хороводили в темноте. Антон вспомнил: он заночевал у бывшей жены, заснул на изысканной тахте.

Пятки коснулись прохладного паркета. Тяжелые портьеры преграждали доступ лунному свету. Антон извлек телефон. Дисплей стал светлячком в чертогах мрака. Полированное дерево перехватило отсвет.

Дом издавал звуки, свойственные старинным особнякам, а не свежеиспеченным новостройкам. Дом скрипел, сипел, подвывал в унисон с ледяным ветром, охаживающим фасад. Или это мебель Марины скрипела и сипела своенравно.

Часы показывали тройку с тремя нолями. Мочевой пузырь был переполнен пивом. Антон встал, ворча. Подсветил дисплеем. Сбоку проплыл такой же белый огонек. Антон чиркнул локтем по дубовому комоду, повернулся. Зеркала в темноте создавали причудливый эффект. Словно двери, из которых глядят незнакомцы.

Зеркало на комоде было метровым, окаймленным узорами в виде колонн. Этого-то калеку зачем тащить в дом? Из жалости? Кто его купит? Верхушка зеркала оказалась растрескавшейся, стекла норовили вывалиться острыми гранями. Упаси бог, Аня порежется. Трещина пролегла к нижней планке рамы, рассекла отражение Антона. Или кто там стоял в прямоугольнике, черный-черный.

Антон подвигал пальцами — и расслабился, когда тень покладисто повторила его жест. Будто ждал спросонку, что отражение взбунтуется, как «вольво». Хмыкнул, представив чувства человека, осознавшего: зеркальный дублер не играет больше в исправного повторяшку, а просто стоит и прожигает тебя взглядом черных ненавидящих глаз.

Истории тинейджеров были заразными. Взрослый мужик усомнился на секунду — что же говорить про двенадцатилетнюю девочку.

Антон протиснулся между буфетов. Зеркало смотрело в спину.

«Не глупи».

Старики говорили: разбитое зеркало в квартире — к несчастью. Мало Марине несчастий? Или и на эту рухлядь найдутся покупатели?

* * *

Антон застегнул ширинку, смыл воду в унитазе. Бочок побурчал и затих. Клен танцевал за кухонными окнами без устали.

«Посплю два часа, — решил Антон, — и вызову такси. Сразу в мастерскую — опережу Глебыча и успокою».

Шагая по коридору, он заглянул к Ане.

Луна оседлала каркас долгостроя, точно глаз Саурона на башне. Ее света хватало, чтобы видеть: кровать дочери пуста, простыни скомканы. Мрак, клубящийся ниже уровня подоконника, шевельнулся. Чьи-то ноги быстро втянулись под кровать, потревожив край одеяла.

«Что значит „чьи-то“?»

— Ты чего не спишь?

Аня не отреагировала. Антон переступил порог спальни, зажег свет, окатил раздраженным взором трюмо, переоблачившееся в Каспера.

— Зайка, кончай. Три часа ночи.

Он встал на колени и откинул одеяльный полог. Припал грудью к ковру. Под кроватью никого не было. Убеждаясь, что зрение не обманывает, Антон зачерпнул перебинтованной рукой пустоту. Мизинец коснулся какого-то предмета. Антон вытащил его — это оказался распахнутый блокнот. Анины рисунки карандашами.

В недрах темной квартиры задребезжало.

«Долбаное дерево лупит по стеклам, — сказал себе Антон. — Хватит выдумывать».

Он смотрел в блокнот, а с разворота на него смотрело дважды повторенное лицо. Картинки напомнили холст того депрессивного немецкого художника, где человек на мосту кричит и хватается за голову. Но персонаж известной картины кричал от страха. Лица со страниц выражали не страх — абсолютную злобу. Безволосые, с овалами ртов и черными провалами глазниц. Антон перелистнул страницу.

Те же вопящие уродцы, но в полный рост. Плети длинных рук. В клешнях тщательно выписанные ножницы. Юбки, маскирующие ноги (наверное, такие же тощие). Узкие черепа, карандашные штрихи по сторонам, имитирующие темноту.

Андрей швырнул блокнот на кровать.

— Аня, поздновато для пряток.

Он направился в коридор. Под ногами звякнуло. Портняжные ножницы проехались по паркету и замерли — лезвиями к зашторенному трюмо.

«Марина расширила круг антикварных интересов?»

Антон нагнулся.

Ножницы были до странного холодными, точно их хранили в морозильнике. Не парикмахерские, а портняжные, кованые, больше похожие на пинцет, но с отточенными темными лезвиями и неровными кольцами. Скрепляющая металлическая пуговка побурела от ржавчины, и режущая кромка была рыжей.

В пальцах Антона ножницы щелкнули: сочный отвратительный звук.

«Чертовщина». Никогда прежде это словечко не будило такую тревогу.

Вспоминая, что именно ножницы фигурировали в кошмаре, Антон двигался по квартире.

Он никогда не понимал, зачем им так много пространства? И как хорошо было в тесной однушке студентам Рюминым… Привольно, радостно, беззаботно.

Коридорный выключатель повел себя так же, как автомобиль: подло проигнорировал команду. Тьма гостиной давила чуждым присутствием, обманывала зрение. Безрезультатно пощелкав клавишей, Антон свернул за угол.

Аня стояла на кухне, спиной к нему, окруженная тенями веток. Как оленьи рога, они растопырились по стенам и потолку.

— Ты что тут делаешь?

Дочь не шелохнулась. Вместо этого шелохнулись тени. Заскользили, словно гладили Анины волосы, расчесывали на пробор.

— Она здесь, — полушепотом ответила Аня.

Черный отросток свернулся спиралью. Разве тень от ветки так может? Щупальца выплывали из-за контура девичьей головы. Похоже на то, как плавают в воде длинные косы…

— Она меня стрижет.

От напряжения слезились глаза. Воздух сгущался и затвердевал. А на кухне затвердевали, менялись тени. Они больше не имели ничего общего с ветками клена. Их источник находился не за окном, а за гудящим холодильником.

Антон заставил себя сделать шаг. В углу кто-то прятался. Щупальца цвета нефти струились в лунном сиянии. Тонкая рука отпочковалась от холодильника, раздвинула суставчатые пальцы, как фокусник — колоду карт.

— Пап!

Антон резко обернулся.

Аня стояла в коридоре. Ее голос, ее пижама, ее личико. Но тогда кто…

— Не ходи туда, — сказала вторая Аня, сверкнув заплаканными глазами. — Это не я. Разве ты не понимаешь?

Антон, лишившийся дара речи, посмотрел влево.

Аня — Аня первая, шептавшая из полутьмы, — прыгнула на столешницу, будто жабка. Уперлась в клеенку кулачками. Перескочила на рукомойник. Это напоминало дурной монтаж. Отсутствовали кадры, из-за чего казалось, что Аня исчезает и вновь появляется — то там, то тут, хаотично.

— Беги, — сказали из коридора.

Черная девочка в облаках щупалец прыгнула на Антона. Холодные пальцы обхватили горло.

* * *

Антон проснулся, захлебываясь, отталкивая от себя несуществующего противника.

— Ох ты блин. — Он облизал губы. Совладал с дыханием. В коридоре горел свет и желтоватый ореол окутывал антикварную мебель. — Надо же…

Сон. Дурацкий сон.

Улыбка тронула пересохшие губы. Антон свесился с тахты.

Дверь столетнего шкафа была отворена и внутри сидело тощее деформированное чудовище. Длинные костлявые лапы выпростались к Антону. Глаза пылали угольями, топками.

— Пап?

Аня вошла в гостиную. Захотелось заорать: «Осторожно, там в гардеробе Пиковая Дама!» Но здравый смысл возобладал. Аня клацнула выключателем, электричество прогнало тьму за буфеты и тумбы. Шкаф был закрыт. Жуткий монстр оказался тенями на дверцах.

— Чего не спишь? — спросил Антон.

Сердце галопировало, подстегнутое кошмаром. Подумалось, что он уже задавал этот вопрос… во сне…

— Ты кричал.

Аня стояла поодаль, у резного секретера.

«Чтобы не отражаться в расколотом зеркале», — догадался Антон.

Он сел на тахту и вытер ладонью влажное лицо.

— Что тебе снилось, пап?

— Налоговая, — солгал Антон.

13

Прощались с Матвеем в крематории, огромном, торжественном и гулком. Марина и не знала, что в их городе есть крематорий. Она всерьез беспокоилась, что тело сожгут на глазах гостей — на глазах шокированной дочери. Огонь оближет труп: займутся великолепные золотые волосы мальчика, зашипит и запузырится подкожный жир. Жидкости закипят в пылающей домовине — и останутся только кости, которые сотрудники размельчат щупами… или чем там они пользуются.

В Москве Марина заключила отличную сделку. Письменный стол фирмы «Уинстон и Уолтмен» доставят на днях, плюс она продала коллекционеру итальянский армадио. Элегантный и галантный — не чета бывшему муженьку — коллекционер приглашал на чай, но Марина отказалась вежливо, и утром, по дороге домой, жалела. Не рано ли она себя хоронит? Аня — моргнуть не успеет — вырастет, закончит школу, уедет учиться. Марина останется одна со своим антиквариатом. Конечно, раньше мечталось выйти замуж раз и навсегда, но реальность вносит в планы свои коррективы. Со сколькими мечтами распрощалась, заматерев!

Надо было соглашаться на чай…

Не отдохнув с дороги, наскоро выпив кофе, она поехала к городской больнице, к примостившемуся за больницей крематорию. Накрапывал дождь. По ряби луж плыли опрокинутые животастые облака.

Темный коридор устилал темный палас цвета запекшейся крови. Ковровая дорожка в загробный мир. Стулья по сторонам — такие не продашь щеголеватому столичному коллекционеру.

Марина читала, что первый в России крематорий появился в столице на Донском кладбище. Ленин, презиравший народные традиции, решил модернизировать похоронный процесс, заказал за границей печь германской фирмы «Топф» для кремации трупов. Такими печами потом активно пользовались нацисты в концлагерях. Советская пресса агитировала за модный метод утилизации мертвецов. Вполне материалистическое отношение к смерти: новопреставленного — сжечь. Экономно и гигиенично.

Коридор привел в мрачный церемониальный зал. Гроб стоял на мраморном постаменте. Рядом толпились люди в черном. Одноклассники, родственники, учителя. Потрясенная мать плакала, склонившись над Матвеем. Говорила мертвому сыну ласковые слова, от которых сердце щемило.

Марина представила, что…

Нет, не представила. Прочь такие мысли!

Отгородившись ментальным блоком, она поискала Аню. Дочь стояла рядом с соседями: симпатичной норовистой Катей и придурковатым Саней, которого все, даже родители, называли Чижиком. Аня не плакала. Смотрела в гроб сухими глазами, теребила молнию на курточке. Траурный цвет подчеркивал белизну ее кожи.

Первые похороны… первая потеря…

Скоропостижная смерть бабушек не в счет — Аня была слишком маленькой.

Марина привстала на цыпочки, но мужчины закрывали обзор. Видны были гвоздики в изножье. Однажды Антон подарил ей роскошный букет роз. Они еще не жили вместе — начало, романтический период. Это потом выяснится, что вся романтика Антона — дежурные цветы Восьмого марта и минутные прелюдии перед сексом. Но тогда окрыленная Марина возвращалась со свидания и в автобусе пересчитала розы. Двадцать шесть — четное число. Наверное, в магазине добавили лишнюю.

Суеверная Марина подумала, что это — плохой знак.

Не прогнозировали ли те розы печальный исход грядущего брака?

Марина часто спрашивала себя, как могла она уберечь семью? Зарабатывать меньше? Прятать деньги от ранимого мужа, теша его дурацкое самолюбие?

Какие глупости, блин…

Безутешная мать причитала над сыном.

Марина подняла взор. Потолок церемониального зала был выложен из серого сверкающего гранита. В плитах отражался гроб и Матвей, точно он висел над шуршащей толпой. Померещилось, что веки мертвеца не опущены, что он смотрит — и смотрит прямо на Марину.

Марина попятилась, не сводя с потолка глаз. Удивительно, посещение крематория повлияло на нее сильнее, чем на двенадцатилетнюю дочь! Гранит отражал женщину в черном, стоящую за спиной. Понимая, что они сейчас врежутся, Марина обернулась, но позади никого не было.

— Привет.

Марина вздрогнула.

В проходе вырос Антон.

— Привет. — Марина разгладила складки на пальто. — Ты чего не работаешь?

— Пообещал вчера Аньке поддержать ее. Опоздал, правда…

— А заказ? А налоговая?

Будто не было развода. Заботливая жена волнуется о бизнесе мужа.

— Я в половине шестого уже в мастерской был. Отремонтировал ведро. А налоговая на пятницу перенеслась — Глебыч перепутал со страху.

— Порезал руку?

— Пустяк. До свадьбы заживет.

— Ты дома… ты у нас ночевал?

— На царской кушетке. — Антон понизил голос. — На ней, кстати, никто не умирал?

Марина пожала плечами. Разговор иссяк. Потоптались, разглядывая гроб за скорбящим караулом.

— Я отлучусь, — сказал Антон.

— Отлучись, — безразлично ответила Марина и пошла к дочери через толпу, стараясь больше не смотреть на потолок.

14

Если в крематории и был туалет, Антон его не нашел. Выбрался под мерзкий назойливый дождь, зашлепал к больнице, потрепанной, нуждающейся в капитальном ремонте.

Деревья отряхивались от мороси, как псы.

В каких-то ста метрах, в соседнем корпусе, появилась на свет Аня. Толстушка. Почти четыре кило, пятьдесят сантиметров роста. И Антон подумал, какая эта титаническая радость — дышащий теплый комочек на руках.

Антон пересек вестибюль. Тени от кадок с фикусами разрисовали линолеум. Молоденькая медсестра покосилась неодобрительно, словно бомж вторгся в царский дворец. Но учитывая беспокойную ночь и утреннюю запарку… он действительно выглядел на троечку.

В больничном туалете мигали и потрескивали флуоресцентные трубки. Зеленоватый свет гримировал посетителя под утопленника из американского фильма ужасов. Воняло гниющей тряпкой, хлоркой, мочой. Вместо унитаза — замшелая дыра в полу. Ревущий поток, когда он дернул за веревку.

Под рокот бачка Антон подошел к умывальнику. Облупленный кран нацедил струйку воды. Отощавший обмылок запа́х клубникой в ладонях. Заживающая царапина пощипывала. Антон умывался, оттягивая время. Чтобы не возвращаться в душный зал, чтобы встретить Марину и Аню на улице и подвезти до дому.

Было тяжело и тошно изображать фальшивую скорбь, грустить о человеке, которого не знал.

Антон выпрямился, изучая отражение. Морщины, седоватую местами щетину… Взор сместился на черное пятно за плечом. Возле кабинок стояла женщина. Вот гладкий, без волос, череп, вот платье — дырявое рубище. Потонувшие в тенях глаза. Вокруг женщины плавали, грациозно извивались отростки, щупальца спрута.

Антон обернулся, холодея.

Пусто. Четыре затворенные кабинки, ни единой лысой женщины.

«Надо нервы беречь». — Антон закрутил кран. Глянул в зеркало хмуро. Там был только он, только зеленый свет и муха, ползущая по кафелю.

Вытирая руки о джинсы, Антон шагнул к выходу. Лампы замигали быстро-быстро, как стробоскопы. Тень на стене — тень Антона, конечно, — то исчезала, то появлялась. Он дернул дверную ручку.

Свет погас на мгновение. Забулькало в трубах.

Антон посмотрел через плечо.

Мгла окуривала туалет как живой дым. Особенно много ее было в грязноватом зеркале. Из-за освещения казалось, что амальгама выдувается парусом внутрь туалета.

Антон навалился на дверное полотно.

— Эй! Тут люди! Вы меня заперли!..

Дверь не поддавалась. Антон стукнул кулаком. Будто реагируя на удар, в одной из кабинок с рыком спустилась вода. Бачок засопел по-звериному.

Антон оторвался от двери.

Из кабинки никто не вышел. Затих заново наполнившийся бачок. Электрические трубки зажужжали мухами. Мигнули: свет-тьма-свет. Антон ослабил ворот рубашки — вдруг дышать стало тяжело. В висках ломило от наскакивающей темноты и флуоресцентных спазмов.

«Она там, — шепнул голосок в голове. — Пиковая Дама с ржавыми портняжными ножницами».

Дверь второй кабинки распахнулась. Антон отпрянул.

Мужчина в халате окинул его озадаченным взором.

— Вы в порядке?

— Д-да.

— А по вам не скажешь. — Мужчина сгорбился над раковиной.

— Замок… заклинило и…

Мужчина — медик — отряхнулся.

— Позвольте.

Он протянул руку. Антон моргал осоловело.

— Позвольте-позвольте. Я врач.

Влажные пальцы окольцевали запястье.

— А что это у вас с пульсом, дорогой мой?

— Ничего, — буркнул Антон.

— Ничего? У вас сердечко через горло не выпрыгнет?

— Я был в крематории. — Антон поправил рукав. — Не привык к смертям.

— Парнишку хороните? — Врач вынул из кармана расческу, глядя в зеркало, разделил волосы на пробор. — Вы родственник?

— Нет. Сосед.

— Семнадцать лет. — Доктор поцокал языком. Толкнул дверь с силой — и она открылась. Антон вышел за освободителем в сумрачный коридор. — Миокарда. Вот такой рубец, — врач показал палец. — Бедолага.

— Что это значит? — поинтересовался Антон.

— А то и значит. Врожденный порок.

— То есть ничего необычного?

Доктор остановился. Вскинул кустистые брови:

— В каком смысле — «необычного»?

— Да я так… мало ли…

Антон выругал себя. Что он ждал услышать? Что из сердца мальчишки извлекли ножницы? Все-таки заразной была дурь Чижика-Пыжика и лисички-сестрички Екатерины Батьковны.

Между Антоном и медиком прошла санитарка, поздоровалась:

— Добрый день, Михаил Иванович.

— И вам, и вам, — задумчиво пробормотал доктор. Санитарка поцокала каблучками к аптеке. — Как вас, дорогой мой?..

— Антон…

— Антон, на пару слов.

Рабочий стол Михаила Ивановича был завален бумагами. Доктор порылся в ящике, вынул стопку документов, полистал. Прищурился заговорщически.

— Я для отчетности фотографии делаю. Вы не из брезгливых?

— Нет…

Заинтригованный, Антон взял предложенный снимок. Через минуту он спросил тихо:

— Это фотошоп?

На фотографии было тело: от пояса до кадыка. Край кадра обрезал голову, а грудную клетку разрезал шрам. Матвея выпотрошили на металлическом столе и заново зашили. В свете ламп тело отливало голубизной.

— Я думал, брак, — сказал доктор негромко.

Поверх снимка проступало Лицо. Как на рентгене: костистые скулы, запавшие глаза. Сквозь глазницу просвечивал белый сосок мертвеца. Будто зрачок с бельмом.

В помещении стало жарко. Муха ползала по окну: то ли внутри кабинета, то ли между стеклами, не разобрать. В зеркале над столом отражался помрачневший доктор.

— Я переснял.

Второе фото легло в руку Антону. Царапнуло уголком рану.

Лицо уменьшилось, но не пропало. Оно парило над трупом. Черные глаза, острый подбородок. Вместо рта — пролегающий вдоль грудины Матвея шрам. От того, насколько похоже лицо на рисунок в Анином блокноте, волосы вздыбились.

Доктор жаждал ответов.

Что ему сказать? Детвора баловалась и вызвала из зазеркалья нехорошую женщину? Антон не верил в призраков…

Или верил? Глядя на фотографию — верил.

— Вы сказали «необычное». По-моему, достаточно необычно.

Антон промычал нечленораздельно. Опустил на стол снимок.

— Что вы знаете? — допытывался Михаил Иванович.

— Ничего…

— Так я и думал. — Доктор глянул в зеркало, поправил челку. — В гостях у сказки, — хмыкнул он.

15

Во дворе скрипели качели, катая по кругу компанию невидимок. Ветер, как заботливый родитель, подталкивал люльки. Звук несмазанных петель отдавался болью в зубы.

Антон мазнул взором по долгострою. В глубине промозглой конструкции кто-то гулял. Тени балок скрадывали фигуру. Другой гуляка расхаживал за покосившимся рифленым забором, чавкал грязью.

На улице же не было ни души. После столпотворения в крематории безлюдный микрорайон навевал мысли о пустыне. Здесь всегда было тоскливо — говорил же Антон жене, оттащив от риелтора: «Это медвежий угол! Тмутаракань! Давай другие варианты посмотрим». А она убеждала: «Год-другой — все здания возведут, разобьют парк, супермаркет откроют». Парк и супермаркет так и оставались картинками на оптимистическом рекламном щите. Ветер прошивал насквозь каркасы высоток. Птицы свили гнезда в несостоявшихся детских, в спальнях и туалетах. Вдали ощетинился кронами сосновый лес.

Антону захотелось покурить — впервые за три года. Он закинулся мятной пластинкой, вошел в подъезд. Лифт пыхтел, увозя вверх Марину и Аню, а с ними — Анину подружку.

Из крематория ехали на автомобиле Антона. Заодно захватили Катю. «Вольво» отремонтировался сам собой рано утром. Отоспался за ночь, послушно завелся, изумив водителя. Будто некая сила хотела, чтобы он ночевал в квартире бывшей жены.

«Не сходи с ума», — обозлился Антон.

Катя всю дорогу бросала загадочные взгляды. Накручивала локон на палец, кусала губы, хлопала пушистыми ресницами. Рядом с Антоном уселась, вполоборота. Чуть заслонилась правой рукой. Аня в точности скопировала ее позу — припарковавшись, Антон понял: они обе закрывались от зеркала заднего вида.

Антон погуглил: у страха перед зеркалами было название: спектрофобия. Она же — эйсоптрофобия. Но спектрофобов пугала собственная внешность, а не твари, теоретически обитающие в амальгаме.

«Сложно им, — размышлял Антон. — Зеркала повсюду. Витрины, окна, лужи, банальная чашка кофе — кругом отражения».

Потрясающе, сколько всего вылезало на поверхность из самых обыкновенных зеркал. Их использовали для создания червоточин помешанные на путешествиях во времени чудаки. Пара пластин помещалась в вакуум — и возникало квантовое поле, эффект Казимира. Мощная отрицательная область пространства-времени, от которой, по мнению теоретиков, шаг до туризма в прошлое или будущее. Зеркала играли центральную роль в экспериментах с «фантомными конечностями», в изучении интеллекта животных и в создании почти мистических иллюзий. Отражение искажается, если в полутьме десять минут смотреть в зеркало.

Существовали даже акустические зеркала, отражающие звук! Нереверсивные, атомные, лунные зеркала…

Темнота шевельнулась площадкой выше.

Антон вскинулся:

— Чижик!

— Я — Саня, — буркнул угрюмо паренек.

После похорон он куда-то запропастился. Оказывается, опередил Рюминых. В руке Чижик держал знакомую рацию. Тихий шорох статических помех доносился до слуха. Чижик поклацал, отключив приемник.

— Ты телепортировался, что ли?

Антон старался говорить добродушно. Взялся за перила, уперся в ступеньку ботинком.

— Я раньше ушел. Не смог…

— Смерть товарища — это страшно.

— Не в том дело. — Чижик ковырнул мыском бетон. — Там гранит везде.

— И что? — Антона осенило. — Гладкая поверхность отражает?

Чижик промолчал.

Антон взбежал по лестнице.

— Саня, ты про какое-то видео рассказывал.

— Ну.

— Баранки гну. Крути кино, Кубрик.

* * *

…Снимали в гостиной Рюминых. Для острастки погасили свет. Антикварное зеркало, в зеркале — дочь, Катя и оператор — Чижик. У Ани в руке толстая свеча. Язычок огня подрагивает.

— А Матвей где?

— В шкафу. — Чижик съежился под взглядом Антона. — Мы хотели Аньку разыграть.

— Разыграли, — процедил Антон, возвращаясь к телефонному дисплею.

Сейчас он рассмотрел рисунок помадой на зеркале: дверь и лесенка. С Нинкой Ерошкиной они вызывали Кровавую Мэри без рисунков.

«Может, поэтому не вышло?» — каркнул внутренний голос.

На видео Аня сказала:

— Пиковая Дама, приди.

— Громче, — велела Катя.

«Советница, блин».

— Пиковая Дама, приди.

Свеча двоилась в треснувшем зеркале.

— Пиковая Дама, приди.

Заскрипело. Катя повернулась к камере, удивленная. Сквозняк задул свечу. Оператор водил окуляром по комнате, выискивая источник шума.

— Шкаф! — воскликнула Катя наигранно.

В кадре появилось перекошенное личико Ани.

«Выписать бы им хорошего наваристого ремня», — подумал Антон.

Отворившийся гардероб исторг монстра. Маска демона из «Зловещих мертвецов», погремушка в кулаке. Аня завизжала. Камера услужливо продемонстрировала, как девочка заслоняется ладошками. За кадром хихикала Катя, похрюкивал оператор.

Матвей стащил маску, довольно скалясь. Антон отметил, что он был симпатичным мальчишкой, рослым, с копной золотистых волос: такой бы и в спорте преуспел, и девочек охмурял бы… А его сожгли в крематорской печи, прах не успел остыть.

— Скинешь мне видео потом, — сказал Матвей. Бракованное сердце отбивало в его груди последние удары.

— Дураки! — запричитала Аня. — Дебилы.

«Вот-вот», — мысленно поддержал отец.

— Ань, ну брось. Пошутили мы.

Ролик закончился.

* * *

— Пошутили. — Антон зыркнул на Чижика. В подъезде басило эхо. — Вам по семнадцать лет, малахольные. Катьке вообще восемнадцать. И вы над семиклассницей издеваетесь.

— Мы же по-дружески.

— Я б тебя выпорол по-дружески, да толку мало. Это все доказательства?

Чижик почесал за ухом.

— Я тоже не увидел сразу. Дома пересмотрел. На пятнадцатой секунде, дайте…

Чижик перевел бегунок на сенсорном экране. Картинка пошла медленно, по кадрам. Аня словно барахталась в киселе, поворачивалась разом с Катькой.

— Стоп. — Антон нажал на паузу. — Вот она.

Поверх Аниной головы лоснилось продолговатое зеркало. Глубокое — кажется, куда глубже отраженного помещения. Действительно, дверь. И в дверях — ночной визитер.

Желудок Антона наполнился ледяшками.

Чтобы оператор не снимал в темноте, молодежь включила коридорную лампу. Рассеянный свет подчеркивал черноту фигуры, стоящей за спинами ребят, меж поддельных колонн деревянной рамы. Лысая голова над зазубренной трещиной. Миг — и камера отплыла в сторону.

— Бред какой-то. — Антон ткнул Чижику телефон. Помассировал переносицу. — Вы прикалывались над Анькой, а кто-то прикололся над вами.

— Ага. Особенно над Матвеем.

На площадке затрещало. Ожила рация, которую Чижик засунул в карман пуховика. Шорох, словно в уоки-токи роились жуки.

— Пойдем-ка, — поманил Антон.

— Я в лифте не поеду, — застопорился Чижик.

— А, ну да. Спектрофобия.

— Что?

— По лестнице — шагом марш!

* * *

Марина стряпала на кухне. Запах жареных грибов пробудил голод и взбудоражил ностальгию.

— Марин, я тут с Аниным приятелем. Мы зайдем?

«Ну конечно. Это больше не моя квартира. Полагается спрашивать».

— А, привет, Саша. — Марина вытерла руки о фартук.

Домашний вид жены вызвал прилив нежности и тоски по утраченной семейной идиллии.

— Драсьте, теть Марин.

Гости разулись.

— Они в спальне, проходите.

Аня сидела за компьютерным столом. Катя — на диване. Только сейчас Антон обратил внимание: у девочек одинаковые прически. Значит, Анька косит под старшую подружку. Он надеялся, что в восемнадцать дочь не притащит к себе тридцатишестилетнего мужика, не будет вертеть перед ним задницей.

— Я вам Чижика привел.

— Я — Саня.

— Как хочешь. — Антон сел возле дочки, приобнял. Ощутил, как она сжалась от его прикосновения, но руки не убрал. — Будем экспериментировать. Алехандро!

Парнишка сдвинул в центр комнаты розовый пуфик и положил на него уоки-токи.

— Что ваш Ван Хелсинг говорил?

— Кто? — переспросила Катя.

— Эх, юнцы. Это из «Дракулы». Классика. Ну, Экзорцист-самоучка ваш, что сказал?

— Он не самоучка, — обиделся Чижик. — У него диплом есть.

— Хогвартский? Виноват.

— Он сказал: рация — популярный способ общения с миром духов.

— Я думал, ведьмина доска.

— Пап, — стрельнула глазами Аня.

Антон провел рукой у губ, застегнул невидимую молнию: нем как рыба.

— Ведьмина доска, — сказал Чижик важно, — позапрошлый век. Спириты используют передатчики… Томас Эдисон, изобретатель радио, мечтал об аппарате, который позволил бы связываться с умершими. Он допускал, что души могут путешествовать.

— Души? — В дверном проеме появилась Марина. — Вы чем тут занимаетесь? Опять друг друга пугаете?

Молодежь стушевалась. Антон вытянул губы трубочкой:

— Ну…

— Ты подыгрываешь им? — насупилась Марина. — Хочешь, чтобы эта паранойя усугубилась?

— Напротив, — мягко сказал Антон. — Хочу опытным путем доказать, что в зеркалах никого нет.

— Есть, — упрямо прошептала Аня.

— Заканчивайте валять дурака.

— Марин, погоди. Это же терапия.

— Антон… Ради бога…

— Ты просила меня вмешаться? Я вмешиваюсь. Давай или ты, или я.

Марина вскинула руки — сдаюсь! — и удалилась на кухню, нарочито громко топая.

— На чем мы остановились? — спросил Антон.

— Звукозаписывающие устройства, — сказал Чижик, — ловят и обрабатывают электромагнитные волны. Для их генерации не обязательно наличие голосовых связок. Источником колебания могут быть разные объекты…

— Мертвецы, — сказала Катя.

Антон ощутил легкий холодок в районе солнечного сплетения.

— В девяносто третьем группа американских физиков исследовала заброшенный аттракцион, в котором якобы водились привидения. Они оставили включенный диктофон на ночь в комнате с кривыми зеркалами. Когда прослушали пленку, там были голоса, стоны. Они говорили, что застряли в зеркалах. — Чижик перевел дыхание. — Есть запись голоса Гагарина. Сделанная после его смерти. Космонавт кричит: «Звезды черные и живые».

— И это точно-точно Гагарин? — спросил Антон.

— Не знаю. А в шестидесятых один западный орнитолог записывал в лесу пение птиц. На записи он четко услышал голос покойной матери: «Мы визжим в гробах».

— Так, ладно. — Антон взъерошил волосы дочери. Та отстранилась. — Что с рацией?

— Выбираем частоту, где не идет трансляция. — Чижик настроил уоки-токи на монотонный треск. — Зеркало придется открыть.

Антон встал, подошел к трюмо и жестом трюкача сорвал простыню. В зеркало не глянул. Чего он не видел в зеркалах?

— Пусть каждый положит свою вещь. Любую. — Чижик опустил рядом с шипящей рацией связку ключей.

— А это зачем? — спросил Антон.

— Сказано так.

— Не смею перечить. — Антон вынул автомобильный брелок. Катя положила на пуфик агатовый браслет, а Аня — колечко с красным камнем.

— Готовы? — Чижик оглядел присутствующих. Склонился к рации: — Пиковая Дама, приди.

Пришла не Дама, а Марина. Молча оперлась о косяк, неодобрительно цыкнула и скрестила на груди руки.

— Повторяйте, — сказал Чижик.

Нестройный хор провозгласил:

— Пиковая Дама, приди. Пиковая Дама, приди.

Марина посмотрела на трюмо и поджала губы.

— Пиковая Дама, приди.

Антону показалось, что свет потускнел. Клен терся ветвями о карниз. Надо в ЖЭК обратиться, чтобы спилили к чертовой матери.

Пять пар глаз сканировали приемник. В голове Антона мельтешили разрозненные картинки: снимок мертвого заштопанного Матвея, парящее в воздухе лицо. Черные глаза и шов вместо рта. Образ из ночного кошмара: черный силуэт за холодильником, ползущие по кухне щупальца мрака. Кричащая женщина в блокноте Аньки.

«Мы визжим в гробах»…

«У нее есть ножницы, чтобы резать пуповины»…

Отваживая тревожные мысли, Антон сфокусировался на образе одноклассницы Нинки Ерошкиной, с которой заперся в ванной, вызывал Кровавую Мэри, изнывая от желания целоваться. Современные тинейджеры даже мистический ритуал не могут правильно провести…

— Может, за руки взяться? — улыбнулся Антон.

— Мне это надоело. — Марина шагнула к пуфику решительно. — Закругляйтесь-ка.

Уоки-токи издало щелканье. Будто лезвия старых ножниц сомкнулись. Чик-чик.

Марина нахмурилась.

— Это оно, — воскликнула Катя.

Чик-чик.

От клацанья в животе Антона началась неприятная резь.

Чик.

«Совпадение», — подумал он оторопело.

Рация затрещала пронзительно. Сквозь радиошум пробивался навязчивый звук. Быстрое щелканье ножниц, тоскливая мелодия вроде колыбельной песни. Но такую колыбельную Антон не спел бы своему ребенку. Похоронную, тоскливую. Он не взялся бы объяснять, однако мелодия заставила подумать о вымерших таежных деревнях, о гнилых срубах, о старухе, баюкающей запеленатую головешку, поющую ей замогильным голосом.

Откуда явились эти причудливые мысли, Антон не знал.

— Чего ты от нас хочешь? — спросил Чижик.

Рация шипела змеей, гадюкой. Марина, словно ноги не держали, села тяжело на кровать. Бывшие супруги переглянулись. Взгляд Марины умолял сказать, что это розыгрыш.

— Наверное, — сказала Катя, — надо так спрашивать, чтобы она отвечала «да» или «нет».

— Ты нас преследуешь?

Чик.

— Это «да»?

— Допустим, — тихо сказал Антон. Рот пересох.

— Зачем мы тебе?

— «Да» или «нет», Чижик!

Парень засопел, в мозгу вращались шестеренки.

— Мы тебе зачем-то нужны?

— А ты как думал? — огрызнулась Катя.

— Вот бери и сама с ней разговаривай.

— Дама, — Катя обратилась к источнику шороха и далекой-далекой песни. — Мы все тебе нужны? Каждый?

Ножницы клацнули дважды.

Антона одолевал прилипчивый образ прогнившего сруба и старухи, что сидит у разрушенной печи вполоборота, качая лжемладенца.

— Не все, — подытожил Чижик. — Кто-то один. Катя?

Катя хлестнула приятеля взглядом, выставила средний палец. Шум утихал. Ножницы больше не вгрызались в разум и желудок Антона.

— Я? — спросил Чижик.

Существа, путешествовавшие по радиоволнам, потеряли к беседе интерес.

Чижик повернулся к Ане.

«Нет, — мысленно закричал Антон. — Нет, нет, нет».

— Тебе нужна Аня?

Спальня взорвалась треском статических помех. Словно деревянная колыбель раскачивалась, скрипя пазами. Антон невольно отпрянул. Слушая колыбельную, вокализ, мычание без слов, мелодию, нашептанную посиневшими губами, мертвыми голосовыми связками, он поверил во все. Что Матвея убила потусторонняя тварь. Что в зеркалах — в том вон окне над трюмо — обитает голодное и злобное чудовище. Человек двадцать первого века моментально обратился в затравленное суеверное существо.

Потому что ножницы клацали, как железный клюв разъяренной птицы.

Потому что Пиковая Дама преследовала его дочь.

— Хватит! — Антон ударил по рации. Как муху пришлепнул. Колыбельная, щелканье и шумы выключились мгновенно. — Дебильная игра.

Разум агонизировал, выискивая рациональное зерно в плевелах безумия.

— Где вторая рация? Которая сигналы подавала.

— Нет никакой второй рации, — сказал Чижик.

Аня дрожала. Слезы блестели на щеках.

— Вторая рация, — настаивал Антон, вцепившись в это простое и ясное объяснение. Он снова мыслил как взрослый современный мужчина, затаптывал посеянные семена сомнения. Но подсознание хранило этот миг: миг, когда Антон уверовал в невозможное. — Вторая рация. И ваш сообщник, который пел идиотские песенки.

— Зайка. — Марина потянулась к дочери.

— Неправда, — пробормотала Аня. — Вы обманываете.

— Конечно, обманывают. — Марина зло поглядела на бывшего мужа. Выражение ее лица говорило: «Это твоя затея!» — Не плачь, детка. Они пошутили так.

— Где вторая рация?! — Аня сорвалась на крик, слезы душили. — Уроды! Вы мне не друзья, уроды!

Катя и Чижик пытались защищаться. Марина обняла рыдающую дочь и повела прочь из комнаты.

— Ну, Антон, — шикнула она напоследок.

Ветер таранил стеклопакеты. Дождь заштриховал окна.

— Рады? — спросил Антон.

Он ненавидел себя, когда был не способен контролировать ситуацию.

— Нет у нас второй рации, — обиженно заявил Чижик, пряча приемник.

— Ой, да что ты оправдываешься. — Катя встала. — Антон Сергеевич, тебе надо думать, как дочь охранить. А не обвинениями разбрасываться.

— Вон. — Антон стиснул зубы.

— Досвидули.

Гости, задрав головы, вышли в коридор. Завибрировал мобильник. Антон хрустнул костяшками. Ругнулся.

— Да, мужик.

— Тоха, ты «вольво» собираешься пригонять?

— Собираюсь… — Антон застыл у зеркала, осмотрел себя с неприязнью, покосился на тени в углах.

— Клиент вечером подъедет. Что я ему скажу? Хочешь, чтобы он об угоне заявил?

— Мужик, не до того.

— Да я вижу. А ты не задумывался, Тох? Может, ну его к черту, этот бизнес? Сосредоточишься на насущных проблемах…

В коридоре хлопнула дверь. Гости ушли. Взор запнулся о лежащий на постели планшет.

— Я перезвоню. — Антон прервал монолог коллеги. Подхватил гаджет, вышел из спальни, тыкая в экран на ходу. Планшет ожил. В браузере был открыт чат. SannyaNindzia переписывался с Hanter1971. Антон отворил входную дверь и высунулся наружу.

— Эй, Чижик! Ниндзя! Балалайку свою забери.

Подъезд гудел сквозняками, урчал, как голодная утроба. Створки лифта были распахнуты. Антон представил пассажира, которого в кабине нет, — только отражение в заплеванном зеркале.

Он вновь посмотрел на экран.

Переписка заканчивалась весточкой от Hanter1971:

«Будьте крайне осторожны, не разозлите ее».

16

Аня выбежала из подъезда, замерла, будто врезалась в невидимую стену, будто поразилась, что на улице успело стемнеть. Поискала отца: он топал к машине, сунув в карманы руки.

Четырнадцатиэтажное здание мерцало веселыми огоньками, как новогодняя елка, но вокруг водили хоровод черные монстры — недостройки. Оцинкованный забор украшала табличка «Гулять по территории опасно для жизни!». Почему на зеркалах не пишут подобных предупреждений: «Не играйте! Опасно!»

— Пап!

Отец повернулся.

Слова застревали в глотке. Ветер остужал горячую кожу.

— Ты чего полуголая?

— Я…

Аня запахнула куртку. Она помнила, как два года назад у одноклассницы Лены развелись родители. Аня тогда сказала себе: с моими родителями такого не случится. Они любят друг друга, хоть и ссорятся часто.

Ошибочка.

Аня — не маленькая — знала, что разошлись мама с папой потому, что «она слишком деловая», а он «не хочет развиваться».

Но почему, если им было плохо вместе, порознь они не казались счастливыми? Мама вечно раздраженная, злая, похудевший отец… Может, некоторым людям нравится быть несчастными и печальными?

— Пап, не уезжай, пожалуйста.

— Зайка, я должен.

— Не должен. — Подмывало, как в детстве, окольцевать его руками, ткнуться в колючий свитер носом. — Переночуй у нас.

— Меня Глебыч убьет.

«А меня, — подумала Аня, — убьет женщина с черным ртом».

Конечно, не было никакой второй рации. Это Пиковая Дама трещала и щелкала ножницами. Аня видела в зеркалах. Сперва смутную тень. Потом лицо, щупальца, тощие лапы.

Пиковая Дама подбиралась к ней. Во сне облизывала лезвие ножниц гноящимся языком и ухмылялась. Она отрезала нити, на которых крепилось сердце Матвея, но главной ее целью была Аня.

— Пап, съезди в мастерскую и возвращайся.

Он нагнулся, уперся ладонями в бедра.

— Я завтра приеду, ладно?

— Нет, — заупрямилась Аня.

— Они развели тебя. Это урок. Нужно тщательно выбирать друзей.

— Дело не в них.

— Утро вечера мудренее. — Он приподнял ее подбородок пальцем, улыбнулся. — Завтра в торговый центр сходим, мороженое поедим. Твое любимое, фисташковое.

Она терпеть не могла фисташковое мороженое.

Не слушая уговоров, отец открыл дверцы автомобиля. Магнитола шипела помехами. Аня заметила, как нахмурился папа.

— Дуй домой, — бросил он, садясь за руль. — Все устаканится.

Шум помех смешивался с шелестом ползущего по тротуару бумажного сора, целлофана и прелой прошлогодней листвы.

«Пускай она сломается», — взмолилась Аня.

Машина тронулась, покатила, разбрызгивая лужи. Затлевшие фонари оттенили унылые каркасы за оградами.

Аня смотрела, как уезжает отец, и задавалась вопросом, увидятся ли они снова? Не найдут ли ее окоченевшей в постели, с остриженными под ноль волосами?

Звездочки фар потухли в сумерках. Аня побрела к подъезду, опустив голову, подобрала рыжий осколок кирпича, валявшийся у бордюра.

«Я ей не сдамся», — твердо решила она.

В подъезде Аня убедилась, что за ней не наблюдают, и вызвала лифт. Слушая скрип лебедок, встала напротив кабины и крепко зажмурилась. Створки дверей отворились лязгнув.

— Получай, — прошептала Аня.

Кирпич полетел в кабину. Зазвенело, осколки осыпали пол. Лифт стал свободным, безопасным.

— Выкуси, — сказала Аня.

17

Hanter1971: «Закройте зеркала, они усиливают ее влияние».

SannyaNindzia: «Если убрать зеркала, она исчезнет?»

Hanter1971: «Нет, но активность снизится. Если она наберется достаточно сил, станет очень опасной».

Вспоминая свой диалог с Экзорцистом, Саня вдруг ощутил прилив злости. Надутый индюк, Экзорцист притворялся специалистом по всему на свете, но сам сидел в своей безопасной берлоге, обложился книгами и лишь читал о паранормальных явлениях. Теоретик, он не нюхал пороха, а Саша нюхал. Порох пах полиролью, которой начищали пол в крематории.

Мама, завсегдатай психологических тренингов, учила, что из любой ситуации надо извлекать пользу. Что ж. Один плюс таки был. Это жуткая неделя сблизила его с Катей. Расставаясь на лестничной клетке, она даже чмокнула Сашу в щеку. Конечно, вовсе не тот поцелуй, о котором он мечтал вот уже четыре года, но и так сойдет…

— Мам, ты дома?

Квартира ответила тишиной. Тишина была ложной. Прислушавшись, Саша различил какофонию звуков: бурчание труб, вой ветра за окнами, подозрительный шорох из спальни.

— Ма?

Саша запер дверь, щелкнул выключателем. Коридор осветился — тьма попятилась в смежные помещения. Он выгрузил уоки-токи на тумбу, медленно разулся.

Темнота казалась притаившимся, изготовившимся к прыжку зверем. Фантастическим хищником о четырех головах, по числу комнат.

— Спокойствие, только спокойствие, — Саша спародировал интонации Карлсона. Повесил на крючок куртку. Подошел к приоткрытой межкомнатной двери. Там, в маминой спальне, сторожило ростовое зеркало, сквозь которое твари из преисподней могли войти, не пригибаясь.

Саша закатал рукав и сунул пятерню в щель. Будто в прорубь: темнота сожрала кисть. Он похлопал по стене, сжавшись от мысли, что чьи-то острые зубы сейчас вопьются в мясо, освежуют.

Пальцы нащупали выключатель. Вспыхнули лампочки, прогоняя темноту. Тот же трюк он проделал в остальных комнатах. Хмыкнул, удовлетворенный.

Слух уловил шуршание.

Саша выскочил из кухни. Свет в коридоре погас. Зато горела красная лампочка уоки-токи. Будто глаз, выискивающий добычу. Шкала громкости колебалась. Держась у стены, Саша добрался до выключателя — и люстра засверкала поддельным хрусталем. Громкость на шкале рации опустилась до нулевой отметки. Ни шороха, ни чужого дыхания из динамиков — дыхания, которое ощущаешь физически: теплые волны воздуха и смрад раскопанной могилы.

— Все хорошо, — сказал Саша пустой квартире.

* * *

В ванне, зажмурившись, он залепил зеркало пакетом. Если там и было какое-то лицо, то лишь сморщенное отпечатанное на целлофане лицо Анджелины Джоли.

Похвалив себя за усердие, Саша стал раздеваться.

Жизнь начиналась. Как его только не дразнили за семнадцать лет: очкариком, прыщавым, чебурашкой. Он избавился от очков. Прыщи исчезли с возрастом. Скоро он разбогатеет и сделает пластическую операцию, чтобы уши не торчали. Поступит в университет, где никто его не будет называть Чижиком. А Катя… пусть как угодно зовет, лишь бы рядом была.

Саша вытащил линзы, положил в контейнер с раствором. Поморгал. Очертания занавешенного зеркала, стиральной машинки, рукомойника привычно троились. Струя ударила из раструба, Саша встал под душ, наслаждаясь горячей водой. Он любил, чтобы кожа раскраснелась от почти кипятка.

Ванну заволокло паром.

«Катя, — размечтался Саша, усердно избегая мыслей о тенях за порогом. — Сладкая, длинноногая, волосы благоухают цветами. А губы…»

Он агрессивно драил себя мочалкой. Воображал Катю: она входит в ванную, на ней белое кружевное белье.

«Защити меня», — говорит Катя, и он клянется: «Никому не позволю причинить тебе боль».

«Мой рыцарь»…

Он улыбнулся, втирая шампунь в шевелюру. Клок волос спикировал, прилип к эмалированному дну. Саша поднес руки к глазам. Зарождающаяся эрекция тут же сошла на нет. Пальцы были облеплены волосами. Он ощупал затылок, нашел проплешины. И на висках. И на темечке.

Струи омывали плечи, сбивали отчекрыженные патлы. Ванна напоминала пол в парикмахерской после хорошей стрижки. Саша заскулил от ужаса. Отдернул шторку; локоть задел кран, и серебристый «гусак» спихнул в раковину контейнер с линзами. Прозрачные лепестки канули в слив.

Но не линзы тревожили Сашу.

Пакет больше не завешивал запотевший многогранник.

— Черт, черт, черт! — Саша перешагнул через бортик, целлофан мокро чавкнул под пяткой. Приплюснулась Джоли. — Гадство! — наполовину ослепший, Саша близоруко щурился. Абрис головы двоился в многограннике. Пар казался химическими ядовитыми испарениями.

Отпечаток руки возник на зеркале, словно невидимка шлепнул ладонью. Незримая пятерня съехала вбок, очищая амальгаму от конденсата.

«Я ей не нужен, — думал панически Саша. — Ей Анька нужна».

Он вылетел из ванной, разбрызгивая воду. Но туман никуда не девался.

В коридоре шипело. Уоки-токи дразнился помехами. Свет опять погас. Саша метнулся на кухню, где оставил телефон: белый прямоугольник сливался с белой скатертью, Саша нашарил его вслепую.

Она была здесь, за спиной. Она отражалась в защищающем экран стекле. Щупальца-отростки ползли по обоям.

«Аньку забирай! Не меня! Не…»

Невероятной силы лапа схватила за волосы и подняла. Босые ступни болтались в двадцати сантиметрах над полом, капала вода, падали хлопья пены. Саша замычал от боли — слезы омыли зыбкий деформированный мир. Корни волос трещали. С хрустом тело врезалось в холодильник. На дверцах отпечаталось красное пятно.

Зазвонил оброненный телефон.

«Мама», — загорелось на дисплее.

Саша брыкался в воздухе, сучил ногами, тщетно отбивался. Щупальца обвили запястья, распяли. В живот вонзился металл. Пара лезвий проткнула кожу и жир — и стало горячо. Ножницы чавкнули, кровь хлестала из раны. В расфокусе проступило лицо. Пылающие дикие глаза изучали человека. Под их лучами мышцы ослабли, моча оросила столешницу.

Ножницы щелкнули, вырезая багровый шмат, суставчатая рука подплыла к пасти. Пиковая Дама поглотила кровавый бутон.

«Это мой пупок», — подумал Саша отрешенно.

Спина врезалась в какую-то преграду — посыпались осколки, ветер опалил голое тело, замельтешило: небо-земля-небо.

И жизнь закончилась.

18

Редкие автомобили катили по влажно мерцающей междугородней трассе. Салоны — как компактные аквариумы со светом и фигурками пассажиров внутри. Филиалы уюта в ветреной ночи. Люди спешили домой, болтали по телефонам, строили хрупкие планы. А окрест простирались холодные угрюмые леса. Пики сосен покачивались на фоне беззвездного удушающего неба. Облака проглотили луну и поливали асфальт ледяным дождем.

Антон крутнул ручку магнитолы — бессмысленная болтовня диктора сменилась энергичным свинговым проигрышем.

Дворники скребли по лобовому стеклу.

Антон был раздосадован. Как он мог даже допустить существование зеркального чуда-юда? Приколы тинейджеров, брак фотопленки, банальные сны объединить в некий заговор… мистическое преступление! Смешно же!

Нет, не смешно.

Он видел снимок из прозекторской: парящее над трупом костистое лицо. И это ни черта не брак пленки.

Он слышал щелканье ножниц в белом шуме… тех, приснившихся, с ржавой пуговкой крепления и неровными кольцами.

Разве Чижик врал, заверяя, что нет второй рации?

Не врал…

Антон ударил по рулевому колесу.

Сосны сливались в сплошной каскад черной хвои. Фантазия срежиссировала сценку: Антон бредет по лесу, а на опушке, оплетенное корягами, погруженное на треть в бурелом, стоит продолговатое растрескавшееся зеркало и что-то бьется изнутри: птица с щелкающим железным клювом.

На пассажирском сиденье завибрировал мобильник.

«Бывшая», — подсказал дисплей.

Антон сбросил скорость.

— Да?

Голос Марины дрожал. Антон съехал к обочине, притормозил.

— Что ты сказала?

Гул ветра и скрип дворников сопровождали ее слова:

— Саша погиб.

— Кто?

— Чижик.

Мозг ошалело переваривал информацию. Он же болтал с пареньком… полтора часа не прошло…

— Из окна выпал… или выбросили его.

— Ты уверена?

— Блин, да. Одиннадцатый этаж, всмятку.

Антон помассировал висок.

— Аня в курсе?

— Да. Во дворе полиция, скорая. Соседи на ушах.

Он отказывался верить. Слева прогрохотала фура, заставила вздрогнуть.

— Антон, что происходит? Два мальчика из нашего подъезда умерли. Это… что-то типа «Синего кита»?

Взгляд упал на зеркало заднего вида. За отбойником, среди лоснящихся стволов, маячила женщина. Ветки торчали вокруг ее силуэта, как рога вокруг лосиной головы. Тонкие руки шевелились, перебирали в воздухе длинными пальцами. Словно подзывали.

Антон моргнул. Едва не выпустил телефон.

«Вот ты где, сука».

Щупальца мрака ползли по взрыхленной грязи. Женщина не таилась, показывала себя.

Из динамиков просочилась далекая мелодия. Колыбельная болот и распадков, ледяных ущелий, полярной вьюги. Песня, которой мертвецы убаюкивают мертвецов в заброшенных таежных деревнях — под взором закопченных икон.

«Папочка, — говорила крошечная Аня, — в гардеробе Худое привидение». Настоящее, невымышленное привидение отступило и растворилось за растопыренными сучьями.

— Ты здесь? — донеслось из телефона. В салоне играл свинг. — Алло?

— Да, здесь. Как Аня?

— Напугана.

— Ждите меня.

Он бросил мобильник на сиденье. Минуту разглядывал черный неприветливый лес. Адаптировался в этом новом — а на самом деле древнем — мире, где из нарисованных помадой дверей выползали костлявые чудовища.

Не бред. Не сон. Не дурная шутка.

Пиковая Дама существует.

— Хорошо же, — процедил Антон, сдавая назад и разворачивая «вольво».

Деревья за окнами мелькали, как слайды свихнувшегося диапроектора, как картинки на вогнутой поверхности крутящегося зоотропа.

* * *

Во дворе мигали проблесковыми маячками служебные «приоры». Отсветы скользили по ребристому цинку ограды. Полицейские беседовали с продрогшими пенсионерками.

Антон не знал Матвея, зато знал Чижика. Безвредный остолоп, вся жизнь впереди…

А Аня? Она — следующая в списке? И что это за список? Накарябанные задом наперед имена смертников: «ашас», «яна»…

Полицейский в дождевике преградил дорогу, потребовал документы. Полистал паспорт, вернул, когда из подъезда выбежали Марина с дочерью.

Аня обняла отца — впервые за долгое время. Он вспомнил, как взял ее на руки в роддоме, и сердце заныло. Теплая беззащитная девочка дышала ему в грудь, хваталась за одежду.

— Все хорошо, — сказал он. — Я никуда не уйду.

— Пап, это она. Я знаю.

— Все хорошо, — повторил Антон.

Чмокнул Аню в макушку, посмотрел на приблизившуюся Марину.

— Это же чушь, — сказала бывшая жена, терзая сумочку. — Объясни ей.

— Садитесь в машину, — скомандовал Антон.

— Зачем?

— Переночуем у меня, а там разберемся.

Он махнул в сторону «вольво». Сам направился к подъезду.

— Куда ты? — испугалась Аня.

— Садитесь в машину, — не оборачиваясь, крикнул Антон. — Я сейчас.

Из лифта пропало зеркало, и Антона это устраивало. Не хотелось видеть своего клона, навечно застрявшего за грязным стеклом. Он вдавил кнопку, и кабина поехала вверх. На полу Антон приметил треугольный осколок. Выходит, зеркало разбили. Кто-то из спектрофобов? — так мысленно он обозвал компанию Ани. Теперь и он был в их числе. Посвященный. Тот, на кого положила глаз щелкающая ножницами нечисть.

Мог ли затравленный Чижик свести счеты с жизнью? Он даже малодушно обрадовался, узнав, что Пиковой Даме нужна Анька. Или уже дома узрел нечто такое, что заставило броситься в пропасть? В многоэтажную бездну…

Осколок отражал лампу под потолком кабины. По треугольнику ползала муха. Антон наступил ботинком. Убрал подошву. Муха упорхнула вниз, в глубины осколка.

«Твои фокусы, тощая дрянь?»

Лифт выплюнул пассажира на десятом этаже. Тени бродили по лестничным клеткам, в пролетах выл ветер.

Антон позвонил. Металлическая дверь приоткрылась. Катя глянула в щель, закрыла дверь и сняла цепочку.

«Молодец, осторожничает».

Лифт, гудя, пошел вниз. Где-то залаяла собака.

Катя распахнула дверь. В атласном халате на голое тело — Антон старался не опускать взор на взгорья грудей. В присутствии Кати Антон странно тушевался.

— Прими мои соболезнования.

Катя посмотрела Антону через плечо, будто выискивала что-то в полутьме подъезда.

— Я последняя с ним разговаривала.

— Считаешь, он…

— Покончил с собой? — Катя фыркнула. — Он светился от счастья. Я поцеловала его в щеку. Здесь, на этаже. — Девушка коснулась припухших губ. — Ты знал, что он был влюблен в меня?

«А какой бы пацан в тебя не втюрился?»

Вслух Антон сказал:

— Мы уезжаем на дачу.

— О! — Лицо Кати вытянулось. — Стало быть, поверил.

— Творится какая-то фигня.

— Убийственная фигня.

— Как бы там ни было, поехали с нами.

Катя покачала головой.

— Не поеду.

— Тебе может грозить опасность.

— Поздняк метаться.

— Собирайся, и…

— Нет, — перебила Катя. — Тетка скоро приедет. А вам — хорошей дороги.

— Постой. — Антон сунул ногу в уменьшающуюся щель, придержал дверь. — Запоминай, — он продиктовал адрес.

— Ну, запомнила, — безразлично сказала Катя.

— Если что — давай к нам.

Катя улыбнулась грустно, и щель сомкнулась.

«Она не верит, — подумал Антон, — не верит, что есть шансы спастись».

19

Дачный поселок напоминал город-призрак. Нигде не горели окна, не звучали человеческие голоса. Марина держала за руку дочь и изучала соседние здания, запертые, пустые. Сотни вопросов будоражили душу. Как связаны естественная смерть Матвея и предполагаемый суицид Сани Чижика? Что сказать дочери, потерявшей за неделю двух приятелей? Почему Рюмины не дома, почему приехали к Антону? Кто-то преследует ребят?

Женщина из зеркала?

Марина вспомнила пиликающую рацию, щелканье ножей и мелодию, ввинчивающуюся сверлом в мозг.

Вспомнила еще кое-что: случай, о котором не рассказывала никому.

* * *

Марине было двенадцать, как Ане сейчас. Каждый год она ездила к бабушке в деревню, в Псковскую область. Вольготная река, грибной лес, цветочные поляны — чудесное время. И был в деревне дом — заброшенная развалюха на отшибе. Выбитые стекла, отвоеванный бурьяном и пыреем двор.

Соседка, Лера, сказала, что в доме жил маньяк. Он похитил ребенка — давно, родители того мальчика умерли уже, а ровесники состарились. Милиция явилась к отшельнику, заподозрив неладное. Труп обнаружили в подвале. Частично съеденный. Людоед не отпирался. Его судили и приговорили к расстрелу, но ходили слухи, что призрак убийцы до сих пор обитает в доме.

«Давай проверим», — предложила бойкая Лера.

Долгий летний день никак не заканчивался. Девочки пролезли под забором, продрались через бурьян. Было еще светло, а значит, нестрашно, однако, как ни уговаривала себя Марина, страх прилип репейником.

Они прокрались вдоль облупившейся стены и заглянули в окна, зубастые от торчащих из рам осколков стекла. В комнате не было мебели. Вообще ничего не было — только мелкий мусор, тряпье, шевелящиеся на полу комья газет. Паутина серебрилась в углах, потолок вздулся пузырями, как обваренная кипятком кожа.

Скучный старый дом…

Непоседливая Лера уже придумывала следующие приключения: айда к водонапорной башне, там русалку видели.

Марина окинула окно прощальным взором.

В углу, замаскированный тьмой, вырисовывался нечеткий силуэт.

Марина протерла глаза. Просто тень. Тень от…

Мужчина выплыл из-за подоконника, как пловец из озера. Он был черным. Не как негр, а как человек, купавшийся в мазуте. На черной морде сверкали белые глаза, заточенные белые зубы блеснули в пасти. Мужчина протянул руки: чтобы схватить Марину, втащить в свое логово и съесть живьем.

— Ну, ты идешь? — окрикнула Лера.

Марина смотрела сквозь осколки на мусор, паутину и ползущих по стенам мокриц.

Людоед ушел в дальние комнаты… из дома доносился низкий гул. Так урчит голодный желудок.

— Иду, — сказала Марина.

Дома она спросила у бабушки о людоеде. Не стала рассказывать про черную фигуру в окне, а просто спросила, кем был детоубийца. Бабушка рассмеялась.

— Людоед? В нашей деревне отродясь не пропадали дети, а в той мазанке два брата жили, оба на Афганской войне погибли.

Но если Лера сочинила про людоеда, тогда кого она видела в окне?

Проекцию, — подозревала Марина, повзрослев. Ее разум стал кинопроектором. Лера загрузила пленку — жутковатую историю, и фантазия слепила картинку в сумерках покинутой хаты. Призрак человека, который никогда не существовал.

«Так и Пиковая Дама, — думала Марина, входя в дом бывшего мужа. — Дети придумали ведьму и поверили байкам настолько, что воочию видят ее».

— Знал бы — убрался, — смущенно сказал Антон.

— Ничего, мы… — дежурная вежливость застопорилась на устах. Марина осмотрела пол в следах грязной обуви, батарею винно-водочной стеклотары. Ужаснулась: как он живет на этой промерзшей даче?

— А мы здесь в безопасности? — спросила Аня.

— В полной, солнышко. — Марина помогла дочери снять куртку. Поискала вешалку, но крючки углового шкафа были отломаны.

— Кидайте одежду на кушетку.

Антон потрепал Аню по волосам и ушел в комнату справа.

— Вымой руки, — сказала Марина.

— А зеркало?

Марина открыла и, поразмыслив, закрыла рот.

— Постой-ка.

Створчатое зеркало над раковиной отразило усталое лицо. Чувствуя, как проваливается в средневековье, она занавесила зеркало полотенцем. Ругнулась мысленно.

Изучая антикварное дело, она читала небылицы про якобы проклятые вещи, несущие хозяевам смерть. Два, или три, или тысяча человек задохнулись во сне на кровати, принадлежавшей питерскому душителю. Финский шкаф, пользовавшийся плохой репутацией, стал последним приютом для маленького сына владельцев: его нашли, посиневшего, в ящике для белья; до того в этом ящике находили дохлых ласточек и мышей. Где-то хранилось трюмо екатерининской гувернантки, повинное в смерти музейного сторожа: заглянув ночью в зеркало, он перерезал вены и написал кровью на стекле: «ОНО ПОЛЗЕТ».

Придавая поступку логический окрас, Марина сказала себе: «Если бы дочь боялась, например, цветов, я бы прятала от нее цветы».

* * *

В спартанской гостиной Антон завешивал тканью ростовое зеркало. Так герои фильмов про зомби заколачивают убежище изнутри, чтобы оградиться от мертвых прожорливых армий.

Марина улыбнулась дочери.

— Ты голодная?

— Нет. — Девочка потерла веки, сдержала зевоту.

— Папа тебе постелет, а я скоро подойду.

Аня послушно двинулась за Антоном.

Марина вышла на кухню, слушая голоса за стеной. Обыденный диалог отца и дочери. Аккуратный и чистоплотный в семье, на вольных хлебах Антон развел свинарник. Марина покачала головой, разглядывая черные от налета чашки, жирные тарелки.

В холодильнике повесилась мышь. Банка сардин на полке да початая бутылка коньяка. Пыль и бутылки, просыпавшаяся гречка возле чумазой плиты.

Жалость накатила.

Антон вошел мрачнее тучи.

— Чем ты питаешься? — спросила Марина.

— А? — Он рассеянно поскреб щетину. — Консервами. Хочешь, кашу сварю?

— Нет аппетита.

— Тогда чай.

Антон зажег горелку. За окнами было так темно, будто стекла измазали черной краской.

Позвонил телефон Антона. Он буркнул: «Глебыч» — и отбил звонок. Марина кашлянула.

— Что происходит?

Антон помолчал минуту.

— Не знаю. — Кажется, он не решился поделиться одолевающими его мыслями. — Лучше расскажи, что с Чижиком случилось.

— Сашу сосед-собачник обнаружил. Минут через десять после твоего отъезда. Лежал на газоне, весь в крови. Его мама в крематории была, на похоронах Матвея. А теперь и она сына потеряла. Тош… — Марина скомкала сумочку. — Это же совпадение, да? В реальности же не бывает, чтоб…

Антон грохнул о столешницу чашкой. Оплескал кипятком заварку.

— Тош, мы разумные люди. Так не может быть. Не может!

Она думала о черном лице в заброшенной мазанке. О шорохах и щелканьях из рации покойного Чижика. О словах соседа думала: «Столько крови, будто его резали».

— Выпей, — сказал Антон. — Полегчает.

Марина принюхалась к травянистому аромату.

— Выпей и ложись с Анькой. Я на кушетке посплю.

Марина пригубила горький напиток. Антон, спохватившись, метнулся к окну — Марина чуть не подавилась чаем. Бывший муж поднял двумя пальцами карманное зеркальце, забытое на подоконнике, и брезгливо, будто насекомое, кинул в ящик. Захлопнул его и выдохнул облегченно.

— Жесть, — сказала Марина.

20

Кате снился Матвей. Голый, он стоял в антикварном шкафу Анькиной мамы. Держал под мышкой маску демона из какого-то старого ужастика, словно отрубленную голову. Шрам перевернутой буквой «Y» алел на мускулистом торсе.

Он смотрел не мигая. Кожа отливала синевой.

— Ты же умер, — сказала Катя.

Между стенами и мебелью перемещались тени.

В семнадцать Катя отдалась Матвею, лишилась с ним девственности. Отношения длились недолго — Катя считала, что достойна чего-то лучшего, чем нищий ровесник. Ей нравились мужчины старше, состоятельные и состоявшиеся, а Матвей был пылким глупым мальчишкой. Он отправился туда, где ему и место: во френдзону.

Теперь он был мертв и стоял в шкафу. По синему лицу сновала муха.

— Оставь меня в покое, — попросила Катя.

Матвей вспыхнул, точно это был шкаф духовки. Пламя мгновенно охватило золотые волосы, воспламенило кожу, проело булькающее кровью мясо до костей. Матвей скукожился как осенний лист и прошептал, выгорая до углей:

— Она за тканью.

* * *

Катя проснулась, села рывком. Мобильник, соскользнув с груди, плюхнулся на ковер. Жидкокристаллический монитор транслировал белый шум. Помехи, словно мухи, роящиеся на дохлятине.

Катя отдышалась, отряхнулась от кошмара как от налипшей паутины. В квартире было темно, но придвинутый к телевизору диван озаряла мельтешащая белизна. Тень Кати дрожала на стене, упираясь макушкой в потолок.

Тетя давно спала.

Катя поискала пульт. Не найдя его среди подушек, встала.

Ее охватило совершенно детское чувство, ощущение, что постель — единственное безопасное место и вокруг нее — джунгли, кишащие хищниками. Зря она ступила на пол. В ворсе ковра притаились змеи. Под диваном напружинился ягуар. Тигры бродят в коридоре.

Катя пересекла комнату и щелкнула кнопкой на мониторе. Помехи сменились красочным советским фильмом. Пионерка с бантами в косах замерла у трельяжа. Из зеркала на нее лился синий и красный свет.

«Не ходи туда», — взмолилась Катя.

Пионерка шагнула в зеркало.

Катя хлопнула по монитору — и экран погас. За окнами ревел ветер, дождь умывал каркасы долгостроя.

Катя повернулась. Телевизор включился за спиной, тень снова взмыла до потолка. А другие, чужие тени выползли из углов.

Охнув, Катя бросилась к дивану, запрыгнула, словно одеяло действительно могло уберечь ее от этой алчной тьмы. Монитор излучал белое сияние, рябил помехами.

Сидя на корточках, Катя озирала комнату. Камин, полки с фотографиями, макияжный столик. Показалось, или полиэтилен, оклеивший зеркало, чуть вздымался? Как если бы на него дули с той стороны. Как если бы тварь, хоронящаяся на пороге измерений, часто дышала…

Закричать? Разбудить тетю?

Но тетя и так косилась на нее как на психопатку. Подозревала, что она покуривает травку. Иначе как объяснить, почему восемнадцатилетняя девушка боится отражающих поверхностей?

Тетя все равно ничего не найдет. Разве что труп племянницы, и кричать будет поздно.

«Родители не поверили, конечно… врачи диагностировали вялотекущую шизофрению… наглотался очистителя для труб»…

Телевизор тихонько шипел. Сквозь статический треск проклевывался мотив… колыбельная, от которой по позвоночнику потек холодный пот. Дальняя стена терялась в темноте.

Чик-чик.

Катя прикусила язык. Заметила косметичку на журнальном столике. Осторожно, как в реку с аллигаторами, спустила ступню на ковер. Рванула вперед, заграбастав добычу, кинулась обратно.

Чик-чик.

Катя поджала под себя ноги. Волны темноты окатывали диван — одинокий плот в штормовом океане. Катя нащупала круглое, блестящее: пудреницу. Отщелкнула крышку. Несколько дней она не смотрелась в зеркало и отвыкла от собственного лица. Но не внешность интересовала девушку, не стертый макияж. Выставив руку, подставив спину темноте, Катя водила пудреницей, словно перископом.

У камина щелкнуло.

Катя сместила угол обзора. Напряженно вгляделась в отражение.

Чик-чик.

Щелканье доносилось из коридора! В кругляше отобразился дверной проем.

Затихло. Тварь играла с ней, как кошка с полумертвой мышкой. Катя повела косметичку по дуге. Медленно сканировала комнату. Макияжный столик. Шуршащая пленка.

Это она? Пятно на полиэтилене — это силуэт Пиковой Дамы?

Рука тряслась, размазывая картинку. Свободной рукой Катя зафиксировала запястье.

Нет, это складки на пленке. По виску скользнула капля пота. Краем глаза Катя засекла что-то длинное на подушке. Змея! Змеи всползают на диван!

Присмотревшись, Катя поняла — и легче от понимания не стало — за змею она приняла обрезок волос. Кто-то остриг ей локон, пока она спала. Сгорбился над бессознательным телом и орудовал ножницами.

Чик-чик.

Катя уставилась на окно. Лунный свет просачивался сквозь шторы.

«Она за тканью», — сказал мертвый Матвей во сне.

Катя повернулась, чтобы видеть через зеркальце окно. Сердце затрепетало, запекло в черепной коробке. По стеклам лениво сновали щупальца-отростки, а их сердцевиной была тощая и сутулая женщина. Ткань натянулась и треснула под давлением лезвий. Распоров занавески, Пиковая Дама вылезла в мерцающий квадрат.

21

Мама уснула сразу. Аня слушала ее дыхание, неглубокое и учащенное. Дремота прошла. Стеганое одеяло было волглым и пахло осенью. Она сама попросила не выключать лампу, но свет пробивался под веки и мешал расслабиться. Непривычная обстановка, атакующие мысли о Чижике и поскрипывание ставней также не способствовали успокоению.

Аня откинула одеяло, поднялась, нашарила ногами громадные и дырявые тапочки. Зашлепала стельками к комоду. Мама засопела во сне, потерлась носом о наволочку.

Дача изменилась, как и все прочее в ее жизни. Раньше Аня приезжала сюда летом. Обливалась водой из шланга, играла в малиннике, загорала на шезлонге. Мама крошила салат, переставала щебетать про старую мебель. Важный папа нашпиливал куски мяса на шампур, разводил костер… Как же давно это было.

Аня вздохнула, пробежала взглядом по корешкам пожелтевших скучных книг. Поверх томиков громоздились граммофонные пластинки, коробки из-под шоколада, заполненные всякой мелочевкой. Вылинявший медвежонок — подарок на пятый или шестой день рождения. Незавидная судьба вещей — гнить на даче, утратив ценность. И нет в мире коллекционеров, готовых купить и наполнить новым смыслом это старье.

Проникнувшись жалостью, Аня сняла мишку с полки, прижала к груди. Под плюшевой игрушкой обнаружилась стопка фотографий, перемотанных резинкой.

Мама застонала на кровати. Аня опасалась, что во сне будет поджидать Чижик. В лучшем случае — Чижик. Выудив фотки, она вышла на кухню, где тоже не экономилось электричество. Дом светил окнами на все четыре стороны, а вокруг, словно склепы, теснились дачи. И в их запертых комнатах зеркала отражали мрак.

Аня села за стол, примостила медвежонка на колено. Перебирала фотографии, слушая торжественную барабанную дробь дождя. Ночь серебрилась как черная сталь.

Папа распечатал снимки с телефона. Не только Анины, но и те, где он обнимал маму. Означало ли это, что он тоскует по бывшей жене? Рассматривает их в одиночестве, вспоминая хорошие времена?

Глаза увлажнились. Аня рукавом кофты вытерла слезу, но вторая, тяжелая, капнула на макушку медвежонка.

Море, пляж, родители держатся за руки — Аня документирует краткий миг эйфории.

Парк: папа смеется, мама притворно сердится, ее нос перепачкан в сливочном мороженом.

Дача: мама с папой обнимаются во дворе.

Они были красивой парой, ее родители.

Третья слеза капнула на медвежий загривок.

Под глянцевыми снимками были матовые, сделанные мыльницей. Маленькая Аня в коляске, в манеже, на санках. Щекастая, забавная.

У Саши Чижика тоже были такие фотки, он тоже был ребенком, стал подростком, юношей — и… и пустота. Пропасть, сочный удар об асфальт.

Аня заслонилась яркими прямоугольниками от дурных мыслей.

На последнем снимке молодые родители позировали около больницы. Папа демонстрировал горделиво белый сверток — дочь. Свежеиспеченный отец был румяным и вихрастым.

— Здесь тебе три дня. — Папа приблизился из-за спины, застал врасплох.

— Вы меня… планировали?

— Мы мечтали о тебе. — Папа сел напротив, уперся локтями в стол. — Не спится? Вот и мне…

— Какой я была? — Аня повертела в пальцах фотографию зареванной крошки.

— Замечательной. И самой любимой. Была и остаешься. — Взор папы затуманился. — В день твоего рождения шел сильный ливень. Машина заглохла — я думал, ты родишься прямо в салоне. Ловил попутки, промок. Старичок на «запорожце» нас подвез. Я обещал его крестным сделать, номер телефона взял, но в суматохе потерял. Я тебе про жуков рассказывал?

— Нет…

Папа улыбнулся.

— Захожу я в палату, а вы спите. Марина спит, ты у нее на животе. А по постели ползают божьи коровки. Штук сто, клянусь. Откуда взялись? Окна-то закрыты, роддом же! — Папа развел руками. — Чудо, не иначе. Я Марину разбудил осторожно, и мы смотрели, как они садятся на кожу. Говорили, это к счастью.

— Расскажи еще, — попросила Аня.

— Мы тебе имя выбрать никак не могли. Спорили. Я хотел, чтоб тебя Полиной звали, а Марина… не помню уже как.

— Полина, — примерялась Аня. — Красиво.

— Из роддома уезжали, садимся в такси. Водитель спрашивает, как ребенка зовут? Говорим, не придумали пока. А он нам: с места не сдвинусь. Мол, безымянных людей не вожу. Придумывайте давайте. И мы с твоей мамой смотрим друг на друга и хором говорим: «Аня». А почему именно Аня — бог весть. Мы имя это ни разу не обсуждали.

— Почему вы развелись?

— А как мама отвечает на этот вопрос?

— Отвечает, что характерами не сошлись.

— Быт… Быт семьи ломает. Зайка… — Папа потянулся к Аниной руке, к припухшему указательному пальцу. Кольцо блеснуло в свете лампы красным камушком. — Оно тебе не давит?

— Нет, — соврала Аня. Сунула руку под стол. И, чтобы сменить тему, спросила: — Мне теперь в школу ходить не надо?

— Надо, — огорчил отец. — В понедельник пойдешь, как положено.

— К понедельнику все закончится?

— Конечно. — Он заглянул Ане в глаза. — Конечно, зайчик.

22

«ОНА ИДЕТ!»

Эта фраза, фраза из сна, слова, нашептанные окровавленными губами, пульсировала в ушах. Антон облокотился о подушку, соображая, где находится. Мозг прогревался, как двигатель на морозе. Дача… бывшая жена с дочкой в соседней комнате…

Он всколошматил волосы пятерней. На улице брезжил рассвет, небо серело. Тени сгруппировались в сенях, подальше от окон. Антон намеревался зарыться под одеяло и подремать до семи, но мысль полоснула: «В гостиной не горит свет».

Он точно помнил, что оставлял лампу включенной.

Антон встал и надел кофту. Поскрипел половицами. Слух уловил негромкие звуки. Шепот… шорох… сдавленный хрип… Вскинувшись, Антон влетел в сумеречную комнату.

Дочь и Марина спали. Ему послышались и слабое шуршание, и призрачный шепоток. Но не хрип — он был реальным. Аня хрипела во сне, вся сморщилась, покраснела. Пальцы впились в наволочку.

Ее мучили кошмары. Неудивительно, после всего произошедшего.

Антон погладил дочь по плечу, липкому и горячему. Убрал за ухо волнистую прядь, укрыл одеялом. Посмотрел на Марину. Спящая, она всегда молодела — не дашь больше двадцати пяти. Ворот рубашки съехал, обнажая ключицу. Родинки… он называл их картой звездного неба. Целовал эти созвездия на животе, на пояснице. Знал наизусть.

Нежность и вожделение смешались в равных пропорциях.

Что, если он ляжет между Аней и Мариной? Обнимет их, оградит от плохих снов? Поцелует эту красивую женщину в щеку тихонько, принюхается к аромату кожи и волос?

«Я любил тебя». — Горечь ожгла сердце.

Антон повернулся, чтобы уйти: в свое логово, в законное одиночество.

Простыня, закрывающая зеркало, вздулась парусом. Абсолютная тишина была ужаснее, чем любой шорох, чем даже клацанье ножниц. Кто-то толкал ткань изнутри, выпячиваясь. Фигура, облепленная розовой материей, проникала через рубеж: вот голова, вот рука, шарящая по полу, вот плечи. Секунда — и длинные суставчатые пальцы выпростаются из-под ткани и заскребут когтями по половицам.

«Тебе здесь не место!»

Поборов оцепенение, Антон ринулся через комнату и ударил ногой — ступня запуталась в пустой оболочке, простыня соскользнула.

Снова галлюцинации. Проделки сквозняков и разыгравшейся фантазии.

Антон заглянул в зеркало, будто в лицо ненавистного врага. Щетина превращалась в полноценную бороду, на скулах белели седые участки. Набрякшие мешки… точно старик, а не мужчина в расцвете сил.

Взгляд сместился на постель. Марина спала как убитая. Рядом с ней никого не было. Антон вперил взор в кровать — уже без посредства лживой амальгамы.

Дочь пропала. Подушка хранила отпечаток головы. На простыне лежала запятая срезанных волос.

«Я все еще сплю».

Антон ущипнул себя за предплечье, но надежды не оправдались.

— Зайка?

Истошный крик рубанул по ушам. Антон отшатнулся, едва не упал. Дочь стояла в углу — в том, из которого он только что пришел. Простыня, служившая защитой от зазеркалья, тогой обмотала ее. Девочка кричала, закатив глаза. Полумесяцы белков вызвали ассоциации с белоглазыми зомби — не ожившими мертвецами, а гаитянскими зомби, жертвами магии вуду.

— Что? Что? — всполошившаяся Марина изумленно моргала.

Антон бросился к дочери, схватил за плечи. Показалось, что в освободившемся зеркале кто-то скрежещет.

— Малышка! Малышка, тише!

Аня кричала, не реагируя на встряску. Он видел небные миндалины и вибрирующий язычок в широко распахнутом рту.

— Доченька! — Марина подскочила, впилась себе в волосы ногтями — от отчаяния и беспомощности.

Крик оборвался. Из-под век выплыли пустые остекленевшие глаза.

— Она здесь, — просипела Аня.

Ледяной холод объял Антона.

— Здесь никого нет!

— Что с ней? — взмолилась Марина.

— Она здесь, — повторила Аня, обмякнув у отца на руках.

Он поднял ее, избавился от простыни. Понес к постели, мельком отразившись в зеркале.

— Антон…

— Тс. — Он уложил обессиленную дочь на кровать. — Уснула. Или вообще не просыпалась.

— Хочешь сказать… это лунатизм?

— Это гораздо хуже.

— Надо отвести ее к врачу. К психологу. — Марина обхватила ладонями виски, будто пробовала череп на прочность.

— Психолог нас не спасет, — угрюмо проговорил Антон.

23

Аня пила на кухне какао — словно приступ померещился издерганным родителям. Марина потрогала ее лоб, Аня раздраженно тряхнула головой:

— Да здорова я, сколько можно повторять.

— Ты… спала хорошо?

— Хорошо. — Рядом с чашкой устроился компаньон — плюшевый медведь, подаренный Антоном много лет назад. Ненадежный защитник от худых призраков.

Марина вышла за Антоном из кухни, притворила дверь. Зеркало, снятое с крючка, стояло личиной к стене.

— Ничего не помнит, — поникла Марина.

— Это к лучшему. Ты как?

— Будто катком раздавили. Что дальше? Долго мы тут отсиживаться будем? Ане в школу послезавтра. У меня дела.

— Да забудь ты про дела, — буркнул Антон. — Никуда не денется старье это. Двести лет пылилось — пару дней подождет.

— Мы как погорельцы, — сказала Марина.

«Погорельцев, — подумал Антон, — пожар не преследует по пятам».

— Скажи, Марин… Чижик вчера за гаджетом своим не возвращался?

— За планшетом? Нет.

— То есть он дома?

— В гостиной. На столике-кабриоле.

— А по-русски?

— Стол с изогнутыми ножками. Возле шкафа.

— Я съезжу за ним. Чижик переписывался с мужиком… специалистом по чертовщине разной.

— Чертовщина… — Марина выглядела как человек, которого сейчас стошнит. — Ты серьезно? Ты правда веришь?

— Так. — Антон потеребил бывшую жену за плечо. — Езжайте в центр. Сходите в кино, в Макдональдс, на коньках покатайтесь. Займите себя. Чтобы рядом люди были. — Он вынул кошелек.

— Деньги есть.

— Пожалуйста. — Антон сунул купюры в карман Марины.

— Захвати мне одежду, — попросила бывшая жена. — Кофту, джинсы, парочку трусиков. В шкафу, сам знаешь. И Анькины вещи.

— Захвачу. — Он застегнул молнию на куртке. И напутствовал: — Все время рядом с людьми.

* * *

От Глебыча цокнуло сообщение: «Я больше не желаю вести с тобой бизнес». Антон вырулил на дорогу и через минуту забыл про эсэмэску. С Глебычем разобраться проще, чем с тварью, присосавшейся к дочери.

Тучи бежали по небосводу, как на ускоренной видеозаписи. Тоскливый полдень мало чем отличался от тоскливого рассвета. Долгострои напоминали черепа инопланетных гигантов. И воронье траурно голосило над микрорайоном.

Дом, где жильцов уничтожал монстр из зазеркалья, сливался с черными фасадами нежилых зданий. Антон припарковался во дворе, кивнул старушкам, сплетничающим на лавке. Донеслись клочки разговора:

— Да какое там самоубийство, окстись.

Антон шмыгнул в подъезд, застыл, приложив ухо к закрывшимся железным дверям.

— …весь в крови, мать бедная сказала.

— А что ты хотела? С высоты такой…

— У него дырка в брюхе!

— Напоролся на что-то… на сук…

— Ага, и сук ему кусок живота вырезал. А перед прыжком он описался. Петровна, убили пацана.

— Но квартира заперта была!

— Дубликатом ключей, значит, заперли…

Антон подумал, что существам, приходящим из зеркал, не нужны ключи.

* * *

«Не на того напала, — чеканил он в лифте. — Ох, не на того! Зубы, гадина, сломаешь».

Перед внутренним взором маячила страшная фигура за соснами. Лысая, худющая мерзость. Щупальца…

Створки разъехались — Антон едва не откусил язык, так сильно клацнул зубами. У лифта стояла Катя в белой водолазке и стрейчевых штанах.

— Как ты меня…

— Прости.

— Предупреждать надо. — Он перевел дыхание. — Нервы на взводе.

— Я твою тачку в окно заметила.

— Идем. — Антон взял Катю за локоть. — Дома поговорим, подсобишь мне.

За время отсутствия квартира стала еще темнее. Тараканов травят химикатами. А чем вытравить тени, окопавшиеся по углам?

— Спокойная ночь была?

— Как бы не так, — скривилась Катя. — Я ее видела.

— Пиковую Даму?

— Угу. — Катя потупилась. В свете коридорных лампочек Антон видел ее изжеванные губы, синяки под глазами. — Она телевизор включила. Дразнилась, щелкала. Помнишь, мотивчик из уоки-токи?

Как не помнить? Тягучая колыбельная, пробуждающая в голове чужеродные образы: тайги, проклятых деревень, болот и старух с болотными отпрысками.

— Такая мелодия… и шорох…

— Тетку разбудила?

— Зачем? Чтоб она меня в дурку сдала?

— Нельзя одной…

— Умираем мы всегда одни, — философски проговорила Катя.

Трудно не согласиться…

— Пиковая Дама была в зеркале?

— Нет. За шторой. Там сейчас разрез полуметровый — она ножницами пропорола.

— Она что-то сказала? — Лампочки потускнели: перепад напряжения.

Катя ответила, глядя на люстру.

— Нет. Я швырнула в нее пудреницей — и она исчезла. То ли играет с добычей, то ли сил достаточно не набралась. — Катя сощурилась на черную яму дверного проема. — Зеркало занавешено?

Антон вспотел за секунду. Пот был холодным, жгучим. Жестом приказал не двигаться, пошагал в гостиную.

— Зажмурься! — крикнула Катя.

Он смотрел в пол. Касался сундуков и спинок кресел, ища какую-нибудь ткань. Лобной костью ощущал присутствие зеркала в комнате. Старого, потрескавшегося, полного нечистых помыслов.

— Антон?

— Цел я. Не переживай…

Он протиснулся к кушетке. Одолеть зверя вслепую — так назывался конкурс. Победитель проживет… какое-то время.

— Антон, говори со мной.

— Говорю, говорю… — Он шел, будто астронавт в безвоздушном пространстве планеты, населенной убийцами. Или водолаз, исследующий впадину, полную акул. Плечом толкнул массивный шкаф, дверцы отворились, запищав противно.

«Оно наблюдает за мной», — подумал Антон.

В плафоне вспыхнули лампочки. Антон оглянулся на Катю, потом — на комод. Зеркало закрывал чехол для одежды. В нем Марина хранила свадебное платье.

— Твою мать. — Антон пнул дурацкий криволапый столик. На столешнице подпрыгнул планшет.

— Я раньше мечтала о зеркальном потолке. Представляешь?

Антон поднял принадлежавшую покойнику вещь, потыкал в экран.

— Нужна зарядка.

Они прошли в Анину комнату, всюду включая свет. Зарядное устройство нашлось сразу. На мониторе забелело яблочко. Марина сказала, рассматривая серое небо за окнами:

— Я про Пиковую Даму в Интернете прочла. Ну, до ритуала. Что мальчик ее вызвал, и она его преследовала… волосы остригала.

У Антона скрутило кишки. Слайдом полыхнуло в голове: подушка, на ней обрезанный локон Ани.

— Парнишка умер. Наглотался средства для прочистки труб.

— И ты все равно решила вызвать ее? — Антон сжал кулаки. Царапина запекла. — Умно, ничего не скажешь.

— Я не поверила. Кто бы поверил в такое? А ночью она стригла меня. — Катя помассировала затылок. — Утром я нагуглила тот пост. Это копипаста…

— Что?

— Копия другого, более старого поста. Короче, я нашла первоисточник. Заметка трехлетней давности в ЖЖ. Парень, оказалось, был из нашего города. Я и имя пробила, и аккаунт. В друзьях была девушка с такой же фамилией: у нее на странице — номер телефона. Девушка не появлялась онлайн с шестнадцатого года, но я позвонила, и она ответила. Сестра того мальчика. Она готова встретиться.

— Хорошо. — Антон склонился над планшетом. — Hanter1971 — это ваш Экзорцист?

— Наверное…

— Пишет: «В большинстве случаев она не опасна».

— Ну-ну…

— «Только пугает». «Наблюдайте, избегая отражающих поверхностей»… Он вроде в Сети?

— Разреши… Да, в Сети.

— Так-с.

Антон застучал по виртуальной клавиатуре.

«Вы здесь?»

Ответ пришел моментально. Будто Hanter1971 ждал.

«Что случилось, Саша?»

— Это же скайп, — сказала Катя. — Вон иконка видеозвонка.

— Точно… чайник…

Гаджет запиликал, и экран стал оконцем, ведущим в заставленный книжными стеллажами кабинет. Полутьма скрадывала лицо сидящего за столом мужчины так тщательно, будто над этим эффектом поработали профессиональные осветители.

— Он меня слышит? — спросил Антон.

— Слышу-слышу. — Голос глубокий, поставленный.

— Это вы… Экзорцист?

За плечом мужчины щебетала заточенная в клетку канарейка.

— А вы кто?

— Как прогнать Пиковую Даму? — без экивоков поинтересовался Антон.

— Я Сашке рассказал. И больше, чем следовало.

— Где вы живете? — Злила эта теневая маска над воротом свитера. Тоже мне, таинственный Джокер из долбаной колоды… — Давайте я приеду и пообщаемся.

— Не выйдет.

— Люди гибнут.

Экзорцист остолбенел. Антон даже почувствовал парадоксальное злорадство.

— Саша не говорил, что кто-то погиб…

— Саша мертв.

Мужчина засуетился, завозился в кресле.

— Так дела не делаются. Был договор… Кто погибнет — я не участвую.

— Не участвуешь? — Антон вцепился в планшет так, что по экрану расползлись радужные кольца. — Моя дочь в беде!

— Извините. Извините.

Оконце потухло. Hanter1971 вышел из Сети.

— Ублюдок, — прошипел Антон. — Он что-то знает.

— Так поезжай к нему. — Катя забрала планшет.

— Куда?

— Информация о профиле, ссылка… бинго.

Катя продемонстрировала карту на экране, перевернутая капля помечала точку.

— Геолокация. Двадцать первый век.

— Умница. — Возбужденный Антон схватил Катю за плечи.

Она отстранилась, посмотрела на него в упор. Синеву радужек заволокла пелена.

— Ты мне поможешь?

— Обещаю.

— Помоги мне сейчас.

— Как? — не понял Антон.

Катя отошла к стене и стащила с себя водолазку — он опомниться не успел. Тело было белым и ладным, под ребрами трепетал живот. Взгляд невольно прикипел к цветущим конусам маленьких нежных грудок. Бюстгальтер Катя не надела. Ореолы розовых затвердевших сосков покрылись мурашками.

— Помоги, — сказала девушка низким испуганным голосом. Синие глаза наполнились мольбой. — Полюби меня.

Пальцы юркнули под ремень джинсов — скинуть последнюю преграду.

— Перестань.

— Чтобы живой себя чувствовать… — напирала Катя.

Антон приблизился, отвел ее руку от ремня. Как давно он не стоял вот так перед обнаженной, предлагающей себя женщиной? Десять месяцев… или одиннадцать…

— Не хочешь здесь? — Она облизала сухие губы. — Поднимемся ко мне. Я все сделаю, я умею.

— Ну ты что, дура? — беззлобно спросил Антон. — Оденься.

— Сам ты… — Она толкнула его. Отвернулась к окну, оскорбленная. Натянула водолазку, растрепав волосы.

Он потупился. Опешил.

— Грудь некрасивая, да? Плоская? Поэтому не захотел?

— Красивая-красивая. Но ты мне в дочери годишься.

— И? — она сунула руки в карманы, набычилась. — Знаешь, почему ты развелся?

— Знаю.

— И я знаю. Потому, что тебе не подходят ровесницы. Тебе надо молоденькую, чтобы восхищалась тобой, а не пилила. Я бы — восхищалась.

— Не пробовала в семейные психологи податься?

— Ржешь? А зря. Я на тебя с четырнадцати лет дрочу. Сосед…

— Что? — Антон побагровел от смущения. — Так… хорош… — Он оправил штаны. — Забыли, ладно?

— Ну забудь, забудь, — она ухмыльнулась.

«Это истерика, это от страха все», — подумал Антон.

— План такой. Я еду к Ван Хелсингу, а ты — к сестре этого самоубийцы. Раскручиваем обоих по максимуму. Телефон мой запиши…

— В щеку-то хоть поцелуешь меня?

Антон чмокнул ее в уголок губ и неловко похлопал по спине.

— Крутой ты мужик, — грустно сказала Катя.

24

Дом стоял на окраине частного сектора. Основательно сколоченный сруб с двускатной черепичной крышей, синие наличники, просторная веранда. Сразу за забором начинался лес. Стройные сосны устремлялись мачтами в свинцовые небеса. Пахло смолой.

Дорогу подсказал цыганистый мальчишка, ремонтирующий на улице велосипед.

— Семнадцатый дом? Катите до тупика. Вы к дяде Юре?

— Ага.

— Передайте, что маме уже лучше. Спасибо ему.

* * *

…Антон поднял ворот и зашагал мимо горы хвороста, пустой будки и пустого загона. Часы показывали два пополудни, но в лесу сумерки не заканчивались. Тени перебегали от дерева к дереву, дразнились, путали. Коренья выковыривались из жирной почвы сырыми отростками, розовыми крысиными хвостами.

«Кто ж ты такой, маг и отшельник?»

Антон вкарабкался по ступенькам. Веранда была захламлена. Плетеные стулья, тумбы, табуреты. Возможно, Марина нашла бы тут что-нибудь ценное. Внимание привлекли клетки. Под навесом болтался добрый десяток заляпанных пометом птичьих жилищ. Клетки ритмично стукались друг о друга на ветру, в них шевелились опавшие перышки.

Антон перелез через стопки слипшихся перестроечных газет. Поискал кнопку звонка — не обнаружив, забарабанил кулаком в дверное полотно. Дверь приоткрылась, скрипнув.

— Эй! — Антон расширил щель.

Из полумрака раздавался щебет.

— Вы забыли запереться.

Антон оглянулся на влажные стволы, дупла и ощетинившиеся сучья. Пожал плечами и переступил порог. Вместе с ним в прихожую просочились тени.

— Юра… Как вас там?

Антон чиркнул пальцем по серванту, нарисовал запятую на пушистом слое пыли. Из коридора он попал в кабинет, тесный от стеллажей. Жидкий солнечный свет припудривал потрепанные корешки книг. За прутьями клетки пела, раскачивая жердочку, лимонно-желтая канарейка — яркое пятнышко в блеклом пыльном мирке.

— Юр…

— Ни с места.

Антон посмотрел через плечо. Из дверного проема выплыл ружейный ствол, за ним сформировалась коренастая фигура.

— Не шути так, дядь.

— А я и не шучу, — буркнул мужчина. Остриженный по-армейски, бородатый, в камуфляжных штанах и куртке с десятком карманов, он напоминал персонажа голливудского фильма, чудака, всегда готового к зомби-апокалипсису. У такого на заднем дворе бункер, а в голове несколько переругивающихся личностей.

— Ты б лучше замки проверял. Дом нараспашку.

— Так надо.

— Кому? Ворам?

— Если запираешься, значит, что-то прячешь. Если что-то прячешь — кто-то посягнет.

Антон не уловил логики.

— Ладно, — признал бородач. — Забыл я запереться просто, разиня.

— Повезло, что я не претендую на твою библиотеку.

— Грабители — это полбеды. Есть зло опаснее.

— И потому ты в лесу окопался? Да хорош. — Антон раздраженно отпихнул ствол.

Мужчина закряхтел и положил ружье на продавленную кушетку.

— Лес не страшен. Он, наоборот, защитит.

— Как к тебе обращаться? Экзорцист?

— Юра я. Смирнов.

— Антон Рюмин.

Обменялись рукопожатиями.

— Как ты адрес вычислил?

— Связи в ФСБ. Так чем ты, Юра Смирнов, занимаешься? — Антон обвел взглядом книжные полки. — Ты — знахарь? Охотник за привидениями?

— Ни то ни другое. — Бородач средних лет больше напоминал институтского преподавателя, попавшего на необитаемый остров и здорово одичавшего. — Я книги читаю. В Интернете стараюсь советы давать. Тем, кто в плохой ситуации оказался.

— Что значит, «в плохой»?

— Когда тебе не верит никто — вот что значит. Когда тебя считают сумасшедшим.

— Специалист по чертовщине?

— Звучит не очень.

— Начхать, как звучит. Ты нам поможешь?

— Я уже говорил Саше. — Смирнов схватил бороду в кулак. — Никто не даст гарантии, что книги правдивы на сто процентов. Можно верить им, если жизни не угрожает реальная опасность. Но если кто-то умирает… риск ошибиться слишком велик.

— То бишь, — сказал Антон, — ты — совестливый. Деньги берешь за свои эзотерические советы, только когда дело не пахнет жареным?

— Я не беру денег, — обиделся бородач. — А вы… вы сами всегда виноваты. Кто вас заставлял баловаться с тем, чего вы не понимаете?

— Да не баловался я. — Антон пощелкал ногтем по клетке. — Дочка моя в беде.

— Ты не присутствовал при обряде?

— Я не дурак.

— Ясно. Ты очутился в радиусе ее влияния. — Бородач подошел к столу — выключенный монитор компьютера отражал кабинет и двух… или трех людей. Двух, бесспорно, двух. — Ты и меня заразишь. — Смирнов опрокинул монитор пластиком кверху. — Это хуже холеры.

— Скажи, как избавиться от нее.

— Как-как? Да никак. Наши предки знали, что можно рядом с зеркалами, а чего нельзя. Ругаться нельзя, есть, спать. Тонкие материи… скважины в иной мир. Существуют слова, произнеси их у зеркала — и…

Смирнов осекся. Антон сунул в бородатую физиономию фотокарточку, вытащенную из кошелька. Аня улыбалась задорно на моментальном снимке.

— Это моя дочь. Смотри, Юра.

— Я… — Смирнов попытался отвернуться. Антон положил руку ему на плечо.

— Смотри внимательно.

— Хорошо, — воскликнул Смирнов. — Хорошо, черт подери.

25

Катин отец погиб за день до ее тринадцатилетия. Обварило паром на комбинате: ожоги, не совместимые с жизнью. Через год скорбящая вдова привела в дом нового мужчину. Идея всеобщей заменимости потрясла Катю. Она не простила маму, и плевать, что отчим был в принципе неплохим человеком, не пил, не обижал ее, старался понравиться. Катя приложила максимальные усилия, чтобы изгнать чужака, а потерпев фиаско — у отчима оказались на редкость крепкие нервы, — ушла сама, перебравшись к тетке, папиной сестре.

Вот так она и очутилась в высотном доме, затесавшемся вокруг мертворожденных цементных каркасов. Так познакомилась с Матвеем, Чижиком, Аней.

Шагая под лысыми кленами, Катя думала, что это было предрешено. Лесенка, ведущая к помадной дверце, намалеванной на зеркале, началась с прорыва труб и смерти отца. Хоронили папу в закрытом гробу. А как ее похоронят?

Воспоминания о недавней выходке будили стыд и горечь. Действительно, дура. Выставила себя последней шалавой перед Антоном. А он тоже хорош, лицемер. Разве не кидал на нее украдкой заинтересованные голодные взгляды? Разве не желал того же, что она? Если да, то почему отступил?

А говорят еще, женскую логику сложно постигнуть.

Катя перебежала дорогу. На перекрестке случилась авария. «Жигуль» поцеловался с «опелем» — оба автомобиля сложились гармошками. Полицейские оттискивали зевак за обочину. Лужица яркой крови отражала облака.

Очередной знак — Катя поежилась в полушубке. Подняла воротник и быстро прошагала мимо автомобилей и клубящегося пара.

Вероника, как и договаривались, ждала в кафе. За барной стойкой сверкало начищенное зеркало. Невзначай отгородившись пятерней, Катя направилась к единственной посетительнице.

На фотографиях в социальной сети Вероника была стройной и веселой. За годы офлайна она располнела, огрубела, чудовищно состарилась. Вместо длинных каштановых волос — пепельное каре, солнцезащитные очки в половину лица.

— Привет. — Катя села за стол. Попросила у подошедшей официантки кофе. Вероника пила зеленый чай. В непроницаемых стеклах отразилось лицо собеседницы. Хотелось сорвать дурацкие очки.

— Мы созванивались…

— Пишешь статью о городских легендах?

Катя удрученно качнула головой.

— Я соврала.

— Я догадалась. Кто-то умер?

— Двое, — сказала Катя. За окнами курсировали прохожие, шелудивый пес облаивал место ДТП.

— Что произошло? — Кате почудилась алчность в вопросе. Так бабки у подъезда жадно смакуют детали семейных трагедий. — Самоубийства? Инфаркт?

— В яблочко. Инфаркт и самоубийство.

— Когда вы ее вызвали?

У Кати зудела кожа, чесался скальп. Как много людей в городе, в стране знают о существовании Пиковой Дамы? Десятки? Сотни? Почему тогда не трубят о ней на каждом углу?

— Одиннадцать дней назад.

— Она не спешит. — Короткий толстый палец прогулялся по кромке чашки. — С нами она разобралась быстро.

— Вы вызвали ее, да? Дверь, лесенка, свеча?

— Мой брат вызвал. И его девушка. Они увлекались всякого рода мистикой. Ночевали на кладбище, проводили спиритические сеансы, зачитывали заклинания из древних книг. Дурачье. — Вероника ухмыльнулась, продемонстрировав зубы в коричневом налете.

— И что случилось? — Катя заранее знала ответ.

— У них появился личный парикмахер — вот что. Ночной парикмахер.

Официантка принесла кофе. Кате никак не удавалось разорвать пакетик с сахаром. Она всматривалась в Веронику, и догадка обжигала крапивой.

— Вся их готическая спесь куда-то запропастилась, — жестко выговаривала Вероника. — Три дня… и Оли не стало.

— Девушки брата?

— Да. Внутримозговое кровоизлияние, сказали врачи. Но знаешь, что странно? Помимо того, что семнадцатилетнюю девочку убил инсульт? Ее родители владели парикмахерской. Олю нашли в кресле перед зеркалом. Она пришла туда ночью, чтобы умереть. И она была седой как лунь.

Катя активно зачесала затылок. Создалось впечатление, будто кто-то гладит ее по волосам. В зеркалах бродили сонные официантки. Очки отражали раздвоенное Катино лицо.

— Все объяснили самоубийство брата тем, что он не пережил смерть возлюбленной. Но я-то видела.

— Видели?

— Ты знаешь, о чем я. Тощая тварь в черных лохмотьях. Лысая, оплетенная щупальцами.

— Она преследовала и вас?

— Повсюду. Не только в зеркалах, но и в лужах, витринах. Однажды я увидела ее в маминых глазах.

— О господи, — простонала Катя.

— Христианский Бог здесь ни при чем.

Катя залпом выпила кофе.

— Вас было трое? На ритуале?

— Меня там не было.

— Но… почему тогда вы видели Даму?

— Это как чума, — с ледяной улыбкой сказала Вероника. — Больные заражают здоровых. Я подхватила заразу от брата.

«А Антон, — подумала Катя, — от нас».

— Ты ведь слышала ее колыбельную? — Вероника сложила губы трубочкой и засвистела тихо.

Катю бросило в жар.

— Хватит. Пожалуйста, прекратите.

— Если ты пришла меня заражать повторно — зря стараешься. У меня иммунитет.

— Я пришла за помощью. Как вы избавились от Дамы?

— Я прибегла к радикальным методам.

Катя посмотрела на телескопическую трость, прислонившуюся к стулу. — Вы… вы, что…

Вероника сдвинула очки на лоб. Пустые глазницы были неглубокими и розовыми, как нутро морских раковин.

— Я выколола глаза спицами. И советую тебе сделать так же. Пока оно не пустило метастазы. Пока не нужно протыкать и барабанные перепонки.

Катя встала, врезавшись коленями в стол. Слепая девушка хмыкнула.

— Больно будет лишь поначалу. А потом — свобода и мрак.

26

У опрокинутого компьютера стояла фотография в простенькой пластиковой рамке. Кучерявый мальчик в шляпе мушкетера позировал, прижимая шпагу к груди. Нос и надбровные дуги указывали на кровное родство с бородачом.

— Твой сын?

— Да, Олежка. — Смирнов вальсировал на шатающемся стуле, шарил по верхним полкам.

— Не живет с тобой?

— Не живет…

— А зачем столько клеток на веранде? — Антон пощелкал по прутьям — канарейка посмотрела темной пуговкой глаза.

— Ты любопытный, да?

— Поддерживаю диалог.

— Раньше у меня был десяток птиц. — Смирнов спрыгнул со стула, хлопнул о стол картонной папкой. — Осенью сдохли все, кроме Лолы.

— Лола, — улыбнулся Антон.

— Чертовски сообразительная барышня. Все чувствует.

Антон вспомнил вдруг, что Аня много лет выпрашивала себе питомца. Собаку, кота, хомячка — кого-нибудь. А они с Маринкой отнекивались, кормили обещаниями. Минуту назад он вышел на крыльцо и позвонил бывшей. Марина сказала, все хорошо, идут в японский ресторан.

— Будьте осторожны, — напутствовал Антон, наблюдая за мглой, клубящейся среди сосен.

С севера наползали тучные стада облаков.

* * *

— …Что это? — спросил он, кивая на папку.

— Мое хобби. — Смирнов откинул картонную створку. — История Пиковой Дамы.

Антон придвинулся ближе, впитывая каждое слово. Собеседник извлек желтоватый снимок позапрошлого века — кажется, такие назывались «дагеротипиями». Снимок запечатлел двухэтажное здание, окруженное соснами. Лепнина, дымоходы, выпуклые тяги. У террасы застыла телега.

— Ее имя — Анна. Тезка вашей дочурки. Анна Верберова. Дворянка в первом поколении — по браку, — супруга пожилого графа. Овдовев в восьмидесятых годах девятнадцатого столетия, разорилась. Дом, — Смирнов постучал ногтем по сфотографированному фасаду, — пришел в запустение. Чтобы сводить концы с концами, Вербе-рова основала сиротский приют. Не о милосердии речь. Зато государство выдавало пособие. А сироты… часто умирали в этих стенах. Есть оккультная версия, что она поклонялась сатане, приносила жертвы силам зла.

— Она убивала детей?

— Сначала топила в ванне. Огромной такой, с ножками в виде львиных лап. И пела колыбельную, погружая малюток в ледяную воду. Позже она соорудила в подвале крестообразную купель и топила детей там.

Антон поежился, вспомнив мелодию, звучавшую сквозь шум радиопомех. Трескучую песню безысходности, колыбельную ночи и тайги.

Канарейка клевала зерно из кормушки.

— А откуда известны эти подробности?

— Одному ребенку удалось сбежать. Он рассказал соседям о зверствах, творимых в приюте.

— И Верберову арестовали?

— Нет. Крестьяне свершили самосуд. Пока кто-то ехал за жандармами, компания подвыпившей молодежи ворвалась в дом. Судя по полицейским отчетам, они поймали маньячку в подвале, возле плавающего в купели бездыханного ребенка. Ее избили, обрили наголо и четвертовали. Ты знаешь, что такое «четвертование»?

— В общих чертах.

— Ее привязали к четырем лошадям и разорвали на четыре части.

— Поделом, — сказал Антон.

— В процессе обыска полиция выкопала из подпола девятнадцать трупиков.

На дагеротипии усатый мужчина в форме изучал вспаханную лопатами землю.

— Так все и началось. Там — где должно было бы закончиться.

Смирнов разложил перед гостем газетные вырезки, упакованные в целлофановую оболочку. Заголовки с ятями, упраздненная буква «i», желтизна бумаги указывали на дореволюционное время.

— Первое упоминание о Пиковой Даме датируется восьмым годом. Демон в обличье молчаливой женщины с бритой головой. А Пиковая — из-за разодранного черного платья. Пресса считала, это розыгрыш, суеверия, но гибли дети. Простой люд покидал деревни, бросал имущество — лишь бы уберечь отпрысков. Вот здесь, — Смирнов подчеркнул пальцем. Заголовок статьи вопрошал «Мор или колдовство?». — Семеро малышей за одну ночь. И это только известные случаи.

— Семеро, — прошептал Антон.

— В восемнадцатом году красные агитаторы использовали образ Пиковой Дамы как иллюстрацию к дремучим суевериям. Журналист подробно пересказал деревенские слухи о детоубийце из ада. И опроверг их, конечно. Здесь он пишет — со слов безграмотной сельской бабы, — что Пиковая Дама ищет себе физическую оболочку, но дети тесны для нее и в гневе демон убивает их. Дальше — пауза на шестьдесят лет.

Смирнов зашуршал документами, разгладил газетный листок.

— Скажи, ты слышал о Пиковой Даме раньше? Может, в детстве?

— Да, — подтвердил Антон. — Ею пугали нас в Артеке. Я думал, она как «зеленая рука» или «красное пятно».

— Пионерская страшилка, — заключил Смирнов. — В восемьдесят первом трое подростков погибли в пионерском лагере. Их тела нашли в туалете. Подозревали групповое самоубийство, но следов яда не выявили. Ничего необычного.

— Они ее вызывали.

— Да. И в девяносто пятом. — Смирнов подал газету. Номер еженедельника «НЛО», рассадника вульгарных статеек. Два дня назад Антон высмеял бы такой аргумент. Но сегодня он вчитывался напряженно в расплывающийся текст. «Убитая горем мать винит Женщину из зеркала». — Сестры-школьницы покончили с собой. Повесились на колготках. За день до этого их отправили на лечение в психдиспансер. Догадайся почему.

Ответа не требовалось.

— Тысяча девятьсот девяносто восьмой.

«К детям приходит призрак из Зазеркалья». По бокам колонки — статьи о болотной церкви и снежном человеке. Вот где пряталась Пиковая Дама. Среди бредовых сенсаций. Между Кровавой Мэри и «зеленой рукой». И никто не принимал всерьез слова отчаявшихся бедолаг.

— А вот тут. — Смирнов расстелил газету с фотографией, сделанной из башенного крана. Стрелу озаряли вспышки маячков. — Автор предположил, что существует подростковая игра, приводящая к трагическому исходу. Что-то вроде групп смерти, о которых заговорили гораздо позже. Мальчик выбросился со строительного крана. Он боялся зеркал.

— Ты сам все это собрал? — Антон оглядел стопки фотографий и вырезок.

— Да. Были причины.

В клетке канарейка расправила крылья, склонила набок голову.

— Но чем нам это поможет?

— Чем это поможет вам? — Смирнов дистанцировался от гостя с его щекотливыми проблемами. — Не хочется тебя пугать, но ты приехал слишком поздно. Слишком — пойми.

— Должен же быть способ! Прогнать ее…

— Нет никакого способа. Я знаю наперед.

— Что знаешь?

— Чем все кончится.

— О нет. — Антон поднялся со стула, стиснул зубы. — Нет-нет, приятель. Черта с два.

Он отказывался верить. Допустить, что кто-то — живой или дохлый — посягнет на его малышку.

— Антон, я этим больше не занимаюсь. И кстати…

Птичка спорхнула с жердочки и ударилась о прутья лимонной грудкой. Мужчины обернулись.

— Чего она? — встревожился Антон.

Канарейка словно обезумела. Она металась по своему домику, атакуя решетку, брызгая перышками. Грызла клювом металл.

Смирнов резко отпрянул от стола. Ножки стула взвизгнули о паркет. Фотография маленького мушкетера шлепнулась на пол. Стекло треснуло.

— Ты что-то привез с собой? — Смирнов дернул гостя за рукав. Канарейка бесновалась и, кажется, твердо вознамерилась убить себя, расшибиться в лепешку.

— Что? О чем ты?

— Какой-то предмет? Вещь, принадлежавшую покойнику? Скорее!

Антон лишь взглянул на оставленную в углу сумку, а Смирнов уже рылся в ней.

— Это? — закричал он, как человек, обнаруживший в кармане тикающую бомбу. — Это оно?

— Да, — выговорил Антон.

Смирнов кинулся к окну, распахнул форточку и вышвырнул наружу планшет Чижика. Гаджет полетел в кусты диском для фрисби. Ошарашенный, Антон не мог вымолвить ни слова. Канарейка постепенно утихомиривалась. Перышки кружились по комнате. Стол усеяли вырезки старых газет, вопящие о смертях и ужасе. Шевелились от сквозняка, ползли по столешнице к Антону.

Смирнов отдышался, вытер взопревшее лицо. Подобрал фотографию, сдул пылинки. Трещина рассекла лицо мальчика, точно так же, как рассекала отражение трещина на старом зеркале в гостиной Рюминых. Схожесть узоров пугала. И если бы только она…

— Сколько, ты сказал, лет твоей дочери?

— Я не говорил. Скоро тринадцать.

Карие глаза Экзорциста устремились в пустоту.

— Кажется, — сказал он, — эта история никогда не кончится.

27

— Ну, мам, это же просто. — Аня подцепила ролл, макнула в соевый соус.

Марина нарочито неловко, чтобы повеселить дочь, распялила палочки для еды, выронила рисовый комочек обратно на тарелку.

— Никогда не научусь, — пожаловалась она. — У них есть вилки?

— Перестань, — Аня взяла палочками ролл и протянула маме. Та сняла угощение губами.

— Кормилица моя.

Марина попыталась вспомнить, когда в последний раз они вот так гуляли. Кино с кучей калорийного карамелизированного попкорна, аттракционы, ресторан. Неужели понадобилась смертельная опасность, чтобы семья сплотилась? Чтобы она, забыв про драгоценную мебель, провела с единственным ребенком субботний вечер?

В суши-баре все столики были заняты, и это успокаивало. Шумели детишки, ворковали парочки. Играла расслабляющая музыка. Официантки — казашки в японских национальных костюмах — подносили блюда. Марина захрустела рисовыми чипсами.

— А какой папа был в молодости? — спросила Аня.

— В молодости? Он и сейчас не старый.

— Старый. — Аня комично сморщила нос.

— По-твоему, и я старая?

— Ну да.

— Вот спасибо. — Марина улыбнулась. По плечу скользнул солнечный зайчик, блик, посланный зеркальцем в руках прихорашивающейся девушки за соседним столом. Марина инстинктивно отсела. — Твой папа, — сказала она, — был веселым и благородным. Однажды он спас меня от трех пьяных придурков.

— Один? От трех? — Аня приоткрыла рот.

— Да, мы возвращались со свидания. И три здоровенных лба пристали в переулке. Антон не был качком — я уже мысленно прощалась с жизнью. А он схватил урну — урну, представляешь! — и бил ею этих гопников. И рычал как зверь. Они удрали, наверное, решили, что он из психушки сбежал, — в памяти всплыл Антон, помолодевший на дюжину лет, серый от пепла, падавшего из урны, с окурком, прилипшим к челке. Дома она мыла его в ванне, водила мочалкой по груди и шептала, что он — герой.

— Ты его любила? — Лицо дочери было серьезным, взрослым.

— Конечно. Мы зачали тебя в любви.

— Больше не любишь?

— Сложный вопрос. — Марина поболтала чаинки в чашке. — Когда четырнадцать лет с человеком живешь, он становится тебе родным. Ну, как брат, что ли. А родные люди и ранят больнее.

— Мам, может, вы помиритесь?

— Мы не в ссоре.

— Я имею в виду… снова поженитесь?

— О, — Марина запнулась. — Я… а давай о чем-то другом поговорим.

— Как обычно.

Телефон посигналил. Марина прочла сообщение.

— Папа приедет за нами. Доедай, я на секунду.

Марина встала из-за стола, жестом попросила чек.

— И никуда не уходи.

— Не уйду.

Кафель в туалете сверкал чистотой. Марина направилась к кабинке, остановилась на полпути, взглянула в зеркало, нахмурившись.

Они ведь поверили. И она, и Антон. Что невинная детская шалость повлекла за собой приход в наш мир потустороннего злобного существа, которое расправилось безжалостно с Матвеем и Чижиком, — не важно, что говорят судмедэксперты и полиция.

Черт подери, они поверили в существование демонов. Реальных, с зубами, как, кажется, у католиков, а не как в православии, где черти номинальны.

Но в праздной толпе, в современном торговом центре из стекла, бетона, неона, при ярком свете ламп, само допущение, что Матвея убили и та же участь грозит их дочери, казалось нелепым и чудовищным. Зеркала — не прирученные звери, способные выходить из-под контроля. Это просто штуковины, отражающие свет. Подчиняющиеся законам оптики. Изображение симметрично предмету относительно плоскости зеркала: оно прямое, мнимое и равное размерам предмета. Зеркала создали, чтобы следить за внешностью, в дизайне они добавляют пространству объем, но в этом объеме не рыскают монстры. Это в «Гарри Поттере» зеркало Еиналеж показывает то, чего нет.

Или…

Марина порылась в Интернете. Зеркало мастера Луи Арпо, тысяча семьсот сорок третьего года выпуска, известное под кодовым названием «Золотые ангелы» (в честь амуров на раме) обвинялось в убийстве сорока человек. В начале прошлого века оно оказалось на складе вещественных доказательств Скотленд-Ярда, где двое криминалистов умерли при загадочных обстоятельствах. Но уже в наши дни «Золотые ангелы» пропали без вести.

В оккупированном немцами Париже гестаповцы искали супругу маркиза де Форнароли: женщина зашла в спальню и… исчезла. Напротив трюмо нашли ее туфли и перевернутый стул, на раме, обрамляющей зеркало, — царапины, оставленные ногтями. Будто маркизу засосало в зеркало… тоже, кстати, созданное мастером Луи Арпо.

В девяносто седьмом французские торговцы антиквариатом опубликовали предупреждение: «Не покупайте продукцию месье Арпо». Предполагали, что «Золотые ангелы» и другие работы мастера провоцируют кровоизлияние, особым образом преломляя лучи света.

Зеркала — серийные убийцы? Звучит как сенсационная белиберда…

Марина пригляделась к теням у кабинок.

В детстве она обожала повесть Виталия Губарева «Королевство кривых зеркал». Там третьеклассница Оля знакомилась с двойником — девочкой Яло. Юная Марина тоже наделяла личностью свое отражение, дала ему красивое имя Анирам.

За плечом Анирам шевелились сгустки темноты. Разве не должны люминесцентные лампы разогнать их? Восточный мотив сменился на что-то смутно знакомое, тягучее… Шею обдало сквознячком. Зеленая муха проползла по зеркалу, по белому лицу Анирам, по расширившимся зрачкам.

«Хватит!» — Марина выскочила из туалета, чуть не врезалась в посетителей. Завертелась, потеряв из виду столик и дочь…

Ее нет. Ее забрали!

«Соберись, паникерша!»

Аня допивала молочный коктейль. Живая и здоровая, теплая, родная.

— Все в порядке, мам?

— Да, солнышко. — Марина поцеловала Аню в душистое темечко. Сердце стучало часто. — Пошли, папа подъехал.

Поверить в проклятые предметы Луи Арпо было проще, чем в то, что все зеркала в мире представляют смертельную угрозу.

На улице бушевал ветер, настоящий ураган. Дождь стелился косо, мерцал лужами асфальт. Будто жидкое зеркало на сотни метров. Иллюзия океана. Фонари сверкали и на высоких мачтах, и в пучине нижнего, отзеркаленного мира. Хотелось вернуться в многолюдный торговый центр. Но, совладав с собой, Марина взяла дочь за руку и зашагала к «вольво».

Антон был не один.

Марина забралась на заднее сиденье, оглядела удивленно незнакомого бородача.

— Здравствуйте, — сказала Аня.

— Так это ты, — улыбнулся мужчина, — прекрасная принцесса?

— Я, — не стала спорить Аня.

— Прошу любить и жаловать, — повернулся к пассажирам Антон. — Юрий Смирнов. Он…

— Исследователь, — подсказал бородач.

— А что там у вас? — спросила Аня.

Смирнов держал на коленях клеть, накрытую полотенцем.

— Канарейка. Ее зовут Лола.

— Лола! Ух ты! Можно будет поиграть с ней?

— Ань, не приставай к человеку.

— Можно, можно, — разрешил мужчина.

Фонарь над парковкой хлопнул и погас. Темнота окутала автомобили, забралась в пустые салоны, поближе к зеркалам заднего вида.

— Ну, — сказал Антон, заводя двигатель, — ни пуха.

28

Ночь оглашалась воем бездомных псов. Они кружили по свалке… ну или кто-то кружился там, какие-то косматые тени, ползущие по спрессованному мусору в свете взошедшей щербатой луны.

Смирнов вошел вслед за Рюмиными в прихожую. Звенел содержимым крупногабаритный чемодан, оклеенный легкомысленными вкладышами турецких жвачек, актерами из забытых сериалов и вышедшими в тираж звездами боевиков.

Антон полупоклоном пригласил на кухню. Проходя мимо межкомнатных дверей, Смирнов заметил отвернутое к стене зеркало. Гнусное чувство, дежавю, овладело им. Все повторялось: он уже участвовал в этом роковом спектакле. В другом доме…

Память шуршала затертой кинопленкой. Смирнов, безбородый, улыбающийся, заходит в квартиру. Свет горит в каждой комнате, он шутит по поводу экономии. Разувается, смотрит озадаченно на обмотанный ветошью трельяж. Олег увлекается съемкой, наверное, это для фотосета. Смирнов — еще нет лесного логова, канареек, предупреждающих по ночам о явлении чего-то страшного, нет кошмарных снов и утренних слез — Смирнов бредет по квартире, окликая:

— Олег? Сынок, ты где?

Он заходит в спальню и, отвлеченный замаскированным зеркалом шкафа-купе, не сразу видит сына. Мальчик скрючился в углу за кроватью. Он словно убегал от одичавших собак… или схлестнулся с маньяком… или обнаружил призраков в амальгаме.

— Олег?

Сердце мечется за ребрами. Самые плохие предположения бомбардируют разум, но ни одно из них даже близко не так ужасно, как истина.

Мальчик, будто только заметил отца, отрывает взгляд от дрожащих рук.

— Папочка, она хочет меня убить.

— Кто? — спрашивает Смирнов.

Олег протягивает зеркальный фотоаппарат. Отец листает снимки, хмурясь сильнее и сильнее.

— Это какой-то дефект?

— Это Пиковая Дама, — говорит сын, жить которому осталось ровно сорок часов.

Сорок часов до полной остановки сердца.

* * *

…Смирнов снял полотенце с клетки. Канарейка очнулась от дремы, принялась чистить лимонные перышки. Милая дочурка Рюминых подошла, спросив разрешения, сунула пальчик между прутьями. Птичка позволила погладить себя по холке.

— Красивая.

— Канареек, — сказал Смирнов, — использовали в шахтах для обнаружения рудничного газа. В законодательстве было прописано обязательно разводить при угольных компаниях канареек. А еще считается, что, как и метан или угарный газ, они могут чувствовать нечисть.

— А давайте, — сказала жена Рюмина, — не будем об этом при девочке.

— Мам, — возмутилась Аня, — мне уже двенадцать. Я хочу знать.

Марина сдалась.

— Канарейки — как сигнализация, да?

— Типа того. — Смирнов положил ладонь на плечо Ани. Олегу было тринадцать, когда он умер. Бездыханное тело нашли после двух дней поисков. Он лежал в кустах возле железнодорожной насыпи. Никаких травм — он будто прилег на щебень и уснул, слушая грохот товарняков. И так и не проснулся. — Во времена охоты на ведьм, — сказал Смирнов, — инквизиторы использовали канареечных вьюрков, чтобы выявлять колдуний.

— Я думал, они казнили кого ни попадя, — пробурчал Антон Рюмин.

— Не всегда.

— А можно покормить ее? — Ане явно понравилась Лола.

— Сначала руки помой, — сказала мать.

Девочка ушла в ванную нехотя. Родители смотрели на Смирнова, ожидая едва ли не чуда. А он родного сына прозевал, не поверил ему, позволил умереть.

— Давайте договоримся, — сказала Марина. — Мы трое, взрослые нормальные люди, — она сделала паузу, изучая Смирнова, не до конца уверенная в его нормальности, — мы допускаем, что зеркала — опасны?

— Да, — сказал гость.

— Все-все? Я имею в виду, не какие-нибудь древние проклятые артефакты?

— Все. При определенных условиях. Вы что-нибудь слышали про «яйцо Нострадамуса»?

— Звучит занятно. Не слышала.

— Его изобрел королевский астролог Мишель Нострадамус в шестнадцатом веке. Овальная конструкция высотой в два метра. Полая, с креслом внутри и оболочкой из меди, бронзы и латуни. Листы металла скрепляла серебряная проволока. Нострадамус сидел в яйце — считал, что вогнутое отражение со всех сторон поможет ему открыть сознание и получить информацию о будущем. На основе этой идеи спроектировали зеркало Козырева.

— Что за хреновина такая? — осведомился Антон.

— Цилиндр из алюминиевых сплавов. Назван в честь астрофизика Николая Козырева. Он изучал физическое свойство времени, разработал теорию причинной механики. Полагал, что зеркала отражают не только свет, но и время. Зеркало Козырева используют для исследований пара-нормальных способностей. Подопытный внутри окружен зеркалами. В Новосибирске в девяностых ставили эксперименты по телепатической передаче зрительных образов и по созданию так называемых мыслеформ — устойчивых ментальных сгустков.

— Пиковая Дама — ментальный сгусток?

— Если выражаться терминами, близкими к научным, да. В нулевые популярность зеркал Козырева в России сошла на нет, но одна американская дама заказала из Москвы такой прибор. Она была экстрасенсом, вела передачу на радио. Утверждала, что общается с духом Джорджа Вашингтона.

— Дай догадаюсь. Ничем хорошим история не заканчивается?

— Ее нашли мертвой. Расчлененной в этой алюминиевой трубе.

— Джордж Вашингтон был не в духе? — мрачно пошутил Антон.

— Вы не растеряли чувство юмора. Это славно.

Смирнов водрузил на стол саквояж, распахнул. Несколько старых книг, колокольчики, мелки, фотоаппарат сына, мощный фонарик… Набор разочаровал Рюминых. Будто они ожидали найти там осиновые колы, серебряные пули или миниатюрный миномет. Смирнов пустил по кругу снимки.

— Вы в курсе, как работает цифровой фотоаппарат? Световой поток проникает сквозь объектив на диафрагму. Она регулирует количество света и пропускает его на зеркало. Отражаясь, свет попадает в призму, которая преломляет его, и только после этого он передается на видоискатель. Пленочные аппараты не способны ее поймать.

— Это… она? — Марина приблизила снимок к лицу.

— А на что похоже?

— На пятно… на дым…

— И что сжимает этот дым в лапе?

Марина коснулась глянцевой карточки.

— Ножницы?

— Хорошее зрение.

— Откуда у тебя эти фотки? — спросил Антон.

Прежде чем Смирнов сформулировал ложь — девочка завопила в ванной.

29

— Его изобрел королевский астролог Мишель Нострадамус в шестнадцатом веке…

Голос чудного дядьки раздавался из кухни. Аня села на край ванны. Папа оборудовал дачу всем необходимым. Словно знал, что ему придется съехать от помешавшейся на антиквариате жены. Мама ругала его: зачем ты вкладываешься в дом, где мы гостим изредка? Наверное, отцу хотелось иметь территорию, где он был бы полноправным хозяином. Даже в двенадцать Аня понимала. Чего она не понимала категорически, так это того, как исчезает любовь. Разве же она — любовь — сыпучее вещество вроде сахара, которое может со временем вытечь струйкой из дырявого мешка? Если бы Аня полюбила кого, то раз и навсегда. Как в красивых фильмах, а не как в дрянной реальности.

Она подставила ладонь под свет лампы. Указательный палец покраснел и распух. Металл впился в кожу. Красный камушек поблескивал насмешливо: попробуй избавиться от меня.

Кольцо она нашла на следующий день после обряда. Оно лежало на комоде… будто из треснувшего зеркала вывалилось. Аня не стала спрашивать Катю, ее ли эта вещичка: кольцо не налезло бы той даже на мизинец. Спросила у мамы, но мама, кажется, не услышала, зачарованная сайтом с уродскими стульями.

«Значит, будешь моим», — подумала Аня.

Колечко выглядело дешевым и старым. Крошечные металлические щупальца удерживали камень. По прошествии… скольких? десяти дней?.. безделушка не нравилась Ане от слова совсем. Озадачивала: зачем она вообще напялила такую безвкусицу?

Аня покрутила кольцо. Потянула — тщетно. Скривившись от боли, сунула в рот палец, послюнявила, сжала зубами.

— Ну, гадость!

Аня смочила руку под краном, намылила. Палец пульсировал… или это камень вибрировал, отдаваясь в кость? Аня засопела, натужилась. Кольцо грозило содрать кожу. Ноготь стал пунцовым.

Паника нарастала.

Над раковиной висело замаскированное полотенцем зеркало. Аня представила, как срывает защиту и обнаруживает за тканью огромный выпученный глаз. Она ощущала себя куклой в кукольном домике. И родители — куклы, и бородатый гость. А владелец домика смотрит в маленькие окна, наблюдает за их возней.

Подобные мысли посещали ее в церкви. Когда они с мамой ходили святить яйца и пасхальные куличи. На вопросы о Боге мама говорила: «Сама для себя реши, есть он или нет».

«Наверное, есть», — размышляла Аня. Кто-то же присутствовал в храме, помимо прихожан и священников. Кто-то исполинский, обитающий под куполом.

«Боженька, помоги нам», — прошептала Аня, не вполне уверенная, на чьей стороне этот самый Бог.

Кольцо сидело как приклеенное. По пластику потолка скользила тень, отражение водной ряби. Аня перевела взгляд вправо.

Ванна, пустая минуту назад, была наполнена до краев. Капля сорвалась с крана, размножила круги. Аня видела это так же четко, как видела грибок в стыках, мыльницу и одноразовые бритвы. Сухие края ванны были белыми, эмалированными. Но вся затопленная часть отливала желтизной. Ниже уровня воды ванна сделалась медной. Это была другая ванна — больше и шире, и, как ни пыталась Аня убедить себя, что вода просто искажает действительность, страх сжимал горло тисками.

На дне ворочались комья мха и тины. Вместо резиновой пробки слив закупоривала деревянная. Цепочка покачивалась и звякала о медь.

Остолбеневшая Аня отразилась в воде. Ветвистая тень упала на бортики. Из-за Аниного плеча всплыло лицо. Его будто вылепили из воска, а потом держали над огнем: черты оплавились, деформировались глазницы. Нижняя челюсть болталась на веревках сухожилий. Длинные пальцы — каждый состоял из пяти-шести фаланг — появились сзади, чтобы заткнуть Ане рот и задушить.

«Нет, — мысль забилась испуганной канарейкой в клетке черепа, — не задушить, а утопить!»

Аня закричала.

Вода устремилась винтом в слив — обнажившиеся стенки снова были белыми.

Дверь распахнулась, мама вбежала в ванную.

— Солнышко…

Аня кричала и кричала.

Потому что стенная плитка и плитка пола, кран и пряжка отцовского ремня и часики на мамином запястье — все вокруг было зеркалами, а в зеркалах скалилась женщина с черным ртом.

Аня закатила глаза и рухнула в клокочущую бездну.

30

Взрослые толкались плечами в тесном коридоре, мешали друг другу, спотыкались.

— Отойдите! — рявкнул Антон.

Он уложил дочь на половик. Она билась, будто выброшенная на мель рыба. Худенькое тело выгибалось, ступни стучали, отбрыкиваясь. Губы побелели, а лицо приобрело пепельный оттенок.

«Она умирает», — подумал Антон, леденея от страха и горя.

Он накрыл грудь Ани ладонью, пытаясь унять безумную дробь сердца.

— У нее спазмы! — причитала Марина.

Антон вспомнил, что эпилептик может проглотить язык. Или это миф?

— Тише, тише, зайка, перестань.

— У нее пена идет! — крикнула Марина.

Возле Аниного рта пузырилась густая слюна. Скрежетали зубы. Слезы текли из глаз, а мышцы казались натянутыми канатами. Аня хлопала рукой по полу. Как борец на ринге, подающий сигнал судье. Смирнов схватил девочку за запястье.

— Не тронь мою дочь, — зарычал от бессилия Антон.

На кухне щебетала, колотилась о прутья канарейка. Точно ее предки в глубоких угольных шахтах, извещающие об утечке газа.

— Кольцо! Откуда кольцо у нее?

— Да при чем тут кольцо? Скорую вызывай, дура!

Марина отшатнулась, достала телефон.

— Скорая не поможет. — Смирнов растолкал локтями родителей, схватил Антона за свитер. — Найдите что-нибудь, чтобы его срезать!

— А? — Мозг не желал обрабатывать информацию.

Аню трясло.

— У вас есть кусачки?

— Да…

— Тащите! Быстро!

Опомнившись, Антон ринулся на кухню, дернул ящик. Поверх инструментов, молотков и отверток лежало зеркальце, спрятанное накануне. Амальгама отразила бешеные глаза Антона и еще кого-то, ползающего по потолку.

Она была в доме. Она забирала его ребенка. Анна Верберова, чертова четвертованная детоубийца.

Антон вывалил к ногам содержимое ящика. Нащупал кусачки, метнулся обратно в коридор.

— Хорошо, — сказал Смирнов. — Зафиксируйте ее руку.

Антон внял приказу. Сжал запястье дочери.

— Что вы творите? — завизжала Марина.

— Доверьтесь мне.

— Довериться? Да кто вы, на хрен, такой?

— Врач. Бывший. — Смирнов склонился над Аней.

В этот момент девочка взвилась и вонзила ногти в щеки Экзорциста. Ее личико стало восковой маской, плохой копией настоящего Аниного лица.

Подделкой.

— Не смей! — прохрипела Аня.

Или кто-то другой прохрипел ее голосовыми связками.

— Господи, — простонала Марина, отворачиваясь.

— Руки, руки! — командовал Смирнов.

Антону казалось, он удерживает не девочку-подростка, а фурию. И откуда столько силы в этих мышцах? Он прижал к себе дочь. Смирнов подцепил кусачками кольцо. Щелкнул — и разъятый кусок металла поскакал по полу, блестя камушком.

Эффект был мгновенным. Аня ослабла, опала. Грудь вздымалась часто, но приступ миновал.

— Вот и все, — изрек Смирнов, утирая пот.

— Солнышко, как ты?

Аня не отвечала, изнеможенная.

— Отнесите ее в постель. Ей надо поспать.

Антон взял дочь на руки. Транспортировал в спальню, уложил.

— Пап…

— Я здесь, зайка. Я рядом.

Марина присела на диван, гладя и целуя Аню.

— Мне такое приснилось…

— Что? Что тебе приснилось, родная?

— Дети. Они не хотят купаться, но тетя ведет их в ванную по одному.

Родители переглянулись.

— Там большое зеркало, — прошептала Аня, опуская веки. — Дети видят себя, захлебываясь.

— Все в порядке, зайка. Дети в безопасности.

— Нет. Нет… Она поет…

Аня замолчала. Уснула. Марина осталась стеречь беспокойный сон.

Выйдя на кухню, Антон застал Смирнова, изучающего кольцо.

— Спасибо. Ты спас мою дочь.

— Пока не спас.

Антон подобрал зеркальце, не глядя швырнул в мусорное ведро и набросал сверху тряпок.

— Как ты понял, что делать?

— Это часть легенды. Пиковая Дама дарит жертве какую-то вещь — будто венчается с ней. Цепочку, пуговицу, всякую мелочь. Этот сюжет встречается не часто: три-четыре раза. Я думал, он наслоился на классическую канву легенды позже, но… — Смирнов подбросил на ладони кольцо. — Мистики называют такие предметы «рефреном». Проклятая вещь, которую демон использует, чтобы присосаться.

— А похоже на китайскую бижутерию. — Антон взял у Смирнова украшение. «Бижутерия» оставляла на пальцах зеленую пыль. — Дерьмо. — Кольцо отправилось в ведро, за зеркальцем.

— Смешной ты человек, — сказал Смирнов. Он закатал рукава и вынул из ведра колечко. — Китайская или африканская, демону без разницы.

Подбоченившись, он исследовал углы, плинтус, шторы. Вынес в гостиную птичью клетку. Антон, не оправившийся после инцидента, брел хвостом.

Марина притворила дверь спальни, присоединилась к мужчинам.

— Спит.

Антон коснулся прохладного запястья жены, подбадривая. Экзорцист выхаживал вокруг клетки.

— Слышали, — не без гордости спросил он, — как Лола трезвонила?

— Мне не до вашей Лолы было, — вздохнула Марина.

— Понимаю.

— Раньше думала, наивная, что со времен инквизиции мир поменялся в лучшую сторону. Наука, прогресс… безлимитный Интернет, а не птичка, чувствующая зло.

— Научно говоря, канарейки улавливают колебания в инфразвуке. Электромагнитные волны.

— Побольше бы таких терминов. Они как-то успокаивают.

— Лола — наш тестер.

Птичка нахохлилась. Клетку Смирнов поставил на полу, возле зеркала.

— Что вы собрались делать? — спросила Марина.

— Главное, не мешайте.

Смирнов повернул зеркало так, чтобы амальгама повторяла контуры мебели и застывшие фигуры участников странного спектакля. Антону не понравилось, каким черным был отраженный дверной проем, как кишел в нем мрак. Он вспомнил увиденное мельком в карманном зеркальце: гнездящаяся на потолке тварь, паучиха, ведьма. И множество щупалец.

Не пригрезилось ему — Пиковая Дама ползала по побелке. Может, и сейчас ползает, если зеркальце поднести.

— Ее питают любые отражающие поверхности, — пояснил Смирнов. — Фотоны, отражаясь, усиливают ее влияние. Никакого колдовства — сплошная физика.

— Что вы ищете? — спросила Марина пугливо.

Смирнов встал сбоку от зеркала, разглядывая его под острым углом. Казалось, у мужчины две головы, как у тролля из скандинавской сказки.

— Пробовали в детстве смотреть в него вот так, с края? Лучше не пробуйте.

Удовлетворившись увиденным, он потопал к саквояжу.

— Вы сказали, что работали врачом?

— Так и есть. Терапевтом в нашей первой больнице.

— И как терапевт переквалифицировался в… — Марина не подобрала слово.

Смирнов подсобил:

— В исследователи? Что ж, это произошло шесть лет назад. Один мальчик в пионерском лагере нарисовал на зеркале дверь и лесенку.

Лола защебетала, подпрыгнула на жердочке. Антон навострил слух.

Смирнов достал из чемодана фотоаппарат.

— Мальчик и его приятели позвали… ее. Один раз, второй. В коридоре зазвучали шаги — мальчик решил, это Дама идет. У него была богатая фантазия. Он планировал стать известным фотографом. Фотохудожником. — Смирнов примерился к видоискателю. — Но по коридору шла, конечно, вожатая, которая проверяла, чем ночью занимаются дети. Мальчик выбежал из туалета вслед за друзьями. Но вспомнил о свече и вернулся, чтобы ее забрать.

— Эй. — Антон указал на взволнованную Лолу.

— Рано, — бросил Смирнов хладнокровно. Навел объектив на клетку.

— Что было дальше? — спросила Марина.

— Перед тем как задуть свечу, храбрый глупый мальчик позвал Даму в третий раз. И она явилась. Она преследовала этого голубоглазого красивого мальчика. В зеркале парикмахерской она перебирала остриженные волосы. Щелкала ножницами в витринах магазинов и в экране неработающего телевизора. Мальчик рассказал обо всем отцу. Даже фотографии ткнул ему в морду. А отец стал кричать и рыться в его вещах… Он решил, что мальчик принимает наркотики.

В комнате загудело. Нарастающий звук словно исходил от стен. Антон ковырнул пальцем в ухе. Марина, немо моля о защите, прильнула к нему, и он взял ее за плечи.

— Мальчик погиб на девятый день. — Смирнов осматривал помещение через видоискатель, проворачивался по часовой стрелке. — Он сбежал из дому, сбежал от зеркал. Он думал, за городом нет ни стекол, ни луж. Он шел и шел, и дорогу ему преградили рельсы. Поезд мчал в Москву или из Москвы, в окнах маячили пассажиры. Но кроме них… я не знаю точно, но мне кажется, именно так и было… мальчик увидел в окнах эту тварь. Вагоны гремели, окна пролетали как кинокадры, а Пиковая Дама стояла на месте. И сердце мальчика взорвалось. Он упал в кусты и умер.

— Мне очень жаль, — сказала Марина.

— Да, — пробормотал рассеянно Смирнов. — Мне тоже.

— Тош…

— Слышу. — В недрах дачи скрипело: звук, издаваемый качелями или несмазанным деревянным колесом.

Смирнов ухмыльнулся торжествующе. А затем погас свет — и мертвые губы запели колыбельную.

31

— Кто здесь? — Катя отодвинула портьеры.

Перед ней простирался извилистый затуманенный коридор. Вместо стен — колышущийся на сквозняке хлопок, метры черной ткани. Лампы мерцали под потолком. Поблизости надсадно выл ветер, но Катя не ощущала его дуновения.

«Потому что это сон, — подумала она. — Я выключилась в автобусе по дороге на дачу Антона».

Понимание придало уверенности. Сны не кусаются; Катя пошла по багровой ковровой дорожке. Направо, опять направо. Она вычитала где-то, что лабиринты надо проходить, держась одной стороны.

Ткань пахла псиной, болезнью, затвердевшими от крови бинтами. Катя зашагала быстрее, стремясь покинуть туннель. Коридор ветвился: оба конца расширялись, превращаясь в комнаты. Она выбрала ту, что ярче освещена.

Убранство помещения состояло из колченогой табуретки и старинной медной ванны. В центре зала восседал Катин отец.

Она ахнула.

В спортивных штанах и майке, отец сосредоточенно разглядывал руку. Кожа дымилась и вспучивалась. Волдыри с серозной жидкостью внутри то появлялись, то пропадали, напоминая резиновую игрушку для успокаивания нервов, — такую, которая покрывается пузырями, если ее стиснуть.

— Папа…

Отец не поднял головы. Он заговорил скрипучим голосом, изо рта выскользнуло облачко. Пар клубился вокруг обожженного, сваренного тела.

— А, Катюш. К тебе там пришли.

— Кто? — ошеломленная Катя посмотрела на ванну. Вода булькала и бурлила.

— Страшная тетя, — сказал отец, проводя ногтями по предплечью, сдирая толстый шмат мяса. Кровь хлынула из раны и закипела у ног. Из воды вылезла лапа с необычайно длинными пальцами, уцепилась за бортик. Грязные звериные когти цокнули о медь.

Катя закричала и бросилась прочь. Матерчатые стены штормило. В спину бил неистовый грубый хохот.

Соседняя комната была просторнее. Как пещера с округлыми сводами все из того же хлопка. Посреди, на львиных ножках, возвышался медный гроб. Он был затоплен бурой жижей. В гробу плавал Матвей. Рядом стояла со свечой слепая Вероника. Огонь плясал в стеклах солнцезащитных очков.

— Где я? — спросила Катя.

— Это ее обитель, — ответила Вероника безмятежно.

— Скажи, чтоб она отстала от меня.

— Сама скажи, — парировала девушка.

Жижа лилась из гроба, размывала засохшую грязь на полу.

— Она тут?

— Она всегда тут. — Вероника сняла очки. В ее глазницы были вставлены осколки зеркала. В каждом отражался глаз. Черный, голодный, прожигающий насквозь.

Хлопок опал, как сброшенная кожа. Катя находилась в церемониальном зале крематория, но кто-то переделал зал под аттракцион с кривыми зеркалами. Громадные, до потолка, щиты кишели чудовищами. Огромные головы, крошечные туловища, разбухшие животы, ноги, ломающиеся в коленях так и эдак. Это была Катя — клонированная и мутировавшая.

Вероника запела. Страшная колыбельная хлестнула по ушам. Жижа, густая и темная, будто мазут, водопадом низвергалась из медного гроба.

Катя выбежала в коридор… картинка сменилась. Туннель растворился за чередой вспышек: теперь Катя парила над землей, легче пушинки. Она почти обрадовалась, что покинула зловещий лабиринт, но увидела внизу дом, который показался мрачнее, хуже любого крематория. Одинокий особняк, закопченный, неприветливый… толпа у порога. Факелы… бородатые мужчины пошатываются от гнева и выпитого спиртного. Возле них — четверка вороных лошадей, и женщина распята на траве — конечности перемотаны пеньковыми веревками, растянуты буквой «икс». Она кричит. Лицо — сплошной кровоподтек. Глаза заплыли, во рту не хватает зубов, а волосы обриты грубо. Кто и за что так поступил с ней?

Мужчины потрясают палками, вилами и косами. Катя видит все до малейших деталей, она опустилась ниже и висит в воздухе прямо над пленницей. Она догадывается, что произойдет, когда лошади рванут с места. Веревки змеятся, распутываются… Животные идут на юг, на восток, на север и запад, фыркают, машут хвостами…

Женщина разлепила красные веки и вперилась в Катю сверкающими зрачками.

Автобус тряхнуло — Катя проснулась, панически забилась на сиденье.

— Тебе помочь? — спросил, оборачиваясь, попутчик, подвыпивший и раздобревший от пива.

— Себе помогите, — буркнула Катя, забираясь на кресло с ногами, прижимая колени к груди.

— Лечи нервы, — посоветовал парень.

Катя потерла глаза, жалея, что подробности сновидений нельзя убирать из памяти по щелчку. Автобус катил мимо рощи, но между ней и березами, между ней и моросью, между ней и материальным миром зависло отражение в стекле.

Катя задернула шторку.

— Кто просил остановить на Куйбышево? — крикнул водитель.

— Спасибо. — Катя просеменила через салон под насмешливым взглядом пьяного паренька.

Двери отворились, зашипев, и Катя спрыгнула в грязь. Поправила рюкзак и зашагала по бездорожью к дачному поселку.

32

Лола щебетала так громко, что Антон опасался, как бы она не взорвалась от внутреннего давления, не разлетелась перьями по клетке. Свет загорелся вновь — перебои с электричеством были нормой для кооператива. Оно пропадало в самые важные моменты, например, когда Антон добирался до босса в особенно увлекательной компьютерной игре.

Что не было нормой, так это поведение канарейки и звуки, исходящие из стен.

— Это песня, — прошептала Марина, цепляясь за бывшего мужа.

— Это ее колыбельная, — сказал вспотевший Смирнов. Он продолжал шарить объективом по комнате, будто хотел запечатлеть постоянно перемещающиеся тени. Снять на камеру невозможное существование шуршащих незримых гостей. Лампочки потрескивали, люстра качалась, и Антон не заметил, чтобы кто-то толкнул ее. Впрочем, в неразберихе…

Антон обнял Марину. Ветер швырял в окна сор и горсти воды. Несчастная Лола билась о прутья и, похоже, могла не пережить эту ночь. В зеркале клубилась мгла, окутывала предметы и людей.

— Закрой его! — потребовала Марина.

Антон двинулся через комнату, но Смирнов преградил путь. Сейчас он напоминал религиозного фанатика: на лице был написан экстаз, а глаза вылезали из орбит.

«Да он же сумасшедший, — подумал Антон, пятясь. — Он свихнулся, похоронив сына, и ничем не сможет нам помочь».

— Не так быстро, — странным мурчащим голосом сказал Смирнов. — Пусть она покажется. Пусть она выйдет!

Свет заморгал, и всякий раз тени становились больше и ближе, а рев ветра сильнее. Колыбельная оплетала разум болотным испарением и внушала чуждые мысли. Она была…

(сельским кладбищем, паводок вымыл из могил гробы, в суглинке шевелятся черви, кенотафы оседлало воронье)

Она была…

(деревенькой из шести срубов, дома заброшены, но в одном на чердаке стоит пирамидка из человеческих костей, а в другом покачивается колыбелька на пеньковых веревках, и в колыбельке крыса с выводком пищащих крысят)

Была…

(хромой старухой, что приходит в лес, отстегивает протезы и ползает без ног по лишайнику, призывая спящих в берлогах и дальше мирно спать, и этим диким ритуалом парадоксально убаюкивает мрак)

Колыбельная была…

…Антон не мог подобрать сравнение. Он знал лишь — невесть откуда, — что колыбельная существовала задолго до Анны Верберовой, до христианства, до царей и цариц. Она сложилась сама собой столетия назад из шороха крон на ветру, и вскрика умирающей птицы, и скрежетания зубов в могиле, а мертвецы передавали ее мертвецам: из уст в уста.

— Ах вот оно как, — похмыкал Смирнов.

Пение и скрип заглушали щебет канарейки.

— Не волнуйся, Лола, спокойно.

«Насрать на твою Лолу», — чуть не выкрикнул Антон. Возникло мерзкое ощущение, будто по лицу струятся мокрые волосы. Будто рот полон жестких длинных волос. Он закашлялся, сплюнул, потрогал язык.

— У меня мозг плавится, — воскликнула Марина.

Смирнов, пригнувшись, щелкнул камерой, сфотографировал зеркало. Сработало как выключатель: посторонние шумы резко оборвались. Канарейка волочила по клетке крылья. Заунывный мотив всосался в стены.

— Проверь, как там Аня, — велел Антон.

Марина шагнула в коридор. Смирнов «стрельнул» из зеркалки — и тут раздался короткий вопль.

Опережая бывшую жену, Антон вломился в спальню.

«Доигрался? — каркал внутренний голос. — Теперь ее не прогнать».

Диван был пуст, одеяло скомкано. Антон заметался по комнате. Марина кричала, заламывая руки, и Антон едва расслышал тихий всхлип за шкафом. Аня сидела на полу, обхватив руками колени. Она задыхалась, слезы лились двумя ручьями.

— Зайка, я здесь! — Антон вытащил дочь из убежища. Колготки Ани были мокрыми от мочи.

— Она… — Тень сошла с растрепанной головы, и Антон обнаружил, что личико Ани практически бордового цвета.

Он вспомнил страшный день из далекого прошлого: трехлетняя Аня проглотила стекляшку — глаз плюшевого жирафа. Она покраснела и не могла дышать, а Антон тряс ребенка словно куклу и таки вытряс из горла кругляш с подвижным зрачком внутри. Вытряс саму смерть.

— Она душит меня, — прохрипела Аня.

Марина бегала вокруг, но только мешала.

Вспышка озарила спальню — Антон решил, это молния сверкнула за окном, а оглянувшись, заметил Смирнова. Экзорцист фотографировал захлебывающуюся Аню и перепуганных родителей. Кончик языка торчал из его рта, усиливая сходство с городским сумасшедшим.

— Вон отсюда! — оскалился Антон.

Ненависть маревом затуманивала мозг. Он не мог вцепиться в глотку чертовой детоубийце — так хотя бы Смирнова изобьет до полусмерти от отчаяния.

— Постой, — сказала Марина.

Щелчки зеркалки смешались с другими щелчками: старых ржавых ножниц.

— Доверься ему. — Марина зарыдала, приникнув к дочери. — Господи… черт с ним… доверься ему…

— Хорошо, — прошептал Антон.

Смирнов поклацал кнопками на фотоаппарате и кивнул:

— Закрывайте зеркало.

Дважды просить не пришлось. Антон смел с дивана одеяло, кинулся в гостиную. Обманчивая тишина закупорила уши ватой. Так он глох частично на борту роскошного авиалайнера, летящего из Москвы в жаркий Стамбул. Медовый месяц под сенью пальм, загорелая Марина возле бассейна, все включено…

Антон подбежал к зеркалу.

Пиковая Дама больше не была смутной тенью, бесформенным сгустком тьмы. Она предстала во всей своей чудовищной красе. Она высилась за спиной, в трех метрах от Антона. Тощие руки разведены, пальцы, как коренья, оплели асимметричные колечки портняжных ножниц. Грязное черное платье на костлявом пологрудом теле, лысый череп с промоинами ненавидящих глаз. По обоям шарят эфемерные щупальца — дымчатые отростки.

— Ты ее не получишь, — процедил Антон. — Заруби себе на носу, уродина!

Щупальца взвихрились гневно, кулак с зажатыми ножницами взвился к потолку. Антон накрыл зеркало одеялом и обернулся. Сердце стучало где-то в районе паха — он ждал, что лезвия распорют аорту, — Пиковая Дама покончит с ним и отправится за дочерью.

Но ничего не произошло. Дождь испытывал на прочность карниз, и ветер напевал свою бесконечную волчью песню. Лола втянула голову в желтое тельце, сложила крылья и чуть подрагивала. Из спальни доносились голоса. Уже не крики.

Марина успокаивала дочь, как могла. Усадила на кровать, сулила все развлечения на свете. Аня вновь обрела способность дышать. Она зажмурилась и слабо кивала, омывая материнские поцелуи обреченными слезами. Двенадцатилетняя девочка не верила, что доживет даже до рассвета: судя по выражению лица, она свыклась с мыслью о смерти, и эта картина наполнила отца энергией чистой ненависти.

— Что это дало? — спросил Антон жестко.

— Мы узнали, насколько она сильна.

— И насколько?

— Колоссально, — был ответ. — Она хочет обрести физическую оболочку. Если это произойдет, выгнать ее будет уже невозможно.

В дверь заколотили. Серия частых ударов.

— Кто это? — спросила Марина, растирая по щекам влагу.

Антон нервно дернул плечами и поковылял в коридор. За порогом царил локальный апокалипсис. Дождь лился практически горизонтально, трещали ветки, за забором пихта кланялась на ветру, как ярая богомолка. Припозднившаяся гостья сбросила капюшон балахона, встряхнула светлыми волосами.

— У тебя звонок не работает.

Катя собственной персоной.

— Здесь кто-нибудь живет, кроме тебя?

Он глянул на дачи, непроницаемо-черные.

— Живут, живут. — Антон потеснился. — Заходи. Была у сестры того мальчика-самоубийцы?

— Была.

— И?..

— Мы в заднице.

* * *

…Через дорогу от Антона обитал юрист по фамилии Решетников. Их связывали дружественные и деловые отношения: Рюмин неоднократно чинил своенравный автомобиль соседа, тот давал профессиональные советы по бизнесу и разводу. Ненастной мартовской ночью Решетников попивал «Сангрию» на отдыхе в Барселоне, а Антон вел дочь, бывшую жену и продрогшую Катю к его запертому дому. Сосед, улетая, оставил ключи и радушно разрешил пользоваться баней, когда заблагорассудится.

Даже Аню, час назад испытавшую на себе злобу демонической твари, идея попариться вдохновила. Она спросила лишь, нет ли там зеркал.

— Ни единого, — заверил Антон.

Баня была готова, и он, пожелав легкого пара и оставив прекрасную половину компании с вениками и кадками, пробежал под дождем к своей даче. Тьма оккупировала дворы, наделила кусты, беседки и дровяные навалы свойствами живых неугомонных существ. Возвела баррикады по сторонам проселочной дороги, будто утыкавшейся в бурелом, где ветвями были перекрученные нити мрака.

В притихшей гостиной Смирнов сгорбился над ноутбуком. Антон снял плащ и калоши.

— Марина позвонит, как париться надоест.

— У вас чудесная семья. И жена чудесная.

— Мы… — Антон помедлил. — Да, так и есть.

Он сел возле Смирнова.

— Что-нибудь нашел?

— К сожалению, да.

В холку под волосами будто вонзились сотни иголочек.

— Черт, — охнул Антон.

На фотографии он обнимал забившуюся в угол дочь. Зыбкая фигура дымом струилась по шкафу, длинные лапы тянулись к горлу задыхающейся Ани.

Следующее фото: Марина заслонила дочь, но не Пиковую Даму, парящую сверху.

Смирнов покрутил мышку, увеличивая изображение. Костлявая узкая, лишенная всякой симметрии морда заполнила монитор кошмарными дырами глаз, Марианскими впадинами, Кольскими сверхглубокими скважинами, в которых скрежетал ад.

— Убери это, — попросил Антон. — Умоляю тебя.

Смирнов захлопнул ноутбук.

— Ты посвятил свою жизнь… этому. Как ты живешь, Юра Смирнов? Как ты спишь?

— Я не сплю, — ответил Экзорцист. — И не живу.

— Знаешь, как избавиться от нее? Не раздразнить, а убить или прогнать?

— Я попытаюсь прогнать Даму. Шансов… сами понимаете.

— Не понимаю. Я хочу зеркала из дома убрать.

— Нет, — остановил Смирнов. — Они нам понадобятся.

— Ты-то сам, — после паузы спросил Антон, — видел эту нечисть? Не на фотографиях, а вживую?

— Нет.

— Считай, в сорочке родился. Ты вообще сталкивался со сверхъестественным? Хоть что-то ты видел?

— Видел, — сказал Смирнов. — Не Даму — другое. Один раз, но мне хватило.

— Я весь во внимании.

— Ну… — Смирнов погладил бороду, устремил взгляд на укутанное в ткань зеркало. — В шестнадцатом году ко мне обратилась молодая девушка. Марта ее звали. Напуганная, как вы. Я сразу почувствовал: это не шутки. Со мной и раньше консультировались… фрики, готы или просто мнительные домохозяйки. Но с Мартой вышло иначе. У нее подруга была… Марта попала под ее влияние.

Смирнов встал и покопался в саквояже. Извлек книжицу страниц на сто. Самодельную обложку украшал крест о трех перекладинах.

— Это так называемый «Плач Ирода». Компиляция из заклинаний и запретных практик. Вышла в тысяча девятьсот пятнадцатом году в Петербурге. Говорят, издатель облил керосином и сжег себя и весь тираж — уцелела дюжина экземпляров. Но в семидесятые добрые люди из советского эзотерического подполья перепечатали раритетную книжицу. Полагаю, пионерская страшилка про Пиковую Даму выросла отсюда.

— Здесь описывается, как призвать Даму?

Антон полистал книгу, задержался на иллюстрации: схематичная дверь и идущие вниз ступеньки.

— Да, но не только. Дама — одна из многих там.

— Где — там? — Антон вернул книжонку владельцу. Ему совсем не понравились рисунки, особенно заячья рожица с длинными жуткими зубами.

— В темноте, — сказал Смирнов, пряча «Плач Ирода». — Так вот, Марта. Экземпляр книги имелся у ее подруги. Они провели ритуал, я думаю, ритуал Бесовского шепота.

Антон сглотнул.

— Бесы обещают различные материальные блага, но за их услуги надо платить. Марта сказала, что они требуют мзду. Она видела всюду признаки их присутствия. Слышала голос: он повторял, что жить ей осталось двадцать четыре часа.

— И что ты порекомендовал?

— О, это была ужасная рекомендация. Древние книги говорили: бесы не уйдут голодными. Но вместо себя Марта могла предложить тьме человека, который любит ее. Так это работает.

— Вы… вы это посоветовали девушке? — вскинул брови Антон.

— И я буду гореть в аду, — сказал Смирнов печально.

33

Даня Полушин встретил Марту совершенно случайно, когда выходил из магазина. Она стояла на обочине, обхватив руками плечи, словно замерзла. Теплый летний ветер теребил подол ее платья: ситец то прилипал к коленям, то вздувался маленьким зеленым парашютом.

Они не были знакомы, и Даня намеревался продолжить путь, но тут Марта повернула голову. Выражение ее заплаканного лица заставило парня остановиться.

Это был страх.

— С вами все в порядке? — спросил Даня, приближаясь к девушке.

Она вздрогнула, заморгала, сбивая крупные слезы.

— Да. Все хорошо, спасибо.

— Вы уверены?

— Да, я же говорю…

Она посмотрела на Даню, и серые, дождливые глаза сощурились:

— Я вас знаю?

Даня улыбнулся как можно более дружелюбно:

— Мы учились вместе, в параллельных группах. Правда, я ушел после второго курса.

— Ты Дима?

— Даня. Даниил Полушин. А ты Марта Бобровникова, верно?

— Ты помнишь фамилии всех студентов факультета?

— Только самых красивых студенток.

Семь лет назад, тайком наблюдая за золотоволосой девушкой, сидящей в трех партах от него, Даня позволял фантазии выйти за рамки аудитории и приличия. Волосы Бобровниковой из золотых превратились в каштановые, а вот ее фигура не утратила стройности и привлекательности.

«Может, она уже давно не Бобровникова?» — подумал он и бегло осмотрел пальцы девушки. Кольца не было. Он отметил, что у Марты дрожат руки.

— Я, наверное, ужасно выгляжу, — виновато произнесла она.

— Что ты! Выглядишь чудесно.

Она порылась в сумочке, достала зеркальце и платок. Пока вытирала глаза, Даня лихорадочно соображал, как лучше всего продолжить знакомство. Отпускать ее просто так ужасно не хотелось.

— Марта, ты…

Она перебила его резким выдохом.

— Только не он снова, — прошептала, убирая зеркальце. К ним приближался молодой человек спортивного телосложения. Бритый, мордастый.

— Я ничего не понимаю, — воскликнул незнакомец, обращаясь к Марте. — Ты объяснишь мне хоть что-то? Снизойдешь до плебея? Или я недостоин объяснений? Вчера все было нормально, а теперь ты говоришь…

Он прервался на полуслове и подозрительно покосился на Даню.

— Ты кто еще такой?

— Никто, — ответила за Даню Марта. — Старый знакомый. Я прошу тебя, Леша, немедленно уйди.

В зрачках молодого человека заискрились гневные огоньки.

— Старый знакомый, да? Так вот в чем дело. В этом придурке? В этом конченом? Из-за него ты меня бросаешь?

Он почти кричал, привлекая внимание прохожих.

— Прекрати истерику! — Девушка попыталась встать между мужчинами, но Леша отпихнул ее.

— Эй, аккуратнее, — вступил в разговор Даня, — не надо распускать руки.

— Руки? Руки? — Леша подпрыгивал на месте, — Я еще ничего не распускал, понятно? Я еще даже не начал, баклан.

— Мы с Мартой учились на одном факультете, и я подошел к ней, увидев, что она плачет…

Кулак рассек воздух, устремляясь в живот Дани. Но цели он не достиг. Даня перехватил запястье дебошира и ловко вывернул его. Раздался удивленный вскрик. Прохожие с интересом наблюдали за происходящим. Марта изумленно моргала.

— Отпусти! — заныл Леша. — Больно! Ай…

— Если я отпущу, ты уйдешь? — спокойно спросил Даня.

— Да! Да, твою мать!

Даня подождал несколько секунд, а потом разжал пальцы. Леша отскочил, прижимая к груди руку.

— Ах ты сука, — прошипел он и повторил то же самое для Марты: — Сука!

Даня ждал продолжения, но Леша, сплюнув, засеменил прочь. Разочарованные наблюдатели потянулись к троллейбусу.

— Да ты супергерой! — Марта подарила Дане первую улыбку. — Он рассказывал, что у него черный пояс по карате.

— Мне повезло, что он врал, — скромно ответил Даня.

— Спасибо, ты защитил меня. Герой.

Даня зарделся. В этот момент у отходящего троллейбуса отцепились и упали на дорогу рога. Сноп искр обдал тротуар.

Тень пробежала по лицу Марты, она быстро посмотрела на часы и сказала:

— Давай уйдем отсюда.

— У меня машина, — пытаясь скрыть ликование, сказал Даня.

Через минуту они ехали на его «шкоде».

— Он тебя обидел? — расспрашивал Даня.

— Кто? Леша? Нет, что ты. Скорее я его.

— Ты его бросила.

— Именно.

Даня подумал, что задает слишком личные вопросы.

— Это не мое дело.

— Мне нечего скрывать. Я бросила его потому, что он меня не любил.

— Он изменил тебе?

— Нет. Не знаю. Дело не в этом. Дело в отсутствии любви.

— А ты его любила? — осмелился спросить Даня.

— Нет, — не задумываясь, ответила она.

— Долго вы были вместе?

— Два месяца.

— Ну! Это не срок.

— Кому-то хватает нескольких часов.

Он поймал ее взгляд в зеркале.

— Почему ты нервничаешь? Вряд ли твой Леша станет нас преследовать.

— Он не мой. И ты прав. Просто… тяжелый день.

Она потерла виски.

— Я ужасно проголодалась.

— Любишь японскую еду? — воодушевился Даня.

— Очень.

Был пятничный вечер, и ресторан гудел от посетителей. Но Дане повезло: освободился столик в углу. Высокие спинки дивана создавали ощущение уединенности в толпе. Даня заказал себе суп из морепродуктов, пельмени и колу, Марта — суши и фруктовый чай.

— Где ты научился боевым приемам? — спросила она, когда официантка принесла заказ.

— В армии. Меня же отчислили со второго курса. Не сдал социологию.

Марта понимающе кивнула.

— После дембеля вернулся, уже на заочный. Сейчас кондиционеры ставлю, скучно, но жить как-то надо. А ты по специальности пошла?

— Я пока в свободном плаванье.

Она наполнила чашку ароматным чаем и вдруг сказала:

— Я тебя помню. Однажды в библиотеке ты подсел ко мне. Я ждала, когда ты заговоришь, но ты просто сидел рядом. Уставился в учебник и сидел.

— Боже, как я потом проклинал себя за трусость, — признался Даня.

Открываться перед Мартой было легко. Будто они впрямь знакомы семь лет. Если не сто.

— Ты не женился?

— Мой статус — активный поиск, — усмехнулся парень. — Я слишком влюбчивый и от этого постоянно страдаю.

— И в любовь с первого взгляда веришь?

— А бывает другая?

Даня пододвинул к себе тарелку. Суп был острым, но его нутро горело от эмоций, а не от специй.

* * *

«Все нормально, — успокаивала себя Марта. — Он хороший порядочный парень, я умею распознавать хороших парней!»

«Ни черта ты не умеешь, — ответил внутренний голос. — Про Лешу ты говорила то же самое — и погляди, что вышло!»

Марта узнала эти язвительные интонации. Они принадлежали Вике, ее школьной подружке.

«У меня нет выбора. Он единственный, кому я могу довериться».

«Доверься судьбе, крошка», — пропел голос.

Худший из советов. Отвратительнейший.

Вика вот уже второй год лежала в могиле, и никто, включая Марту, к ней не наведывался. Вика похоронила родителей, жениха и умерла страшной смертью.

Марте нужен человек, который не отвернется в роковую минуту.

Она посмотрела на Даню. Не красавец, но симпатичный. Смелый. И главное — честный. Ей нравились его глаза. Такие глаза не способны лгать.

— Девушка, как водится, меня бросила, — долетали до ее слуха слова Дани. — Полгода писала письма, а потом — ни слова. Было тяжело… А сейчас я думаю: хорошо, что не сложилось. Столько бы всего мимо прошло.

Он зачерпнул суп и поднес ложку к губам. Марта увидела маленькую каракатицу, барахтающуюся в ложке. Щупальца извивались, с них стекала вязкая слизь. Комок тошноты подкрался к горлу.

Даня отправил уродливого морского обитателя в рот. Он не слышал медленно затихающего писка, но заметил выражение Мартиного лица.

— Ты в порядке?

— Да, — соврала она. — Прости, я на секунду.

Она встала из-за стола и на негнущихся ногах пошла к туалету.

Расстояние от дверей до кабинки преодолела бегом. Едва успела наклониться над унитазом, как желудок вывернулся наизнанку.

Она выблевала чай, рис и черные вороньи перья.

Прижалась лбом к холодной кафельной стене и горько расплакалась.

— Я не вынесу этого, — прошептала она. — Я сойду с ума.

«Сдайся на волю бога», — сказала Вика в ее голове. Марта догадалась, что под словом «бог» та имела в виду вовсе не христианского Господа, не Иисуса Христа, не Кришну, Будду или Аллаха. Ее боги жили во тьме и питались падалью.

— Никогда, — отрезала Марта, собираясь с силами. Смыла воду в унитазе. Водоворот закружил зловещие перья.

Покачиваясь, Марта подошла к умывальнику. Подставила ладони под холодную струю. Лампа над головой замигала. Марта сжала челюсти, чтобы не закричать. Свет погас и вспыхнул вновь. В зеркале отражалась стена позади девушки, кафель, на котором был изображен бамбуковый лес.

Среди деревьев что-то двигалось.

Что-то темное, бредущее за нарисованным бамбуком.

Марта вцепилась в умывальник.

Голос, чужой, чуждый ушам и разуму голос, произнес:

— Осталось три часа.

Потом свет окончательно погас. Не только в туалете, но и во всем районе.

* * *

— Какая-то крупная авария, — сказал Даня.

Марта в темноте добралась до диванчика.

«Хорошо, что он не видит моего лица», — подумала она.

— Ты как?

— Ничего. Легкое головокружение.

— Хочешь уйти?

— Нет.

Официантка принесла зажженные свечи. Ресторан осветился язычками огня, словно десятки светляков прилетели на запах азиатской еды. Рядом с ними в темноте висели лица посетителей, как приколоченные к воздуху маски.

— Кухня не работает, — извинилась официантка, — но вы можете заказать вино.

Даня вопросительно посмотрел на Марту.

— Я бы выпила бокал красного полусладкого.

— Бокал вина и еще колы.

Парень улыбнулся, отсветы огня отражались в его глазах.

— Романтично, правда? Будто мы здесь только вдвоем.

— Мы не вдвоем, — произнесла Марта обреченно.

— О чем ты?

— Ты мне не поверишь. Ты решишь, что я сошла с ума. Никто не поверит в такое.

Она чуть не завизжала, когда чьи-то руки коснулись ее запястий. Но это был всего лишь Даня.

— Я постараюсь.

Из мрака выплыла официантка.

— Мы надеемся, скоро электричество восстановится, — сказала она, ставя на стол вино и колу.

Когда она наклонялась, Марта отчетливо ощутила запах сырой рыбы, раков и тины. Из ушной раковины официантки рос крошечный костяной рог.

— Спасибо, — пробормотала Марта.

Официантка исчезла.

Марта сделала осторожный глоток из бокала. Убедившись, что это действительно вино, немного расслабилась. Даня ждал, и она сказала:

— Я вижу странные вещи. Вещи, которых нет в нашей реальности.

«Приехали», — подумал Даня.

Ну не могло все оказаться так здорово!

Случайная встреча, возможность проявить себя настоящим мужчиной, свидание…

Что-то должно было пойти не так — он же чертов неудачник!

И вот пожалуйста: она оказалась…

«Кем? — спросил себя Даня. — Сумасшедшей? Не похоже. Наркоманкой? Вряд ли. Девушкой с богатой фантазией? Теплее. Девушкой в трудной ситуации? По-моему, горячо».

Марта была в беде, и он хотел помочь ей, а для этого ему надо выслушать и попытаться понять.

— Что за вещи? — Даня нежно держал руки девушки в своих руках.

— Не имеет значения. Страшные, неправильные вещи. Как сбой в реальности. Кошмары наяву.

— И… как давно это началось?

Она посмотрела на часы.

— Двадцать один час и двадцать пять минут назад.

Неожиданный ответ.

— Что случилось?

И тогда она рассказала ему про Вику.

— Вика Юлева была моей лучшей подругой. Учителя называли нас Март и Июль. Мы везде ходили вместе. Она была, как это называется? — из неблагополучной семьи. Мама поначалу запрещала мне дружить с ней. Потом поняла, что нас нельзя разлучить. Когда мы перешли в девятый, родители Вики умерли. Была утечка газа, и они задохнулись во сне. Вику взяла на воспитание бабушка. И Вика изменилась. Она и до этого не была ангелом. Наоборот, настоящим чертенком. — Марта улыбнулась собственным воспоминаниям. — У нее были взрослые мысли. Про мальчиков, понимаешь? С раннего детства. Меня тогда не интересовали мальчики, но я делала вид. Потакала ей. Она была… грязной девчонкой — слышал такое выражение? А смерть родителей сделала ее ужасной. Но главное, это сделала бабушка.

Марта увела взгляд в темноту. Пламя отбрасывало блики на ее гладкую кожу. Даня подумал, что она прекрасна. Ему захотелось поверить ей. Каждому слову.

— Гляди, там погасла свеча.

— Наверное, люди поели и ушли.

— Наверное.

— Продолжай, пожалуйста.

— Про ее бабушку говорили, что она колдунья. Она не была похожа на ведьму, знаешь, кривой нос, костяная нога. Не как в сказках. Обычная пожилая женщина, румяная, полная. Но ее боялись. Я много раз слышала. И сама Вика говорила, но еще больше Вика недоговаривала. У бабушки были старые книги. — Марта заглянула Дане в глаза: — Еще не время принимать меня за ненормальную.

— Я не принимаю…

— Еще одна свеча погасла.

Даня посмотрел через плечо. Во мраке дрожали светлячки, помечающие невидимые столы. Огонек справа потух, точно светлячка прихлопнули. Следом потухло еще два. Мрака стало больше. Беспокойство Марты передалось Дане. Он нервно заерзал.

— И что Вика?

— Вика жила хорошо. У нее появились деньги и модные вещи. Я не понимала откуда. Бабушка получала пенсию и немного подрабатывала. Гадала на картах Таро и выкатывала яйцом.

— Выкатывала яйцом?

— Забудь. Чем дольше Вика жила с бабушкой, тем тяжелее, злее становилась. К выпускному классу у меня появились новые подруги. С Юле-вой я встречалась все реже. Сама избегала встреч. Помню, как в последний раз пришла к ней. Она показывала мне новую одежду, очень хорошую, дорогую. Я ей завидовала. Она сказала: нужно знать, у кого просить. И как просить.

Марта отхлебнула вина. В зале, не считая их свечи, осталось еще три. Гул пятничных посетителей давно стих — лишь несколько голосов слабо звучали из тьмы. Официанты испарились.

— Вика сказала, что у нее есть книга и там описан ритуал. С помощью него можно обратиться к потусторонним силам, и они исполнят любое желание. Или убьют тебя. В зависимости от настроения.

— Заманчиво, — вставил Даня.

— Я спросила, что это за ритуал. Так, из вежливости. Она объяснила. И дала мне книгу. Очень гадкую.

Марта поежилась.

— После мы редко встречались. Бабушка ее умерла от какой-то страшной болезни костей, Вика переехала жить к парню. Он погиб через год, а она осталась в его доме. Вроде бы прилично жила. Два года назад она мне позвонила. Она была очень расстроена. Сказала, что хочет приехать, немедленно. Сказала, кто-то преследует ее. Я не могла отказать. Она выехала ночью, гнала как сумасшедшая. Автомобиль врезался в бетонное ограждение и сгорел дотла. Хоронить там было нечего.

Пламя свечи затрепетало, хотя Даня не чувствовал сквозняка. Одинокий, сражающийся с мраком огонек остался единственным источником света в японском ресторане.

— Мне жаль твою подругу, — сказал Даня. — Но она сама виновата. Есть штуки, с которыми нельзя играть.

— Правда? — Серьезное бледное лицо Марты походило на гипсовый слепок. — Ты веришь, что такие штуки существуют?

Дане захотелось обнять ее. И его желание не имело ничего общего с желанием семилетней давности, с фантазиями юноши, изнывающего от скуки на лекциях.

— Я не знаю, — сказал он серьезно. — Но я бы не рискнул узнавать.

— Я тоже так считала. До вчерашнего дня.

Ее ресницы затрепетали, запястье сделалось ледяным.

— Ты?..

— Да, я провела ритуал.

* * *

Это оказалось удивительно просто — рассказать все незнакомому человеку. Про Вику, про тяжелую болезнь матери. Про страх остаться одной. Даня слушал, вбирая каждое слово. Он не захохотал, не убрал руку. Напротив, крепче сжал пальцы, и она была безмерно благодарна ему.

Страх оставался, но появились силы сопротивляться.

Даже когда зазвонил телефон и на экране высветилось имя Вики Юлевой, она сохраняла самообладание.

Она знала, что услышит, если ответит на звонок. Шуршание полиэтилена, в котором похоронили Вику, мычание — потому, что губы Юлевой сплавились огнем и у нее не было рта.

Марта отклонила вызов.

«Данечка, миленький, — подумала она, — поверишь или нет, ты только не испугайся, не отвернись от меня».

Он не отворачивался. Смотрел открыто, как прежде. Он не видел того, что клубилось у него за спиной, дышало в затылок. Марта делала вид, что тоже не видит.

— Вчера мама весь день спала, — сказала она, — но и во сне она стонет от боли. Я убирала в своей комнате, слушая стоны, и плакала. Книжку я нашла на серванте. Не сразу поняла, что это такое, потом вспомнила. «Плач Ирода», сборник старинных заклинаний. Там было про Пиковую Даму и про кричащих червей. И еще про каких-то бесов. Ритуал очень простой. Мне было плохо, и я провела его. Тебе незачем знать, что я делала. Никто не должен знать. Но я попросила, чтобы мама выздоровела. И с тех пор я вижу нечто ужасное.

Ее взгляд на мгновение сместился правее Даниной головы. Он, к счастью, не обратил на это внимания.

— И периодически я слышу голоса. Они говорят, сколько времени осталось. Эта… сила… она дала мне двадцать четыре часа. Теперь у меня в запасе меньше двух…

Воцарилось неловкое молчание.

Марта содрогнулась от мысли, что Даня сбежит, оставив ее на растерзание тварям из кромешной темноты.

— Ты веришь мне? — сдавленно спросила Марта.

— В такое сложно поверить, — задумчиво произнес он. — Во что я верю, так это в то, что ты не сумасшедшая. И что ты не врешь мне — я уверен.

— Уверен?

— Да. У тебя глаза честные.

Наивный…

По ее щеке побежала слеза.

Даня наклонился и осторожно вытер влагу.

— Что произойдет через два часа? — спросил он. — Как ты считаешь?

Марта повела плечами:

— Оно доберется до меня.

— Или, наоборот, уйдет.

— Или уйдет…

— Или через два часа твоя мама выздоровеет. В любом случае я буду с тобой все это время. И я не дам тебя в обиду. Но больше не вызывай бесов, ладно?

— Ладно…

Марта улыбнулась. В ее взгляде теплилась надежда.

— Высшие силы послали мне тебя, Даниил Полушин, — сказала она. — И почему ты не заговорил со мной тогда, в библиотеке?

Вспыхнули лампы под потолком. Марта сощурилась, ослепленная. Вместе со светом вернулся праздный шум голосов. Даня оглядывал забитый до отказа зал, ужинающих людей. Марта с грустью подумала, что он пытается логически объяснить странности, происходящие вокруг них.

Вернулась официантка. Вместо ног у нее была пара толстых змеиных хвостов, они торчали из штанин униформы и переливались изумрудными чешуйками.

Пока Даня расплачивался, официантка смотрела в упор на Марту. В каждом глазу поблескивало по два зрачка.

— Час сорок пять, — сказала она и уплыла на своих хвостах.

— Куда теперь? — спросил Даня.

— Что ты скажешь, если я предложу посидеть у тебя? Два часа, потом я уйду.

— Я скажу, что у меня дома есть двадцать видов чая.

Она едва сдержалась, чтобы не расцеловать его.

* * *

По дороге к Даниному дому настроение девушки вновь поменялось. Она то и дело поглядывала на часы, напряженно всматривалась в дорогу.

«Что же с тобой такое? — спрашивал Полушин мысленно. — Что ты видишь, чего не вижу я? Или, точнее, думаешь, что видишь?»

После армии Даня влюбился в молодую театральную актрису. Это была тяжелая любовь в одни ворота. Порой ему казалось, что актриса ведет себя одинаково в жизни и на сцене. Она увлекалась йогой, читала книги по эзотерике, ей снились многозначительные сны, которые не сбывались. Она играла в мистицизм, носилась с реинкарнацией, как дети носятся с куклами. Это раздражало Даню, плохо пахло фальшью и пафосом. Влюбленность истлела, точно ароматические палочки, которыми пропахла актриса.

В рассказе Марты, каким бы диким он ни был, фальшь не чувствовалась.

И пусть их свидание (свидание ли?) было, мягко говоря, нестандартным, Даня испытывал потребность находиться рядом с ней. Прогнать ее кошмары.

Ну и, конечно, мысль о том, что она придет к нему в квартиру, его будоражила.

— Здесь я живу, — кивнул Даня на девятиэтажный панельный дом, но свернул в противоположную сторону. Автомобиль съехал с широкой проезжей части и покатился по неприметной, едва освещенной дорожке.

Марта плеснула глазами. Даня положил ладонь ей на предплечье:

— Оставлю машину в гараже. Это не займет больше пяти минут, и людей там всегда много.

Он ошибся. Сегодня вечером людей не было вовсе.

Гаражный кооператив походил на брошенный жителями город. «Шкода» ехала мимо наглухо запертых металлических ворот, молчаливых кирпичных конюшен.

«А куда делись пятничные автолюбители? — удивился Даня. — Мужички, выставляющие перед гаражами мангалы, подростки на мопедах, местные псы, в конце концов?»

Марта молча смотрела сквозь лобовое стекло, жевала губы.

Машина свернула в тупик и остановилась.

— Пять минут. — Даня подбадривающе улыбнулся.

Он вышел из автомобиля и принялся отпирать ворота. Поднявшийся ветер кружил по асфальту целлофановые пакеты, фантики и обрывки газет. Даня отбросил со лба взмокшую челку и понял, что нервничает.

Замок поддался, ворота, завизжав петлями, открылись.

Даня вернулся в машину.

— Люди исчезают, когда оно приближается, — сказала Марта безжизненным голосом. — Никаких свидетелей.

— Я не исчезну, — заверил Даня и погладил ее по щеке.

Она печально кивнула.

Даня въехал в гараж и заглушил автомобиль.

— Скоро будем дома…

Марта тоненько вскрикнула. Она таращилась на свои наручные часы, словно на впившуюся в плоть пиявку. Даня перехватил ее руку и увидел: стрелки бешено вращались, проглатывая время. Залпом преодолев девяносто минут, они остановились на девяти часах.

Даня выхватил мобильный. Часы в углу экрана мигали: 21.00.

— Но это же полная чушь! — неуверенно сказал он. — Так не бывает.

Марта плакала, закрыв лицо руками.

— Все хорошо. — Даня потянулся к ней.

Марта резко выпрямилась и закричала:

— Моя мама здорова! Она даже гриппом ни разу не болела!

Челюсть Дани невольно поползла вниз.

— Что… что ты имеешь в виду?

— То, что слышишь! Я придумала мамину болезнь.

— Но… зачем?

— Чтобы ты не бросил меня там.

Девушка распахнула дверцы и выбежала из салона машины. Даня бросился следом. В полутьме гаража едва не сбил ее с ног.

Марта стояла лицом к открытым воротам. В проходе возвышалась фигура. Человек был одет в темно-фиолетовый костюм и белую рубашку, бордовый галстук спускался на его грудь. Выше галстука человек вовсе не был человеком.

Меж его плеч торчала заячья голова. Ее покрывала короткая вылинявшая шерсть с проплешинами. Черные косые глаза по бокам головы изучающе смотрели на людей. Длинные уши упирались в потолок. Над желтыми картонными зубами прыгала серая губа.

— Это только маска, — пробормотал Даня.

Неясный голос в его голове произнес:

«Маска, и самое страшное находится под ней».

— Ты тоже его видишь? — спросила Марта.

Как ему показалось — с облегчением.

— Простите, — уже обращаясь к гостю, начал Даня. — Вы кто такой?

Человек-заяц протянул вперед руки. Его кисти дымились.

— Время! — сказал он и шагнул к Марте. Уши зашелестели по потолку.

— Стой! — закричала девушка так яростно, что ее слюна попала на вытянутую серую морду. — Стой, — повторила она тише.

Гость наклонил голову к плечу совсем как настоящее животное.

Он позволил Марте говорить.

Она повернулась и ткнула пальцем в обалделого, сбитого с толку Даню.

— Этот мужчина, — сказала Марта. — Этот мужчина любит меня.

Человек-заяц обратил свои непроницаемо-черные глаза на Даню. У того перехватило дыхание. Нечто в костюме, нечто за маской, за личиной, довольно ухмыльнулось.

И кинулось к нему.

Приемы самообороны были бессильны. Дымящиеся руки впились в его лицо. Заячья маска откинулась — и то, что жило под ней, принялось терзать человеческое мясо.

* * *

Марта до сих пор не привыкла к подобному. Она стояла как вкопанная и ждала. Насытившись, гость оглянулся. Маска вернулась. В заячьем глазе она прочитала: «Тебе снова повезло, но везение рано или поздно закончится».

Потом гость исчез. Дым рассеялся, и на полу осталось лежать мертвое тело Дани. Лицо белее мела, но в остальном ничего пугающего: никаких ран, ушибов, следов чудовищной трапезы.

Ни у кого не возникнет подозрений, когда его найдут здесь, у машины. «Сердечный приступ», — решат все. Или инсульт, для разнообразия.

Марта вышла из гаража. Быстрым шагом пошла мимо запертых ворот. Сердце забилось ровнее, когда она покинула гаражный кооператив. Мир ожил, тротуары заполнили прохожие. Крикливые компании кочевали от одного пивного ларька к другому, на лавочках целовались влюбленные.

Страх постепенно уходил, но оставались шрамы на душе. Эти задубевшие шрамы помогут ей быть осторожнее впредь.

«Ты прошла по самому краю, — сказал внутренний голос, голос Вики Юлевой. — Слишком самонадеянная, слишком легкомысленная».

Марта не стала спорить. В первые два раза все получилось настолько просто, что она едва не промахнулась теперь. Главное правило: либо ты платишь за исполнение желания своей жизнью, либо жизнью того, кто тебя любит. Так сказал Hanter1971, онлайн-специалист по чертовщине. Год назад, когда она тряслась от страха, впервые позвав бесов.

Раз: заикающийся, подволакивающий ногу друг детства. Два: красавец футболист, с которым она встречалась полгода. Оба защитили ее своей любовью. После смерти каждого из них, в течение месяца, у нее появилась сначала собственная квартира, потом шикарный автомобиль.

Опьяненная удачей, она поставила на Лешу — и ошиблась. Леше повезло: он был с ней ради секса. Она же чуть не потеряла свою душу и, главное, свою жизнь.

Если бы не Полушин, Марта разделила бы судьбу Юлевой. Та пять раз проводила ритуал, но тьма таки настигла ее на ночной трассе и вцепилась в загривок.

«Ты рисковала, рассказав ему обо мне и кошмарах», — заметила Вика.

«Я запаниковала. Я думала, все кончено».

Она вошла в супермаркет, шумный, ярко освещенный, живой. Ей хотелось побыть возле людей.

«Кошмар закончился, — подумала она, — спасибо, Даня».

«А он был неплохим парнем, — гадко ухмыльнулась Вика. — На что ты его променяла? На жениха из Австралии?»

«Ты знаешь, я всегда мечтала жить в Австралии».

«И еще я знаю, что от тьмы не скрыться. А твой австралийский жених рано или поздно станет разменной монетой для следующего желания. Потому что этого уже не остановить».

— Посмотрим, — сказала Марта вслух.

Она взяла со стенда бутылку вина «Черная вдова». Вскоре она будет пить его у компьютера, ожидая и-мейла от незнакомого пока парня. Высокого и голубоглазого, как она оговаривала.

И письмо обязательно придет. В течение месяца, как обычно.

Марта заплатила за вино и вышла в благоухающую летнюю ночь.

* * *

Кассир долго смотрел ей вслед. По его зрачкам ползали красные муравьи.

34

Дождь прекратился. Смирнов высыпал в кормушку зерно и закрыл клетку.

— И что случилось с этой девушкой? — спросил Антон.

— С Мартой? Я писал ей, но она не отвечала. Сама позвонила по скайпу года через полтора. Поблагодарила меня, сказала, что живет в Сиднее и счастлива в браке.

— Выходит, она пожертвовала кем-то, кто ее любил?

— Я подозреваю, не одним человеком.

— Не одним? — удивился Антон.

— Думаю, она проводила ритуал снова и снова, всякий раз откупаясь жертвами.

— Но это… убийство.

— Мраку нравится делать нас грязными. Пачкать души. Возможно, это вечная конкуренция Бога и дьявола, попытка Люцифера доказать Создателю, что люди — худший из его проектов. И все же… — Смирнов положил на стол бумагу: распечатанный скриншот. — Я сделал захват экрана, пока мы говорили. Это — Марта, — он ткнул пальцем в миловидную шатенку. — А это, — палец скользнул к размытой фигуре за плечом девушки: у фигуры были длинные заячьи уши? — это тьма, которая не отпустит ее. Нигде и никогда.

— Справедливо, — процедил Антон. Взглянул на часы. — Схожу за нашими девочками.

— А я подготовлюсь. — Смирнов поднес к клетке сломанное кольцо с красным камушком. Лола защебетала.

* * *

Калоши месили болото.

Еще пару дней назад Антон и не догадывался, какая сила таится за тонкими стенами нашего мира. Рисунок помадой на зеркале приглашал из темноты давно казненную маньячку. Колыбельные засоряли мозг надиктованными извне образами. Обыкновенная девочка оказывалась ведьмой, губящей влюбленных в нее мальчиков ради банальной наживы, а скриншот — что может быть современнее! — фиксировал бесов, крадущихся за спиной.

В голове не умещалось…

* * *

Двор юриста встретил тенями и тихим шарканьем. Антон отворил деревянную дверь — хлынул свет, жаркий ароматный воздух обдал кожу. Он вошел в предбанник, собирался окрикнуть дам, но замолчал, услышав голос Кати:

— Теперь понимаю, почему он на тебе женился.

— Правда? — спросила Марина.

— Фигура у тебя клевая.

— Ну, спасибо.

— А что целлюлит и сиси отвисают — не переживай. Пластические хирурги чудеса творят.

«Маленькая сучка», — подумал Антон, перетаптываясь с ноги на ногу.

— Я и не переживаю, — сказала Марина восемнадцатилетней хамке.

Антон постучал о сосновый косяк.

— Собирайтесь, девочки.

Первой из бани выскочила взъерошенная дочь. Обняла отца.

— Как ты, родная?

— Меня мама веником била. — Баня и веник, кажется, немного взбодрили Аню, по крайней мере, румянец вернулся.

— Ты б ее тоже побила.

— А я и побила.

В щели приотворенных дверей клубился пар, Марина и Катя одевались. Обе были в кофтах и трусиках. Катя, заметив зрителя, нарочито прогнула спинку, позируя, но Антон на нее не взглянул. Его внимание поглотила Марина. Нагота стройных ног, белизна пышных бедер ослепили. Как давно он не видел Марину такой — домашней, полуголой. Скромное белье, голубые шортики заводили сильнее любых кружев.

«Действительно клевая», — вздохнул Антон.

Распаренная Марина оглянулась. Бывший муж смущенно потупился.

Потом он вел их через темную улицу, словно офицер — рядовых, словно маленький взвод, спасающийся от бомбежки. В десяти метрах фонарь погас, брызнув искрами. Заскрипели штакетины.

Антон подумал, что эта ночь не кончится никогда.

Марина организовала чай. Грея руки о разномастные чашки, они сгрудились в гостиной. Присутствие задрапированного зеркала давило на психику.

— Это ведь другое зеркало? — спросил Смирнов. — Не то, на котором вы рисовали символы?

— Это было мамино зеркало, — сказала Аня. — У нас дома.

— Старое? Треснувшее?

— Как вы узнали?

— Треснувшее зеркало — самый легкий путь для нее. Такие вещи держать в доме нельзя.

— Знаете, сколько оно стоит? — вклинилась Марина.

Смирнов осек неожиданно жестко:

— Две жизни? Больше?

Марина спрятала взор в чашку.

— А почему — нельзя? — спросила Аня.

— Плохая примета. Причем абсолютно у всех народов мира. Наши предки знали, что зеркало — магический инструмент. Его целостность важна, а трещины — это лаз для неназываемых духов. И в осколки смотреть запрещалось. Зажмуривались, если надо было их вымести.

— Семь лет неудач, — сказала Катя.

— Это потому, — блеснула эрудицией Марина, — что зеркала раньше были очень дорогими. Вот их и берегли как сокровища.

— А давайте, — сказал Смирнов, — вы не будете изображать Александра Друзя? Девочки, у вас помада есть?

— Зачем тебе? — спросил Антон.

Он догадался, что задумал Смирнов, и в животе засосало от недобрых предчувствий.

— Проведем тот же ритуал.

— Это в книге так написано?

— Да. — Смирнов положил возле зеркала кольцо с красным камнем, взял у Кати помаду.

— А Ане обязательно присутствовать?

— К сожалению. Мало того, вас с Мариной я попрошу выйти из комнаты. Останутся только девочки. — Не слушая возражений, Смирнов улыбнулся Ане: — Хочешь, чтобы это скорее закончилось?

— Да, — сказала она. И добавила: — Мам, пап, я в норме.

Страх придавал ей смелости. Парадокс.

— Делайте все, как в прошлый раз, — сказал Смирнов. — Пусть выйдет к вам. И тогда верните ей кольцо.

— Как?

— Кольцо — символ. Вы должны освободиться от Дамы здесь. — Он коснулся лба. — Перестать бояться. Мысленно освободиться от ее влияния и от кольца.

— Так просто, — буркнула саркастично Катя.

— И главное, — сказал Смирнов, — никто, кроме девочек, не должен вступать с Дамой в контакт. Ни при каких условиях.

35

В какой-то момент Анино сознание будто телепортировалось с папиной дачи в захламленную антиквариатом гостиную. Зеркало — овальное, дешевое, подвесное — трансформировалось в продолговатый прямоугольник. Обросло деревянной рамой с вырезанными колоннами, состарилось. За мушками и паутиной трещин к отражению Ани и Кати присоединился Чижик, документирующий камерой происходящее. Живой, не разбившийся всмятку об асфальт. А в громоздком шкафу прячется тоже живой Матвей, золотоволосый, красивый и широкоплечий.

Аня прогнала наваждение. Чижик лежал в морге. Матвей стал пеплом. В зеркале лишь двое людей. И рука выводит помадой рисунок. Дверь, примитивная лесенка. Последним штрихом Аня изобразила дверную ручку и выронила помаду. Язычок свечи трепетал над столбиком воска, создавая удушливую атмосферу, сужая комнату до размеров каморки.

В коридоре толпились тени, но тени были дружественными. Папа, мама, бородатый дядя Юра наблюдали за процессом с расстояния, готовые прийти на помощь в любой момент. Катя стояла позади, точно как в тот роковой вечер. Зеркало прислонилось к стене под небольшим углом, напротив него стояла накрытая полотенцем птичья клетка.

— Мы здесь, зайка, — сказал отец.

Он обнял маму за талию — этот жест понравился Ане. Смирнов прицелился фотоаппаратом.

— Давай, малая, — поторопила Катя.

Аня прочистила горло:

— Пиковая Дама, приди.

Прислушалась к шорохам. Участники ритуала словно находились внутри огромной трубы, привыкшие к постоянному гулу и не всегда способные отчленить его от тишины. Полумрак шуршал и поскрипывал, гудел насмешливо.

— Пиковая Дама, приди.

Катя чуть отступила — и лицо утонуло во мраке, сделалось черным, смазанным. Катя снова качнулась вперед, тени всосались обратно в глазницы и скулы.

Пламя, стелившееся влево, резко выпрямилось, задергалось, затрепетало отчаянно, желая покончить с собой — потухнуть. Аня заслонила фитиль ладонью, но это не дало никакого результата. Неощутимый сквозняк словно бы дул сквозь кости и плоть, шугая желтый язычок.

— Не вмешивайтесь, — напомнил Смирнов. Видимо, родители насторожились в коридорном зеве. — Они сами должны…

— Пиковая Дама, приди.

Губы пересохли и слиплись. Катя вручила кольцо — гнутую полоску зеленоватого металла. Аня поддела его указательным пальцем. Девочки всматривались в зеркало, затаив дыхание и не моргая. Глаза слезились от напряжения.

— Долго еще? — не выдержала Катя.

— Ждите, — прошептал дядя Юра. — Не отвлекайтесь.

Катю хватило минуты на полторы.

— Мы что-то не так сделали?

Молчание. Рябь прошла по амальгаме, как по застоявшейся болотной воде. Аню обдало холодом. Очертания Кати двоились, в то время как отражение Ани оставалось четким.

«Кто-то стоит у нас за спинами», — осознала девочка.

Голова третьего участника представления норовила выплыть из-за Катиных волос. Тончайшие жгутики, прожилки тьмы расползались по зеркалу.

— Она здесь, — сказала Аня не своим голосом.

Щелкнул фотоаппарат. Вспышка ударила по сетчатке. Щупальца образовывали гнездо внутри овала.

— Пока нет, — возразил Смирнов.

Но эти длинные отростки, шевелящиеся за плечом окаменевшей Кати… — это же пальцы! Пальцы ведьмы с нестрижеными острыми ногтями.

— Ты видишь? — спросила Аня.

— Нет.

— Лола бы почувствовала, — сказал Смирнов. — Продолжайте.

Аня все таращилась на силуэт, с небольшой погрешностью повторяющий силуэт Кати, вписанный позади, но не умещающийся полностью.

— Это она! — Аня оглянулась.

— Не оборачивайтесь! — приказал Смирнов.

— Черт тебя дери, — вспылил папа. — Если Аня говорит…

Катя, задев рукой, нагнулась и сдернула полотенце. Девочки ахнули. Дохлая канарейка валялась в кучке перьев. Птичье сердечко лопнуло, не совладав с ужасом.

Сдавленно вскрикнул Смирнов. В коридоре выключился свет. Тьма наехала адским локомотивом из туннеля. Краем глаза Аня увидела, что папа пытается вмешаться, но дядя Юра преграждает ему дорогу:

— Нельзя! Вы подвергнете их опасности.

С отражениями творилась явная чертовщина. Они клонились в разные стороны словно тростник на ветру. Лишь одна фигура стояла прямо, неумолимо, незыблемо. Ночная гостья, шептунья, с дырами безжалостных глаз. Теперь и Катя заметила.

— Она… она рядом!

— Папа!

Книги вылетели из шкафа и застучали об пол. Полка сплюнула стопку фотографий и патефонных пластинок. Плюшевый медвежонок кувыркнулся с кровати. Упала коробка — на половицы просыпались игральные карты. Покатился клубок ниток.

Девочки вертели головами.

Бах! — Дверь захлопнулась, отсекая их от коридора и защиты.

Аня завизжала. Руки схватили ее сзади. И они были слишком ледяными и слишком сильными, чтобы принадлежать Кате. Пиковая Дама развернула свою избранницу и посмотрела ей в глаза.

Свеча потухла.

36

Воцарились хаос и тьма. Кричала Марина, барабаня в дверь — там не было никаких запоров, но створки будто гвоздями приколотили к дверной коробке. Мысли Антона метались напуганными канарейками.

Пиковая Дама прямо сейчас убивает его дочь!

— Анечка!!!

Антон разогнался и грохнул ногой в дверь. Хлипкое полотно не поддалось.

Смирнов включил фонарь — луч разбросал по коридору тени.

Уже втроем они боролись с ДСП.

«Почему крики прекратились? — вопрошал себя Антон. — Что происходит?»

— Раз-два…

Мужчины врезались в створки — и дверь таки распахнулась настежь. Антон повалился на четвереньки, но сразу вскочил. Луч вспорол мрак, выдернул разрозненные фигурки. Катя скорчилась в углу, закрыла ладонями лицо. Аня стояла на коленях у зеркала, словно молилась ему. Живая… еще пока живая…

Чувствуя, как сопротивляется, не подпускает его к дочери сгустившаяся темнота, Антон пробивался через комнату. Воняло дохлятиной и болотной водой.

— Стойте! — окликнул Смирнов откуда-то издалека.

Для Антона не существовало ни Экзорциста, ни стен. Он брел в пустоте и видел единственную цель — дочь, поглощаемую зеркалом.

— Господи! — взвыла Марина. — Да сделайте же что-нибудь!

— Аня, — закричал Смирнов, — верни ей кольцо! Постарайся!

Девочка услышала команду. С огромным усилием, будто выкарабкиваясь из зыбучего песка, она потянулась вниз. Вероятно, безделушка выпала на пол. Луч скользил по белому лицу Ани. Антон увидел, ужаснувшись, вмятины на нежном горле дочери. Ее душили, прямо сейчас пытались задавить. Мягкие волосы, презрев законы физики, торчали, накрученные на незримый кулак. Но Аня сопротивлялась, рвалась из смертельных объятий. Пальцы искали кольцо, но не находили в складках полотенца.

Антон совершил рывок — его обдало смрадом. Громадный зверь дохнул своими гнилыми легкими. Тело впечаталось в преграду и было отброшено к кровати. Антон проехался по половицам, приложился затылком о металлическое изножье…

Демон бесновался, легко расшвыривая вещи и людей. Клетка с дохлой канарейкой пролетела снарядом, шмякнулась в стену. Откатились пластинки. Трещали страницы книг. Игральная карта, замусоленная дама пик, спланировала на увеличивающуюся груду дачного имущества.

А хуже всего была колыбельная, сопровождавшая этот спектакль. Песнь болот, где вместо земли чавкали клубки червей, тошнотворная кольчатая масса. Песнь пустых поселков и мумий в сухих подвалах. Песнь ползущих сквозь тайгу беззубых старух.

Возможно, когда-то Анна Верберова услышала эту мелодию — она явилась ее грешной черной душе, срезонировала, стала спутницей убийцы.

В стенах за обоями щелкали портняжные ножницы.

Марина пошла к дочери: шаг, второй — на глазах Антона ее откинуло назад, она сбила Смирнова с ног. Оброненный фонарь покатился по половицам, высвечивая щупальца, роящиеся вокруг.

Антон закричал от кипящей ярости и пополз. Каждое движение стоило нечеловеческих усилий. Будто он тащил на себе невидимый груз. Черепаха со стокилограммовым панцирем.

Луч буравил темень, озарял обои с обезумевшим и ожившим орнаментом. Антон выпростал руку, схватил фонарь, вырвал его из незримых лап.

— Боже, сделайте что-нибудь! — запричитала Марина. — Она же ее убьет!

Антон ткнул лучом в зеркало, поднял взгляд.

Женщина в черном заполонила овал. Непостижимым образом она была выше и больше отражающей поверхности. Руки-ветки струились вдоль туловища. Перепачканные в глине ноги подпирали пол безобразными шишковатыми ступнями, из костяшек прорастали костяные шпоры. Тварь перебирала длинными пальцами и щерила пасть, а щупальца клубились вокруг, как сгустки тумана.

— Сюда! — крикнула Марина. — Сюда свети!

Антон тяжело перевернулся на спину. Тьма вдавливала в половицы, на грудь будто кто-то взгромоздился. Непрерывное щелканье приближалось, болотная колыбельная сводила с ума. Он направил луч на голос. Марина схватила дочь сзади, оплела, баюкая, одновременно пытаясь оттащить Анины руки от ужасно покрасневшего горла.

— Доченька! Дыши, дыши!

Язык вывалился изо рта Ани. Отпечаток чужого пальца алел под гландой. Шея взбухла.

Антон пополз к своей семье, продираясь сквозь ад, сквозь вой и грохот. Распахнувшаяся форточка лязгала, по Аниным плечам сыпались остриженные волосы.

Внезапно в поле зрения возникла Катя. Подбежала, отмахиваясь, нащупала что-то и гортанно вскрикнула. Антон смотрел очумело, как девушка ковыляет к окну.

Не дойдет… сломается веточкой на полпути.

Но она дошла. Уперлась в подоконник и выбросила кольцо в ночь. Форточка тут же захлопнулась. Аня осела на руках матери. В коридоре зажегся свет, образовав вокруг растрепанной Марининой головы желтый нимб. Марина хлопала дочь по щекам и рыдала.

— Почему она молчит? Почему?

Антон, которого больше не держали щупальца мрака, поспешил к Ане.

— Зайка… любимая…

Девочка открыла глаза.

— Слава богу, — прошептала Марина, орошая слезами бледное личико.

Аня дышала свободно, и синяки исчезли с горла, словно померещились. В метре от них Смирнов потирал ушибленный затылок. Катя сползла на пол и прислонилась к батарее.

— Старый я стал, — пожаловался Экзорцист.

Антон взял безвольное запястье дочери и прижал к губам. В тишине разрушенной гостиной Аня проговорила слабо:

— Я отказалась от ее кольца. И от нее самой. Я сказала, что не боюсь ее.

— Ты — моя героиня.

Антон поцеловал дочь и оглянулся на зеркало.

Пиковая Дама сгинула.

Он почувствовал: теперь — окончательно.

37

Рассвет выбелил небо, прогнал морок. Первое безоблачное утро ветреного марта вступило в свои права. Его короной было солнце, его гимном было щебетание птиц. Его мантией был аромат весны, аромат надежды.

А на дачной кухне пахло жарящейся яичницей и кофейными зернами. Марина хлопотала у плиты. Катя и Аня спали в гостиной, под общим одеялом, и снилось им что-то легкое и радостное, судя по выражениям лиц. В ванной Смирнов шумел водой.

Игральные карты и пластинки на полу подтверждали, что события прошедшей ночи не примерещились Антону.

— Как девчонки? — спросила Марина.

Антон вошел на кухню, наслаждаясь утренними ритуалами, нехитрым запахом еды, профилем бывшей супруги.

— Спят, сурки.

Антон бросил в мусорное ведро разодранную книгу. Подумал о другой книге — упакованной в коричневую самодельную обложку, схоронившейся в саквояже Смирнова. «Плач Ирода». Сколько демонов могут пересечь границу миров, если случайно прочесть заклинания, собранные в ней? Пиковая Дама, заячья маска… кто еще? Кровавая Мэри, безрассудно вызванная подростком Антоном? Чертов Кощей Бессмертный?

— Помнишь, — сказал Антон, чтобы переключиться мыслями, — я всегда готовил завтрак.

Марина улыбнулась:

— Нет, не готовил.

— Готовил! Легендарные завтраки Антона Рюмина.

— Вы бредите, мужчина. — Марина улыбнулась. Как давно Антон не видел ее улыбку и как освещала она красивое лицо! — Я помню твой знаменитый завтрак в постель.

— Ты… о господи. — Антон покачал головой. — Это был провал.

Они тогда переспали впервые — нет, не так. Они занялись любовью. Антон опасался, что нежность — запредельная, колоссальная — расплющит его. Он встал раньше Марины, чтобы сделать сюрприз. Пожарил гренки, накрошил салат. Украсил поднос букетиком подснежников. На подходе к кровати он споткнулся, и гренки разлетелись по постели, кусочки помидоров осыпали проснувшуюся Марину.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил Антон. — Твое выражение лица. Ты почти не удивилась. Словно ожидала чего-то подобного. Мол, ну да, он придурок. Я подозревала.

— Не совсем так, — поправила Марина. — Я подумала: «Он придурок, но очень милый придурок. Он может стать моим придурком».

Улыбка пропала, когда Антон приблизился, вглядываясь в ее бездонные глаза. Он нашел ее руку, и она сжала крепко пальцы. Их лбы соприкоснулись, потом носы, потом губы и языки. Ресницы Марины затрепетали, она обняла Антона так сильно, как только могла, опустила голову на его плечо.

Перед мысленным взором всплыл коллаж из фотографий.

Вот Марина сворачивается клубочком под боком и шепчет: «Я в домике». Вот она выходит на берег, отряхиваясь, а Эгейское море облизывает ее загорелые икры, не желая отпускать. Вот она лежит на кушетке, доктор водит трансдьюсером по влажному животу и показывает Марине и Антону их будущее, крошечное, но предсказуемо счастливое.

— Сегодня — Прощеное воскресенье, — вспомнила Марина.

— Тогда прости меня, — попросил Антон.

— А ты — прости меня.

И они поцеловались снова. И снова. И еще раз.

38

Солнечные лучи пронзали комнату.

— Не бойтесь, — сказал Смирнов.

Девочки переглянулись, взявшись за руки, несмело шагнули по обрывкам страниц к зеркалу. Будто подходили к тигру, но тигр был упрятан в надежную клетку.

— Что вы видите?

— Только себя, — сказала Аня после паузы.

— Так и работают зеркала, — улыбнулся Смирнов.

Уже одетый, он вышел в коридор.

— Далеко здесь автобусная остановка?

— Я тебя подвезу. — Антон зазвенел ключами. — Только закину семью домой.

— Жаль, что так вышло с Лолой, — сказала Марина.

Канарейку закопали на заднем дворе, за огородом.

— Проведывайте ее могилку.

— Обязательно будем. — Марина обняла Смирнова, немало удивив. — Спасибо за все.

На улице он вдохнул полной грудью воздух.

— Теплеет.

У ног что-то блеснуло. Красный камушек, зеленоватый металл. Рюмины и Катя шли к припаркованному за калиткой автомобилю. Смирнов вынул носовой платок и незаметно прихватил им кольцо. Сунул в карман.

— Чего вы, дядь Юр? — позвала Аня.

— Ничего… — Он улыбнулся фальшиво.

«Вольво» покидал пустынный дачный поселок. На повороте Смирнов приотворил дверцы и вышвырнул кольцо в грязь. Платок упорхнул по ветру, запутался в кустах.

Тревоги отстали, как запыхавшиеся гончие. В одиннадцать Антон высадил дам у скопления бетонных каркасов. Башенные краны напоминали жирафов или диплодоков. Олег зачитывался книжками про динозавров…

— До свидания. — Аня помахала рукой.

Какие чудесные люди, затосковал Смирнов. Дома никто не ждал. Даже канарейка. При взгляде на Катю сердце заходилось от мысли, что Олегу сейчас было бы столько же лет. Он учился бы в университете, влюблялся, фотографировал и путешествовал.

— Может, когда-нибудь увидимся. — Смирнов подмигнул девочкам.

— Я скоро приеду, — сказал Антон, заводя двигатель.

* * *

Автомобиль ехал на север, дома сменились пологими балками и сосняком. Смирнов постукивал ладонью по ребру саквояжа.

— Как теперь жить? — спросил вдруг Антон. Вопрос риторический. — Как спокойно жить, притворяясь, что всего этого не существует… рядом с нами? Бриться, зубы чистить…

— Научитесь, — сказал Смирнов. — Если не хотите сойти с ума.

«Вольво» проскочил мост и журчащую, освободившуюся ото льда речушку.

— Та история, — промолвил Смирнов, — про девушку Марту. У нее есть продолжение.

— Поделись же.

— Помните, я говорил, что общался с Мартой по скайпу? Через пару дней я проснулся среди ночи…

Смирнов прикрыл глаза. На внутренней стороне век он увидел свою спальню и фигуру, стоящую у изножья кровати. Человек бесшумно вошел в дом и наблюдал за спящим Смирновым. В полутьме, прореженной лунным свечением, серебрилась шерсть. Короткая, слипшаяся, в проплешинах. Ночной визитер был одет в фиолетовый костюм и белую накрахмаленную рубашку, бордовый галстук свисал как собачий язык. А к потолку торчали уши.

— На нем была маска, — сказал Смирнов.

Человек-заяц обхватил пальцами набалдашники старомодной панцирной кровати. Пружины скрипнули под дернувшимся Смирновым. Фигура качнулась к нему, от изящных аристократических запястий поднимался сизый дымок.

— Позови меня, — ласково промурлыкал демонический гость.

С полки упала на ковер книга. И Смирнов знал, какой именно это томик. Коричневый, с крестом о трех перекладинах.

* * *

— Он хотел, чтобы я воспользовался заклинанием, — сказал Смирнов Антону. — И в ту минуту я тоже этого хотел. Такое неудержимое желание. Оно душит, разрывает изнутри. Ведь я мог попросить что угодно. Даже…

В голове прозвучал мягкий вкрадчивый голос:

— Я воскрешу твоего мальчика.

Смирнов потянул себя за бороду. Антон смотрел пристально.

— Даже оживить сына. Он искушал меня. Соблазнял.

— Но ты не поддался.

— Я не поддался, — подтвердил Смирнов.

В памяти фигура человека-зайца растворилась сизым дымом. Комната опустела.

— Зло нельзя победить раз и навсегда, — сказал Смирнов. — Оно неусыпно ждет, когда мы совершим ошибку. Чтобы воспользоваться слабостью, сыграть на нашем горе. Оно становится шепотом. — Смирнов почесал висок. — Оно пытается убедить меня, что я не провел обряд лишь потому, что никто на свете не любит меня и мне некого было бы приносить в жертву бесам.

— Хочет, чтобы мы казались себе плохими, да?

— Плохими и грязными. Не забывайте, Антон. Вы — хороший, добрый парень. Верьте в свет, который в вас есть. Так вы сможете сосуществовать с червоточинами в реальности.

По лобовому стеклу скользнула тень. Облака сошлись над трассой, заслонили от солнца лысую рощу. Смирнов оглянулся, провожая взором черную корягу у отбойника.

Стрелка спидометра резко съехала влево. «Вольво» остановился. Антон повозился с ключами.

— Да что ж за напасть…

Смирнов рассматривал в окошко лес, тени за деревьями.

…А тени смотрели на забуксовавший автомобиль.

39

Свет померк, заслоненный то ли тучами, то ли легионом мигрирующих птиц. Вороны истошно каркали над микрорайоном, разевая клювы. В кабине подъемного крана пожилому рабочему срочно захотелось перекреститься: желание, не возникавшее много лет, с тех пор, как умерла его набожная мать. Крылатое воинство кружилось, образовывая громадную форму, которую при известной доле фантазии можно было принять за женскую фигуру. Вон ноги, вон руки — точно великанша, парящая в небе. Крановщик включил маяки на стреле и осенил себя крестом.

Ветер вспенивал мутные лужи. Оцинкованный забор дребезжал. Одна его секция выломалась и полетела, лязгая, в кювет.

Шестилетняя девочка, принимавшая ванну, опустила в воду резиновую куклу и держала ее под слоем пены, мурлыча мелодию, никогда прежде не слышанную.

Бродяга, спрятавшийся от холода в недрах стройки, ойкнул, схватился за сердце и выронил пузырек со спиртом. Стекляшка еще катилась по бетону, а бродяга был уже мертв. В его глазах отражались незастекленный оконный проем и клочок неба, вороны и облака.

Что-то огромное и черное двигалось к микрорайону.

Но лишь единицы это почувствовали.

40

Створки лифта разомкнулись, выпуская на этаж.

По пути к подъезду мама вспомнила, что холодильник пуст, и отлучилась за продуктами, попросив Катю посидеть с Аней десять минут.

Аня отперла дверь. Она соскучилась по квартире, знакомой и родной обстановке. И квартира будто обрадовалась ее возвращению: закапал кран, забурчал холодильник. Клён приветливо поскоблил ветвями по карнизу.

Даже филиал маминого музея — гостиная — не выглядела мрачно.

Девочки прошагали на кухню. Им многое предстояло. Не самое приятное, жизнь — отнюдь не фильм с хеппи-эндом. Например, похороны Чижика. Но думать об этом сейчас не было сил. Катин телефон басил мясистым хип-хопом. Дабы отпраздновать победу, Аня смахнула с чайника полотенце и водрузила посудину на плиту, попутно отразившись в нержавейке.

— Сколько лет твоей маме? — спросила Катя.

— Тридцать шесть. А что?

Катя накрутила на палец локон.

— Не понимаю я мужчин.

— Каких мужчин?

— Которые выбирают старух вместо молодых красивых девушек.

— Ты о чем? — недоумевала Аня.

— Мысли вслух.

Объяснений не последовало. Пожав плечами, Аня отворила ящик. Нож для резки овощей упал к ее ногам. Она нагнулась, положила нож возле мойки и достала чайные пакетики.

За окнами опять посерело.

— Вот ты, — сказала Катя. Она вынула из сумочки пудреницу и помаду — ту самую, которой Аня дважды рисовала дверь на зеркалах. Катя красила губы, глядя в зеркальце. — Представь, что ты — мужчина.

Аня отвела от пудреницы обеспокоенный взгляд.

— Допустим, представила…

— Ты бы кого выбрала: меня или какую-то чопорную помешанную на своем бизнесе тетку?

— Тебя… — Аня сказала первое попавшееся: ее больше волновала пудреница в руках подруги.

— Что? — выгнула бровь Катя.

Состроила угрожающую гримасу и повернула зеркальце к Ане.

Та рефлекторно отпрянула.

— Да не бзди ты.

Чайник запыхтел. Ветки скребли жесть.

— Я не бжу. Не бздю.

— Сказано же: ушла она.

Аня разлила кипяток по чашкам, опять спихнула на пол нож. Отнесла чай подруге. Катя закрыла пудреницу и выключила музыку.

— Как считаешь, — спросила, хитро щурясь, — могла бы я стать твоей мачехой?

— Мачехой? — Аня рассмеялась. — Что за бред?

— Да так… шутка.

Аня поискала глазами нож. Деревянная рукоять торчала из-под холодильника. Она встала на колени. Белоснежная дверца отразила Анино лицо. Она всмотрелась в пластик.

— Эй, ты чего? — спросила сзади Катя.

— Ничего.

— Я же прикололась про мачеху.

Аня наклонила голову к плечу, следя за тем, как повторяет ее позы зеркальный дублер.

— Малая, ты там уже минуту стоишь. Не пугай меня.

Аня подобрала нож и стиснула в кулаке. Кто-то посторонний подумал внутри ее головы:

«Я даже не начала тебя пугать, сука».

41

— Развалюха долбаная. — Антон открыл дверь, впуская в салон запах сырой земли и палой листвы.

— Ничего, — сказал Смирнов. — Я не тороплюсь.

Антон гадал, заявил ли хозяин об угоне автомобиля. С уходом демонов не сгинули, увы, житейские проблемы. Напротив, их стало гораздо больше. Увещевать разъяренного Глебыча. Спасать мастерскую. А Марина? Столько всего надо отремонтировать — и речь не про машины. У него появился шанс заново склеить отношения. Научиться быть счастливым — сложнейшая из наук.

«И побриться», — прибавил он мысленно к перечню срочных дел. Потер щетину, вылезая из «вольво».

Моторный отсек окутало облако пара.

— Закипела, дрянь. — Антон огляделся.

Странная тяжесть навалилась на плечи, испарина выступила под одеждой. Он узнал это место. Переплетение ветвей, влажно поблескивающие стволы осин, мусор в траншее и болтающийся на полосатом ограждении моток проволоки. Здесь он припарковался вчера, разговаривая по телефону с Мариной. И здесь видел Пиковую Даму — в буреломе за отбойником.

«Не дури, — воззвал он к здравому смыслу. — Эти дебри одинаковые везде, ты ошибся».

Но торчащие так и эдак сучья, ощетинившийся кустарник, узкие дупла говорили об ином. Вон там стояла ведьма, а из магнитолы играла ее колыбельная.

Антон прислушался, но уловил лишь шорох хвороста и карканье ворон.

— Все в порядке? — спросил Смирнов, опуская стекло.

Он тоже казался напряженным и тоже то и дело косился на осины.

— Конечно. — Антон разогнал рукой пар. Склонился, скрестил на груди руки. Под капотом на воздушном фильтре лежало разрезанное кусачками кольцо. Металлическая буква «с», инкрустированная красным камушком.

«Как оно тут очутилось?» — задрожал Антон.

Он вытащил безделушку, брезгливо, как дохлятину.

— Предвестник, — сказал Смирнов, подходя.

Его взор бегал по деревьям.

— Разве Катя не выбросила кольцо в форточку?

— Выбросила. А я выбросил второй раз — на выезде из поселка.

— Но тогда… — Антон не хотел принимать правду. Он вперил взгляд в Экзорциста, выпрашивая опровержения. — Ты же сказал, что все кончено.

— Простите, — горько ответил Смирнов. — Нам надо срочно найти вашу семью.

42

— Малая, что случилось?

Аня не реагировала. Стоя на коленях перед холодильником, она тихонько стукнулась лбом о дверцу. Катя нахмурилась, отставляя чашку.

— Анют, прекращай, а? Не нужен мне папка твой, не претендую. Это мой загон был, очень дурацкий. Я же понимаю, что он вас любит.

Аня толкнулась головой в японское чудо техники. Катя не заметила, когда она успела подобрать нож. Ударяясь о холодильник, Аня одновременно тыкала лезвием в паркет.

— Вот теперь мне реально страшно.

Катя встала у дверей. Воспоминания замельтешили лошадками вышедшей из-под контроля детской карусели. Слепая Вероника снимает очки, демонстрируя выскобленные глазницы. Матвей плавает в медном гробу, через край перехлестывается жижа — это сцена из сна, но она невероятно яркая. А вот уже реальность: дача Рюминых, адская ведьма пляшет и двоится в зеркале. Щупальца опутывают комнату, но Катя ковыляет к окну через мрак…

Они же победили… отреклись от Пиковой Дамы…

А Анька просто так шутит. Мстит за дурость про мачеху. Поделом заигравшейся в стерву Катьке…

— Малая, кончай, а?

Катя протянула к девочке руку, но, помешкав, убрала. Нож, звякая, вклинивался между досок. Острые лопатки проступали под кофтой. Аня издавала еле слышное скрипучее мычание.

Деревенея, Катя нашарила пудреницу, открыла щелчком. Коричневая пыльца просыпалась, выпал спонж. Катя медленно повернула пудреницу к мойке, так, чтобы в зеркале отразилась подруга.

У холодильника сидела женщина в черном рубище. Руки были костями, облепленными дряблой плотью. Кожа в струпьях и бляшках, лысый затылок, лишь у основания шеи сохранился пепельный локон.

Шея женщины сморщилась, голова поворачивалась. На лице были написаны злоба и вырождение. Воронки глазниц уходили вглубь черепа… вглубь миров, в бездны ада. Ножницы щелкнули.

Чик. Чик.

Катя выронила пудреницу, а Аня прыгнула вперед, словно дикая кошка. Отталкиваясь тремя конечностями, одной рукой она водила в воздухе, малюя ножом петли. Катя врезалась в стол, закричала. Разминулась с лезвием на считаные миллиметры. Сталь отразила перекошенное лицо Ани, остекленевшие пустые глаза. Разум покинул ее: девочка стала вместилищем для тьмы и извивающихся щупалец.

Аня атаковала, оскалив зубы. Нити слюны свисали с подбородка. Катя пнула девочку кедом в живот. Та опрокинулась на спину, но тут же перекувыркнулась и поползла, быстро-быстро цокая лезвием в пол, подтягивая себя сталью и растопыренными пальцами.

Катя бросилась в коридор, но цепкая рука поймала за щиколотку и дернула с такой силой, что девушка распласталась на паркете, приложилась о порог скулой. Челюсть клацнула, красная пелена застелила глаза. Понимая, что обезумевшая Анька сейчас распотрошит ее, Катя отчаянно барахталась и пихалась. Подошва угодила во что-то мягкое — Аня ухнула и разжала хватку. Катя перекатилась на задницу и успела инстинктивно раздвинуть ноги: нож воткнулся в паркетины меж ее бедер, лезвие рассекло джинсы и задело нежное мясо. Катя не почувствовала боли.

Спасая шкуру, она пятилась, орудуя пятками.

Аня приближалась на четвереньках, словно вздыбившийся скорпион. Стальное жало чиркало о доски.

— Отстань! — взвизгнула Катя. — Пожалуйста, отцепись!

В ответ Аня ухмыльнулась чужой, взрослой и жуткой улыбкой. Прыгнула — Катя махнула рукой, совершенно случайно поставив блок и отбив запястье. Но нож тут же взметнулся. Лезвие распороло предплечье, рукав моментально вымок от крови. Нож поднялся и опустился. Аня метила в беззащитный живот.

Катя, подстегнутая болью, ударила обеими ногами, снова отбросив Аню. Девочка кувыркнулась к стене, а Катя, не теряя драгоценных секунд, побежала по коридору. Ощупала рану на ходу. Поверхностная, несмертельная.

Замок заклинило. Она отчаянно дергала щеколду, но та не поддавалась. А Аня уже выползала из-за угла, точнее, выползала тварь, притворявшаяся Аней. Дикарка, троглодит, на лице которого была написана первобытная жестокость. Нож расщеплял паркет. Она колола лезвием и оттопыривала губы, демонстрируя десны и резцы.

Не мешкая, Катя ринулась в полумрак гостиной. Вцепилась в дверную ручку, рванула на себя. Засовы отсутствовали, как и любые выходы из ситуации. Она была загнана в ловушку, в тупик. Ей придется умереть среди пыльной старомодной мебели.

Спиной Катя почувствовала чей-то взгляд. Оборачиваться не стала. Это зеркало наблюдает с комода. Бракованное, древнее… Портал, откуда пришел изголодавшийся демон.

Снаружи засопело.

Аня дернула дверь на себя. Разве может двенадцатилетняя девочка так тянуть?

Катя сцепила зубы. Уперлась кедом в косяк и отклонилась. Пальцы, стискивающие набалдашник ручки, побелели. Катя распределила вес, блокируя доступ в свое последнее убежище. По двери ударили сталью. Вертикальная трещина расщепила древесину. Еще удар. Еще.

Катя держала дверь, по щекам лились слезы, по предплечью — горячая кровь.

Нож колотил в хлипкое полотно, выбивая чешуйки краски и пыль. Лезвие проклюнулось справа. Исчезло, чтобы выйти левей. Аня скребла по дереву ногтями и рубила ножом. Плечи Кати горели от напряжения. Жилы вздулись. Теперь одержимая лупила в одну точку: нож расширял отверстие, выковыривал куски спрессованной древесины.

Дыра размером со спелую клубнику образовалась по центру полотна. В дыре возник глаз. Зрачок пульсировал, увеличиваясь и сужаясь, голубую радужку пронизывали крошечные щупальца цвета нефти. Они плелись, заставляя вспомнить мерзкую передачу, виденную когда-то по телевизору, передачу про бычьего цепня, извивающегося паразита.

Зрачок в скважине блеснул, как зеркало, поймавшее солнечный блик. Тьма затопила радужку — и черный глаз вперился в Катю.

43

— Представляете, — сказала Марина, снимая в прихожей плащ. — Лифт застрял. Я в кабине десять минут проторчала.

Она вошла на кухню, сгрузила пакеты.

— Кто торт будет? Шоколадный. Страшно калорийный.

Взгляд скользнул по исцарапанному паркету, по пудренице, разевающей створки, по мобильнику на столешнице. Клен шуршал ветвями, охлопывал карниз.

— Девочки?

Марина выскочила в коридор. Спальня дочери была пуста. Не считая запутавшегося в ткань трюмо. Снаружи ревел ураганный ветер. Тягал дворами килограммы скарба: строительной пыли, мелкого сора, листвы и бумажек. Вылизывал квадратные глазницы строек.

Марина влетела в гостиную. Паника набрасывала на горло хомут. Неистово колотилось сердце. Сундуки и салонные кресла отбрасывали длинные тени. Гардины почти не пропускали свет, отчего антиквариат казался скопищем приземистых монстров, пещерных чудищ.

— Девочки, где вы?

Межкомнатную дверь будто тесаком рубили. Вспомнилась знаменитая сцена из «Сияния»: одержимый Джек Никлсон прокладывает путь топором, охотится на жену.

Мобильник норовил выпасть из ослабевших рук.

— Ну же! Антон!

Телефон пискнул — и связь прервалась. Антон не поможет. Она абсолютно одна.

Марина осмотрела кучку опилок у ног. Сглотнула, смочила слюной пересохшие губы.

Зеркало отражало мир гостиной и наслоившийся сверху мир причудливых теней. Трещина зигзагом расколола голову Марины.

Сбоку раздался всхлип.

Марина рванулась на звук, распахнула дверцы гардероба. В темноте, как в черном лебяжьем пухе, сидела Катя. Она обхватила руками колени и глядела затравленными мокрыми глазами. Марина пошатнулась, вцепилась в дверцы, чтобы не свалиться без чувств, подкошенная неизбывным страхом.

— Где моя дочь?

— Она… оно… в ней…

Катя вздрагивала от рыданий.

— Что? Что ты такое говоришь?

— Оно в нее залезло…

Марина отпрянула: найти Аню! Скорее! Это какая-то ошибка, глупость! Все ведь закончилось, они победили…

Аня стояла на софе, и Марина могла поклясться, что секунду назад там никого не было. Девочка держала в кулаке кухонный нож. Ее глаза были сгустками тьмы, остывшей золой, слюдой. По оттопыренной нижней губе сползала и капала на кофточку слюна.

— Солнышко?

Аня накрутила на палец локон и резким движением отрезала его. Протянула матери с таким нечеловеческим, бессмысленным, отрешенным лицом, что Марина застонала.

А дочь запела. Лопнувшие капилляры выкрасили в розовый цвет ее белки. Они фосфорически светились, оттого Марина и различала такие подробности в сумерках. Глаза источали свечение, как болотные огни.

— Анечка…

Девочка продолжала стричь саму себя. Сжав волосы, пилила ножом. Если лезвие соскочит, она поранится… Порежет себя, господи…

— Не подходите к ней! — полушепотом сказала Катя.

Она вылезла из шкафа и тянула Марину за локоть. Марина высвободила руку, не обращая внимания на увещевания, пошла к дочери.

Очередной клок волос спланировал на подушку.

— Анечка… Милая, остановись… ты причинишь себе вред…

Черные глаза прожигали лазером.

— Я… Анна…

Дочь прыгнула и сбила Марину с ног. Казалось, она весит тонну. Парализованная ужасом, Марина почувствовала стальные пальцы на своем горле. Аня замахнулась ножом, чтобы перерезать матери глотку, но Катя подскочила и перехватила запястье, рывком скинула девочку на пол. Марина опомнилась, кинулась к дочери и навалилась всем телом. Нож улетел под комод. Аня шипела и плевалась, царапала ногтями паркет. От кожи исходил жар, словно Марина обнимала тлеющую головешку. Зрачки дочери закатились, она больше не пыталась нападать.

— У нее конвульсии! — вскрикнула Марина.

Где-то над головой — из зеркала, конечно из зеркала, — мрак напевал загробную песнь, колыбельную сырой земли.

Жизнь дочери вытекала сквозь пальцы как песок.

* * *

— …Вы меня слышите?

Марина уставилась на фельдшера. Никак не удавалось понять, чего от нее хотят. Карета скорой мчала, оглашая безлюдные улицы воем. Аня, зафиксированная ремнями на носилках, продолжала судорожно брыкаться. Перекошенный рот истекал слюной.

Молодой фельдшер впихнул меж Аниными челюстями расширитель. Повернул ей голову набок, обеспечивая доступ кислорода.

— Мама, очнитесь!

— Да… да, я здесь.

— У девочки эпилепсия?

— Нет. Никакой эпилепсии.

— Сядьте! Не мешайте!

Машина проскочила на красный свет. Сирена сводила с ума.

— Литическую смесь! Быстро! Держите ее!

Санитар заслонил собой Аню. Та надрывно кашляла.

— Задыхается! Интубацию, скорее!

Марина вцепилась пальцами в волосы и принялась молиться.

44

Антон подумал, что в десятке метров от места, где он сейчас стоит, паренька по имени Матвей превратили в горсть пепла. Остатки горения трупа: белые пористые части костей, легко рассыпающиеся при трении. Близость крематория навевала зловещие мысли.

Смирнов почти бежал к серому больничному корпусу, и Антон, совладав с собой, побежал следом.

До микрорайона они так и не доехали. Катин звонок застал на полпути. Но за минуту до вибрации мобильника Антон почувствовал это, понял, что с дочерью случилась беда.

В фойе практически не было посетителей. Город вымер к чертовой матери: люди прятались в квартирах, забаррикадировались ненадежным своим уютом, а ураган конвоировал вереницу облаков и носил по пустым дворам мусор. Испуганно скулили бродячие псы у помойки. Кренились столбы.

Марина вскочила с кресла. Она была бледна и едва стояла на ногах.

— Как Аня? — спросил Антон, обнимая бывшую жену.

— Я не знаю, — всхлипнула Марина. — К ней не пускают. Ничего конкретного не говорят.

— Что произошло?

— Похоже, она напала на Катю. У нее был нож… Тоша, нож! И она отрезала свои волосы.

— Черт. — Смирнов ударил кулаком в стену.

— Ее глаза… как будто черные линзы… и голос чужой.

— Что она говорила?

— Назвала свое имя.

— Анна, да? — Смирнов хмыкнул. — Тезка.

— Ты про что сейчас? — обернулся Антон.

— Демон проник в вашу девочку.

— Но мы же сделали все, как вы велели!

— Я не Господь Бог. Я не знаю всего.

— Хоть что-то ты знаешь? — Антон пригвоздил Экзорциста к месту обвиняющим взором.

— Я знаю, что ее нельзя было госпитализировать.

— Но у нее случился припадок… я испугалась…

— До твоих знаний, — окрысился Антон, — было намного лучше. Дочь, по крайней мере, не разговаривала чужими голосами.

Смирнов проглотил несправедливость.

— Конвульсии, пена, высокий сердечный ритм, цвет кожи, как при гипоксии. Все верно?

— Да, — растерялась Марина.

Тучи заволокли небосвод, и в фойе потемнело, будто окна зашторили.

— Ей больше не нужно кольцо, чтобы подключаться к вашей дочери. Так было изначально, но она напиталась энергией для нового рефрена.

— Что за новый рефрен? — спросил Антон. — Еще какая-то безделушка?

— Нет. Увы.

Смирнов посеменил по коридору. От перепадов напряжения больничные лампы моргали. Рюмины, переглянувшись, поспешили за Экзорцистом.

— Вы же не знаете, куда ее увезли.

— Знаю, я тут работал.

Пахло карболкой и дезинфектором. В темной коридорной кишке не было ни души.

«А в палатах? — задумался Антон. — А в кабинетах? Вдруг мы единственные во всей больнице — мы и тени, гнездящиеся по углам».

— Они приняли ее состояние за эпилептический припадок. Вкололи транквилизаторы.

Смирнов подергал ручку неприметной двери. Заперта.

— Помогите мне.

Он налег плечом. Антон, не зевая, подсобил. Выдвижные ригели проломили хрупкую преграду — и дверь распахнулась.

— Скорее, — скомандовал Смирнов.

Лампы погасли в конце коридора, погружая во тьму пройденный маршрут. Ветер неистовствовал снаружи. Троица очутилась в раздевалке для персонала. Смирнов деловито сорвал с вешалки пару хирургических костюмов.

— Надевайте. Аня — в отделении в западном крыле. Найдите ее. Нужно забрать девочку и доставить на технический этаж. Там старые операционные.

— И кто нам позволит выкрасть пациента?

— Посмотрите вокруг. Больница полупуста. Это ее влияние. Она изолирует свидетелей. Ломаются машины, лифты. Доктора сидят по туалетам с расстройством желудков или их срочно вызывают куда-нибудь. Жертва остается одна.

Марина, не смущаясь, стянула штаны.

— А ты? — Антон расстегнул рубашку.

— А я подготовлюсь.

— Что такое «новый рефрен»? — спросила Марина, перехватывая руку Смирнова.

Он ответил, сутулясь:

— Новый рефрен — это ваша дочь.

* * *

…Пластиковые бейджики мотались по синим футболкам. Рюмины шагали под трескучими лампами. Смирнов был прав. Пиковая Дама не подпускала к отделению посторонних. Пожилая санитарка драила полы у лифта, но в полутемном крыле им никто не встретился. Врачи и медсестры разбрелись, вычеркнув из памяти новоприбывшую пациентку.

— Смотри! — воскликнула Марина.

Окна превратились в экраны, транслирующие фильм-катастрофу. К больнице двигалось черное облако пыли, оно пожирало фонари и автомобили. Забарабанил град. Ледышки величиной с воробьев лупили по газону, по асфальту. Глыба крематория растворилась в пылевой метели. Заголосили хором сигнализации. Деревья клонились к земле, их корни вылезали из почвы, как ожившие мертвецы.

Сквозь этот грохот и апокалиптический вой Рюмины услышали пение. Проклятая мелодия доносилась из-за дверей в конце коридора. Пробирала до самых кишок, до костей и костного мозга.

И снова Антон увидел в своей голове:

(белесые жирные копошащиеся личинки)

(срубы, погрузившиеся в чернозем по подоконники, крыс и крысят внутри)

(развешенные под стропилами куколки — мумифицированные собаки, у которых вместо лап человеческие руки, вырезанные из дерева, а в глазницах пучки седых волос)

…Нечто смутное и неопределенное.

Рюмины влетели в палату. Пение оборвалось, за пластиковой занавеской колыхнулась горбатая тень. Оцепленная призрачными сгустками, на койке лежала Аня. Ремни перепоясывали тело. Трубка тянулась изо рта к мерно пиликающему аппарату.

Антон надеялся: Смирнов действительно знает, что делать. Они подскочили к дочери и принялись расстегивать путы. Марина осторожно вынула трубку. Аппарат запиликал быстрее, Аня выгнула грудь и закашляла. Обескровленные губы потрескались. Измученное лицо сливалось с белыми казенными наволочками.

— Мы здесь, зайка. Мы с тобой.

Глядя на дочь, Антон вспомнил прочитанную где-то историю про девочку из латиноамериканской глубинки. Девочка страдала от эпилепсии, но католический священник внушил ее матери, что крошка одержима нечистой силой. Лишенная медицинской помощи, она умерла во время изгнания бесов. Не совершают ли Рюмины преступление? Не обрекают ли на смерть больного ребенка?

Сомнения развеяла тень за шторкой. По пластику роились щупальца, моргали лампы. Пиковая Дама была близко. Антон сорвал последний ремень.

— Что за бардак? — В дверном проеме возникла дородная медсестра. Она окинула взором ряженых «врачей», оборванные трубки. — Вы кто такие?

— Мы везем ее на операцию, — сказал Антон.

— На какую еще операцию? — медсестра решительно шагнула к пациентке. — Солнышко, ты должна лечь…

Освобожденная от оков, Аня стояла на койке. Рюмины не заметили, как она поднялась. Кулаки ее были стиснуты, волосы падали на лицо. За слипшимися кудрями сверкали черные глаза.

— Уйди с дороги, кикимора!

Аня ударила медсестру в висок — с такой силой, что тяжелую женщину отбросило на пару метров. Она врезалась в стену и сползла по кафелю вниз. Затихла на полу, потеряв сознание.

Аня ухмыльнулась ехидно.

— Малышка… — шокированный Антон протянул к дочери руку.

— Папочка, — насмешливо проворковала Аня. Жестокая улыбка играла на искусанных губах. — Папочка возжелал мою подружку и за это попадет в ад.

— Перестань, — взмолилась Марина.

Лампы гасли и вспыхивали, и с каждым разом тени становились длиннее, а во рту Ани удлинялись и чернели зубы. За грязными пасмами кривлялось старое, в бляшках и морщинах, лицо. Под койкой словно ножницы щелкали.

Чик. Чик. Чик.

— В аду, — прошелестела тварь, захватившая тело дочери, — я топлю этих щенков снова и снова.

Антон попытался схватить Аню за лодыжку. Она пнула его ногой, по-звериному прыгнула, оттолкнувшись пятками от стены. Приземлилась на корточки. Она шипела, разбрызгивая слюну. В углу скорчилась бездыханная медсестра. Ураган проверял на прочность скорлупу здания.

— Вы все утонете в аду! — чужим хриплым голосом пророкотала Аня.

Антон не дал ей прыгнуть повторно. Навалился всем весом, поймал за руки. Ногти полосовали ладони, разодрали старую рану. Антон не чувствовал боли. Марина подбежала и вцепилась в ступни дочери.

— Простыни! — крикнул Антон. — Ее надо связать!

В эту секунду оконные стекла взорвались осколками, не выдержав напора, и ветер вторгся в палату, засыпая все мусором и песком.

45

Катя превращала гостиную в убежище, в гнездо. Приволокла из спальни комплекты постельного белья: тетин запас. Орудовала молотком, вбивая гвозди забинтованной рукой. Помещение сузилось. Простыни закрыли мебель, стены и окна. Наволочка зачехлила люстру. Скотчем Катя заклеила экран мобильника, боек молотка, пластиковые бутылки с водой. Вышвырнула за тряпичную ограду агатовый браслет. Прочь все, что может отражать!

Тетя застряла в гостях. Буря норовила разрушить бетонные остовы и саму вселенную. Рифленые заборы падали в лужи, лысые каштаны кланялись надвигающемуся ужасу. Дождь заметал вымершее шоссе и заболоченное поле.

Катя села в кресло. Поставила на колени глиняную миску с сухарями.

«Пока не поздно, — шептало в голове, имитируя голос слепой Вероники, — выдерни гвоздь из оконной рамы и выколи свои чертовы глаза. Я не гарантирую, что в вечной тьме ты не увидишь Пиковую Даму, но хотя бы попробуй спастись».

Катя хлопнула себя по лбу, прогоняя гадкий мучивший шепоток.

В полированном подлокотнике кресла ползала жирная зеленая муха. Не по дереву, нет. Внутри. Катя взвилась, обмотала синей пахучей изолентой подлокотники.

В коридоре щелкали ножницы.

Катя зажмурилась, пожелав себе дожить до рассвета.

46

Пиковая Дама была рядом. Старый больничный лифт гремел суставами, спускался вниз, а она носилась вокруг Рюминых: вихрь на серебристых стенках кабины. По железным листам ползли и извивались щупальца, соединялись узлом на потолке.

— Игнорируй ее, — велел Антон.

Легко сказать! Марина потупилась в пол, будто в полуметре не кишел ад, долина смертной тени не разворачивала крылья. Аня больше не сопротивлялась. Тряслась на отцовских руках: у нее снова начался припадок. Слюна запятнала хирургический халат. Запястья и щиколотки девочки были сцеплены обрезками простыни. Разрывая зубами ткань, Антон вспомнил, как пришел в родильное отделение и застал семью дремлющей. А по палате пикировали божьи коровки.

«К счастью», — сказала потом Марина.

Их ребенок был особенным — жучки это знали и пришли ее навестить, волхвы насекомого мира. И ведьма знала, потому с такой злобой присосалась к Ане.

Дочь выглядела совершенно истощенной, но весила словно на несколько килограммов больше, чем вчера. Не принадлежали ли эти килограммы подселившемуся демону?

Но демон или нет, а Антон целовал горячий лоб и крепко держал бесценную ношу. Его любовь сводила тварь с ума, заставляла метаться по кабине.

Лифт отворился. Технический этаж был готовой декорацией для уровня компьютерной игры. Матовые стены из толстых стеклянных блоков покрылись каким-то жирным желтым салом. Ящики и поддоны валялись под ногами. Пронумерованные кастрюли, огрызки капельниц. Зато лампы горели ровно, и вой ветра остался наверху.

— Юра!

— Сюда! — позвал Смирнов.

Рюмины распахнули двустворчатые двери. Операционную заливал белый электрический свет. Ни о какой санитарии речь не шла. Побелка отслаивалась, кафель висел на соплях. Бетонная крошка устилала коробки и торчащий посредине помещения допотопного вида операционный стол — металлическую лежанку.

— Она напала на медсестру, — сказала Марина.

— Не прячется, значит.

Антон с величайшей осторожностью передал Смирнову дочь. Экзорцист уложил Аню на стол, убрал локон, прилипший к впалой щеке. Закрепил на груди и бедрах ремни.

— Времени мало, — сказал он.

Из Аниного горла вырвался стон, похожий на скрежет пилы. Или на треск веток валежника, сквозь который продирается кто-то.

— Что это? — Марина заметила сверток в руках Смирнова. Он раскладывал вдоль трепещущего тела девочки шприцы, дефибриллятор, портативный кардиограф. — Что вы задумали?

— Боюсь, вам не понравится.

Смирнов подсоединил электроды.

— Папа…

Антон склонился над дочерью. Конвульсии прекратились. Аня смотрела в пустоту покрасневшими глазами, ей было явно тяжело контролировать веки.

— Я здесь, зайчик.

— Папа, где мы?

«В подвале, — шепнул внутренний голос, — вместо того, чтобы отдать тебя профессионалам, возимся в подвале с бывшим терапевтом и по совместительству психом».

Этот умный вкрадчивый голос пытался дезориентировать, внушить сомнения. Вился мухой над умирающей надеждой.

— Мы в хорошем месте, — вслух сказал Антон. — И мама тут.

— Солнышко мое. — Марина погладила дочь по волосам.

— Давайте уйдем, — попросила Аня тихо. — Папочка, мне очень страшно.

— Обязательно. Но прежде мы вылечим тебя.

— Я уже здорова. Давайте уйдем…

— Не разговаривайте с ней. — Смирнов отстранил родителей от лежанки. — Это не ваш ребенок сейчас.

— Он врет! — закапризничала Аня. — Ему завидно, что у вас есть ребенок. А его сын… — Тварь на столе ухмыльнулась губами Ани: — …Его сын сдох в муках. И умирая… слышишь, папочка? Умирая, он видел в окнах проносящегося мимо поезда МЕНЯ!

Аня выгнулась дугой. Слюна брызнула веером. Затрещали путы.

— Ты не причинишь мне боль, — сказал Смирнов. — И ты меня не остановишь.

— Причиню, — задергала ножками Аня. — Ой, причиню! Спорим? Папа выпьет залпом бутылку пива, если я проиграю. Он любит пиво. И коньяк. И водку. Скажи, папа!

Антон тряс головой. Марина закопалась лицом в его футболку и плакала.

— Он дурной отец, — доверительно сообщила Аня Смирнову, наполняющему шприц бесцветным раствором. — Его папа тоже был дурным отцом и алкоголиком. Яблоко от яблони! Qualis pater talis filius! Не плачь, мамочка. Поезжай в Москву и купи мне гроб. Дорогой ореховый гроб, пусть стоит в твоей гостиной, эгоистичная тупая дрянь.

— Где моя дочь? — проскулила Марина. — Что ты с ней сделала?

— Она купается! — заверещало чудовище на столе. — Такая холодная вода! Такое хорошее место! Здесь мальчик умер во время операции… — От улыбки во все лицо лопались белые губы. — Умер! Умер! Умер! А врачи скрыли медицинскую ошибку. И второй мальчик умер, кровью истек. Дай ножницы, я покажу!

Волнистый локон соскользнул с виска и полетел на грязный пол. За ним посыпались целые клочья волос.

— Это все трюки, — холодно сказал Смирнов. Повернулся к родителям: — Гадина не отстанет от Ани, пока та жива. Я попробую удалить Пиковую Даму, но есть сложность. Я вколю сильный токсин, вызову фибрилляцию желудочков. Сердце остановится. В состоянии клинической смерти…

Будто пучок ножей вогнали под ребра Антона. Он захлебнулся от ужаса.

— Нет! Я не позволю!

Смирнов продолжал спокойно и твердо:

— Она умрет и так и этак. Но в состоянии клинической смерти Дама бросит ее тело. Три минуты, я обещаю, три минуты — и я реанимирую ее. Все процессы обратимы.

— А если нет?

— Антон! — закричала шокированная Марина. — Мы уходим! Мы не дадим ему убить нашу дочь! Он же ненормальный!

— Она у вас не спросит, — сказал Смирнов. Он смотрел в глаза Антона. Голова готова была взорваться изнутри, как переспелая тыква. Оросить кафель мозгами. — Как только вы срежете веревки — Дама убьет и вас, и носителя.

— Ты не доктор, — прохрипел Антон.

— Дама паразитирует. Она уничтожит объект и переметнется в новое тело. Аня здоровая, молодая. Да, опасно, но я смогу запустить сердце снова.

Антон разразился отборной руганью. Впился в щетину ногтями, зарычал.

— Рычи, папочка. Как собака рычи! Ав! Ав! Полай для меня, поможет!

— Вы рискнули бы собственным сыном? — спросила Марина, хватая Смирнова за грудки.

— Да, — ответил он, не раздумывая. — Если бы мне выпал шанс, я бы это сделал.

Марина медленно опустила руку.

— Вы же чувствуете. Вы знаете, что я прав. Я здесь только ради Ани. Я когда фото ее увидел… она же ангел.

— Ангел… — повторил Антон. Слезы заволокли палату и извивающуюся на столе девочку.

— Я бы не пошел с вами, если бы не она.

«Забери ребенка, — шептал голос в черепной коробке. — Позови настоящих врачей».

Но сквозь увещевания Антон услышал тишайший хрустальный перестук колокольчиков. Так работало предчувствие, оповещавшее его о скором рождении дочери, о звонках Марины… Предчувствие говорило, что это — единственный шанс спасти Аню.

— Папочка, отвяжи меня.

— Ну же, — поторопил Смирнов. — Примите решение, наконец.

Марина качала головой. Потом посмотрела на бывшего мужа, и ее челюсть отвисла.

— Тоша?

— Давай, — сказал Антон. Обнял Марину и потащил к дверям, сопротивляющуюся. — Давай, скорее!

Смирнов не нуждался в повторной команде. Он сгорбился над столом.

— Ты свихнулся! — закричала Марина. — Вы все тут свихнулись!

Она брыкалась и царапалась, но Антон притискивал ее к себе, пока силы не покинули рыдающую женщину.

— Иного выхода нет.

— Если он не вернет ее… если она умрет… я задушу тебя.

Антон целовал мокрое лицо, выпученные глаза.

— Да, малышка, да…

— Задушу, слышишь?

Прерывая истерику, в металлическом шкафчике справа задребезжало. Рюмины обернулись на перекошенную дверцу.

— Это просто крысы, — сказал Смирнов. — Их здесь полно. Не отвлекайтесь и слушайте внимательно.

— Малышка. — Антон заглянул в расширенные глаза Марины. — Мы через это пройдем. Мы справимся.

— Ты обещаешь?

— Клянусь.

Марина растерла слезы по щекам и кивнула.

— Что нам делать? — спросила она.

Смирнов закатывал связанной Ане рукав.

— Когда Пиковая Дама выйдет, она будет дезориентирована. Она попытается найти новое убежище. Сопротивляйтесь и не впускайте ее в себя.

— Как?

— Аню она долго подтачивала, днями искала лазейки. И Аня почти ребенок. С вами у нее не получится так просто справиться. Времени мало, а вы — взрослые сформировавшиеся люди. Закройтесь мысленно, дайте отпор, откажитесь от нее.

— А если она вселится в какого-нибудь пациента наверху? Или в медика?

— Они слишком далеко. Мы трое — единственная ее возможность удержаться в физическом мире.

— Откуда вы взяли это? — спросила Марина.

— Дошел эмпирическим методом. — По лбу Смирнова струился пот. — Не найдя нового жилища, Пиковая Дама уйдет в свое зазеркалье.

— Не уйду, — прошипела Аня. Ее глаза пылали кромешной чернотой. По операционной распространялся запах застоявшейся воды, гнили и тухлого мяса. — Там холодно, а с вами так весело… Весело! — Тело воспарило над столом, но ремни удержали и бросили его обратно.

— Помогайте! — прикрикнул Смирнов.

Антон очутился рядом, надавил ладонью на солнечное сплетение дочери. Электронная машинка выплевывала бумажную ленту с зубчатым рисунком кардиограммы. Сердце Ани колотилось со скоростью двести пятьдесят ударов в минуту.

— Ты пожалеешь, ублюдок, — просипела тварь. — Утоплю, паскудина!

Смирнов ввел в вену иглу.

— Папочка! Не надо, прошу! — Голос изменился, стал жалобным и тихим. — Мне так больно… так больно…

Антона словно резали по живому пилой, потрошили бритвами внутренности.

— Готово. — Смирнов убрал шприц и оттащил родителей от стола.

Аню трясло. Она рвалась и выгибалась, ремни, растягиваясь, белели. Шея девочки вздулась, лицо набрякло и побагровело. Сердечный ритм зашкаливал за триста ударов в минуту. Жуткий крик метался раненой птицей по подвалу, хлопал о стены, рождал эхо. Крысы замолкли, слушая этот предсмертный вопль.

А потом, после нескольких невероятных проб освободиться, Аня обмякла на столе. Содрогнулась каждым мускулом и затихла. ЭКГ разматывала, шурша, бумажную полоску со сплошной прямой линией.

Сердце Ани больше не билось.

Она умерла на глазах отца.

47

Ничего не происходило.

Бездыханная девочка лежала, склонив голову влево, мокрые волосы спутались и заштриховали завитками лицо.

— Назад, назад, — бубнил Смирнов. В вытянутой руке он сжимал часы. Таймер отсчитывал секунды. Пятнадцать. Двадцать.

Марина впилась зубами в кожу на запястье. Антон ощущал, как с каждым мгновением под ребра вколачивается по гвоздю. Перед глазами темнело, он не понимал, лампы это норовят погаснуть или разум. Ужас испепелял душу.

Двадцать пять секунд. Двадцать семь…

Лента кардиограммы свесилась со стола. Машинка чертила самую страшную из возможных линий.

— Так и должно быть?

— Не знаю…

Гудение ламп и цоканье крысиных коготков. Шелест бумаги. Журчание труб.

— Мы поймем, когда она выйдет? — спросила Марина, не сводя с дочери глаз.

— Поймем, поймем…

Таймер отмерял минуту. Целую минуту в этом мире не было Ани!

Антон вспомнил, как возвращался домой, а дочурка бежала навстречу, распростерши для объятий руки, и он подхватывал ее и кружил.

Минута двадцать. Ничего.

— Реанимируйте, — прошептала Марина.

— Рано.

Марина завыла, как мать-волчица над гибнущим детенышем.

— Антон, заставь его!

Антон окоченел.

— Ты что, не видишь? Он убивает нашу дочь!

— Постой…

Лента сворачивалась колечками на полу. Цифры мелькали на таймере. Минута сорок. Минута пятьдесят.

— Ну же, — проговорил Смирнов. — Давай, сволочь! Давай!

В голове Антона прозвучали слова Экзорциста: «Она попытается найти новое убежище».

Пиковая Дама цеплялась за наш мир. Она искала оболочку.

Оттолкнув Смирнова, Антон ринулся к столу и схватил Аню за плечи.

— Вылезай! — завопил он. — Переходи!

— Две минуты… — сказал Смирнов.

Антон припал к груди дочери.

— Выходи… — проскулил он.

И Дама вышла. Антон почуял смрад разложения, гноя, сладкую вонь протухшего мяса. Он отшатнулся и воззрился на дочь. Связанная ремнями, перед ним лежала Пиковая Дама. Тощее тело в наростах, в шишках, язвах. Дряблая шея, суставчатые пальцы с нестрижеными бурыми ногтями. Асимметричное лицо, бешеное пламя в дырах глазниц.

Чудовище заверещало. Муха, выпорхнув из пасти, полетела к Антону, скользнула меж пересохших губ. Антону казалось, он превратился в перчатку, которую выворачивают наизнанку. Крики Марины и сиплые приказы Смирнова оборвались.

Чик.

Антон оглянулся, обнаружив, что подвал исчез. Исчезла лежанка, и дочь, и Экзорцист, и бывшая жена.

Он находился в длинном, бесконечно длинном ветвящемся коридоре. В зеркальном лабиринте, один, но окруженный сотнями близнецов. Отражения поворачивались вразнобой, водили в затхлом воздухе руками: каждый по-своему, неотрепетированно, с небольшой погрешностью. Некоторые дублеры просто стояли и смотрели на Антона, злобно скалясь.

За их спинами, в недрах зазеркалья, извивались дымчатые щупальца.

Антон попятился, врезался в преграду. Попробовал бежать, но едва не сломал нос о выросшее впереди зеркало. В глазах двоилось. Клоны ухмылялись, двигаясь вокруг, сужая кольцо.

— Покажись, — потребовал Антон.

— Покажись, покажись, покажись, — продублировали подделки. Темный силуэт сформировался за неровным строем отражений.

Пиковая Дама приближалась, сметая с дороги дублеров. Растопыренные пальцы метили в Антона, пасть раззевалась, челюсть болталась у ключиц. Она жужжала, как рой мух, и щелкала, как ржавые ножницы, шла из глубин — через границу — в мозг Антона.

Чик. Чик. Чик.

И тогда Антон вообразил мусорную урну в своих руках, тяжелую, просыпающую к ногам пепел. Он воздел импровизированное оружие над головой и ринулся в атаку.

48

На глазах Смирнова Антон взлетел. Подошвы оторвались от пола, тело выгнулось: он висел в пустоте возле металлического стола. По отекшему лицу, как по воде, скользила рябь. Мышцы сокращались, глазные яблоки ворочались под сомкнутыми веками.

Марина кричала, вжимаясь в стену.

Смирнов выронил таймер — и вмиг очутился у лежанки.

Он знал, что происходит: Пиковая Дама проникла в Антона. Воспользовалась горем, оголившим его разум. Он видел ее в нечищеном кафеле: клубок щупалец, обвивший подрагивающего мужчину. Отростки, дреды, слепленные из мрака и разноцветных клочков волос, опутывали горло Антона, юркнули в рот.

«Не тронь его! — мысленно заорал Смирнов. — Гоните ее, гоните!»

На секунду показалось, что это не Антон Рюмин, а его сын, Олег, парит в воздухе. Смирнов вцепился в напряженные плечи Антона и потащил к себе:

«Отпусти его! Возьми меня!»

В плитке щупальца переползали с Антона на Смирнова.

«Да, вот так. Давай, иди!»

Женщина в рубище заплясала в отражениях. Бугристые ступни волочились по мусору. Ногти полосовали воздух. Ее плоть была разодрана на части, и лишь толстые пеньковые веревки удерживали воедино конечности и разваливавшееся туловище. Мясистые волокна не позволяли деформированной челюсти отпасть. Воронка беззубой пасти пульсировала, из нее вылетела жирная зеленая муха.

Смирнов нарисовал в голове образ сына. Загородился им, как распятием загораживаются от вампиров в кино.

Мальчик фотографировал море и смеялся.

Смирнов открыл рот широко и почувствовал, как муха защекотала крылышками нёбо.

Будто взрывом, его откинуло к железному шкафчику. Он кувыркнулся, приложился затылком о бетон. Смятые дверцы отразили склоняющуюся над жертвой тварь: ее щупальца, пасть и обезумевшие глаза. Смирнов понял: она боится. Не хочет уходить в свой ад, в свою угрюмую тюрьму.

Потому что современные дети слишком циничны и прогрессивны, чтобы малевать на зеркалах лесенки, чтобы верить в пионерские страшилки. И ее вызывают все реже, а однажды забудут вовсе.

— Марина! — захрипел Смирнов. — Вспомните о чем-то хорошем! Какой-нибудь мощный образ, чтобы защититься от нее!

Передний зуб Смирнова выломался сам по себе. Выпал с корнем. Клык раскололся, следом моляр. В глотку потекла соленая кровь. Смирнов скосил глаза и увидел в дверцах: Пиковая Дама протискивала голову в его раззявленный рот.

«Сыночек… помоги…»

На берегу моря, существующего вне времени и пространства, спокойного и величественного моря, Олег поглядел сквозь видоискатель и нажал на кнопку.

За переносицей Смирнова вспыхнуло. Белый исцеляющий огонь.

Пиковая Дама отпрянула, недовольно зарычала. Давление на ребра уменьшилось, но через мгновение отражение в дверцах вновь зарябило. Демон вздыбился, изготовившись к атаке.

…Море… или океан? И белые альбатросы… и голубые скалы вдали. Теплый бриз, запах йода… Может быть, Смирнов придумал этот омываемый пенными волнами пляж, выбрал в качестве защиты, а может, побережье существовало в действительности — где-то за гранью миров.

— Улыбнись, — сказал сын. Ветер надувал парусом его белоснежные шорты. — Улыбнись, папа.

Мальчик поднес к лицу фотоаппарат и сделал снимок.

Вспышка, яркая, волшебная, отшвырнула ведьму. Пиковая Дама заметалась в кафеле. Смирнов разразился кашлем — меж окровавленных губ выпорхнула зеленая волосатая муха. В пике она устремилась к вопящей Марине.

49

— Малышка… проснись… проснись, любимая.

Марина потянулась сладко, зевнула и открыла глаза. Дочь спала на ее животе, сжав крошечные кулачки. Антон сидел рядом, какой-то особенно красивый и родной этим солнечным утром.

— Мне такие приятные сны снились… — пробормотала Марина, стараясь привстать и при этом не разбудить новорожденную дочь. Удивилась, заметив что-то темное на простынях. Пятна, которые вроде бы двигались, перетекали вдоль ног.

— Ты посмотри на это, — прошептал Антон.

Божьи коровки, единственные насекомые, не вызывавшие у нее брезгливости, роились в палате, ползали по пеленкам. Жучок с пятью пятнышками и упорством альпиниста взбирался по пухлой щеке безымянного еще ребенка — имя они придумают днем позже в такси. Марина, спохватившись, осторожно убрала коровку, пересадила на кровать.

— Откуда они здесь? — спросила изумленно.

— Не знаю. — Антон разглядывал жучков. — Но это какое-то волшебство. Магия…

В дверь палаты постучали, затем заскоблили ногтями по полотну. Так собака пытается проникнуть в помещение.

Марина напряглась, но Антон сказал спокойно:

— Она не войдет. Только не сюда.

Божьи коровки взлетали с бежевого аэродрома постели. И это чудо было сильнее любого демона.

* * *

Марина стояла посреди подвала, зажмурившись. Зеленая муха словно врезалась в невидимую преграду, сменила курс и полетела, пьяно вихляя, прочь из операционной.

50

— Тоша! Очнись! Очнись же!

Антон оторвал от бетона потяжелевшую голову. Комната ходила ходуном. Он сел, отплевываясь, сфокусировался. Воспоминания о зеркальном лабиринте блекли. Он различил за красной пеленой стол и расплывающиеся фигурки. Марина прильнула к дочери, повторяла ее имя.

Анна Верберова ушла — Антон выхаркал ее вместе с пылью. Но праздновать победу было слишком рано. Он встал, пошатываясь, цепляясь за стены. Поковылял к жене.

Смирнов — кто-то выбил ему зубы и измарал кровью свитер — суетился над Аней. Машинка сливала на пол бумажную ленту — прямую страшную линию.

— Верните ее! — взмолилась Марина. — Вы обязаны! Вы обещали!

Антон трогал ледяное запястье дочери. Как долго он находился в отключке, в зазеркалье Пиковой Дамы? Под ботинком хрустнули часы. Антон, трепеща от страха, подобрал их. Таймер продолжал вести отсчет.

Три пятьдесят. Почти четыре минуты Аня была мертва.

— Господи! Что же делать! — Марина прижалась губами к сухим губам дочери, пыталась вдохнуть в легкие кислород.

— Отойдите. — Смирнов приложил утюжковые электроды дефибриллятора к Аниной голой груди.

Разряд! Тело дрогнуло.

— Сразу семьсот нужно!

Электрический импульс прошил грудную клетку. Аня содрогнулась, кардиограмма на дисплее и на бумажной ленте чиркнула робкой зазубринкой.

— Еще раз! — заревел Смирнов, брызгая кровью из десен.

Аня закричала, резко распахнув глаза… больше не черные, а небесно-голубые, как у папы. Частые пики на мониторе дефибриллятора означали жизнь.

Смирнов выронил электроды и ошалело улыбался, глядя на девочку.

Чтобы не упасть, Антон уперся ладонями в стол. Марина усыпала личико дочери поцелуями. Антон впервые слышал, чтобы она молилась.

51

Смирнов проводил Рюминых до лифта. Антон нес на руках дочь. Анечка спала, прижав к чумазой щеке кулак.

— Идите, — сказал Смирнов, нажимая кнопку вызова. — Идите, поднимайтесь наверх и ни с кем не разговаривайте. Забудьте скорее эту историю, и меня забудьте.

— А ты? — Антон выглядел ужасно. Но глаза, утонувшие в черных гротах, сверкали надеждой, красивейшей из жемчужин.

— А мне нужно закончить.

— Это еще не конец? — спросила Марина, прижимаясь к мужу и дочери.

— Практически конец. — Смирнов облизал осколки зубов. Боли он не ощущал.

— Иначе никак нельзя?

— Нет. Если не поставить точку — она вернется.

Антон медленно кивнул:

— Спасибо тебе.

Смирнов одарил спящую девочку нежной улыбкой.

— Берегите малышку. Она действительно ангел.

* * *

…Он раскладывал перед собой фотографию в треснувшей раме, мел и потрепанную книгу, когда появилась крыса. Лампы поморгали, зарычали утробно замшелые трубы. Крыса взобралась на примятый металлический шкафчик. Крупная особь с острой мордой и кривыми сточенными зубами. Седая шерсть торчала на загривке, вдоль туловища шли двумя рядами маслянисто-блестящие морщинистые соски. Крыса вперила в человека ненавидящие черные глаза.

— Тебе подходит этот наряд, — ухмыльнулся Смирнов. — Сидит как влитой.

Он взял мел и начертил на полу древний символ. Треугольник и круг, еще один треугольник. Крыса била по металлу лысым розовым хвостом.

Смирнов раскрыл книгу.

— Дай мне минуту, — попросил он.

Крыса стекла по дверцам гнусной серой соплей. Смирнов поглядел на фотографию маленького мушкетера.

— Скоро мы поиграем вместе, сынок.

Он положил на колени книгу и, сидя среди мусора, поддонов и ящиков, принялся читать. Закончив, он чиркнул спичкой и наблюдал, как пламя пожирает книгу. В мире стало меньше на один экземпляр треклятого «Плача Ирода».

— Я готов, — сообщил Смирнов подкрадывающемуся грызуну. — Добро пожаловать, сволочь.

Смирнов распахнул окантованный красным рот и приглашающе распростер руки, словно для объятий. Крысу вывернуло наизнанку потоком зеленой рвоты. Она завалилась на бок, лапы дергались в конвульсиях. Волна смрада устремилась к Смирнову, обрушилась нечестивой волной. Муха проникла в рот, и кафель отразил закричавшего человека: меж его зубов эластично втянулись бугристые грязные ноги и подол черного платья. Пиковая Дама просочилась в тело полностью.

Смирнов сглотнул.

Кровожадный демон был внутри, обустраивал гнездо, поглощал его эмоции и воспоминания. Он чувствовал себя библиотекой, в которой хозяйничают варвары. Рвут и оскверняют книги, поливают страницы мочой, крушат стеллажи. Скоро не останется ничего, кроме полого логова из крови и плоти.

Смирнов подобрал фотографию и похромал в коридор. Его сознание пребывало внутри капсулы, огромного яйца Нострадамуса. Зеркала повсюду, и разъяренная демоническая сущность ползает по вогнутым стенам, задувая разум, как свечу.

Смирнов изначально планировал сделать себе укол и безболезненно умереть, но в подвале было до черта крыс, чтобы Пиковая Дама, пристрастившаяся к прелестям физического мира, могла прыгать из оболочки в оболочку. Одержимая крыса покинет больницу, отыщет нового несчастного ребенка и передаст ему паразита.

«Нет уж», — прохрипел Смирнов.

Он прижал к груди фотографию, подумал, что не помнит, как звали сына, через минуту забыл, кто вообще этот мальчик в шляпе с пером, и выронил снимок. Стекло разбилось вдребезги. Смирнов качался, врезаясь в кафель. Плитка отражала безобразно худую высокую женщину, бредущую под потрескивающими лампами.

Смирнов потерял свое имя. Потерял прошлое и речь, но помнил океан, парящих альбатросов, голубые скалы и теплый бриз. Вдоль берега кто-то шел навстречу… кто-то очень важный…

Створки лифта отворились.

Пиковая Дама направила ноги Смирнова к кабине. Удивленно дернула его бровью, бровью своей послушной куклы.

В лифте стоял человек. Костюм идеально подогнан под фигуру и тщательно выглажен, рубашка накрахмалена, бордовый галстук поблескивает бриллиантовым зажимом. На человеке была кроличья маска. Длинные уши касались потолка. В проплешинах виднелось папье-маше. Раскосые отверстия зияли не спереди, как положено, а по бокам маски. Но человек прекрасно видел.

Он видел все.

Смирнов не шелохнулся, но в металлических панелях кабины отразились задергавшиеся панически щупальца.

Пиковая Дама недоверчиво скалила сломанные зубы своей мясной куклы.

Существо за маской зайца смотрело с откровенным любопытством. Оно считало, что изучило людей достаточно хорошо. Их жадность, мелочность, их трусость и неумение жертвовать собой. Оно презирало людей и имело на то все основания.

Но этот странный бородач совершил бесовский ритуал и попросил у тьмы не денег, не славы, не здоровья, как прочие. Он вызвал существо в заячьей маске с единственной целью: умереть. Он жаждал полного и безвозвратного разрушения — и не собирался прикрываться теми, кто любит его.

Глупые, глупые люди.

Существо в заячьей маске почувствовало: внутри мужчины сидел кто-то еще — кто-то не из материального мира, злобный, мстительный, жалкий, похожий на мыслящий рак. Но существу некогда было разбираться: его уже звали и ждали в другом месте.

Пиковая Дама завизжала беззвучно, кафель и серебристые пластины отразили ошеломленное лицо, кипящие черной жижей провалы глазниц.

Существо, хоронящееся под облезлой заячьей личиной, шагнуло к ней, обхватило дымящимися руками за горло и посмотрело в глаза. Две твари — одна старая, вторая поистине древняя — переглянулись. Маска откинулась — и зубы разодрали глотку Юры Смирнова, а потом принялись за Пиковую Даму.

52

Новый день наступил — погожий и ясный. Тучи сгинули, солнце озарило стройки, и тьма поспешила спрятаться в недрах многоэтажных каркасов. Деловито пыхтела бетономешалка. Собаки тявкали на пустыре, а их хозяева потягивались, улыбаясь весне.

День перетек в вечер — такой же спокойный, такой же теплый.

Даже гостиная Рюминых сегодня не казалась угрюмой. Разбитое зеркало пропало с комода, и кое-какой антиквариат тоже. Комната стала просторнее и светлее.

Катя сидела на тахте, как в тот роковой вечер, когда она поведала друзьям про мальчика, покончившего с собой. Закрыв на мгновение глаза, она увидела Чижика с камерой, бренчащего на гитаре Матвея. Полтора месяца прошло, а казалось — что годы.

За круглым, наверное дорогостоящим, столом собрались гости. Антон откупоривал шампанское и взахлеб спорил с коллегой. Этот коллега, то ли Глебыч, то ли Геннадич, был симпатичным широкоплечим мужчиной, холостяком, и Катя улыбалась ему, нарочито громко смеялась над плоскими шутками, накручивала локон на пальчик. То ли Глебыч, то ли Геннадич забавно краснел и перекладывал салфетку с места на место. Интересно, Антон заревнует? Или в новообретенном счастье он забыл все то, что было между ним и Катей? Да почти и не было ничего, но ведь он прокручивал в голове возможности, варианты…

— Ой, простите. — Катя выронила вилку, полезла под стол, опершись о напряженное бедро Глебыча-Геннадича. Смахнула пылинку с его колена, стрельнула глазами.

Марина принесла роскошный торт. Аня, в новом платье, с новой прической, сидела возле Кати. Рюмины рассказали, что в ночь бури, на техническом этаже больницы, Аня умерла. Ее сердце остановилось на четыре минуты и вновь завелось. А чудовище было изгнано. И зеркала стали просто зеркалами, послушными и льстивыми.

Юрий Смирнов, Анин спаситель, не пережил ту ночь. Его труп обнаружили дежурные медсестры в кабине больничного лифта. Бывший терапевт скончался от обширного кровоизлияния. Рюмины оплатили похороны и опустили в гроб фотографию мальчика со шпагой.

— Я сейчас лопну, — пожаловалась Аня.

Пожилая родственница заохала, что девочка тоньше прутика и надо больше есть. Катя успевала и строить Глебычу-Геннадичу глазки, наслаждаясь его смущением, и разливать кипяток по чашкам. В пузатом чайнике отразилась Аня, немного уставшая от праздничной суеты, но довольная.

Антон зажег свечи — тринадцать штук, — Аня привстала и задула их все. Гости зааплодировали.

— Ну. — Катя толкнула именинницу локтем. — Что загадала?

— Не скажу. Не сбудется.

— Кто режет торт? — спросила Марина.

— Давай я! — Аня взяла нож.

Лезвие вошло в кремовый бок, рассекло пополам розочку. Марина сглотнула окислившуюся слюну. Вид Ани, держащей в руке нож, навевал нехорошие мысли. В лезвии мелькнули напряженные Катины глаза. Она извинилась и встала из-за стола. Протиснулась в коридор.

— Все нормально? — спросил Антон.

— Все прекрасно.

Рюмины заменили межкомнатную дверь, чтобы ничто не напоминало о страшном марте. Но как выбросить из памяти образ дыры в дверном полотне и черного хищного глаза, вперившегося в жертву? По этому коридору Катя улепетывала от одержимой Аньки. На руке остался тонкий белый шрам от ножа.

Катя направилась в ванную. Зашумевший кран приглушил трель звонка и голоса снаружи.

Она заглянула в зеркало и улыбнулась картинно. Перед внутренним взором снова всплыли лица друзей. Чижик смеялся, Матвей взъерошивал золотистые волосы. Улыбка потухла. Катя смотрела в зеркало долгим печальным взглядом.

Катя смотрела из зеркала, соболезнуя невозместимой утрате.

53

Антон поцеловал Марину в уголок рта, она улыбнулась и погладила его по гладковыбритой щеке. Он стер с ее подбородка заварной крем, облизал палец.

— А ты — сладкая.

— Есть такое.

В дверь снова позвонили.

— Я открою, — сказал Антон.

Насвистывая, он двинулся в коридор. Дружный смех гостей заглушал шум воды в ванной и шелест ветвей по карнизу.

Все это — именинный торт, чертова дюжина свечей, дочь, повзрослевшая на год, — состоялось благодаря странному дядьке по имени Юра Смирнов. Антон не знал, что именно произошло на техническом этаже больницы после их ухода. Но, кажется, Смирнов перехитрил демоническую бестию. Пожертвовал собой, чтобы она сгинула в зазеркалье.

«Спасибо, дружище», — подумал Антон, отпирая дверь.

Хотелось невозможного: обнаружить за порогом живого и здорового Экзорциста, но этого, конечно, не случилось. В подъезде переминалась с ноги на ногу худощавая субтильная девушка, ровесница Кати. Перед собой она бережно держала пластиковую клетку.

— Квартира Рюминых?

— Точно по адресу.

— Я — волонтер из питомника. Вы просили доставить…

— Котенка. Все верно.

Из гостиной грянул раскатистый хохот Глебыча и звонкий смех Ани.

— Празднуете?

— У дочери день рождения. Тринадцать лет.

— Так это — подарок, — кивнула девушка.

Антон взял клетку. За прутьями тоненько попискивал пепельный котенок. Головастик с толстым брюшком. Смотрел испуганными наивными глазами.

— Какой хорошенький, — растаял Антон.

— Надеюсь, дочурке понравится.

— Не сомневайтесь.

Волонтер протянула бумагу и ручку для подписи. Улыбка испарилась с губ Антона. Он перехватил мгновенно похолодевшей рукой запястье девушки. На ее мизинце сверкало красным камушком дешевое колечко. Магнитило взор. В гранях что-то темнело, как муха, застрявшая в янтаре.

— Отпустите! — возмутилась волонтер. — С ума сошли?

— Откуда оно у тебя? — прошептал изумленный Антон. По спине катился пот, рубашка промокла моментально.

— Не ваше дело! — Девушка пыталась выдернуть руку.

— Откуда кольцо? — требовал Антон, забыв обо всем.

— Мне подарили…

Пальцы разжались. Девушка отшатнулась, гневно плеснула синими глазами.

— Кто подарил?

— Мужчина… — Она насупилась. — Какое вам, собственно, дело?

— Выкиньте его, — сказал Антон резко. Посмотрел на бумаги. Возле логотипа с улыбающейся собакой кто-то вывел красной пастой слово «предвестники». Леденея, Антон чиркнул автограф внизу и вернул документ девушке. — Выбросите кольцо. Пожалуйста.

Она фыркнула и быстро зашагала к лифту. В подъезде завывал, рокотал ветер.

— Пап, кто там? — крикнула Аня.

Марина появилась в коридоре.

— Доставили?

— А? Да… — Антон отдал Марине клетку.

— Все в порядке, Тош?

— Конечно. — Он улыбнулся фальшиво. — Голова закружилась от шампанского.

Марина чмокнула его в щеку и пошла обратно к гостям.

— Солнышко, у нас еще один подарок для тебя.

Слушая, как охает обрадованная дочь, как щебечет она, знакомясь с котенком, Антон вышел в спальню. Он посмотрел недоверчиво на кровь, на сумерки за окном, потом повернулся и оглядел трюмо.

— Все в порядке, — тихо сказал отражению.

Поднял руку, чтобы побледневший человек в зеркале повторил его жест. И тот повторил, конечно, пускай и с едва заметной заминкой.

Зазеркалье

1

Кладбищенская земля вспучилась, и сквозь дерн продралась выгнившая до костей рука. Щелкнула пальцами как кастаньетами. Мертвец откапывался, орудуя конечностями: показалась высохшая трухлявая морда. В наушниках зарычало, заскрипели зубы.

Артем Краснов вскинул помповую винтовку, прицелился. Зомби уже тащился к нему, разевая страшную пасть. Второй мертвяк пер из-за скособоченных замшелых крестов. Два патрона… шансы минимальные… метить точно в голову.

Артем выстрелил — башка мертвеца разлетелась на куски переспелой дыней. Вторая пуля угодила в надгробие, отколов кусок. Плотоядный зомби взвыл и ускорился, атакуя…

— А тебе не рановато в это играть? — поинтересовалась Оля, отлипая от учебника.

— Не рановато, — пробурчал Артем, тыча пальцем в дисплей, уводя персонажа от когтей и клыков.

Но зомби оказался проворнее, а обойма опустела. Ни ножа, ни гранат. Черная пасть заслонила экран, тут же окрасившийся пиксельной кровью. GAME OVER — помигала роковая надпись.

— Чего ты лезешь, — запыхтел недовольно Артем, подразумевая настырную старшую сестру, а не бродячих мертвецов. — Продул из-за тебя.

— А не надо зевать, — ухмыльнулась Оля.

Артем отвернулся к окну. Теперь все заново проходить с начала уровня! Вот же зануда…

Синий «ауди» Красновых полз по-черепашьи вдоль аллеи. На Пушкинской «жигуль» чмокнул в зад шикарный джип — прямо как в бородатых анекдотах. Поток автомобилей огибал место ДТП. Красновы застряли в заторе.

— Кажется, это надолго, — поникла Татьяна Краснова. Раздраженно застучала по рулевому колесу. За десять минут они приблизились к перекрестку метров на двадцать. — Ох, как же не вовремя.

— Нельзя попасть в пробку вовремя, — изрекла философски Оля.

Асфальт был мокрым после дождя. В лужах отражалось сизое сентябрьское небо, кроны тополей и голубиные стаи. Радиодиджей бодро поздравлял с днем рождения слушательницу из Тмутаракани. При мысли о количестве работы, о сердитом орущем шефе и подгорающих сроках мозг Татьяны вскипал. На заднем сиденье дети обменивались любезностями. Восьмилетний Артем дерзил сестре. Не было сил делать ему замечание. К тому же Оля сама задирала младшего, вечно напрашивалась. Татьяну беспокоило холодное, почти враждебное отношение Оли к брату.

— …Специально для вас в эфире группа «Алиса»…

Костя Кинчев запел про веретено.

Татьяна вдруг вспомнила, что сегодня отцу Артема исполняется сорок. Написать, что ли, в социальных сетях, поздравить?

«Обойдется», — подумала Татьяна, уперев локти в руль.

На свежих фотографиях бывший муженек позировал в Праге с блондинистой длинноногой пассией. А Татьяна даже по парку пройтись не могла… мороженого поесть. Долбаный график, Темка, Оля…

Впереди водитель «опеля» вышел из салона и кричал на водителя «мазды».

— Какие все нервные, — прокомментировала Оля.

Материал из учебника никак не усваивался. Оля трижды перечитала про электрическое поле заряженных неподвижных тел, но попыткам вызубрить, чему равен заряд электрона, мешал настойчивый образ чудовища Франкенштейна. Недавно она залпом проглотила книгу Мэри Шелли и скачала несколько экранизаций: старую, черно-белую, со стильной и эффектной Невестой, и ту, где снялся Дэниэл Рэдклифф. Въедливая физичка будет спрашивать про тела с отрицательным зарядом, а у Оли Красновой в мыслях шитое-перешитое тело монстра и Виктор Франкенштейн в своей лаборатории.

Два комичных дядьки — долговязый и коротышка — спорили на улице, активно жестикулируя. Между машинами лавировала смуглая нищенка, хлопала по стеклам, безмолвно выпрашивая деньги. На груди — картонка с кривыми буквами: «Помогите глухонемой. Голодная». Если автомобили сигналили, чуткая нищенка отбегала к тротуару.

— Сейчас поедем, — утешала мама саму себя. — Сейчас, сейчас…

Развалившись на заднем сиденье, Артем наблюдал за симпатичной брюнеткой, стоящей у ювелирного магазина. Одетая по-летнему, она держала под мышкой хитро выстриженную карманную собачонку. Песик тявкал истерично.

«Ну чего ты, — мысленно обратился Артем к животному. — Не сердись».

Песик брызгал слюной и готов был взорваться от бурлящих эмоций. Бум! — как воздушный шарик. Брюнетка зашла в магазин, отчитывая питомца. И мужики закончили спор полюбовно, без наметившейся было драки.

«Скукотища», — вздохнул Артем.

— Бляха-муха, — процедила Татьяна, сверившись с часами. Девять сорок. На полчаса больше, чем надо бы.

— Ты ругаешься? — спросил Артем.

— Нет…

— А что такое «бляха-муха»?

— Это муха на пряжке ремня.

Автомобиль впереди тронулся и опять застопорился. На заднем стекле красовалась наклейка: «Чего надо?»

«Шоколада и выспаться», — подумала угрюмо Татьяна.

Она вспомнила, как познакомилась с первым мужем. В Москве, где они оба были проездом и оба заблудились в метро. Цепь совпадений, благодаря которой позади сидела Оля.

Молодая Татьяна разглядывала узоры на стене Краснопресненской станции. Подошедший парень сказал, что это аммонит, вымерший головоногий моллюск. А вон там, в красном известняке, гастроподы и губки и наутилоидеи, похожие на космические ракеты. От окаменелостей метрополитена он переключился на комплименты.

Это была настоящая любовь, как в голливудском кино. Через год Татьяна носила в животе Олю. Через восемнадцать лет изнывала в пробке, чувствуя себя аммонитом, зацементированным в стене. Нет выхода…

Костю, Олиного папу, убил инсульт — Оля была крохой и не запомнила его. Знала по рассказам и фотографиям. В десятом году Татьяна встретила мужчину, ставшего вторым супругом, и, как выяснилось много позже, он в подметки не годился Косте. Завидный жених, при деньгах, душа компании, он оказался чертовски жадным, напропалую гулящим и эгоистичным, и Татьяна очень надеялась, что сын не унаследует ни одного из отцовских качеств. Мать утешало большое сердце Артема и умение сострадать. Полная противоположность папаше, слава богу. В Оле, например, сострадание было будто бы атрофировано.

Грязная пятерня шлепнула по стеклу, вклинилась в поток мыслей. Оля вздрогнула от неожиданности. Остроносая золотозубая нищенка помахала картонкой.

— Не давай ей ничего, — сказала Оля грубо.

Татьяна притворилась, что не видит попрошайку. Оля потупилась в учебник, а вновь покосившись налево, обнаружила, что глухонемая так и стоит снаружи, пялясь на пассажиров. Оттопыренная верхняя губа поросла жесткими черными волосками, во рту блестели коронки. Сдала бы богатство в ломбард и поела…

«Чего?» — мимикой спросила опешившая Оля.

Попрошайка продемонстрировала дулю и утопала к соседним машинам.

— Нет, вы видели? — возмутилась Оля.

— Надо было дать ей денег, — сказал Артем, запуская игру. — Классно она тебе фигу скрутила.

— Ах ты ж вонючка. — Оля забарабанила пальцем по экрану, и герой игры выпустил очередь в молоко.

— Что ты наделала! — заголосил Артем. — Все патроны истратила! Мам!

Татьяна витала мысленно в мире законсервированных аммонитов, боготворимых первым мужем, биологом. Папа Темы любил только себя.

— Не шумите, — попросила она, трогая пульсирующую жилку на виске.

Артем толкнул Олю, та ответила взаимностью.

— Мам, она меня вонючкой обозвала.

— У меня контрольная на носу, — парировала Оля, — а он мешает!

— Бляха с мухой у тебя на носу!

— Угомони своего сына.

— Угомонитесь оба, — взмолилась Татьяна.

— Я не обязана с ним нянчиться так-то.

— Оль… ты же взрослая…

Автомобили поволоклись вперед, забрызгивая дождевой водой бордюр. Красновы подползли к перекрестку.

— Я взрослая, когда тебе выгодно, — бросила Оля сердито.

И была права. Не Татьяна ли накануне запретила ей идти в поход с ночевкой: мала еще, мол.

— Определилась бы, — негодовала Оля.

С «ауди» поравнялась белая «Волга». Симпатичный парень на заднем сиденье поймал взгляд Оли и подмигнул. Она состроила безразличную гримасу. Вперилась в книгу.

«Укрепим металлический шар на стержне электрометра и зарядим от эбонитовой палочки»…

«И оживим чудовище Франкенштейна», — закончила Оля.

Тайком посмотрела в окно. Парень улыбался ей и показывал жестом: позвони мне.

— Ага, размечтался, — буркнула Оля.

До недавнего времени она считала себя уродиной: слишком тощей, с проблемной кожей, плоская, не то что отрастившие буфера подружки. Ухаживания мальчиков были ей непривычны, странны, хотя она частенько ловила на себе взгляды ровесников. Она училась принимать отражение в зеркале и находить плюсы в своей внешности. И мечтала о пластической хирургии.

Мама вот действительно красотка. Особенно когда не бесит дочь нравоучениями.

Парень в «Волге» рассмеялся. Оля обернулась, и брат не успел убрать пальцы, которыми он ставил ей рожки.

— Ну, гном!

— Я не гном!

— Самый противный на свете гном! — Оля вырвала у Артема планшет. Он не остался в долгу — выбил учебник из ее рук.

— Так, мне это надоело. — Татьяна, не притормаживая, сунула руку между кресел, чтобы разнять детей. Ветер окропил ветровое стекло моросью. Лицо парня в белой «Волге» вытянулось удивленно: он таращился на перекресток.

— Эй! — закричала «глухонемая», приставляя ко лбу кисть козырьком. — Эй, стойте!

Красновы посмотрели одновременно направо. По наклонной дороге мчался красный грузовик. Хищно сверкала решетка радиатора, из-под кузова валил дым. Бородатый водитель вопил, высунувшись в окно:

— Тормоза! Тормоза отказали! С дороги!

Артем заслонился учебником сестры. Оля прикусила губу.

Татьяна подумала о бедных аммонитах в мраморизованном известняке станции «Краснопресненская». О том, что минуту назад отцепила ремень безопасности, но Оля и Темка перекрещены ремнями, слава Всевышнему.

Заскулило железо. Грузовик врезался в «ауди», сминая автомобиль и сидящую за рулем женщину.

Дети так и не закричали.

2

Среди венков грелись пятнистые прикормленные коты. Почему-то это особенно запомнилось Артему: блохастые котики, вычесывающие шерстку в большом и гулком церемониальном зале.

Здание, выложенное внутри гранитом, называлось крематорий. А то, что собирались сделать с его мамой, называлось кремацией. Он подумал о заварном креме — и удивился, с какой стати маму обмазывать кремом? Это же глупо и мерзко… Но Оля сказала: маму сожгут. Поразмыслив, Артем решил, что сжигание — самый надежный способ не превратиться в зомби. В больнице, куда их доставили после аварии, Артему приснился мертвец, прячущийся под койкой. Он пихался сквозь неудобный матрас и ждал, пока медсестры уйдут из палаты. Чтобы выбраться ночью и полакомиться нежным мяском…

Женщины в траурных одеждах, с поникшими гвоздиками, обтекали Артема. Изредка кто-то останавливался, клал руку на плечо, говорил вкрадчиво. В эти дни взрослые часто заговаривали с ним о Боге, о том, что есть рай на небе — некое хорошее и солнечное место — и мама теперь там, с ангелами.

Артем знал про похороны то, что на них принято плакать. Оля плакала, например. Тихо плакала, сильно зажмуриваясь. И он все пытался выжать слезинку, боялся прослыть грубияном. Но слезы как-то не приходили. Иссяк поток, обычно готовый литься по любой мелочи. Не получалось понять, как это: мамы больше нет. Ну ладно, сегодня нет. Но позже она придет. Умерла — это ясно, но… умерла насовсем?.. И никогда… совсем никогда не поцелует Артема?..

Нет, это было решительно невозможно постичь: как собственную смерть или бесконечность Вселенной.

* * *

— Примите наши соболезнования… — Толстое рыхлое лицо наплыло и чмокнуло в щеку.

Захотелось вытереться рукавом. Оля отупело наблюдала за втекающей в крематорий процессией. Мамины коллеги, соседки, друзья… Папаша Артема написал, что не сможет приехать. Конечно, в Чехии есть дела поважнее, чем похороны бывшей жены. Лапать новую пассию, например. Подумаешь, сын остался без матери! Делов-то.

— Танюша теперь с твоим папой воссоединилась, — пропищала какая-то хромоногая старушенция.

Оля кивала, кивала, кивала чугунной головой.

Отчим сказал в письме, что все устроит, позвонит, кому надо. Это кому же, интересно? Господу Богу?

Оля кричала истошно в больнице, когда догадалась наконец, почему врачи отводят взор и игнорируют вопросы о маме. Осиротевшая Оля билась в припадке и надеялась, что сердце выскочит и она освободится от страшного морока, распирающего грудную клетку. В крематории, наглотавшаяся успокоительных, она будто опустела, иссохла, стала прозрачной и легкой — ветром сдует… Чужие губы чмокали в щеки, мазали слюной.

Гроб, обитый багровой тканью, стоял на каменном возвышении. Крышка приколочена гвоздями, — значит, работники морга не сумели восстановить внешность покойной. Не загримировали, как надо. И она страшная внутри — сломанная страшная кукла.

Оля прижала к губам руку, холодную и дрожащую.

Артем был одет в тот же костюм, в котором был на линейке первого сентября. Мама тогда зашивалась на работе, и брата сопровождала Оля. Они поссорились из-за какой-то ерунды. Как обычно. Не знали, наивные, что их будущее, целиком зависящее от мамы, разрушится в одночасье по вине… даже виновных не найти…

Просто в красном грузовике не сработали тормоза.

«Мамуль», — всхлипнула Оля, глядя на багровый короб.

Артем думал, под гробом будет хворост для костра. Но ничего подобного не наблюдалось. Люди подходили к возвышению, устилали цветами крышку. Пышнотелая женщина в строгом костюме читала с бумажки:

— Мы запомним Татьяну добрым и радостным человеком. Заботливой матерью, воспитавшей двух прекрасных детей. И пускай она ушла в лучший из миров — ее любовь останется согревать наши души.

Толпа вытолкнула Артема к постаменту. У стоящей рядом Оли слезы струились по щекам. Артем старался не мигать, чтобы глаза увлажнились, он испугался вдруг, что, если не заплачет, его сунут в гроб и сожгут.

— Любимые не умирают. Не плачьте уходящим вслед. Ведь это только свечи тают — сердца не угасают, нет…

Артем взмок от усердия, глаза пекло. Но не было чертовых слез, потому что все это казалось какой-то досадной и очень скучной игрой, а мама вот-вот вернется, она просто задержалась на работе. Постоянно с ней так. И надо потерпеть…

* * *

Женщина декламировала голосом опытного чтеца:

— Не проклинайте, не вините вы никого и ничего. Любимые парят как птицы, и им спокойно и легко.

— Плевать ему на детей, — сказала полушепотом тетка средних лет.

Оля сощурилась на гроб, напрягла слух.

— За границу укатил — тоже мне, отец! На Артема плевать…

— И как живут они такие? — возмутилась другая тетка.

— Припеваючи живут. Кобели!

— …Любимые не покидают. Они навеки будут в нас, оберегая, согревая, день ото дня, из часа в час…

В голове Оли клубилась розовая пелена. Колени подгибались.

— Бедные… куда их теперь?

— В какой-то интернат отправят вроде.

Оля не вытерпела, обернулась и хлестнула сплетниц ненавидящим взглядом. Хотелось ногтями впиться в напудренные физиономии. Сплетницы стушевались, попятились.

«Коровы, — процедила Оля мысленно. — Нет: гадюки».

— …Любимые не исчезают. Они живут во мне, в тебе, весной природой расцветают и звездами горят во мгле…

Под волосами засвербела рана. Вспотела забинтованная рука. Врач сказал, они с братом родились в рубашке. Оля отделалась рассеченным скальпом и вывихом, брат вовсе не пострадал. Словно мама взяла весь удар на себя, нейтрализовала остальной вред.

Зажужжал механизм — и гроб стал под духовую музыку проваливаться в образовавшуюся выемку. Платформа увозила его вниз. Железные створки сомкнулись.

— Прощай, Танюша, — сказал кто-то.

Оля повернулась к брату, но место справа опустело.

* * *

Артем спускался по ступенькам под моргающей лампочкой. Уходил в недра здания, за проводником — полосатой кошкой. Притворяться надоело. Лучше уж получить от мамы знатную трепку, чем торчать в унылой шушукающейся толпе. К тому же он проголодался, а больничная еда была пресной и противной. Булочки с котлетами, фу! Когда мама вернется, он затребует бисквитный торт. Два бисквитных торта! И пиццу…

Ступеньки привели в просторную комнату с мощными зарешеченными лампами. Здесь пахло лекарствами, машинным маслом и хлоркой. Гудел механизм, и что-то заставило Артема затаиться у подножия лестницы. Кошка прошлась вальяжно к единственному обитателю подвала: худому старику во фланелевой рубашке. Старик ругнулся на животину. Он был лысым, мясистый нос — картошкой. В кулаке — крюк, который совсем не понравился Артему. Вспомнилась страшилка про маньяка с крюком вместо руки, которую старший брат Димки Малахова рассказывал оцепеневшим детям.

Старик не видел Артема. Помогая себе крюком, он вытащил из ниши гроб — точную копию того, что стоял на постаменте. Ловко затянул на погрузчик.

«Это тот же самый гроб, — догадался мальчик. — Его спустили сверху».

Старик встал на подножку погрузчика, и транспорт лихо покатил в арочный проем.

«Гроб на колесиках», — подумал Артем, кидаясь за стариком.

Кошка вылизывала на полу лапку.

Артем очутился в туннеле с голыми бетонными стенами и волглым потолком. Потрескивали флуоресцентные трубки. Безобразная тень старика волочилась по бетону. Он ехал на погрузчике, будто на передвижном гробу уезжал во чрево крематория.

«Настоящее подземелье! — удивился Артем. — Как во „Властелине колец“!»

Он семенил за стариком, думая о сестре, что она, наверное, ищет его. Ничего, пускай ищет. Будет знать, как разыгрывать с расфуфыренными тетками глупый спектакль про погибшую маму.

Туннель сделал виток, и запыхавшийся Артем подкрался к входу в большое, гудящее как пчелиный улей помещение, похожее на цех. Там были печи — в печах трепетало пламя.

«Вот где они кремируют трупы», — осенило Артема.

Любопытство впихнуло за порог: он встал у стены, наблюдая с открытым ртом. Погрузчик приподнялся на суставчатых крестовинах вровень с конвейером. Старик деловито подцепил гроб крюком и закинул на бегущую ленту.

Артем различил щиток с кнопками, надписи: «Крематора», «Питание включено», «Стоп» и «Старт», «Плотность дыма» и «Отсос».

«Стоп… — подумал он, завороженно подходя к старику. — Погодите, стоп!»

На электронном табло мигали цифры, колыхалась стрелка, как на спидометре «ауди». Мамину машину было немного жаль, но у мамы хорошая работа — она купит новую…

Гроб горел в кирпичном жерле. Огонь шелестя поедал обшивку, и дерево занималось вертлявыми оранжевыми языками.

«Мама», — засветилось на панели в голове Артема.

Он понял.

Он закричал:

— Стойте! Там моя мама внутри!

Слезы хлынули потоком.

— Ты кто? — всполошился старик. — Малыш, тебе нельзя тут быть!

— Мама, мама, мама, — повторял Артем.

— Сыночек… — донеслось из печи. Тихий, еле слышный шепот.

— Я тут!

— Артем, помоги…

— Я сейчас, сейчас!

Старик обхватил Артема мозолистой ладонью.

— Хорош, пацан, прекрати!

Артем брыкался, царапался и визжал.

Словно отвечая на крик, крышка гроба откинулась — и мама выпрямилась в жарком жерле.

— Артем! Спаси меня!

Ее волосы пылали, лицо пузырилось, как яичница на сковородке. Кожа трескалась, и прозрачная жидкость стекала, быстро испаряясь и шипя. Мама выпростала к Артему обуглившиеся дымящиеся руки.

— Сын!!!

* * *

Артем проснулся, хватая ртом воздух. Видя внутри головы то, что было на самом деле: туннель, старика с крюком и печь, в которую забросили гроб. А еще то, чего не было, что явилось во сне: воскресшую на мгновения маму, ее закипающие глаза и чернеющие губы.

3

Конец сентября обозначился паскудными дождями. Капли стучали по подоконнику. Оплакивали жизнь Красновых.

Пока Оля впускала гостя, гренки сгорели. Кухарка из нее была отвратительная. При мысли о маминой стряпне, оладушках, бисквитах и яблочных запеканках, в горле запершило. Она старалась не плакать при брате, запиралась в ванной и включала воду.

Ей, взрослой, семнадцатилетней, было тяжело до безумия — что говорить про второклашку?

Во сне Артем стонал и причитал. Он похудел за две недели, отказывался от еды. Впрочем, с кулинарными талантами Оли его можно было понять…

Когда мама спрашивала маленького Темку, хочет ли он есть, Тема переадресовывал вопрос обратно, пищал:

— А ты хосес есть?

Мама уже ничего не хотела. Превратилась в пепел…

И Оле пора подумать о своей судьбе. О брате позаботится его жлоб-папаша.

Артем загружал в сумку любимые комиксы: про Бэтмена, Аквамэна и Людей Икс. Оля обогнула чемоданы, ладошкой разогнала дым.

— Заходите, — крикнула она, высыпая сухари в мусорное ведро.

Гость — рослый светловолосый мужчина лет тридцати пяти — закашлял.

— Сейчас проветрю. — Оля отворила форточку, и запах мокрого асфальта и сырой земли вполз на кухню. — Вы…

— Игорь. Игорь Сергеевич Маслов.

— Из интерната, да?

— Так точно. Отныне буду вашим классным руководителем. Как у вас с историей?

— Лучше, чем с готовкой. — Оля бросила сковороду в мойку.

— Я… соболезную вашей утрате.

Сколько таких же фраз слышала Оля за последние дни! Но слова визитера прозвучали по-особенному: может, дело во взгляде — открытом и доверительном. Оля размяла руку. О вывихе напоминал легкий дискомфорт, если она проворачивала кисть.

— Вы нас забираете? — спросила Оля настороженно. — Прямо сейчас?

— Я за этим и приехал. Автомобиль ждет во дворе.

Видимо, на лице Оли было написано смятение, желание хвататься за стены и дверные косяки. Игорь Сергеевич мягко сказал:

— Не волнуйтесь, это приличное и весьма достойное место. Мне звонил ваш отец…

— Отец Артема, — уточнила Оля. — Мой папа умер давно. А отчим не приехал на похороны.

— Понимаю. Простите. В любом случае, я пообещал проконтролировать процесс вашей адаптации в новом учебном заведении.

Оля подумала, что, отзвонившись, папаша Темы снял с плеч груз ответственности. Это так свойственно мерзавцам: заботиться о собственном душевном комфорте прежде всего.

— Юристы объяснили вам? Формально вы не являетесь круглыми сиротами. И ваше пребывание в школе — временная мера, пока отец Артема не заберет вас к себе.

Оля скептически хохотнула. Игорь Сергеевич предпочел не заметить ее реакцию. Кажется, он, посторонний человек, отлично понимал цену подобных заверений.

— Квартира, — продолжал учитель, — закреплена за вами, как за наследниками первой очереди. Став совершеннолетней…

— В апреле, — вставила Оля.

— Да, в апреле вы вступите в полноправное владение жилым помещением. Но до того…

— Добро пожаловать в Хогвартс, — прошептала Оля, отворачиваясь.

4

«Мазда» Игоря Сергеевича скользила по объездной трассе, и город остался позади. Растаяли в мороси окраинные высотки, а по бокам от дороги встал стеной хвойный лес. Пейзаж, сшитый из разноцветных лоскутьев, как чудовище Франкенштейна — из частей мертвых тел. Желтый — цвет увядших листьев. Зеленый — сосен и могучих елей, серый — цвет мокрого асфальта и пасмурного неба.

Оля терзала ногтями сумочку. Ощущение было такое, будто пуповина, связующая с домом, натянулась до предела и вот-вот порвется. А сама она дрейфует в океане на отколовшейся льдине: берег далеко — не доплыть, не допрыгнуть.

— Темин папаша оплатил нашу учебу в лесу? — Она не собиралась говорить это вслух, но сказала.

Артем боязливо покосился на вековые стволы. В руках он теребил серебряный кулон — ангелочка. Украшение было на маме, когда автомобиль катил к перекрестку и к ревущей, лишившейся управления красной смерти.

Как хочется поверить, что есть рай — островное государство в облаках. С говорящими животными, фруктовыми садами и успокаивающей музыкой. Что мертвые — мама, папа, бабушка с дедом, даже овчарка Тина — наблюдают сверху за живыми, волнуясь и умиляясь. Оля представляла небесную идиллию, но нарисованная картинка отдавала фальшью, сказочкой для карапузов.

— Наша школа, — сказал Игорь Сергеевич, — отличается передовыми методами обучения. Это не приют, не ссылка — это частный пансион с прекрасными учителями и дружным коллективом. Хочешь завести новых друзей, приятель? — Игорь Сергеевич подмигнул Артему в зеркало заднего вида.

— Не очень, — откровенно сказал Артем.

— И у нас есть хороший детский психолог, — добавил учитель для Оли.

Из зарослей выпорхнула стая грачей.

Игорь Маслов подумал, что Оля, грубо вышвырнутая во взрослую жизнь, не знает, как в этой жизни себя вести. Насильно надетая одежка, кольчуга, была ей тесна. Роль опекунши давалась с трудом. Возможно, она бы хотела утешить брата, но не находила правильных слов, ибо сама была безутешной, растерянной и напуганной. И слова получались подгоревшими, будто гренки.

Худенькая бледная девушка и замкнутый мальчик с копной пшеничных волос. Путешествие в неизвестность… На старт, внимание, марш…

Игорь мог их понять. Он был на год старше Оли, когда бабушка позвонила в слезах:

— Крепись, Игорек. Мамы не стало.

Она умерла от менингита в неполные сорок. Игорь знал, каково это: потерять любимого человека.

— Почему я ничего не слышала про ваш интернат? — подала голос Оля.

— Мы совсем юные, — бодро ответил Игорь. — Работаем первый год, так что не переживайте, там все — новички.

От шоссе отпочковывалась щебневая дорожка. «Мазда» свернула, зашуршали камни под колесами. Лес взирал черными дуплами, шуршал кронами на ветру.

— Свежий воздух, — сказал Игорь, — красота!

Оля не видела ничего красивого в мрачном сосняке, в хаосе переплетенных веток, в кустах с алыми ягодами и острыми шипами.

— А здесь водятся волки? — спросил Артем.

Ангел раскачивался на простой веревочке.

— Нет, только белки и ежи.

Лес поредел — впереди показались распахнутые настежь ворота, большие и кованые, с металлическими лозами. «Мазда» въезжала на территорию пансионата.

— Это… оно? — Оля открыла рот от изумления.

Артем смотрел исподлобья.

«Господи, — подумала девушка, — это же целый за мок».

Она рассчитывала на новомодную пластиковую коробку или на скучное казенное здание в стиле позднего СССР. Чего она не ожидала, так это неуклюжего особняка, затесавшегося среди мачтовых сосен.

От здания веяло стариной: его вид наводил на мысли о балах и светских раутах. Узкие стрельчатые окна обрамлял причудливый орнамент. Черепичная кровля была утыкана рожками разнокалиберных дымоходов, засохший виноградник полз по фасаду. Особняк выпростал к визитерам флигели, будто приглашал в свои объятия.

Через мгновение вместо балов и дам в пышных платьях явились другие образы: фамильных привидений, звенящих кандалов, замурованных погребов с летучими мышами. Здание пришло в упадок. Крыша зияла проплешинами, под осыпавшейся штукатуркой оголилась рыжая кладка.

«Как старуха актриса, напудрившаяся для роли Джульетты»…

Трещины змеились, складываясь в древние письмена.

— Здесь водятся пауки? — робко спросил Артем.

Пауков он боялся больше всего.

— Разве что крошечные, — сказал Игорь Сергеевич.

Оля подумывала спросить про крыс, но решила лишний раз не тревожить брата. Это в былые времена она подкидывала ему в спальню безобидных паучков, нашептывала про крыс-людоедов, пока мама стряпала, про Буку. И наслаждалась эффектом.

Особняк был огромен. Три этажа, бесчисленное количество комнат. За внешней дряхлостью таилась мощь, необъяснимая, но ощутимая физически сила. Он казался берлогой хищного зверя.

И Оля не удивилась бы, обнаружив по соседству маленькое кладбище: семейные склепы и каменные кресты. Но вместо погоста она увидела асфальтированную площадку для игры в баскетбол. Мужчина в комбинезоне охаживал сварочным аппаратом железную опору. Брызгали искры, вокруг площадки устанавливали сетку-рабицу.

Еще несколько рабочих складировали на широкой террасе хлам. Возле фонтана стояли две женщины, одетые в строгие брючные костюмы. От их чопорных фигур, от сложных причесок и поз за версту несло запахом мела, пыльных книг и нудных уроков.

— Сколько лет этому дому? — спросила Оля, робея в тени могучего особняка.

— Почти сто пятьдесят, — горделиво ответил Игорь Сергеевич. — И вы не ошиблись насчет Хогвартса. Это действительно магическое, нетривиальное место.

— Что такое «нетривиальное»? — тихо спросил Артем.

— Полуразрушенное, — расшифровала Оля.

— Предстоит немало хлопот, — сказал Игорь Сергеевич, вылезая из машины и открывая пассажирские дверцы. Оля не приняла поданной руки. Ступила на жухлую траву, покрутилась. За особняком начинался одичавший парк. Ясени успели перекраситься в багрянец. На парковке приютилось с десяток автомобилей. У коричневого «ниссана» русоволосый мальчик препирался с коренастым мужиком.

Тучи нахохлились над дымоходами. Поблескивали оконные стекла.

Оля вспомнила замечательный готический роман Генри Джеймса «Поворот винта». Парк и интернат словно сошли с его страниц. И призрак зловещего мистера Квинта маячит на террасе… оглянись!

Оля оглянулась, но увидела у входа не фантом из готической литературы, а охранника в униформе и нескольких современно одетых ребят — своих ровесников. Они с любопытством смотрели на новоприбывших.

— Ну как вам? — спросил Игорь Сергеевич, доставая из багажника чемоданы.

* * *

Дом загипнотизировал Артема. Он совсем-совсем не походил на нормальную школу. Он… будоражил детское сознание. И Артем очень сомневался, что в этих толстых стенах водятся маленькие пауки.

Надколотая чаша фонтана позеленела от лишайника. Голова статуи, мраморной девушки, присевшей у воды, была зеленой, в губчатых комках. Ржавый кран капнул, разогнав по болотцу круги. Статуя опустила изящные пальцы в застоявшуюся мутную воду. Смотрела она прямо на Артема. Ему не понравился пристальный взгляд.

— Доехали? Без происшествий?

Женщина лет пятидесяти, с солдатской выправкой и тонкими надменными губами, направилась к «мазде». Очки без оправы сверкали стеклами, ловя солнечные блики.

— Без происшествий, — рапортовал Игорь Сергеевич. — Знакомьтесь, это наш директор. Валентина Петровна Патрушева, заслуженный педагог.

— Красновы, значит. — Валентина Петровна пощелкала языком. — Что же…

Перебивая, у баскетбольной площадки русоволосый мальчик воскликнул в сердцах:

— Да пошел ты! Да пошли вы все!

— А ну, стой! — Его собеседник вцепился мальчику в куртку.

Ученики, оккупировавшие террасу, переключили внимание на парковку.

Валентина Петровна неодобрительно похмыкала.

— Так, — рассеянно произнесла она. — О чем я? Малыш…

Она склонилась к Артему:

— Ты, наверное, горишь желанием скорее познакомиться с одноклассниками?

Артем повел плечами. Он думал о том, что придется ночевать в этом доме. Жить здесь какое-то время, пока папа не разрешит переехать к нему. Спать рядом с пауками.

— Элеонора Павловна, — позвала директор.

Пухлая, похожая на булку женщина подплыла, приторно улыбаясь.

— Элеонора Павловна — учитель младших классов. Она покажет тебе твой кабинет.

Артем посмотрел на сестру полными мольбы глазами. Сердце Оли сжалось. Между ними не было теплых родственных чувств, отношения ограничивались перепалками и перманентной войной. Она не хотела младшего брата, дулась — эгоистка, когда родители сообщили о беременности. Взрослеющий Артем воспринимал сестру как чужого, вечно сердитого человека. А теперь, осиротев, брат мог положиться лишь на Олю, и ответственность убивала ее.

Подмывало рассердиться: «Чего пялишься, я тебе не мама!»

Но это было бы жестоко даже для Оли.

— Иди, — разрешила она. — Я буду поблизости.

— Иди, малыш, — поддакнула директор.

Элеонора Павловна повела Артема по двору. Она виляла тяжелым гузном, а мальчик едва переставлял ноги.

На парковке русый парень топнул разгневанно. Даже сварщик отлип от металлической конструкции.

— Так, простите. — Валентина Петровна стрельнула глазами. — Я отлучусь, а вы устраивайтесь.

— Ну, — делано засуетился Игорь Сергеевич, — добро пожаловать на борт и приятного плаванья!

Нимфа, или наяда, или кем там была мраморная девица, смотрела зелеными от мха глазницами, как они идут к террасе.

Вороны закаркали, оседлав конек.

5

Глеб Юрков по-своему любил сына, но любовь эта была скупой на эмоции и чаще проявлялась в откупе. Ему легче было вынуть из кошелька зеленую бумажку, чем приобнять Кирилла. Задумавшись, Юрков осознал — и не особо удивился осознанию: он бы не расстроился, если бы вообще не увидел больше сына. При условии, что ему бы докладывали периодически, что с парнем все в порядке. В конце концов сам Глеб Юрков покинул опостылевший отчий дом в семнадцать и впредь не навещал родителей. Не приехал даже на похороны матери, зато заказал через знакомых роскошную могильную плиту. Отца навестил в хосписе один раз, зато дал столько денег, сколько старый дурак не заработал бы за пять лет в шахте. Материальные вещи ценнее слюнявых поцелуйчиков и пустых слов. А курс доллара, как ни верти, стабильнее человеческих отношений.

Так что Глеб Юрков любил пацана, и мать Кирилла тоже любил. Сделал все необходимое, когда она попала в онкологию. Оплачивал операции, обещал выполнить все ее просьбы, касающиеся сына. Просьбы были глупыми и наивными, в духе Марины. К тому же, произнесенные на смертном ложе, под воздействием препаратов… Он разорился бы давно, выполняя каждое дурацкое обещание.

Мужчина сказал — мужчина передумал.

И как вообще жить, если привязываться ко всему на свете?

«Бессердечный ублюдок», — подумал Кирилл, буравя отца гневным взглядом.

— Смотри-смотри, — прошипел Юрков. — Больше злости, сын. Только не лопни. Не жжет меня твоя злость — не крапива.

— Ты ждал, чтобы она умерла. Чтобы освободиться. И с этой шалавой…

За тонированным стеклом «ниссана» отцовская подружка жевала резинку и хлопала наращенными ресницами. «Отцовской женой» называть ее не поворачивался язык. Насквозь искусственная, фальшивая. О чем с ней отец говорит? И говорит ли вообще? Диане было двадцать пять — всего на восемь лет старше Кирилла. Хороша мачеха! Хватило совести припереться на мамины похороны. Утешать несчастного вдовца…

Ярость как лава распирала Кирилла.

— Ты как ее назвал? — Отец схватил за ворот, зыркнул по сторонам. — Страх потерял, щенок? Белены объелся?

Кирилл не чувствовал страха. Прошли времена, когда зычный бас папули затыкал ему рот. Со своими деньгами, связями, с гонором и безжалостными ледяными глазами старший Юрков виделся сыну потрепанным и растратившим себя человечишкой.

— Руку убери.

Что-то в тоне Кирилла заставило Глеба Юркова непроизвольно разжать пальцы. Будто чужой, незнакомый парень подменил сына. Да и физически был Кирилл уже не тем субтильным узкогрудым подростком, которого Глеб мог легко швырнуть о стену. Выше ростом, шире в плечах мелковатого папаши, мышцы играют под курткой, а у Юркова пивное брюшко и отдышка старика. Порой после секса с Дианой он по десять минут приводил в порядок пульс.

— Ребята, не ссорьтесь. — Это «мачеха» высунулась из окна «ниссана». Стереотипная до абсурда платиновая блондинка, ослепляющая блеском виниров. Кирилл подумывал: а не притворяется ли Диана дурочкой для того, чтобы нравиться богатеньким уродам вроде папаши? Гениальная актерская игра, «Оскар» за вживание в роль и лучший грим.

Диана чавкнула жвачкой.

В «Инстаграме» у нее накапало полмиллиона подписчиков. Кириллу было тошно делить с этими людьми одну планету.

— Закрой окно, — не оборачиваясь, приказал Глеб.

Он любил Диану, любил за молодость, упругость задницы и фокусы, проделываемые в постели. Но Диана была тупа как пробка. И в разговоре с сыном он обойдется без ее писка.

Диана подняла стекло и уставилась в телефон. Наманикюренный пальчик раздаривал лайки.

На фотографиях с Глебом она всегда сидела. Стеснялась, что муженек ниже ее на полголовы. И мастерски имитировала оргазм. Подружки обожали ее истории про эротические предпочтения валютного супруга…

— Хоть раз услышу, — тихо проговорил Глеб, — что ты называешь ее так…

— Шалавой? Шлюхой?

— Умный стал, сучонок?

— В сравнении с кем?

— Как же я тебя… — Глеб сжал кулаки.

— Что? Ненавидишь?

— Не понимаю, — подобрал он слово.

Посмотрел на интернат, на дырявую черепичную крышу, ризалиты и продутые флигели. Такие развалюхи его компания пачками сравнивала с землей, чтобы залить асфальтом под автостоянки.

«Уродство», — подумал Глеб.

К Юрковым приближалась директриса Патрушева. Еще одна лизоблюдка. Глеб презирал этих кружащихся подле него шакалов.

— В пятницу, — сказал он жестко, — к нам не приезжай. У бабушки поживи пару выходных.

— Я и не собирался, — осклабился Кирилл. — Такси сюда ходят?

— На автобусе доедешь. — Глеб смахнул с сыновьего плеча соринку. — Привыкай к взрослой жизни, сосунок.

— Глеб Михайлович! — елейно заулыбалась директриса. — Добрый день! А я гляжу: вы или не вы.

Кирилл отвернулся, борясь с тошнотой. Неискренность чувств, глобальная фальшь выводили его из себя.

Восемь месяцев! Восемь — и он закончит школу, свалит из этого захолустья к черту, в Москву, чтобы не видеть папашу и его тупую овечку. Оно и хорошо, что бо́льшую часть времени он проведет вне дома, в руинах дворянского поместья, прикидывающихся элитной школой. Потому что все вокруг — ложь.

— Хотела поблагодарить вас от лица попечительского комитета. — Валентине Петровне удавалось смотреть на спонсора снизу вверх, хотя она была выше на полголовы. Важное умение для неисправимых подлиз. — Мы заканчиваем ремонт в северном крыле. Почти готов спортзал… инвентарь закуплен… столовая — шик и блеск…

— Не за что, не за что. — Глеб улыбался, будто лом гнул. — Все лучшее — детям.

Он подумал, что и дом, и облезлый парк распространяют удушающую атмосферу, попросту смердят аки дохлятина, но никто не чует вони. Пожалуй, Глеб Юрков впервые за свою практику вкладывал финансовые средства в столь гиблый проект.

Играя для Патрушевой, он потрепал сына по волосам…

«Как собачонку», — скривился Кирилл, отстраняясь.

— Мась, ну поехали! — закапризничала Диана.

Кирилл вспомнил маму — такую красивую, умную, настоящую.

«Да, так будет лучше, — решил он. — В тюрьме лучше, чем с этими двумя».

6

Через распахнутые двустворчатые двери Оля попала в холл с головокружительно высоким потолком. Тут кипела работа. Строители пилили, забивали, сверлили. Пыль защекотала ноздри.

Солнечный свет проникал в интернат сквозь витражные стекла — большое окно выходило на задний двор, поросший вереском. Витраж изображал гроздья винограда, сваленные на тарелку, гранат и головку сыра. Натюрморт хоронился под толстым слоем паутины. У арахнофоба Артема один вид этих паучьих тенет должен был вызвать приступ паники.

Стены холла были обшиты дубовыми панелями, местами отклеившимися, попорченными древоточцами. Слева от камина — да-да, был и камин, выложенный из валунов и напичканный деревянной трухой, — располагалось двухметровое панно. Рыбацкая сценка: бородач в допотопном фартуке и крагах тащил из бурлящего океана невод с зубастой рыбой.

Оля разглядывала лепнину, широченную лестницу и картины, прислоненные к стенам. В проемах по бокам холла вырисовывались длинные анфилады.

Прежде она не бывала в таких домах — лишь читала о них. Джинсы рабочих, ее собственные «Левисы», кеды, смартфон в кармане казались совершенно неуместными, противоестественными здесь. Они словно нарушали неписаные законы особняка. Оля телепортировалась в декорации к викторианским романам. У камина естественно смотрелись бы герои Артура Конан Дойла и Генри Джеймса, попыхивающие трубками, наряженные в сюртуки.

— Впечатляет, да?

Подтверждая реплику Игоря Сергеевича, Оля громко чихнула.

— Авгиевы конюшни, но это поправимо. В тридцатые дом использовали как дровяной склад — только западное крыло. Сейчас там находятся классы. В шестидесятые и девяностые тут кратковременно открывали пионерские лагеря. Здание стояло без хозяев двадцать с лишним лет.

— Двадцать лет? — повторила Оля. — И никто не забрал картины?

Она пригляделась к полотнам. Рамы облупились, а холсты безвозвратно потемнели, от влаги краска потекла. Оля различила танцующего арлекина, хоровод у костра, каких-то дородных горбатых баб.

— Повезло, — сказал Игорь Сергеевич. — Поместье надежно спряталось в лесу, ближайшая деревня, Гурьево, была в трех километрах, но опустела еще до войны. А картины мы достали из подвала. Там полно занятного старья. Может, попробуем продать его на eBay антикварам.

Учитель зашагал к лестнице, а Оля задержалась у неглубокой ниши. В нишу было вставлено потускневшее зеркало.

— Оно поломалось, — сострил Игорь Сергеевич. — Глючит.

Оля провела рукой у горла. Из-за дефекта отражение изогнуло шею так, будто позвоночник выдернули и скрутили пружиной. Рядом с нишей обнаружился дверной проем, задрапированный пленкой и заколоченный поперек доской.

— Вход сюда категорически запрещен, — сказала Валентина Петровна.

За ней в холл вошел парень с парковки. Крепкий, спортивного телосложения, он посмотрел на Олю и шустро взбежал по ступенькам.

— Здание девятнадцатого века, — проговорила директор. Острый нос делал ее похожей на енота из какого-то мультика. — Идет ремонт, мы не хотим, чтобы наши воспитанники пострадали.

Ступеньки устилал прохудившийся бурый палас. Лестница раздваивалась, и пролет был помечен очередным витражом, с плясунами в карнавальных масках. Света вполне хватало, но в интернате тени доминировали над живыми людьми. Они гнездились в нишах, прятались за простенками, занимали места отлучившихся строителей.

На втором этаже орава теней втиснулась между полосами света, начерченными у окон. Получалась зебра — белый мазок, черный мазок. Даже обои здесь были особенными — будто не из бумаги, а из шелка, правда какого-то жирного и осклизлого.

— Все это мы, конечно, закроем пластиком, — сказала Валентина Петровна. — Школа существует недавно, но мы гордимся имеющимися достижениями. Стремимся дать детям самое лучшее — начиная от преподавателей высшего уровня и заканчивая дополнительным образованием и доброжелательной, доверительной атмосферой.

Атмосфера была не то чтобы доброжелательной… скорее — совсем наоборот. Клочья паутины и певучий паркет, сумерки в ущельях боковых помещений и потеки на побелке. А рядышком — батареи и трубы прямиком с завода, кабели, мелькнувшая за приотворенной дверью девчонка с китайским планшетом и приглушенный трип-хоп из колонки. Это современное, наносное, силой вмурованное странным образом обретало уютный флер в стенах старого особняка.

— Компьютеры, — вещала Валентина Петровна, — высокоскоростной Интернет…

«Видать, — отметила про себя Оля, — горе-папаша Артема неплохо заплатил, раз уж сама директорша проводит экскурсию».

Мимо прошагал электрик. Проскочила стайка веселых детишек.

— Полюбуйтесь, — Игорь Сергеевич указал на торчащий из стены изогнутый бронзовый хоботок. — Газовые рожки!

Коридор и при свете вмонтированных трубок был полутемным, а представить его в мертвенном сиянии горящего газа…

Рожок не вызвал у новенькой энтузиазма, и улыбка учителя угасла.

Оля смотрела в раскрытую дверь справа. Четыре аккуратно заправленные койки, шкафчики, вешалки… спартанское убранство общежития внутри архитектурного памятника плюс капля одомашнивания: цветы в горшочке, наклейки с диснеевскими персонажами, пушистые тапочки возле кроватей.

— Здесь я буду жить?

— Нет-нет, — сказала директор. — В виде исключения вас поселят вдвоем.

— С Артемом? — спросила Оля. Будто директор могла говорить об Игоре Сергеевиче.

— Конечно, милочка.

— Я не милочка, — напряглась Оля.

Диабетикам было противопоказано общаться с Валентиной Петровной, чтобы не впасть в кому от переизбытка сахара.

— Как скажете…

— Я не стану с ним жить.

Оле еще дома порядком надоело корчить из себя приемную мамашу. Да, ей было жаль брата, но ведь и она осиротела. И она нуждалась в сочувствии. А вместо этого ей всучили мальчишку, которого она не переносила на дух при жизни мамы. Держи подарок — у тебя же других забот нет! Вот и понянчься.

Фигушки, в мусорное ведро — заодно с подгоревшими гренками! Раз уж теперь вокруг есть взрослые, пусть они подтирают Теме сопли.

— Но ваш отец просил, чтобы…

— Он мне не отец, — перебила Оля Валентину Петровну. — Он — отец Артема, боров, не удосужившийся приехать на кремацию мамы.

— Хорошо, — сказал Игорь Сергеевич. — Но до вашего совершеннолетия, юридически…

— Юридически я обязана жить с братом?

— Нет, но…

— В таком случае… тут не занято? — Оля кивнула на койки.

— Занято, — сказала Валентина Петровна. — Тут пятиклассники живут. Игорь Сергеевич, — она развела до смешного миниатюрными руками, — заселяйте ее в общую комнату.

— Не жалко вам брата? — спросил учитель, когда директор утопала. — Вам бы вместе держаться. Тяжко ведь ему.

— Я поняла, почему вы психолога нахваливали. — Оля посмотрела косо. — Вы — он и есть на полставки, угадала?

За окном снова хлынул дождь, и сумерки шевельнулись в пустых комнатах ветхого дома.

7

Дождь монотонно стучал по рубероидной крыше придорожного магазина. Бродяга в джинсовых обносках инспектировал контейнеры и был вознагражден подтаявшим, но почти целым пломбиром. Шаркая грязными кроссовками, он проковылял под навес и устроился на лавке.

К магазину подъехала серебристая малолитражка. Вышли две леди: одна пониже, постарше, в модном плаще и с сердитым озабоченным лицом. Другая — сама беспечность. Лет семнадцати, в агрессивной боевой раскраске, в армейских ботинках, зауженных джинсах и черной толстовке. Поперек груди красовался принт: «Варвар». Девушка потянулась сладко, подставляя веки и лоб каплющему небу. Ярко-красные волосы были острижены коротко и торчали перышками.

«Воробушек», — подумал бродяга.

* * *

— Чтоб я тебя видела, — распорядилась мама, перепрыгивая через лужи. — Ни на шаг!

— Так точно, мой генерал! — отсалютовала Алиса и пнула ботинком плавающую у бордюра пивную банку.

— Тебе что-нибудь купить?

— Мыло и веревку, пожалуйста.

Мама закатила глаза.

Алиса размяла затекшие мышцы. Она размышляла о безобразном особняке, затесавшемся среди сосен. О фальшивой тишине вечерних коридоров, о ночных скрипах, когда просыпаешься в своей девичьей казарме, прислушиваешься перед следующим нырком в страну грез.

Интернат — свобода или тюрьма?

Тюрьма по всем признакам, но любую клоаку можно при желании переделать под себя. Извлечь выгоду. Директрисе Патрушевой, как бы она ни корчила из себя комендантшу Шоушенко, семьи платят за содержание «заключенных», и платят немало. А стало быть, она наемный работник, в том числе Алисы. И после отбоя воспитанников контролирует разве что пожилой охранник, клюющий носом в холле.

Алиса подумала про Игоря Сергеевича Маслова. Высокий, статный, с умными глазами, а говорит как!.. Не лекции, а песни. Они не успели пообщаться, нужно быстрее исправить оплошность.

Из болтающихся наушников скрежетал норвежский металл. Алисе нравилось раздражать маму отголосками грохочущей музыки. А чего мамаша хотела? Сплавить дочурку в детдом и даже не помучиться в дороге?

— Привет. — Алиса продефилировала к бомжу, бородатому и взлохмаченному, в нахлобученной кепке с логотипом девичьей поп-группы Space Girls. — Можно присесть?

Бомж настороженно потеснился.

— Мокро, — пожаловалась Алиса и села прямо на колени остолбеневшему бродяге.

Мороженое таяло, стекая по запястью мужчины. Пахло от бомжа прескверно.

«Неужели так трудно ухаживать за собой? — не понимала Алиса. — Можно же помыться из шланга, да хоть из лужи, чтоб не вонять».

Она поморщила носик, но с колен не встала.

— Как тебя зовут?

— Г-Гриша… — Бомж был смущен и растерян.

Алиса обожала вносить сумятицу в скучное бытие.

— Клевая бейсболка, Гриш.

Она вытащила из кармана пачку, сунула в рот тонкую ментоловую сигарету, прикурила.

— Видел женщину, которая меня сюда привезла?

— Угу.

— Трахнул бы ее? — В синих глазах плясали веселые чертики.

За свою долгую жизнь бездомный видел немало наглых, дурно воспитанных детей, но эта получила бы пальму первенства. Он молчал, покраснев.

— Она везет меня в лес, — сказала Алиса, глубоко затягиваясь. — Там есть дом в чаще. Я думаю, это какая-то тоталитарная секта. Они заставляют нас учить алгебру. Алгебру, Гриш! И все такие строгие, напыщенные, фу… не удивлюсь, если они приносят жертвы своему Пифагору. — Она выпустила колечко дыма. Бомж кашлянул. — Или занимаются групповым сексом. У тебя был групповой секс?

— Э-э-э…

— У меня тоже не было. Я ужасная собственница. Нет, Игорь Сергеевич, конечно, няшка, — вслух рассуждала Алиса. — У меня стоит на него.

Бездомный закашлялся сильнее. Он не видел своих детей много лет, и никогда не видел внуков, но надеялся, что они выросли совсем другими людьми.

— Идет, — встрепенулась Алиса и ткнула сигарету в рот бомжу.

Мама ошалело взирала с порога магазина. Чуть не выронила бутылку пепси-колы.

— Хай! — ощерилась Алиса. — Хау ар ю? Как тебе мой новый бойфренд? Получше прежних?

— Прекрати… — процедила мама. — Прекрати этот цирк. Немедленно в машину!

— Прости, малыш. — Алиса соскочила на асфальт и послала бомжу воздушный поцелуй. — Найди себе работу, и, может, однажды мы встретимся снова.

Малолитражка покатила на север, прочь от города. Бомж посмотрел на фильтр сигареты, багровый от помады, и подумал, что этой девочке не помешает хорошая взбучка.

— От тебя воняет, — отчеканила мама.

— Так пахнет пролетариат.

— Так пахнут сигареты.

— В тебе клокочет классовая ненависть. — Алиса закинула ноги на бардачок.

— Убери.

— А то что? Отдашь меня в интернат?

— Я тебе добра желаю.

— А себе — спокойствия, да?

Над пиками сосен ползли вереницей свинцовые тучи.

Мама заговорила по телефону:

— We were expecting these documents by Friday but our sales department…[1]

Ей бы в лесную школу устроиться. Такая же чинная и надутая, как педагоги пансиона.

— Ты понравилась тому бомжу. Он сказал, ты секси.

— Could we make an appointment next week? I’m really sorry…[2]

— Риал сорри, брозер…

— Ты не видишь, я занята? — цыкнула мама, зажимая ладонью динамик. — Алло, алло? — Она раздраженно убрала сотовый. — Связь пропала.

— Мы в жопе мира. Если меня попытаются изнасиловать, я не смогу вызвать полицию.

— Тебя не будут пытаться насиловать, — парировала мама, — если ты будешь себя нормально вести. Тебе все шуточки шутить, а тот попрошайка мог тебя…

— Что? — выгнула бровь Алиса.

— Ничего.

— Трахнуть?

— Господи. — Мама впилась пальцами в руль. Автомобиль свернул на щебневую дорожку.

— Никто меня не трахнет, — сказала Алиса. В ее руке блеснула перламутровая рукоять. Щелчок — и лезвие расправилось. Вдоль заточенной кромки имелась гравировка. Алиса прочла ласковым голосом: — «Che la mia ferita sia mortale».

— И что это означает?

— «Пусть все твои раны будут смертельными». Корсиканский нож для вендетты.

— Зачем семнадцатилетней девочке нож?

— Затем, что ты отдала свою единственную дочурку в секту. И мне кажется, Валентина Петровна активно практикует каннибализм.

8

Из окна Артем видел фонтан с зеленой статуей, парковку и турники. Рабочие рассасывались, покидали территорию. Смена заканчивалась. В дом втекали косматые и безобразные тени. Войдя в свою новую комнату, он был уверен, что на кроватях сидят соседи, еще удивился, чего они кукуют в темноте. Но учительница клацнула выключателем. Комната была пуста.

Она сказала, что детей вот-вот привезут. Показала компьютерный класс и кабинет, в котором Артему предстояло заниматься. Парты и стулья — все только купленное. Цветные картинки на стенах и много игрушек. Но сами стены… и странной формы окна… и скрипучие полы…

Артем почему-то вспомнил крематорий, старика в клетчатой рубахе. Ему часто снился этот старик: он нанизывал мальчика на крюк и волок к печам, а рядом кошки безмятежно вылизывали шерсть…

Убранство школы походило на матрешку. Матрешка поменьше — симпатичная, чистая, пластиковая. Матрешка побольше — оскаленная, почерневшая, из дерева и рыхлого кирпича. Панели изъязвлены червоточинами, лепнина коричневая от грибка, и паутина, паутина везде.

И даже нестрашные в общем-то холсты наводили тоску. Арлекин будто облизывался: за напомаженными губами таился частокол желтых клыков. Рыбы косили из невода черные глазища и разевали плотоядные пасти. Гончие псы из охотничьей сценки смахивали на громадных крыс, участники карнавала — на взбесившихся гостей в крематории.

Сквозняки обхаживали щиколотки.

Артем утешал себя видом иностранных автомобилей на парковке, детей, которых мамы вели к зданию. Но приходили иные мысли.

Оля его не любит. В мае Оля закончит школу, уедет, и никогда не навестит сводного брата. Открытку не пришлет. Он останется в этом огромном доме — по сути, в нескольких сплетенных лабиринтами домах — на девять лет. Считай, навсегда.

К одиннадцатому классу он будет седым, горбатым и беззубым.

— Что случилось, милый? — озаботилась пухлая учительница. Артем так и не запомнил ее имени. Слишком много информации, слишком громко скрипят половицы под подошвами. — Ты хочешь пи-пи?

— Да, — еле слышно ответил Артем.

— Вон дверь. Я подожду.

Артем неуверенно двинулся по коридору.

— Не зевай, — поторопила учительница. Улыбка ее была ненастоящей — так мама иногда улыбалась папе. — В два у нас обед.

Артем лучше бы забаррикадировался в одной из комнат, чем смотрел сейчас на еду. Желудок был полон сытной влажной тоской.

Он вошел в туалет, снова поразился высоте потолков. Ряды умывальников как кормушки для скота из документальных фильмов про деревню. Пластиковые кабины, мерцающие трубки. Свет не доставал до дальней стены — и Артем замер, пригвожденный ледяной мыслью.

Там сидит паук.

Гигантский, величиной с ротвейлера, крестовик сплел паутину из тьмы. Вон его кокон, вон он сам в углу, с толстым брюхом и многочисленными лапками. И выпитые, высохшие, опустошенные детские трупики, оболочки в костюмчиках, висят на стенах. Их веки подняты, но за веками нет глазных яблок, нет черепов под сплюснутой кожей. Все выедено.

Артем нервно сглотнул.

Он адаптировался в полумраке постепенно и различал кафельную плитку, грибок и паутину в углу. Но не было ни громадного мутанта-крестовика, ни его несчастных изуродованных жертв.

«Нет никого в шкафу, — говорила мама, когда он просил исследовать гардероб. — И Буки не существует».

Артем повернулся к умывальникам.

Изображение в амальгаме было размыто, словно он смотрел в мутную воду. Зеркала не отражали ничего, кроме одинокой фигуры во мгле, и это была не фигура Артема.

— Мама? — прошептал мальчик.

Женщина в зеркале протянула к сыну руки. Ее силуэт двоился, терялся в белом дыму. Пальцы обуглились, а ногти завились как стружка.

— Мамочка… — Артем шагнул навстречу.

— Ты там не уснул? — Учительница настойчиво постучала в дверь.

Зеркало отражало Артема, кабинки и кафель.

Сквозняк развеял дымку и хрупкую тень матери. Артем моргнул — по щеке скатилась слезинка. Зеленая муха проползла по зеркалу, по внутренней, «зазеркальной» стороне.

9

— Ты — Краснова, да?

Оля подтвердила и пожала упитанную руку соседки. Сорок вторая комната, второй этаж. Стандартное общежитие — если бы не толщина стен, не тряпичные обои, не лепнина, не вид из окон, не, не, не. Завхоз выдала постельные принадлежности. Оля запихнула в тумбу вещи, чемодан сунула под кровать, рассортировала одежду. Игорь Сергеевич клялся, что в интернате не воруют. Кроме четырех коек, ящиков, стульев и вешалок, в сорок второй были общий стол и общий трельяж. Две кровати пока пустовали, третью занимала…

— Я Соня. Соня Карбышева.

— Очень приятно.

Оля старалась вести себя сдержанно. Она не доверяла ни Соне, ни кому бы то ни было еще. Она была черепахой без панциря. Погорельцем в лагере для беженцев.

— Есть чего загрызть? — спросила Соня с надеждой. Вязаный свитер облегал складки живота.

— Яблоко.

— Фе. — Соня поморщилась. — Патрушева просила устроить для тебя экскурсию. До обеда как раз полчаса.

— Давно ты здесь? — спросила Оля в коридоре.

— С самого начала. Месяц.

— И как?

Соня пожала круглыми плечами.

— Прикольно, — сказала она, поколебавшись. На широком подоконнике погодки зубрили учебник. Малец уткнулся в смартфон. Из комнаты в комнату перебегали девочки в банных халатах.

— Это — западное крыло. Здесь бабье царство. А по ту сторону лестницы — парни живут. Между нами комнаты тех учителей, кто ночует в школе. Ты же с братиком вроде заехала?

— Со сводным, — уточнила Оля.

Она решила, что о брате позаботятся учителя. Элеонора Павловна, или как ее зовут, куда опытнее семнадцатилетней девушки. Хватило этих недель в больнице. И Артем должен привыкнуть, усвоить, что нет ни мамы, ни заменяющей маму тетеньки.

Се ля ви.

— Значит, брата поселили внизу, — говорила Соня, тяжело поднимаясь по лестнице. Панно между вторым и третьим этажами было сколото — над панелями зияло черное пятно. — Внизу живут малыши, в восточном крыле. И учатся, и играют тоже. Северное крыло закрыто.

— Много тут учеников?

— Человек сто. Цены кусаются, сама знаешь.

«Щедрый папочка», — скривилась Оля.

Соня загибала толстенькие сардельки пальцев.

— Еще внизу актовый зал и реа… рекреационная зона. Там мы делаем уроки, отдыхаем. Библиотека… — Соня гримасой продемонстрировала свое отношение к чтению. — Для зануд. А это… — Она подобострастно принюхалась к аромату жарящегося мяса. — Столовая!

Оля изучала третий этаж, мало отличающийся от второго. Такие же длинные сумрачные коридоры, узкие окна, витиеватые узоры порченного влагой потолка. Только запах еды указывал на присутствие здесь живых людей, зато бесплотные тени толпились по обе стороны от девушек.

— На обед, — сказала Соня, — седло барашка, голубиный паштет и щучьи трюфеля.

— Реально?

— Нет, это я размечталась. Гречневая каша, котлеты и свекольный салат. Булочки, но не всем положено.

— Почему не всем?

— Кое-чьи родители договорились с руководством, чтобы их дочерей морили голодом. Знаешь, кто моя мама?

— Кто?

— Фитнес-тренер. — Соня рассмеялась и похлопала себя по бокам. — Сапожник без сапог. Я раньше была худее тебя. Кожа да кости. Но мама свалила в Москву работать, а меня бабуля пирогами потчевала и варениками. И хлеб обязательно. Кто ж вареники без хлеба ест?

Оля улыбнулась — впервые за много дней.

— Мама опомнилась, да поздно было. Так-с. — Соня показала вглубь коридора. — Учебный корпус. Это уже другое здание, тут переход. Спортзал в отдельном строении, в бывших конюшнях. Уроки начинаются с восьми. Подъем в шесть тридцать, отбой ровно в десять.

— Кто здесь жил? — Оля разглядывала медные набалдашники дверных ручек, нефункционирующие газовые рожки, изумлялась масштабам.

— Графы. Или герцоги. Я первые дни спать боялась. Мало ли бродит по дому призрак какого-нибудь дворянина. Съесть меня замыслил.

Позади заскрипели половицы.

— Дворянин? Где дворянин? Я бы захомутала.

У появившейся в коридоре особы были красные, торчком, волосы и густо накрашенное смазливое личико. Ушки с десятком колечек, серьги в брови и в ноздре. Гордое «Варвар» через всю грудь.

— Я про мертвых дворян, — пояснила Соня. Мисс Варвар подставила ладонь для хлопка, но Соня, не сориентировавшись, неловко пожала ей руку.

— Подойдут и мертвые. Чего харчами перебирать, правильно?

— Это Алиса Талалаева. Алиса — Оля Краснова. Оля с нами теперь живет.

— Не храпишь? — прищурилась Алиса.

— Нет. — Оля подумала, что можно, оказывается, выглядеть стильно и вульгарно одновременно. Мама никогда бы не позволила ей проколоть нос…

В который раз она забыла на мгновение: мамы больше нет… в который раз это секундное забывание причинило острую боль.

— Сонька уже рассказала про детей?

— Каких именно?

— Которые тут пропадают.

Девушки синхронно посмотрели в коридор. Горели три первые лампы, дальше проход кутался в непроницаемый мрак, и было сложно поверить, что за теми дверями — парты, доски, учебные принадлежности, а не рыцарские латы, орудия пыток, гробы вампиров…

— Три девочки, — понизила голос Алиса, — пропали за месяц. Ночью встали в туалет и как сквозь землю провалились. Патрушева забирает их вещи из тумбочек и закапывает в парке. Чтобы никто не узнал.

— Гонишь, — сказала Оля. Основание шеи неприятно защекотало.

— Конечно, гонит, — сказала Соня.

Алиса ухмыльнулась:

— Могла и поддержать, подруга.

В столовую стекались учащиеся. Оля поискала глазами брата, заметила у дверей с табличкой «Медицинская сестра» Валентину Петровну и Игоря Сергеевича.

— У Игорька такая попа, — мечтательно вздохнула Алиса. Соня хихикнула, пихнула ее локтем. — Игорь Сергеевич, приветик!

— Здравствуйте, девочки.

— Талалаева, — нахмурилась Валентина Петровна, — прошу немедленно смыть эту ужасную помаду!

— Как скажете, фрау Геббельс, — последние слова Алиса произнесла вполголоса.

Оля подумала, что впервые обедает в столовой, из окон которой открывается обзор на дремучий сосновый лес.

10

Ночь выползла из берлог и распадков и отрезала интернат от объездной трассы, от цивилизации. Ночь черной мохнатой псиной лакала мутную воду из неработающего фонтана и заслоняла вороньими крылами узкие окна. Столько ночей видел особняк за полтора века, но каждая была особенной: ведь каждую ночь в его чреве происходило что-нибудь интересное, захватывающее дух. Даже тогда, когда двери были заколочены крест-накрест.

Новые соседи — Дамир, Дэн и Артур — быстро уснули, и в рассеянном свете наружного фонаря остался только Артем. Он говорил себе, что раз мальчики сопят на своих койках, значит, он не может считаться единственным человеком в комнате, но помогало это плохо.

Тревога с утроенной силой атаковала Артема. Этот суматошный день… знакомство с учителями и детьми… беготня… — казалось, он вырубится, едва голова коснется подушки. Но сон как ветром сдуло. Артем сел на постели, потом встал. В полумраке вырисовывались изножья кроватей, тумбы, фигуры голодных троллей.

«Это просто куртки на вешалках».

Артем облизал губы. Высокие фонари оцепили здание квадратом. Световые круги ложились на кирпичный фасад. Лес был скоплением великанов в окрестной мгле.

Артем зашлепал тапочками к выходу. Чтобы уснуть, он должен убедиться, что за дверями никто не прячется. Это страшно, да, но куда страшнее незнание. Мама всегда проверяла шкафы, пыльный мир подкроватья и прихожую. После ее смерти эта обязанность сгрузилась на его хрупкие плечи. Оля лишь рассмеялась, услышав о Буке в шкафу, и сказала, что он уже взрослый.

Так что сам. Один…

Ночь в интернате слегка напоминала больничные ночи. Там он тоже жил с малознакомыми людьми, ел не то, что хотел, и затемно выходил из палаты проверить коридор. Но больница не пугала его. Ее темнота была необитаемой. В ней не плели паутину волосатые твари.

«Маленькие пауки… ага… конечно, вруны…»

Оля заскочила к нему вечером. Спросила, как он устроился, завел ли друзей. Словно это было так просто. Артем чувствовал: ей не интересны ответы — она исполняет некий обряд, чтобы крепче спалось. Обряд притворной заботы. Вероятно, это как-то связано с совестью. А может, и нет.

Сестра провела в комнате минуту и сбежала наверх.

Сейчас она спала где-то на втором этаже. Между ней и братом кишела тьма.

Артем задохнулся, приоткрыв дверь. Он будто смотрел в пропасть. Безразмерная, хищная чернота поднималась из глубин дома, где горизонталь стала вертикалью. Артем потер веки.

Тусклый свет тек с растрескавшихся подоконников, но не натекал даже до середины паркета. Коридор расширялся захламленным холлом. Там кто-то стоял. Руки по швам, плечи подняты до ушей. Худой, высокий… кто это может быть? Игорь Сергеевич? Элеонора Павловна?

Темнота скрипнула, зашуршала.

Сквозняк потеребил пластиковые занавески, отсекающие вход в северное крыло. Тонкий луч упал на пол в двадцати метрах от Артема. Скользнул по паркетинам, как стрелка спидометра. Парадная дверь приотворилась, и стало ясно, что никто не стоит в нише, это просто зеркало и его бессонные обитатели.

Артем закрыл дверь и пошел к кровати.

11

Спортзал был уютен, как бывает уютен описываемый в готическом романе замок, когда читатель лежит под теплым одеялом с фонариком. От дворянских конюшен сохранились стены из рыжего кирпича. Кровлю демонтировали, чтобы удлинить постройку балочным каркасом, и нахлобучили стеклянную крышу. Играя в волейбол или прыгая через козла, учащиеся любовались облаками.

Физрук, бойкий усатый дядька, свистел, раздавая команды.

Оля прислонилась к стене и наблюдала за одноклассницами. Соня говорила по скайпу с моложавой коротко стриженной мамой. Алиса подрисовывала стрелки макияжным карандашом.

— А хлебцы ты взяла?

— Взяла, взяла. — Как бы Соне хотелось, чтобы мама обсуждала с ней что-нибудь, помимо диеты! Подруг, парней. Кирилла… Опомнившись спустя четыре года практически полного отсутствия в жизни дочери, мама решила, что обязана превратить Соню в красавицу.

«Уж не стесняется ли она меня?» — засомневалась Соня.

— Взять — мало. Надо есть.

— Я ем.

— И сколько мы скинули?

— Полтора кило, — соврала Соня.

— А мы — молодцы, да?

Стало стыдно. Алиса влезла в камеру и помахала маме рукой.

— Лариса Викторовна, здрасте!

— Привет, Алиса! Хорошо выглядишь! Вот, дочь. — Мама раскинулась в кожаном кресле своего московского офиса. — Бери пример с подруги. Какая она худенькая и хорошенькая.

«Не то что я», — закончила мысленно Соня.

— Ладно, мам, мне надо бежать.

— Бег — волшебное средство, враг калорий. Что нужно сказать на прощание?

— Мам, я… здесь люди…

— Что нужно сказать?

Соня глубоко вздохнула:

— Я смогу себя исправить.

— Умница. И не ешь после семи!

— Ладно, ладно. — Соня прервала связь и высунула язык, гримасничая. — Задрала!

— София, не нервничай, это вредно для фигуры. Лучше смотри сюда. — Алиса вытряхнула из рюкзака упаковку чипсов и россыпь шоколадных батончиков.

— О господи! — воскликнула Соня. — Как они прекрасны!

— Лопай и помни доброту тети Алисы.

— Блин, спасибо! — Соня растерзала упаковку, загребла ладонью золотистые чипсы. — Вкуснотища!

— Приятного аппетита, обжора. Там, к слову, пятьсот десять калорий в ста граммах.

— Пофиг, — прохрустела Соня с набитым ртом.

Алиса повернулась к Оле, подмигнула:

— Мне выгодно иметь жирную подружку.

— На самом деле она меня любит, — сказала Соня.

Алиса просканировала новенькую долгим взором. Оля не любила, когда ее изучали вот так — в открытую. Но взбалмошная Алиса Талалаева, пожалуй, понравилась ей. Была в девчонке свобода, которую мечтала Оля обрести.

Умение идти наперекор и держать спину прямо.

В прежней школе Оля слыла девочкой скорее замкнутой, отчужденной. Тяжело идущей на контакт. Ни стать душой коллектива, ни особо дерзить взрослым она не умела. А в лидеры выбивались либо душки, либо наглецы.

— От тебя тоже родаки избавились, Краснова?

— Типа того.

— Ты, это. Не стесняйся. Налетай на картоху.

— Обед же будет…

— И чего? — брызнула крошками Соня.

Оля взяла горсть чипсов.

— Нам надо вместе, — сказала Алиса. — Стаей. Иначе не проживешь, загнешься. Вообще предлагаю создать девичью банду. Грабить и убивать дураков.

— Я в теме, — сказала Соня.

— Ты у нас за двоих считаешься, так что уже трио. Краснова, ты с нами?

— Ну… наверное. — Оля осторожно улыбнулась.

— О, вижу красивую улыбку, чую соперницу. Квартет «Жесткие цыпочки» к бою готов!

Девочки засмеялись.

К двум часам поперли вороны. Оседлали ветви деревьев, заполонили небо черными тучами. Из столовой учащиеся слушали похоронное карканье, шелест крыльев, перепалку птиц.

Поварихи шлепали в подставленные тарелки пюре. Они, поварихи, минуту назад говорили на пищеблоке о ночных шорохах: кто это, мол, ходит по коридорам и скребется в двери? Кошки? Ежи?

Ученики садились за продолговатые столы. Сдобная Элеонора Павловна дирижировала подопечными:

— Симонова, с хлебом ешь. Артур, салфетку бери!

Малыши неохотно ковыряли вилками порции. Оля нашла в толпе пригорюнившегося брата, помахала издалека. Он чуть шевельнул пальцами: робкий, забитый. Оля часто намекала маме, что братец с приветом. Да, она сама не отличалась социальной мобильностью, но в восемь лет бояться темноты и Буки? Не отходить ни на шаг от мамы, плакать, попав под дождь?

Чудик…

* * *

— Видишь, вон там? Я про него говорила… — Тот глист?

Две десятиклассницы шептались, косясь на парня, одиноко сидящего у колонны. Он был худым, с непослушными, падающими на брови волосами.

— Мы его в четверг облили томатным соком.

Девочки захихикали.

Женя догадался, что смеются над ним, — так школьные парии тонко чувствуют всякий ироничный взгляд, всякую ухмылку. Он не придал смеху особого значения: учился игнорировать агрессию. Простое упражнение: представляешь вокруг себя бетонную стену — ментальную ограду от хамья и зубоскалов.

Женя рисовал. Шариковая ручка скользила по бумаге: бедра покруче, меч помассивнее. Звездочка — это обоюдоострое лезвие блестит. Черточки — это вибрирует энергия, источаемая героиней. На тетрадном развороте длинноногая красотка в трико рубила мечом киборга. Художник не поскупился: из декольте выпирали полушария пышной аппетитной груди. В бровь героини Женя вставил колечко, красной пастой изобразил короткие, торчком, волосы.

— Добби, вот ты извращенец!

Женя попытался захлопнуть тетрадь, но прототип воительницы опередил.

— Отдай! Отдай же!

Алиса оттолкнула его руку и плюхнулась на лавку, напротив. С ней были Соня и девочка, которую он раньше не видел в интернате. Густые каштановые локоны, настороженные манеры новичка…

«Милая такая», — подумал Женя.

— Под мечом ты подразумевал свое хозяйство?

— Чего? — Женя залился краской стыда.

— Того, отличник! Фрейдизм! Между прочим, — Алиса швырнула тетрадку через стол, — сиськи у меня больше. — Она стиснула ладонями объемистую грудь — Оля только мечтала о такой. Третий размер как минимум. — Правда же?

— Ага, — не отрываясь от картошки, подтвердила Соня.

— Во-первых, это еще не доделано, — сказал Женя. — Во-вторых, это вообще не ты.

— Ну да, однояйцевый близнец. К твоему сведению, девушки любят, чтобы их защищали от киборгов. А не вручали им меч для самообороны.

Женя потупился.

— Я — Оля, — представилась шатенка скромно.

— Я…

— Добби, — подсказала Алиса. — Он тут живет постоянно, даже по выходным. Сторожит пыль! Или учится у мастеров живописи, как задницы рисовать.

Оля вспомнила неопрятные полотна из холла. Их так и не увезли, а, очистив от паутины, повесили обратно на стены.

— Вообще-то, я — Женя. Меня не могут забрать.

«Как знакомо», — подумала Оля. Сколько в этой фразе щемящей тоски, будто речь о щенках или разонравившихся куклах: «Меня не могут забрать».

Она посмотрела на брата, пьющего мелкими глотками чай в другом конце огромной столовой, перевела взор левее. В животе защекотало — она моментально подобралась и завозилась, приводя в порядок прическу.

Плечистый мальчик — тот, что ссорился с мужчиной на парковке вчера, — шагал к их столику. В аляповатой кофте-кенгуру, бренча браслетом и медальонами, он напоминал модного рэпера, сошедшего со страниц глянца.

— Привет, честной народ.

— Хэллоу. — Алиса отодвинула тарелку, чтобы мальчик смог поставить свой поднос.

Лес встряхнул гривой за окнами, вороний грай воспарил в хмурое небо.

— Сделал? — спросил мальчик Женю.

— Да. — «Художник» вынул из рюкзака стопку тетрадок. — Физика. И вот геометрия.

— Молоток. — За тетрадки Женя обогатился на тысячу рублей. Расплатившись, русоволосый мальчик окинул Олю заинтересованным взглядом. Словно только сейчас заметил.

— Свежие лица? Люблю такое.

— Кирилл, это Оля, Оля, это Кирилл. — Алиса заулыбалась хитрыми глазками, поддела вилкой корнишон.

— Будем знакомы…

У Кирилла были синие-пресиние радужки. Оля стушевалась — ее адаптивность дала сбой. Горло пересохло, она поднялась из-за стола.

— Я за чаем.

Ругая себя — как дура вскочила! — Оля встала в очередь. Интересно, Кирилл смотрел ей вслед? Как мальчики обычно смотрят, оценивая?

«А тебе не все равно? Кто тут сбежать задумал?»

Внутренний голос устыдил…

Малышня относила к окошку грязные тарелки. Артем бросил на сестру тоскливый взгляд.

«Вот только не надо играть роль раненого ягненка, — вдруг разозлилась Оля. — Я сама — в дырках от шрапнели: не ты один был в той долбаной машине, не ты один осиротел».

— Добрый день. — У витрины с салатами возник Игорь Сергеевич. — Как вам первая ночь в наших стенах?

— Спала как убитая, — призналась Оля.

— Воздух! — Игорь Сергеевич словно имел к местному воздуху непосредственное отношение, производил его или запатентовал. — Это вам не городской смог.

— Скажите, если мне понадобится съездить в город…

— В пятницу вечером вы полностью свободны. И до утра понедельника. Это не тюрьма строгого режима, но мы отвечаем за ваше здоровье пять дней в неделю.

— Вы тоже ночуете в школе?

— Иногда.

Оля поискала взором обручальное кольцо на пальце учителя истории — какая жена согласится, чтобы муж жил на работе? Кольца не было. Игорь Сергеевич сказал:

— Я развелся.

— Детей небось бросили?

Резковатый вопрос не смутил учителя.

— Детей мы, к сожалению, не завели.

— И правильно. — Оля налила из пронумерованного чайника пахучий чай. — Не всем дано воспитывать детей.

— Согласен. Это целая наука. Но ее можно и нужно постигать. Вам понравилась комната Артема? Мы выбрали лучшую, и соседи хорошие. Артур — талантливый скрипач, а Дамир…

— Меня это не волнует, — перебила Оля.

— Да… — Игорь Сергеевич призадумался, закусил губу. — Да, конечно.

«Пусть считает меня черствой тварью. Лишь бы не вешал Артема мне на горб».

* * *

«О чем они щебечут?» — напряглась Алиса. Она наблюдала за Олей и Игорем, постукивая вилкой по фаянсу.

— Опа-опа, — оживился Кирилл, — кто это у нас уводит твоего Игорька?

Женя, мрачный как тучи за окнами, принялся усердно жевать булочку.

— Кирюш, не нашелся тот человек, который бы встал у меня поперек дороги, — промурлыкала Алиса.

— Но эта Оля довольно симпатичная, — сказал Кирилл.

— У тебя дурной вкус, Юрков. Доска, два соска. Да, Сонь?

— Ну она правда симпатичная, — сказала Соня.

— Это были последние чипсы в твоей жизни, — холодно произнесла Алиса и снова глянула через плечо. — Игорь не ведется на лохушек. Ему нужна крутая и опытная.

— Зачем же мы с ней тусуемся, если она тебе не нравится?

Алиса оставила вопрос Сони без ответа. Заулыбалась мило — сама невинность, — когда Оля с чаем пошла к столу.

— Ой, привет, зая.

Женя сочувственно вздохнул.

* * *

В душевой не то что раздеваться догола не хотелось, а даже находиться дольше минуты. Но делать было нечего — Оля быстро скинула верхнюю одежду, расстегнула лифчик, стащила трусики и попрыгала по деревянному настилу.

Помещение было бессмысленно большим, поделенным на секции. Пластиковые перегородки и новые трубы сочетались с шершавыми кирпичными стенами, гипсовыми амурами и замшелыми дырами стоков. Поверх цементного пола уложили поддоны. Под этими мостками сновали мокрицы и сороконожки, привлеченные влагой.

Оля брезгливо поджала пальцы ног. Горячая струя ударила в спину, она намыливалась, представляя, какой была эта комната при дворянах. Медная ванна на львиных ножках, газовая колонка для нагрева колодезной воды… служанки приносят ведра…

А то зеркало, восьмиугольное, запотевшее, не сохранилось ли оно до наших дней с девятнадцатого столетия?

В зеркале, за конденсатом, клубилась мгла. Пар заволок душевую. В сливах забурлило. Пенная вода стекала под землю, и там, под землей, словно что-то стенало и корчилось.

* * *

Охапки палых листьев ползли по двору к террасе — плоские желтые ладошки.

В опустевшем холле тикали напольные часы.

Камин чихнул облаком золы. Новые трубы загудели, пробудив своих предшественников — поросших лишайником чугунных пращуров.

Зашуршало в стенах, где годами копились дохлые насекомые — килограммы мотыльков и жуков, — где за школьной доской в кабинете информатики кутались в одеяло пыли три мумифицированные белки.

Пришел вечер, а за ним — ночь.

На полотнах плясал и скалился арлекин, беззвучно лаяли гончие. Собранный из стекляшек рыбак тянул невод с рыбой — зубастой и вряд ли съедобной.

Под одеялом Артем слушал шорох, скрипы, стоны здания, и они были громче, чем стук дождя и вой ветра снаружи.

Огромный холодный дом. Как остров, необитаемый на первый взгляд. Но кто-то злой прячется в чаще и следит за потерпевшими кораблекрушение бедолагами.

Сегодня у Артема случился первый конфликт с одноклассниками. Костя Соболев, курносый и задиристый, обозвал его немым. Элеонора Павловна отлучилась в директорскую, и Костя стал измываться над Артемом:

— Молчи-молчи, наложил кирпичи!

Другие дети — даже Дамир, сосед по комнате, — имитировали жесты глухонемых, обезьянничали. А Артем притворялся, что ничего не происходит…

Сейчас Артур, Дамир и Дэн спали беспробудно. Артема мучала бессонница. И, судя по тихим шагам, не его одного.

Мальчик выбрался из-под одеяла.

Сразу после отбоя он проверил коридор, но это ничего не гарантировало. Бука — старик с крюком — мог вылезти из норы, как только Артем ляжет на кровать.

Чик… чик… чик…

Где-то клацал металл и раздавалось астматическое дыхание. Словно собака проникла в интернат. Дэн рассказывал, что неделю назад в столовую забрался барсук. Что ежи разгуливали по холлу… Ежи и барсуки не страшные. Они не плетут паутину и не впрыскивают в жертву яд.

Артем оглядел койки соседей.

Шаги прекратились. Ночной гуляка остановился и ждал. Не за дверью, нет.

В комнате мальчиков. В ростовом зеркале, висящем слева от входа.

— Артем… — Имя сорвалось с сухих, как пустыня Сахара, губ.

— Мам?

В зеркале зыбко подрагивала темная неясная фигура. Волосы развевались — ветер дул в том странном задымленном мире. Артем встал на четвереньки. Заскрежетали пружины кровати.

— Я здесь… Приди за мной, сыночек… Забери меня…

Голос был полон тоски.

Женщина повернулась в профиль, подошла к дверям и отворила их. В прямоугольнике мерцал лунный свет. Настоящая дверь была заперта, но женщине хватило отражения, чтобы выйти из комнаты. Вспомнились иллюстрации: отыщи отличия. Отличие между реальностью и зазеркальем заключалось в положении дверного полотна.

Артем нашарил тапочки и, не раздумывая, пошел за мамой.

Дамир всхрапнул во сне.

«Может, я тоже сплю?»

Запутавшись, где грезы, а где явь, Артем шагал мимо узких окон. Облака сгинули, круглобокая луна озаряла двор и зеленоватую статую. Деревья были черны и опасны, они подступали ближе к интернату, сплетались корневищами и сучьями.

Половицы повизгивали под подошвами. Артем сбавил шаг, но скрип продолжал звучать впереди, точно кто-то невидимый вел мальчика к северному крылу.

Сквозняк шарил по коже под пижамой.

— Мам, это ты?

Мысль о гигантском пауке впилась в мозг коготками. Волосатый, восьмилапый, крупнее коровы, он заманивает жертву в ловушку, чтобы высосать жизненные соки…

Артем вошел в холл. Арлекин кривлялся на закопченном холсте. Две толстые бабы косили траву, смотрели при этом на Артема горящими голодными глазами, зеленая «кровь» стекала с кос.

Кр-р-р-р…

В нише, в зеркале, мелькнула тень. Длинная когтистая рука приглашающе загребла спертый воздух.

Артем облизал губы и пошел за мамой.

12

План сформировался днем, в столовой. Не то чтобы Оля намерилась сбежать навсегда. Вовсе нет. Она лишь хотела убедиться, что Игорь Сергеевич говорит правду и интернат — не тюрьма. Глотнуть воздух свободы, снова почувствовать себя человеком. Съездить в город, переночевать дома на мягких перинах. Понежиться в горячей ванне, навестить утром подруг в прежней школе. А к вечеру… максимум — послезавтра, она вернется в пансион. Два-три дня хватит, чтобы отдохнуть от скрипучего и шуршащего домища.

Артем тут в надежных руках. И ей пора проветриться, побыть одной. Постоянная компания посторонних людей угнетала, душила, злила.

В комнате было четыре кровати, но обитали лишь три девочки. Соня сбивчиво бормотала во сне. Из наушников Алисы гремел тяжелый металл. Потом музыка выключилась — разрядился плеер. Алиса дрыхла, приоткрыв полные губы.

Оля откинула одеяло. Она легла не раздеваясь и теперь просто зашнуровала кеды и вытащила из-под кровати приготовленный рюкзак. Лунный свет заливал мебель, лакировал серебром трельяж. Оля двинулась на цыпочках к двери…

…Которая приоткрылась, заставив сжаться.

Темная фигура вошла в комнату и содрогнулась при виде застывшей Оли. Клацнул выключатель — лампы зажглись под потолком.

— Блин! — воскликнул Кирилл Юрков. — Я чуть не обосрался!

Соня заворочалась, замычала. Алиса заслонилась пятерней, выругалась витиевато.

За Кириллом в девичью проскользнул долговязый Женя.

— Я уж думал, это призрак княжны Таракановой.

Оля понуро села на койку. План полетел к чертям собачьим.

— Тише вы, — цыкнула Алиса. Черная футболка с логотипом какой-то агрессивной рок-группы задралась, оголив стройные белые бедра. Женя мазнул по ним алчным взором. Алису это нисколько не смутило. — На весь этаж орете как резаные.

Кирилл запер дверь.

— Я не понял, а чего мы спим? А как же тусэ? Оля вон, умница, во всеоружии. Подъем, подруги боевые.

Соня закуталась в одеяло и терла веки кулачками.

Кирилл выгрузил на стол бутылку мартини, сочные яблоки, контейнер с клубникой.

— Ого, — оценила Соня.

— Все лучшее — детям! — Кирилл неосознанно повторил присказку папаши.

Исподтишка он рассматривал новенькую девчонку. Не жгучая красавица, какие ему нравились обычно, не Ева Грин или Пенелопа Круз. Плоско-вата, худа, почти что серая мышка… но ее густые каштановые волосы… мягкая линия скул… а главное, глаза, большие, серые, кипящие жизнью. Она была синонимом фальшивой и искусственной Дианы. Синоним — это ведь означает «противоположность»? Вроде да…

Соня думала о клубнике, Женя — о том, что, если край Алисиной футболки задерется еще на сантиметр, он увидит трусики. Наверняка черные — любимый цвет Алисы.

Оля думала о захлопнутых дверях. Присутствие Кирилла слегка реабилитировало этот поздний вечер, но Оля ужасно не любила, когда что-то двигалось не по плану.

— Организуете тару?

Соня вынула из ящика чашки, блюдца и одноразовые стаканчики. Кирилл все поглядывал на Олю.

— А ты что? Свинтить хотела?

Оля мотнула неопределенно гривой. Алиса хмыкнула:

— Да она уже на уроки собралась.

Как всегда в веселой компании, Оля стушевалась, замкнулась. Расслабиться она умела лишь в кругу подружек, с которыми общалась с детства.

— Я кое-что дома забыла, — солгала она.

— Вибратор? — Алиса блеснула ровными зубками. — Сгоняй, мы подождем.

«На Игорька моего позарилась, сучка?»

«Друг она мне или враг? — озадачилась Оля. — Никак не пойму…»

— Бухнем, — сказал Кирилл безапелляционно, — а потом пойдешь.

Оля отказалась от протянутого стакана. Кирилл настаивал, но она не приняла подношение и забилась к стене. Соня — с клубникой — расположилась на подоконнике. Женя — возле Алисы. Алиса курила электронную сигарету, выпуская облака пара.

— Вкусно пахнет, — сказала Соня, — ванилью. Сейчас бы торт с ванилью навернуть!

— Дерьмо, — буркнула Алиса на вейп, — для гомиков. Я нормальные сиги экономлю. До пятницы невыездная, а в этой дыре фиг достанешь табак.

— Дай мне, пожалуйста.

Женя затянулся, закашлял надсадно.

— Школота!

— Не в то горло попало…

— Ночью убегать не вариант, — сказала умудренная Алиса Оле, ладонью разгоняя пар. — Хотя… есть один способ.

— Лучше вообще не убегать, — заметил Женя, откашливаясь.

Алиса окольцевала рукой его шею, взъерошила нестриженые патлы. На внутренней стороне ее предплечья Оля различила татуировку: пылающее сердце.

— Добби! Ну если надо человеку! Наш долг — помочь ему.

Кирилл смаковал полусладкое вино и благостно улыбался.

«Красивая у него улыбка», — невольно подумала Оля.

— Я бы тоже сбежала, — вставила Соня, облизывая пальцы.

— Только между прутьями ограды не пролезешь, да?

Оля удивлялась, что Соня не обижается на злые уколы подруги.

— Сонь, — промолвил Кирилл серьезно. — Мы бы все сбежали. Кроме Добби…

Оля поглядела вопросительно на Женю. Тот пояснил, откидывая со лба челку:

— Я победил в конкурсе и получил грант.

— То есть, — спросила Оля, — ты тут добровольно?

— Магия! — закатила глаза Алиса. — Она говорящая!

— Ну да, — кротко ответил Женя. — На самом деле тут круто. Взять картины. Все считают, что это — дешевая мазня, но мы с Игорем Сергеевичем выяснили: их автор — Яков Всеволодин, российский художник, он дружил с Бенуа и Серовым…

— Херовым, — сказала Алиса.

— …А панно делал по заказу хозяина известный петербургский мастер Иван Странник. Он был одним из немногих русских пассажиров на «Титанике».

— Выжил? — заинтересовался Кирилл.

— Не-а.

— Да хоть Ди Каприо, — не впечатлялась Алиса. — Уродство же.

— На вкус и цвет… или вот, лес. Можно изучать лесных обитателей…

— Мой папа был биологом, — сказала Оля. — Он исследовал древних моллюсков.

— Круто! — воскликнул Женя.

Алиса демонстративно зевнула.

— Им плевать. — Женя окинул взором ребят. — Им дают уйму возможностей. Учись! Развивайся! А они только жалуются.

— Добби. — Кирилл пододвинулся к Оле. — Че ты ей на уши присел? Ольчик, если он будет тебя доставать, обращайся ко мне.

«Какой же он… — Соня мысленно подбирала слова. — Сладкий, как вино и клубника. Аппетитный. Какие у него кисти красивые…»

Она ела яблоко и пожирала Кирилла глазами. Знала, что он в жизни не обратит на нее внимания, кое-как смирялась с этим, но с собой ничего поделать не могла. Ревность накатывала волнами, потрошила, заставляла сипеть сквозь стиснутые зубы.

А не было бы лишних килограммов? Жирных боков, целлюлита, мерзких складок? Запал бы на Соню Карбышеву Кирилл? Обнял бы, прикоснулся к нежной коже губами, взял на руки?..

— Ты про способ говорила, — напомнила Оля.

Алиса наклонилась вперед.

— Короче, записывай. Утром во время первого урока приезжает машина с продуктами. Отсосешь у водителя — он тебя подвезет.

Кирилл, Женя, Соня рассмеялись дружно.

— Ха-ха, — кисло сказала Оля, но через мгновение улыбнулась.

— Ну или можно спрятаться в кузове, — закончила Алиса. Она прихватила со стола стаканчик и протянула Оле. — Но это слишком просто.

«К черту! Почему бы и нет?»

Помешкав, Оля взяла стакан. Вино было терпким, душистым, с привкусом абрикосовой косточки.

— За нашу тюрьму! — провозгласила тост Алиса.

* * *

В чащобе заухала траурно сова. Крикнула крылатая и пернатая охотница, атакуя мышь-полевку.

С картин забытого художника Якова Всеволодина…

(он умер в тысяча девятьсот пятнадцатом году: приставил к горлу канцелярский нож и разрезал себя от уха до уха)

…взирали арлекины, псы и мертвяки.

Артем прошмыгнул под приколоченной доской, телом растолкал пластиковый занавес… и очутился в северном крыле.

— Сыночек, — выдохнули огромные легкие.

Перед мальчиком простиралось царство теней. Большинство окон было закрыто ставнями. В слабых лучиках лунно-фонарного света кружились пылинки. Потолок вздымался над головой, весь в наростах, в коконах мрака. Бесформенные ульи громоздились по углам. Под подошвами хрустел мусор. Мешки… строительные леса… висящие полотна полиэтилена… Опешивший Артем обшаривал глазами пространство. Рука сжала дверной косяк. Он боялся, что, как только отпустит опору, мрак засосет его в свою пасть.

Северное крыло ухало совой, кряхтело, шипело. Капли гулко разбивались о пол. Паркетины торчали, как клавиши взорванного пианино. Были еще портновские манекены — безрукие, безногие, безголовые. Нагоняющие жуть болванки на штырях. Наверняка были и крысы…

— Сыночек…

Полиэтилен шелохнулся.

Артем подумал, что это паук имитирует мамин голос. Глупая, глупая мысль, но она прилипла репейником…

Как можно спутать?

— Мамочка!

Его тоненький писк взбудоражил источник шороха. Зашуршало сильнее, громче, ближе. Тени затанцевали. За мутной пленкой проступила фигура. Высоко поднятые плечи и прижатые к туловищу руки, щупальца, беспокойно снующие по полиэтилену.

— Я здесь…

Пальцы Артема отклеились от дверной коробки.

Мама звала. Мама хотела обнять сыночка — он прижмется к ее животу, они снова будут вместе — навсегда. Артем отведет заблудившуюся маму к Оле. Сестра засмеется — все наладится…

За колышущимся полиэтиленом нескладная женщина выпростала тощие руки.

Доски пищали и разъезжались, как подтаявшие льдины.

Артем достиг лесов, откинул завесу.

Неужели он принял за маму мешок с цементом?

Артем завертелся.

— Малыш… мальчик мой, помоги мне…

Голос доносился из-за закрытых дверей у лестницы — такой же, какая была в холле. Рваный и грязный палас стекал по ступенькам. Ткань сгнила. Паутина опутала балясины, густая, инкрустированная дохлыми мухами и тараканами. Артем двинулся навстречу голосу и тихой мелодии. Колыбельная — мама никогда не пела такую… тоскливая, вязкая, как подтаявшая на солнце жвачка… окутывающая…

Артем схватился за медный набалдашник ручки. Дверь не поддалась. Мама заскулила в темноте, заскребла когтями по полотну.

— Я сейчас… мамочка… Сейчас…

Строительные леса накренились и грохнулись, взвив тучу пыли. Женщина, стоявшая в углу, не была его мамой. Кошмарные дыры глаз сочились жирным мраком. Ржавые ножницы трижды щелкнули в суставчатых пальцах.

Чик. Чик. Чик.

Артем сказал себе, что не станет кричать.

* * *

— Ну чего ты? — спросила Алиса, томно виляя бедрами. Вокруг талии она повязала цветастую простыню. Стройные ноги эффектно выскальзывали из-под импровизированной юбки. Алиса танцевала у окна, как красивая цыганочка-панкетка. Из портативной колонки играла приглушенно электронная музыка. — Снимай давай.

Женя опустил телефон.

— Память закончилась. Надо папки почистить.

— Эх, я собиралась тебе шоу показать.

Оля вытерла губы, убрала прилипчивую улыбку. Вино вскружило голову. Двух стаканчиков хватило, чтобы она захмелела. А Кирилл подливал опять… Бездонная эта бутылка, что ли?

Оля вспомнила, как наелась пьяных вишен из маминой наливки и уснула под столом, а мама потом подтрунивала… вспомнила единственную выпитую рюмку водки: хотелось просто попробовать, какая она на вкус. Украла из буфета запасы отчима. Обожгла гортань и долго не могла смыть с языка отвратительную горечь…

И как ее взрослые пьют добровольно?

Но вино, в отличие от водки, было приятным, мягким… как улыбка Кирилла.

Соня зааплодировала Алисе, та поклонилась. Соня не налегала на алкоголь — доев клубнику, принялась за чипсы.

«Вообще классная получилась вечеринка», — сонно подумала Оля.

По телу волнами расходилось тепло.

— Добби. — Кирилл кивнул на дешевенький Женин мобильник. — Че за орехокол? Ты с нас кучу бабла имеешь за домашку. Че себе айфон не купишь?

— Я коплю, — сказал Женя важно. — Мне деньги для другого нужны. Я же…

Он не договорил.

В дверь ударили, словно врезались плечом. Ручка завращалась.

— Блин, — прошептала Алиса.

— Шухер! — Женя панически поклацал кнопками, вырубил музыку. Соня и Оля стукнулись лбами, пытаясь уничтожить улики. Стаканчики полетели под кровать заодно с чипсами. В полумраке Кирилл пнул ногой бутылку. Она покатилась к трельяжу, звеня и рисуя на полу пахучую красную линию.

Дверь дергали яростно.

— Прячьтесь вы, — шикнула Алиса. Мальчики сели на корточки в тени кроватей. Алиса просканировала комнату: Соня уже лежала под одеялом. Мигом протрезвевшая Оля коротко кивнула.

— Кто? — в нарочитом зевке поинтересовалась Алиса.

— Артем Краснов! — представился взволнованный голосок.

— Тема? — У Оли отвисла челюсть.

Алиса отперла дверь, брат ворвался в комнату. Лицо опухло от слез, пижама измаралась, к волосам прилип клок паутины. Соня выдохнула. Мальчики выбрались из укрытий, посмеиваясь.

— Чего приперся? — Оля чуть не добавила «долбаный аутист». Вид растрепанного Темы вызвал не сочувствие, а откровенную неприязнь. — Спать иди! Полночь!

— Мама! Она там! — Артем схватил сестру за запястье. Руки — холоднее льда. Глаза выкатились из орбит от возбуждения. — Она внизу! Она и еще какая-то тетка! Пойдем скорее!

Оля впилась брату в плечо, резко притянула к себе и прошептала на ухо:

— Заткнись! А ну заткнись, идиот!

Сгорая от стыда, она поволокла сопротивляющегося Артема к выходу.

— Простите… я отведу его и вернусь.

— Я провожу, — неожиданно вызвался Кирилл.

Соня нахмурилась, встала, стряхивая с футболки крошки:

— И я. Разомну косточки.

— Правильно говорить: растрясу жирок. — Алиса подобрала бутылку. — Пацан, ты меня до одури напугал. Ты как тот малой из «Шестого чувства».

Артем не обращал внимания ни на кого, кроме сестры. Он все так же тряс ее запястье, бормоча про маму в темноте. Кирилл придержал галантно двери, Оля вытолкала братца из комнаты.

Алиса и Женя остались вдвоем.

— Чем займемся? — Женя заерзал на кровати.

— Чем-нибудь взрослым, — хищно ухмыльнулась Алиса. Невзначай прикусила губу.

Как ему нравились ее губы, похожие на дольки мандарина, сочные, с крошечными морщинками!

Алисе нравилась смущенная, растерянная физиономия Жени.

«Малолетка», — мысленно проворковала она.

— Предлагаю сыграть в «Угадай кино», — затараторил Женя. — Я вообще киноман…

— Ну… я начну…

— Да, хорошо. — Женя поправил невидимые очки.

Улыбаясь, Алиса чуть выгнула спину и грациозно перекинула ногу на ногу. Ошарашенный Женя смотрел под задравшийся подол. Шэрон Стоун, «Основной инстинкт». Женя вспомнил бы и режиссера, и год выпуска, но кровь отхлынула от мозга, насыщая пещеристое тело. Штаны вздыбились в паху.

Киноцитата была бы абсолютно точной, если бы не миниатюрный шелковый треугольник, прикрывающий девичий лобок.

— Угадай, — бархатистым голосом произнесла Алиса.

— Я… так… я тоже… пожалуй…

Пунцовый Женя опрометью вылетел из комнаты.

— Дети, — хмыкнула Алиса. Выпила вина из горлышка и улыбнулась влажными губами.

* * *

— Что на тебя нашло? — прошипела Оля.

Они маршировали впереди, за ними шли вразвалочку Соня и Кирилл. Женя вывалился в коридор, поспешно оправляя джинсы.

— Оль, она была там! Клянусь! Мама и тетя с черными глазами. Или тетя — это мама, просто в крематории поменялась.

— Что ты мелешь? — Оля нервно оглянулась. — Не позорь меня, дурачок!

— Эй, погодите! — Алиса присоединилась к ночному шествию. Она облачилась в проклепанную косуху и джинсовые шорты.

Фонари озаряли коридор призрачным светом. Учащиеся спали в своих комнатах. Козлиными рогами извивались газовые рожки.

— Добби, тут привидения водятся?

Странно, но именно о привидениях подумала Соня за секунду до того, как Кирилл задал вопрос.

— Привидений не бывает, — буркнул Женя.

«Еще как бывают», — была уверена Соня.

Кирилл включил фонарик на телефоне, луч прошил тьму и расстелил перед идущими живую ковровую дорожку теней.

Над лестничным маршем рыбак тащил из бурлящей пучины сети с кровожадным уловом. Рыбины — страшные, глубоководные — скалили тонкие клыки.

По утверждению Жени, человек, сотворивший мозаичное панно, погиб в океане. Думал ли он про созданных им рыб, бултыхаясь среди коченеющих пассажиров «Титаника»?

Кто вообще в здравом уме заказал бы такие картины, повесил их в доме? Безумного арлекина и лупоглазых косарей, псов и дохлого фазана на разделочной доске?

Из кулачка Артема свисал кулон. Серебряный ангелочек качнулся маятником влево… и застыл, точно воспроизведение поставили на паузу или шнурок превратился в твердую проволоку. Оля изумленно выдохнула. Пальцы разжались, и высвободившийся Артем побежал к ремонтируемому крылу.

— Ты куда? Ах ты…

— Тсс. — Кирилл положил ладонь на плечо Оле.

Артем юркнул за пластиковую занавеску и пропал.

— Придурок, — прошептала Оля.

— Не переживай. Сейчас вернем тебе твоего братца.

— Я не переживаю. Больно надо.

На холсте лоснился сытый желтомордый арлекин. В щелях поблескивали хитиновым покровом тараканы.

— Может ваша мама ночью приехать в интернат?

— Нет, Жень, — зачем-то обдумав вопрос, сказала Оля. — Она умерла.

— Черт, — сказал Женя. — Мне жаль, реально.

— Ему внимания хочется. Эгоист хренов.

— Он — ребенок, — сказал Женя.

— Ну-ну. Пожил бы ты с этим… «ребенком».

— Что происходит? — Алиса с опозданием спустилась в холл.

Оля смотрела на парадную дверь и думала о щебневой дороге, остановке, ночном автобусе… а потом — о родной квартире, горячей ванне с пеной и компьютере. О доме, где не висят уродливые картины в позолоченных рамах и пол не загажен крысиными и ежиными катышками.

— Малой сбежал в северное крыло, — пояснил Кирилл.

Он направился за Олей к покачивающемуся пластику. Соня не отставала.

— Эй, — замялся Женя. — Нам туда нельзя.

— Льзя. — Алиса протиснулась мимо, зацепив пышной грудью. — Иди, Валентине Петровне пожалуйся, Добби.

— Я не стукач!

Цепочкой они пронырнули под приколоченную доску. Алиса присвистнула. Луч елозил по строительным лесам и безголовым манекенам. Оля ожидала, что крыло будет копией двух боковых крыльев, но вместо узкого коридора перед ней чернел громадный грот, словно не построенный, а выдутый промозглым ветром в граните мрака.

Артем не смылся далеко. Он дергал за ручку запертой двери, украшенной резным орнаментом.

«Ладно, — подумала Оля. — Я понимаю, почему твой батя тебя бросил».

Кто-то бродил за колыхающимся полиэтиленом. Призрак мистера Квинта? Чудовище Мэри Шелли?

«Брось, это только сквозняк и тени от фонарика».

— Всыпала бы я тебе!

Артем поежился, но от дверей не отступил. Ребята подошли, ногами разгребая мусор и куски паркета.

— Спать иди, дурачок!

— Я бы на вашем месте…

Что сделал бы на их месте Женя, они так и не узнали. Кирилл подергал ручку узорной двери, плечом испытал на прочность, отстранился… и ударил подошвой в полотно. Засов хрустнул — дверь распахнулась в кромешную темень.

— Ого, — пробормотал Кирилл.

Шестеро гостей столпились на пороге тайной комнаты. Сценка из книжек про сыщицу Нэнси Дрю, зачитанных юной Олей. Соня и Артем подумали о фильмах про Гарри Поттера. Оля подумала о лаборатории Виктора Франкенштейна. Кирилл подумал о сокровищах, а Женя — о библиотеке Ивана Грозного. Алиса подумала об учителе истории: как сладко было бы заманить его сюда.

Пока они светили вниз, в открывшиеся пустоты, — Артем посеменил по каменной лестнице.

— Да стой ты, идиот!

— А твой братишка чокнутый, — сказала Алиса.

— Я знаю.

Несколько лучей ткнулись во тьму. Воспитанники интерната спустились по шести выщербленным ступеням и остановились, обалдевшие.

Полуподвал был втрое больше холла. Он тянулся метров на тридцать. И каждый этот метр был заставлен чем-нибудь. Тут громоздились горы хлама, сносимого сюда десятилетиями, стояла мебель, покрытая толстым слоем пыли: серванты, трюмо, столы и старомодные стулья. На них так и сяк были навалены вещи. Ночные горшки, зонт, подсвечники, ведро, обрезки ткани, каминные часы без стрелок, манускрипт в металлическом окладе, шахматы, оловянные рюмки, ступа, вазы, щипцы. На сервантах лежали головы… тряпичные и из папье-маше. В пустых глазницах роились прусаки, волосы чуть шевелились от сквозняка. По сомкнутым губам сломанной куклы вальяжно полз слизняк.

— Вернись, — сказала Оля, — или тебя слопают пауки.

Не помогло. Артем торопился на зов, который слышал он один.

Лучи скрещивались, разъезжались, выхватывая из мрака то колонну поросших грибком книг, то полусгнившую буковую маску, то облупившуюся марионетку со щеточкой усов.

В проходе стояла медная ванна на львиных лапках — именно такую представляла себе Оля в душевой. В ванне сидел деревянный манекен. Лицо его было лишено черт и наполовину прикрыто вуалью. Паутина напоминала мыльную пену на купающемся человеке.

С потолка часто капало. Пол устилали разбухшие тома и отдельные страницы, уничтоженные влагой гравюры. Гости пошлепали по ним, попеременно оглядываясь и открывая рты.

— Ничего себе, — поразился Женя.

За неуклюжей ванной нашлись опрокинутые кверху ножками грубые железные кровати, отсыревшие матрасы, куклы и карусели. Оля окликнула брата шепотом.

— Ну и вонь, — поморщилась Алиса. — Добби, тебе не стыдно?

Вотчина масок и марионеток смердела болотной водой, плесенью и псиной.

— А здесь, — Алиса спародировала интонации Валентины Петровны, — у нас будет фитнес-центр.

В полу были выкопаны две скрещенные траншеи. Приблизившись, Оля поняла, что это что-то наподобие мелкого бассейна странной крестовой формы. В полуметровую глубину можно было лечь, раскинув руки в боковые ответвления. Но для этого нужно сойти с ума. Мокрицы… грязная плитка, сочащаяся слизью… На дне — коричневатая лужица…

— Искупнемся? — Алиса смачно плюнула в бассейн.

— Это купель, — блеснул интеллектом Женя.

— Как в храмах? — Алиса перепрыгнула через крест. Короткая часть желоба указывала на дверь. Длинная — в неизвестность.

В церковной купели крестили Артема. Оля в тот день закатила маме скандал, умоляла отдать брата в детский дом, угрожала, шантажировала, ревела.

— Мне стыдно за тебя, — расплакалась мама. — Испортила такой праздник!

— Да я вам вообще всю жизнь испортила! — Оля кинула в маму куклой Барби.

И теперь не извиниться за свое ужасное поведение. Опоздала каяться…

Купель в подземелье выглядела неправильно и дико. Как деревянные куклы в православном храме, например.

«Надо найти мелкого и свалить».

Женя споткнулся обо что-то. Неприятный скрип шибанул по ушам.

— Блин, Добби! Разуй глаза.

У ног активно кивала тупой головой старая механическая лошадка на подставке-дуге.

— П-простите…

— И-го-го! А похожа на тебя в профиль. Вы не родственники, Добби, а?

Соня подобрала кукольный домик, приотворила оконце. Она всегда о таком мечтала. Забрать бы его с собой. А что? Очистит от паутины, подкрасит лаком. Может, вообще продать за хорошие деньги.

Из спаленки выбралась янтарная костянка. Комнаты были хранилищами для яиц многоножки: кладки блестели от слизи. Соня отшвырнула домик.

— Сфоткай меня! — Кирилл оседлал лошадку.

Алиса прицелилась камерой. Женя изучал пострадавшие гравюры, а Оля уходила по туннелю из хлама…

— Ну, гаденыш! Убью тебя!

Холодная капля угодила за шиворот. По книжным страницам — этим прямоугольным кувшинкам на мелководье — скакали блохи. Лодыжки засвербели.

— Латынь, — пробормотал Женя, водя фонариком. — И греческий. И французский…

Он приподнял томище с выгравированной звездой. Полистал, вовсе не поняв, на каком языке это написано. Буквы струились по диагонали, и от их неправильности заныло в затылке.

* * *

Артем бороздил темноту. Он шел так уверенно, шел, превозмогая страх, — как дети идут к своим умершим, но воскресшим матерям.

Зал заканчивался постаментом — ступенчатой пирамидой из осклизлого камня. Постамент вызвал ассоциации с пьедесталом в крематории, но вместо гроба на нем стояло что-то плоское, занавешенное серой истлевшей тряпкой. Артем взобрался на возвышение… — пальцы словно коснулись свиной кожи. Тряпка полетела в лужицу.

Артем едва не закричал, когда чья-то рука вцепилась ему в ворот. Он решил, это старик с крюком, Бука, человек, охраняющий мир мертвецов, кремирующий матерей. Но на ступеньках стояла Оля.

— Больше я за тобой бегать не буду, понял?

Артем попробовал выпутаться, но сестра держала крепко. Держала и смотрела поверх его растрепанных волос. То, что она в полумраке приняла за дверной проем, было высоким зеркалом. Тусклое, в старинной облупившейся раме. Мельчайшие чешуйки краски осыпались, потревоженные людьми. Амальгама отражала гостей — их становилось больше. К постаменту подходили Алиса, Женя, Соня, Кирилл.

— Мама, — хныкнул Артем.

— Точно крыша поехала у малого. — Алиса оглядела зеркало и огарок свечи, стоящий прямо под ним. Наплывший воск растекся по камню. Алиса посветила на стены: — Вы это видели?

— Похоже на картинки из холла, — сказал Кирилл.

— Только старее, — взволновался Женя.

Лучи озарили потрескавшиеся фрески. Арлекин танцевал кривляясь, и здесь его нечеловеческая сущность была очевиднее. Рыбак тащил из океана полный невод омерзительных полупрозрачных чудовищ с костями наружу. Крысы догоняли и терзали олененка. Женщины с пастями мурен секли косами торчащие из земли головы. Оля подумала, что нанятые художники воспроизвели сюжеты фрески — в таком случае демонтированное панно между этажами могло содержать сцену с детьми…

Над арлекином некие рогатые твари топили в бочках детей. Перекошенные рты жертв, пузыри над водой и безумные глаза демонов вынудили Олю отвести взор.

— Треш, — сказал Кирилл, щелкая камерой.

Чик. Чик. Чик.

— Кажется, это ад, — проговорил Женя. — Вокруг фрески такая же рама, как у зеркала. Видите, узор? Это как бы зазеркалье.

— Как у Тима Бертона. — Алиса посветила на косарей. — Траляля и Труляля. — Луч переметнулся к рыбаку. — Шалтай-Болтай.

— Сто раз читал Кэрролла, — похвастался Женя.

— По-твоему, в честь кого меня назвали?

— А это что? — Кирилл перешагнул через свечу.

На зеркальной глади чем-то красным были нарисованы схематическая дверь и лесенка, ведущая от нее вниз.

В памяти Оли всплыл пионерский лагерь. Маму тогда положили в роддом на сохранение, а Олю сплавили к морю. Девочки в лагере щекотали друг другу нервы страшными историями: про гроб на колесиках, платок-убийцу и беляши с подозрительным мясом. Среди прочего была история про…

— Пиковая Дама, — сказала Оля, удерживая Артема. — Это чтобы ее вызвать.

Девочки предлагали девятилетней Оле провести обряд, но она испугалась. По возвращении в город Олю ждал новорожденный братец…

— Все правильно, — сказал Женя. — Пиковая Дама.

— Она выполняет желания, — произнесла Оля.

«Желания», — мысленно повторил Артем, всматриваясь в красные дверцы. За спинами визитеров клубился мрак, куклы перемигивались, прусаки выползали из глазниц.

— А потом, — сказал Женя, — обрезает волосы и убивает.

— Кто пять минут назад не верил в призраков? — подтрунила Алиса.

— Это часть мифа. Городская легенда…

Кирилл постучал костяшками по стеклу, словно просился в гости.

— Давайте вызовем ее.

— Может, не надо? — неуверенно сказала Соня. — Это же типа вызов духа…

— Так вот что это за запашок, — ухмыльнулась Алиса. — Кое-кто обделал штанишки?

— Даже малой не боится, — сказал Кирилл. — Правда, малой?

«Я боюсь, — подумал Артем, — я очень боюсь. Но там мама, и ее надо вызволить».

— Так что делаем?

— Вы реально? — спросил Женя. — Детский сад…

— Почему нет? Это прикольно. Выискался взрослый. Комиксы рисуешь ночами напролет. Инструктируй лучше.

— Ну… нужно зажечь свечу и три раза сказать: «Пиковая Дама, приди»…

Оля поелозила лучом по холмистому хламу. Этот шорох за шкафами — крысы? Крысы устроили гнездо в школьном подвале? В купели?..

«Нет, блин, это манекен поворачивает деревянную башку».

Маски следили за людьми провалами алчных глазниц. Арлекин плясал и скалился, косари резали шеи. Блохи вгрызались в щиколотки.

Кирилл выломал из восковой лужи свечу. Алиса чиркнула одноразовой зажигалкой, подожгла фитиль. Он оказался сухим. В амальгаме задергался язычок пламени. Тени подкрадывались к постаменту, и насупившаяся Соня поднялась на ступеньку выше. Словно чернильное море омывало волнами каменную пирамиду, грозила затопить подвал.

— Ну, поехали. — Кирилл поборол улыбку, поднес огарок к зеркалу. — Пиковая Дама, приди.

Капля сорвалась с потолка и разбилась о сервант. Многоножка юркнула в кукольный домик.

— Пиковая Дама, приди.

Оля почувствовала, как волоски вздыбливаются на предплечье. Глупо так — в семнадцать забояться детской страшилки. Что дальше, в Артемкиного Бабая поверит?

— Пиковая Дама, приди.

Алиса достала телефон и снимала Кирилла на камеру.

— Блин, если ты это выложишь…

— Мы наберем шестьсот шестьдесят шесть лайков.

Артем смотрел не моргая на красные дверцы. Персонажи фрески двигались в расфокусе.

— Пиковая Дама, приди!

Кирилл вопросительно оглянулся.

— Теперь желание, — подсказал Женя.

— Хочу миллион.

— Оригинально, — фыркнула Алиса.

— Нет, хочу, чтобы этот интернат сгорел к чертям. — Кирилл утер рот свободной рукой. Глаза его блеснули в полутьме как ножи. — Нет, не так. Хочу, чтоб моя мачеха сдохла. — Он харкнул под ноги. — Да, чтобы Дианка сдохла. Достаточно оригинально?

Алиса промолчала.

Кирилл протянул свечу Оле. Он был серьезен и мрачен.

Оля качнула головой:

— Я — спать. Артем, пошли.

Брат не шелохнулся, прикованный к зеркалу. Оля ощущала порами: за ними следят. Куклы, тени или чудовища. Обуял иррациональный страх. Ей снова было пять, и под кроватью снова прятался гоблин.

«А я еще брата подкалываю, что он Буку боится».

Но одно дело читать о страшном, и другое — нести свечу к черной пасти зеркала.

— Да ладно, — сказала Алиса. — Мы же по приколу.

Артем выдернул руку.

— Ну и оставайся тут.

Оля сбежала с пирамиды, решительно зашагала по страницам книг, перепрыгнула крестовый бассейн. Манекен в ванне будто бы сменил позу. Разве раньше он был развернут к постаменту?

— Тебе загадать нечего, что ли? — Кирилл провожал Олю взглядом.

— Сиськи там, — ощерилась Алиса.

— Да она трусиха просто, — вдруг сказала Соня. — Давай я, Кир.

— Бери.

* * *

«Это не страшно, — рассуждала Оля, пригибаясь, чтобы пройти в холл. — Это глупо — вот и все. В восемь — нормально, но почти в восемнадцать…»

Лунный свет просачивался сквозь окна. Мраморная нимфа черпала мутную воду из фонтана. Истинные обитатели особняка — арлекин, косари, гончие крысы — наблюдали с полотен.

«И какая мне разница, что подумает Кирилл? Тоже мне, шишка. Мачеху угробить мечтает».

У лестницы Оля повернулась.

В нише кто-то стоял. Вернее, этот кто-то стоял за пластиковой занавеской, отделяющей северное крыло от обжитой половины здания. Человек, отразившийся в зеркале, женщина… острые плечи, тощие руки… щупальца вокруг…

«Пиковая Дама, приди», — эхом прозвучало в сознании.

* * *

— А вы можете уши закрыть? — Соня жалобно улыбнулась.

Подсвеченный огоньком зеркальный двойник показался ей на редкость уродливым: ламантин с косичками, тюлень в ночной сорочке. Пузо болталось над резинкой пижамных штанов, щеки — как холодец. Неудивительно, что мама ее стесняется.

«Жируха», — поморщилась Соня.

— Да мы и так знаем, чего ты хочешь, — сказала Алиса. — Похудеть.

«Один, два, три, четыре», — Артему никак не удавалось сосчитать людей в зеркале. Сестра ушла, но почему отражений осталось столько же?

— А вот и нет, — возразила Соня.

— Что ж тогда? Жареной картошечки? Макарон по-флотски?

Кирилл хохотнул. У Сони неприятно потянуло в животе.

«В жирном-жирном животе», — подумала она брезгливо.

— Дура. Я хочу перестать жрать. — Она вручила свечу Алисе.

Та склонилась в реверансе, покрутилась, взъерошила яркие волосы.

— И что же пожелать такой красотке, как я? Умная, эффектная, сексуальная. Так, мелюзга. Сейчас будет очень пошлое желание. Хочу, чтобы наш Игорь Сергеевич меня…

— Так, тихо! — Кирилл кивнул на зачарованного Артема, который, впрочем, не слышал ничего, кроме шорохов и скрипов. — Тут дети.

Женя отвернулся, пряча лицо. Сердце выпрыгивало из груди. Жгучая ревность разрушала сердце, как истребители повстанцев — «Звезду Смерти».

— О’кей. Хочу, чтобы Игорь Сергеевич провел со мной ночь.

Алиса послала отражению воздушный поцелуй.

— Твоя очередь, Добби.

* * *

За окнами сосны раскачивали кронами на ветру. Унылый вой долетал до ушей. Будто волки роились у границы фонарного света. Стараясь не зацикливаться на мерзком улове рыбака, Оля прошла под панно. Чувство, что в спину смотрят, не исчезало.

«У кого-то фантазия разыгралась…»

Периферийным зрением Оля уловила: тень проплыла по холлу, от западного к восточному крылу.

Оля посеменила по ступенькам.

Закряхтели рассохшиеся половицы.

«Она идет…»

«Она???»

«Пиковая Дама идет по твоим стопам! По твою душу!»

Оля навела телефон на лестничный пролет. Это же рука, рука лежит на перилах! Длинные пальцы, нестриженые черные ногти. Пиковая Дама стоит внизу, ожидая, когда Оля тронется с места, чтобы догнать и распотрошить…

«Припадочная! — обругала себя Оля. — Это пятно на перилах. Меньше читай Шелли и меньше слоняйся по подвалам».

Яркая вспышка ослепила. Массивный силуэт надвинулся из-за угла, навис над вздрогнувшей Олей. Она заслонилась пятерней.

Кряжистый седовласый мужчина в форменной куртке опустил фонарик.

— Вы чего не спите? — спросил он строго. — Вы в курсе, который час?

* * *

«Я, — загибал пальцы Артем, — худая девочка, толстая девочка, худой мальчик. Нас четверо».

Он моргнул — и опять в зеркале оказалось больше фигур, чем людей на постаменте.

— Добби, не спи.

— Хочу, чтобы бабушка перестала болеть, — скороговоркой произнес Женя.

— Я не знала, что твоя бабушка болеет, — сказала Соня.

«Болеет, — подумал Женя, — еще и как. Но это поправимо. Просто нужны деньги. Прооперировать бедро в московской клинике — и бабуля встанет на ноги…»

Женя открыл было рот, но Алиса перебила:

— Тсс! Слышите?

Все четверо уставились на мусорные завалы.

— Ой, мамочки, — проскулила Соня.

Что-то двигалось к ним из темноты. Алиса ткнула лучом. Женя едва не выронил огарок. Женщина в старомодном черном платье стремительно приближалась. Всполошившиеся тени ползли к своим источникам — марионеткам, маскам и манекенам.

«Это не мама, — подумал Артем. — И никогда не было мамой».

«Оно», — подумал мальчик вместо «она».

Соня взвизгнула. Алиса щелчком выбросила лезвие из рукоятки выкидного ножа. В подвале загрохотало — и внезапно женщина плюхнулась ничком, оказавшись плоской и ненастоящей, нарисованной на холсте. Скрывавшийся доселе Кирилл потирал ушибленную ступню. Это он бежал к пирамиде с картиной, да споткнулся о все ту же лошадку.

— Больно!

— Больно было бы, если б я тебе брюхо вспорола. — Алиса убрала нож в карман косухи.

— Дурак, — воскликнула Соня. — У меня чуть инфаркт не случился.

Женя подумал, отсмеиваясь, что нарисует Алису, полосующую ножом врага.

Кирилл разглядывал картину, найденную среди хлама. У изображенной женщины было костистое надменное лицо с явно неправильными чертами, и художник не стал льстить, выписав глаза разного размера, слегка скошенный тонкогубый рот. Шею обхватывал высокий оборчатый воротник, руки женщина сложила на груди: поза почти королевская. На мизинце виднелось тщательно выписанное колечко с красным камушком.

— Чего вылупилась? — спросил Кирилл. И, размахнувшись, запустил полотно в стену. Картина срикошетила, зацепила этажерку. Посыпались, оглушительно гремя, подсвечники, миски, домбра с отломанным грифом.

— Блин, — охнула Алиса.

Хлипкая этажерка запустила цепную реакцию, накренившись и рухнув на шкаф, который в свою очередь вывалил дребезжащее содержимое. Казалось, грохот был слышен по всему интернату, и в лесу, и на трассе.

— Валим, — скомандовал Кирилл.

Женя и Алиса проскочили мимо. Пробежала, комично сопя, Соня. Кирилл свистнул:

— Малой! Нам сейчас по жопе надают!

Вероятно, Женя обронил свечу, но она не потухла. Брат Оли освещал пламенем отражение и шептал. Совсем крошечный, зыбкий, словно в дымке. Внезапно показалось, что на постаменте стоит кто-то еще. Компаньон, второй шептун.

Женя окликнул с порога, поторапливая.

— Как знаешь, — сказал Кирилл, убегая за приятелями.

Чик. Чик.

Артем поднял голову.

«Но ты не моя мама».

В зеркале высокая женщина захрустела костями и протянула ему подарок.

13

Солнце взошло над лесом, и тени сосен, как пальцы скелетов, указали на ремонтируемый особняк. Из автомобилей выходили рабочие. На террасе Валентина Петровна руководила процессом, а в столовой поварихи обсуждали беспокойную ночь, полную шепотов и скрипов.

Коридоры были еще пусты, но в некоторых комнатах раздавались сонные голоса.

Алиса поерзала под стеганым одеялом.

Тихая колыбельная нарушила дрему. Вместе с ней явились странные мысли, образы на рубеже яви и сна.

(заброшенное селение в тайге, крыши поросли сорной травой, но кто-то смотрит из щелей — из заколоченных изб — и ждет своего часа).

(кладбище, тесное от наспех сколоченных крестов, разрытая могила, в ней гроб без крышки, в гробу — разложившаяся свинья — зловонный хряк со стеклянным кукольным глазом в глазнице).

(птичья клетка, там — мертвая канарейка без крыльев, отрезанные крылья лежат на столе, возле древних ножниц, больше напоминающих щипцы).

Алиса перекатилась на спину, прогоняя сюрреалистические видения.

— Сонь, заткнись.

Заунывная колыбельная продолжала звучать, опутывать паутиной… тиной… липкой слюной…

На соседней кровати Соня крепко спала: ей снились черви, гробы и крысы в детской колыбели, а еще безногая старуха, целеустремленно ползущая по мху.

…Оля резко распахнула глаза — и лицо мамы пропало, испепеленное солнечным светом.

В комнате кто-то пел. Алиса бормотала, закрыв голову подушкой. Оля привстала и огляделась.

* * *

Женя замычал нечленораздельно, вяло отмахнулся не пробуждаясь. Нога свесилась с края кровати. Во сне он шел по опустевшей деревне и знал, что здесь живет старуха, придумавшая одну очень древнюю и поганую песню. Хотя на самом деле старухе напели ее в тайге очень древние и поганые голоса. Колыбельная, которую слышат иногда люди с грязными червивыми душонками, — и она овладевает ими.

Мертвые голосовые связки рождали песнь могильных червей, мелодию крыс и опарышей, а мальчики спали.

Чик.

Клок русых волос соскользнул с виска Кирилла, спикировал на пол, сквозняк загнал его под койку.

Чик.

* * *

На первом этаже детишки стонали во сне.

— Мамочка… — повторял слабо Дамир. — Баба поет…

Артем сидел по-турецки на постели. К груди он прижимал тряпичную куклу — полуметрового морячка. Морячок пучил большие блестящие глаза и улыбался широким вышитым ртом. Артем тоже улыбался.

Эта прекрасная колыбельная звучала только для него.

* * *

День был погожим, безоблачным — в кои-то веки. Солнце пригревало скучающих учеников. Кабинет казался Игорю Маслову чревом кита. Колоссальная океанская зверюга проглотила новенькие парты, ноутбук с надкусанным яблочком, электронную доску, подростков. И все они в китовом брюхе. А вместо портретов выдающихся историков — Татищева, Карамзина, Костомарова — на кирпичной стене были бы уместнее арлекины и косари из холла.

«Тебе бы романы писать», — похвалил себя за фантазию Игорь.

Алиса поедала учителя жадным взором. Бюстгальтер передавил грудь, декольте просто обязано было свести с ума любого гетеросексуального мужчину. Ради избранника она сменила балахон и джинсы на эффектное платье, но оставила ботинки. Школьную форму, слава яйцам, заставляли носить только малышню.

Женя рисовал в блокноте. Перевернутый крест — это купель. Из нее вылезают на свет перепончатокрылые монстры. Нож в кулаке героини… Женя намеревался изобразить Алису, но вспомнил озвученное ею желание, до боли обидное.

«Вот и катись к своему Игорю Сергеевичу, дура».

Ручка порхала по бумаге, вырисовывая длинные волосы. Алиса превратилась в Олю.

«Я мстю — и мстя моя страшна».

Соня зевала и скролила тайком новостную ленту. Еда, еда, еда. Устрицы в Париже, пицца в Милане, суши в Мытищах. Эй, все, полюбуйтесь, что у меня на обед! — кричали фотографии. Фуд-фетишизм — бич социальных сетей…

Сидя на галерке, Оля думала о подвале. Что там, внизу, в десяти минутах ходьбы, глумливые маски с тараканьими очами, манекен в медной ванне и дверца на зеркале. Мысли о подземелье вызывали подспудную тревогу. И хотя солнце золотило двор, Оля видела из окна тьму за деревьями, тоскливую полнокровную тьму.

— Религия Месопотамии была политеистической…

Слайды мелькали. На доске появлялись летающие змеи, крылатые львы с гривами пуделей. Олю привлекла иллюстрация: грозный алебастровый мужчина в короне. Его борода была такой же формы и выписана так же, как у рыбака на панно. А вон те собаки… разве не напоминают они гончих с холста художника Якова Всеволодина? А вон две женщины кинжалами закалывают ягненка — косари! Автор подвальной фрески вдохновлялся культурой Месопотамии… а автор картин скопировал фреску…

Оля понятия не имела, где находится эта Месопотамия, но сейчас с удовольствием оказалась бы там, лишь бы подальше от угнетающего сосняка, сломанного фонтана и темного сгустка в углу.

За третьей партой Соня глянула по сторонам и вынула из сумочки надорванную упаковку. Не устрицы, но на безрыбье сойдет.

«М-м-м, со вкусом крабов…»

— …она вобрала в себя культы Ассирийского, Аккадского, Шумерского и… кто скажет какого? Ну?.. Никто? И Вавилонского царства. — Историк поправил очки. — Поэтому у каждого народа был свой пантеон богов и свои религиозные традиции.

«Умненький, — подумала томно Алиса. — Умные мужчины страшно заводят».

Соня поднесла к губам горстку чипсов как заморский деликатес. Из пакета выскользнула длинная янтарная костянка. Перебирая тошнотворными лапками, побежала по парте. Соня рассыпала чипсы и зажала рот рукой. Ее замутило.

— София? — Игорь Сергеевич оторвался от ноутбука.

Соня вскочила, бросилась к выходу, покачивая телесами.

— Я сейчас, — процедила она, разминувшись в дверях с Кириллом, и скрылась в коридоре.

— «Эти дни», — прокомментировал кто-то.

Оля поняла, что рада видеть Кирилла. В бейсболке и фирменном спортивном костюме, он выглядел великолепно.

«О, родная, да ты запала на него», — шепнул внутренний голос.

— Сорян за опоздание, Игорь Сергеевич.

— Садись, — махнул рукой учитель.

Кирилл занял место рядом с Женей. Спросил шепотом:

— А кто у нас тут уху ел?

— А? — Женя спрятал блокнот.

— Обнаглел кто, спрашиваю?

— О чем ты?

— Нергал, — говорил учитель, елозя мышкой, — бог смерти в шумеро-аккадской мифологии. Владыка преисподней, мора, разрушения и войны.

«Это же наш арлекин», — подумала Оля.

— Кроме того, в Месопотамии также верили в демонов и злых духов… для защиты использовали обряды и заговоры…

— Добби, — прошипел Кирилл, — ты какого лешего меня обкорнал?

— Я… что?

Кирилл стянул кепку. На виске светлела проплешина. Волосы были сострижены неровно.

— Это не я, — промямлил Женя.

— Ага. Вчера этого не было, а живем мы с тобой, придурок, вдвоем. Кто же тогда? Пиковая Дама?

— Юрков, — кашлянул Игорь Сергеевич. — О чем я сейчас говорил?

Кирилл посмотрел на доску, на полуголую богиню с четырьмя крылами.

— О голых бабах? — предположил Кирилл.

Одноклассники захихикали.

— Юрков, Юрков, — добродушно улыбнулся учитель.

Дескать, что с тебя взять, кроме анализов.

В кармане Кирилла завибрировал телефон.

«Папаша», — скрипнул парень зубами и отклонил вызов.

Дверь распахнулась, в кабинет вошла Патрушева. Прямая и суровая, как месопотамские боги. За ней плелся охранник с седым ежиком волос.

— Так, которая?

Охранник кивнул в сторону галерки.

«Черт», — ругнулась Оля.

— Краснова, встаньте.

Она подчинилась.

— Что происходит? — спросил Игорь Сергеевич.

Патрушева оборвала его властным жестом.

— Вы почему ночью гуляли по школе, Краснова?

Кирилл, Алиса, Женя обернулись. Олина кожа неприятно зачесалась под одеждой.

— Воздухом дышала.

— С кем дышали?

— Одна.

Алиса заметно расслабилась. Валентина Петровна задумчиво изучала провинившуюся ученицу.

— Правила созданы для всех. Зарубите на носу. Вы у нас новенькая, поэтому первый раз обойдемся без штрафов. Но напоминаю всем, после отбоя гуляние по школе запрещено. Это понятно?

Оля села, повела взор к окну. Лес шумел кронами; гудел, заезжая на парковку, грузовик «мерседес». По стеклу ползала муха, и Оля никак не могла разобрать, внутри она ползает или снаружи. Толстая октябрьская муха на отраженном девичьем лице…

Прозвенел звонок.

14

Возможно, сто лет назад парк за восточным крылом и имел презентабельный вид. По аллеям дефилировали барышни с зонтиками, усатые джентльмены играли в крокет на том сером и осклизлом от грибов лужке, резвились собачки. Сегодня парк одичал, как пес, вынужденный выживать без человеческой ласки. Стволы ясеней поросли губчатой древесной болячкой, кроны смыкались над тенистыми тропками. Под ворохом плюща еле угадывалась кирпичная изгородь. Деревья отражались в жидком зеркале — искуственном озерце. Пруд окаймлял зеленый ворот осоки, по воде плавали пятипалые листья, мертвые насекомые и кувшинки.

Оля притаилась за углом и наблюдала, покусывая губы, как на террасу поднимается толстяк в комбинезоне: водитель грузовика. От его «мерседеса» Олю отделяло метров сорок. И час езды — от родной квартиры, ванны и маминых фотографий.

«Проще пареной репы», — поговаривала мама.

Оля признавала, не без конфликта с самой собой, в интернате были плюсы. Точнее, плюс — эгоистичный, ленивый, расхлябанный плюс по имени Кирилл Юрков. И Женя был славным парнем. И Соня ей нравилась, и даже Алиса. Но минусы перевешивали. Ей требовался отдых, в первую очередь от вездесущего братца с его проблемами и бесчисленными эволюционирующими тараканами.

И потом, она привыкла доводить до конца задуманное.

Оля поправила лямки рюкзака. Водитель с картонными коробками скрылся в здании, она повернулась… и чуть не врезалась в стоящего позади человека.

Чик. Чик. Чик…

— Бляха-муха…

Игорь Сергеевич в водолазке и джинсах мог сойти за студента художественного колледжа. Он посмотрел Оле за плечо, протер очки.

— Не ругайтесь, это не украшает девушек.

— Бляха-муха — не ругательство. Это просто муха на бляхе ремня.

— Предположим. Вы, я погляжу, на пикник собрались?

— Типа того, — с мрачным вызовом ответила Оля.

Историк миролюбиво покивал.

— И план побега у вас есть?

— Есть. Мне несколько дней надо. Отдохнуть, полюбоваться настоящими высотными домами.

— А как же Артем?

«Что ж ты привязался ко мне, мистер Совесть?»

— А мне плевать, — отчеканила Оля. — С высокой колокольни. Вот такой я ужасный человек. Мне при жизни мамы было плевать на него. Что должно измениться?

— Все? Да, наверное, абсолютно все.

— На практике — нет.

— Оля… — Игорь Сергеевич изучал ее проницательными глазами. — Ваша мама хотела бы…

— Мамы нет, — прервала Оля. — Ее сожгли в сраном крематории по распоряжению отчима. Косточки не осталось. Откуда вы знаете, чего хочет пепел?

— Я знаю, что ты чувствуешь сейчас.

Под лучистым взглядом Игоря Сергеевича Оле стало тошно, будто гнусные помыслы забегали в ее душе, как крысы в трюме тонущего корабля. Учитель плавно перешел на «ты».

«Выискался дружок. Пойди с Алисой подружись, больше пользы…»

— Сомневаюсь.

В кустах чирикала птица: звук ножниц, щелканье металла.

— Я потерял маму в восемнадцать. Это пропасть, которую нельзя заполнить. Ты падаешь, тебе больно, ты ненавидишь весь мир за его несовершенство. Концепция Бога, рая не срабатывает. Артему так же плохо.

— Я хочу, чтобы меня не трогали.

— Или наоборот.

— Так вы все же доморощенный психолог?

— Не думай, что я пытаюсь…

— Чего вам от меня надо? — Олю затрясло от злости, раздражения, от чувства всеобъемлющей вины. Если бы она не спровоцировала ссору в машине, не толкалась с братом, мама заметила бы опасность и дала задний ход. Грузовик промчался бы мимо, они бы выехали из пробки, обсуждая, как были на волоске от трагедии.

— Может, обнимемся? — скривилась Оля. — Две сиротки…

— Ладно, — печально сказал Игорь Сергеевич. — Езжай. Деньги на билет есть?

Оля покачала головой. Злоба схлынула так же быстро, как обуяла. Учитель вытащил из кошелька сине-зеленую купюру. Оля поколебалась, взяла деньги.

— Спасибо. Я верну.

— Главное, возвращайся сама. — Игорь Сергеевич — руки в карманах — пошел по тропинке. Остановился и сказал тихо: — Я не стукач. Но надеюсь, охрана тебя задержит.

* * *

Оля быстро шагала к парковке. Во дворе шаталось несколько праздных строителей. Элеонора Павловна болтала по телефону у фонтана. Но никто, кроме мраморной нимфы, не обращал на беглянку внимания.

Оля вспомнила недавний сон: она в операционной, парализованная, врачи пришивают к ее телу брата. Стежками, хирургическими нитками пришивают по живому, творя сиамских близнецов. И теперь они будут вместе всегда. Доктор Франкенштейн хохочет, наслаждаясь коварным замыслом…

Оля забралась в кузов и присела за коробками. Скинула рюкзак. Одиночество — единственное, о чем она мечтала. День без людей. Что бывает слаще?

Через пару минут грузовик скрипнул рессорами, толстяк влез в кабину. Оля возликовала, когда автомобиль поехал. Из кузова безбилетный пассажир видел опостылевший особняк, парк, нимфу. К озеру шел Артем — он деловито протискивался сквозь осоку.

Лицо Оли вытянулось.

«Какого черта ты там забыл, маленький дегенерат?»

«Это меня не касается, — твердо решила Оля. — Это проблема учителей. Пусть отрабатывают свой хлеб».

Грузовик разворачивался — парк пропал. Оля прокралась к бортику, выглянула наружу. Фигурка брата уменьшалась. Тема входил в пруд.

«Он же замерзнет!» — кольнула мысль.

Грузовик затормозил у ворот.

Перед глазами возникла картинка из прошлого: восьмилетняя Оля входит в мамину спальню и смотрит тайком, как спит младенец. Она думает, какой он некрасивый, сморщенный, жабенок, — а затем Тема разлепляет веки и улыбается ей, и сестра невольно улыбается в ответ.

«Бляха…» — Оля сиганула через бортик, приземлилась в траву и побежала обратно к особняку.

— Эй, девушка! — крикнули вслед. — Вы кто? Фамилия?

Оля не отреагировала. Она неслась, упруго отталкиваясь подошвами от почвы. За угол, петляя между ясенями, кочками, поскальзываясь на грибницах.

Тема стоял по пояс в воде. Кувшинки льнули к нему, окружали, как любопытное зверье. Лицо мальчишки было безмятежным, каким-то пугающе одутловатым, а глаза — пустыми и плоскими, как глаза куклы.

— Ты сдурел? Вылезай немедленно!

Артем не слышал.

Оля проинспектировала берег, черную жижу. Отбежала, нашла каменистый спуск. Пошлепала, балансируя, вниз. В осоке квакали лягушки, рой потревоженных комаров поднялся над подванивающим тиной болотцем. Оля уперлась кедом в замшелый булыжник, выпростала руку, чтобы уцепиться Артему за ворот.

Ну и всыплет же она ему! Неделю на задницу не сядет!

…Артем смотрел на маму. Она возвышалась в центре пруда — босые ноги подпирали кувшинки. Руки разведены в стороны, будто для объятий. Улыбка теплится на устах…

Ботиночки Артема чавкали илом. Он не ощущал холода. Голос мамы звучал где-то за глазными яблоками, за переносицей, согревал изнутри.

— Иди. Иди ко мне, сыночек мой…

— Мамочка!

— Ближе, ближе, сынок…

— Боже, — воскликнула Оля. — Ты реально чокнутый. Быстро на берег!

Артем покачнулся в озерце, едва не нырнул, продолжая бороздить одеяло гнилой листвы.

— Считаю до трех! — гаркнула Оля.

Злость боролась в ней со страхом за судьбу этого мелкого засранца. Если действительно существует рай и мама смотрит с небес, что она скажет дочери, проморгавшей брата? А вдруг он умрет и труп сожгут в том же крематории — папаша оплатит гроб и венок? Как жить после этого?

— Раз!

Оля окунула носок кеда в пруд.

— Два, три, тебе хана!

Она подходила к брату со спины и отчетливо видела, как вода омывает его поясницу. Ниже, в воде, где по всем неписаным и писаным законам должно было быть его отражение — чернел женский силуэт. Перевернутый — лысым узким черепом ко дну. На мели кишели дымчатые щупальца. Брат казался игральной картой — двухголовым валетом. Мальчиком выше пояса. Тощей костлявой женщиной ниже уровня воды.

— Артем! — вскрикнула ошарашенная Оля. Ее словно током ударило.

Лес примолк, упиваясь представлением.

Кувшинки заслонили собой страшную русалочью тень. Хлюп! Брат провалился в озерцо, будто его резко дернули за шкирку.

Не задумываясь, Оля прыгнула и пошла вброд, скаля зубы. Вода была теплее, чем она предполагала, но все равно обжигала кожу. Кувшинки тряпочками липли к ногам. Под бурой листвой Артем боролся с неведомым страшным врагом.

Оля схватила его за рукав, поволокла. Кто-то сильный держал брата, тащил на илистое дно. Гербарий расплывался островками, в прорехах мелькал зыбкий гадостный силуэт.

«Какого черта? Что же это такое?!»

Перепуганная Оля тянула Артема, но сама уходила под воду. Кеды соскальзывали. Кувшинки оглаживали лицо мясистыми лапками. Рот наполнился вонючим осенним супом. Оля вынырнула, отплевываясь. Кто-то третий был в озере — она сжала кулаки. Ведьма! Пиковая Дама из древнего зеркала! Опасная тварь, как намалеванный в холле арлекин, который словно танцует ритуальный танец перед кровавым убийством.

— Осторожно! Держитесь!

Игорь Сергеевич распихал мусор, проворно схватил Артема, свободной рукой загреб Олю. Она задыхалась и все вглядывалась в потревоженную гладь, искала под листвой кошмарный силуэт с острыми плечами и суставчатыми пальцами. На кувшинке блеснул серебряный мамин ангелочек. Оля поддела веревку и с кулоном пошла за учителем.

— Тише-тише, — повторял Игорь Сергеевич, обтирая Артема. — Все позади.

Брат плакал обиженно и озирался на пруд.

В воде промокла не только Оля. Промокли и стремительно портились ее несовершенные знания о мире, почерпнутые из школьных учебников, а не из готических романов.

* * *

В кабинете Патрушевой основное пространство занимал дубовый стол, вероятно позаимствованный у прежних хозяев поместья и отреставрированный. Металлический шкафчик, ноутбук, флаг России, Владимир Путин в алюминиевой рамке. Директор постукивала ногтями по столешнице. Недовольство клокотало в ней: если бы не очки, она, наверное, стреляла бы молниями из глаз.

Оля с братом сидели напротив, завернутые в одинаковые клетчатые пледы. Артем отрешенно мял в руках куклу — морячка, показавшегося сестре слишком слащавым.

«Уж не в подвале ли он нашел игрушку?»

Если да, оставалось порадоваться, что он выбрал морячка, а не клоуна с крысиными усиками или носатую демоническую маску.

Игорь Сергеевич мерил шагами кабинет.

— Еще раз спрашиваю, — со сталью в голосе напирала Патрушева. — Зачем ты затащила его в озеро?

С Олей больше не церемонились. Никаких «вы», фальшивых улыбочек, расшаркивания.

— Я же говорю! Он сам пошел! И там была какая-то женщина… — Оля вспомнила траурное одеяние «водяной» дамы.

— Женщина пыталась утопить Артема?

— Ну не я же!

Валентина Петровна посмотрела многозначительно на историка. Взгляд совсем не понравился Оле. Она стиснула в пальцах мамин кулон.

— Думаете, это я? Я что, блин, похожа на маньячку? На детоубийцу?

— Мы неоднократно замечали твою холодность по отношению к брату.

— Я тысячу раз талдычила: я ему не мать! Но убить… — Оля задохнулась от возмущения. — Тема, ну скажи им!

За спиной скрипнула дверь, в кабинет вползли юркие тени, с ними вошел толстяк водитель.

— Это было в грузовике. — Он отдал Игорю Сергеевичу рюкзак.

— Спасибо, идите.

Оля понуро наблюдала, как учитель достает из рюкзака паспорт.

— Краснова Ольга Константиновна.

— Хотела сбежать? — ухмыльнулась недобро Патрушева.

Ожидаемая реакция. Чего не ждала Оля — так это потрясенного взгляда Артема.

«Она собиралась бросить меня». — Продрогший, мокрый, Артем позабыл про купание в пруду. Он не знал, почему мама разозлилась и решила наказать его. Возможно, она сердилась, что Артем так долго не приходил к ней. Или в раю мама немного одичала и обезумела. Он не обиделся… почти.

Но Оля… Оля планировала бросить его.

Она…

Губы Артема задрожали.

«Она не любит меня».

— Но не сбежала же! — Оля покраснела густо.

— Я же все видел. — Игорь Сергеевич говорил спокойно и строго. — Ты планировала просто напугать его, да? Не навредить, а проучить. Но шутка вышла из-под контроля. Скажи честно, как есть.

Оля уставилась на Артема, умоляя о помощи, но брат лишь тряс головой.

— Ты врешь! — закричала Оля, хватая его за шиворот. — Вшивый лгун! Разбалованная сволочь!

— Прекрати! — Игорь Сергеевич оттеснил Олю, прикрыл руками плачущего мальчика.

— Маменькин сынок! Вот ты кто!

— Я запрещаю тебе приближаться к брату. — Валентина Петровна хлопнула ладонью по столешнице. — И о произошедшем мы доложим вашему отцу.

У Оли не осталось сил на то, чтобы уточнить, что папаша Темы ей не отец. Она вперилась в свои дрожащие кисти и молчала.

15

Глеб Юрков любил сына — по-особенному, не так, как прочие, без сантиментов сопливых, но ведь любил.

И сегодня он плакал навзрыд от избытка любви, плакал впервые за четверть века. Даже на похоронах жены он не пролил ни слезинки, а теперь горячие — кипяток — ручьи лились по щекам. Ибо ничего в мире не имело значения. Обесценились акции, стали жалкими бумажками деньги, курс доллара потерял смысл. И на авансцену вышла нежность, дистиллированная, серной кислотой прожигающая нутро. Потому что Глеб слишком поздно постиг истину: богатства ничто по сравнению с чувствами.

И все сорок пять лет он был нищим словно церковная мышь.

— Чего наяриваешь? — На экране появилось лицо сына.

«Какой он взрослый, — испугался Глеб. — Какой чужой, и ничего уже не исправить».

— Кира… ты знаешь, что я тебя люблю? Знаешь?

Кирилл встрепенулся, нахмурился. Мимическая морщинка на лбу, как у его мамы…

— Ты пьяный, что ли?

— Трезвый. Трезвее некуда. — Глеб вытер слезы, размазал по губам красное, пахнущее медью.

— Это что, кровь? Отец, ты поранился?

— Пустяки.

«Не о том говорим… как всегда, не о том…»

У камина, вне поля зрения камеры, сидела Диана. Глеб Юрков любил ее — и в том числе по этой причине вспорол мясницким тесаком от паха до грудины, вынул толстые лиловые трубки кишок, проколол силиконовые подушки и аккуратно срезал губы ножницами. Фарфоровые зубки Дианы пришлось выбить молотком. Крови было!..

Любовь ранит. Вот в чем соль.

— Я скучаю, — сказал горько Глеб, — по тебе и по твоей маме. Мне так жаль. Боже, как мне жаль…

— Где Диана? — В расширенных глазах Кирилла читался испуг. — Можешь ее позвать?

— Это была ошибка, сын. Я… я несчастлив. Слишком много любви. Это груз… Позвоночник не вынесет столько…

Глеб зажмурился, глотая слезы.

— Пап! Папа, что с ней?

— Все документы в сейфе.

— Какой, к черту, сейф? Папа, что происходит?

* * *

Планшет ходил ходуном в руках. Тихонько жужжали флуоресцентные трубки. Кирилл уединился в туалете и смотрел, как его ополоумевший, покрытый лоснящейся кровью отец встает из-за стола.

— Папа, вызови скорую! Вызови полицию!

— Код от сейфа, — сказал отец, — дата твоего рождения. Прощай, сынок.

Глеб отвернул монитор, но в камеру влез косметический столик Дианы. Макияжное зеркало было забрызгано багровым. В нем отразился отец, вставляющий в рот вороненое дуло пистолета.

— Папа! Папочка! Не надо!

Сердце готово было выпрыгнуть из груди. В амальгаме над раковинами зеркальный двойник Кирилла оторвал взгляд от экрана и посмотрел внутрь туалета.

Он ухмылялся. Черные безжалостные зрачки сверлили лоб ничего не замечающего, плачущего подростка.

— Папа!

Двойник повторил возглас одними губами и облизался.

В макияжном зеркале отец взвел курок.

— Нет! Пожалуйста! Нет!

Грянул выстрел. Тонкая струйка вылетела из затылка мужчины — и тело обмякло.

* * *

Последнее, что увидел Глеб, — тощая асимметричная женщина с голодными глазами, отразившаяся в стеклянной двери.

* * *

А если подумать логически? Что это было? Привидение? Аквамен? Долбаная русалка?

Оля натянула трусики, вынула из ящика голубой бюстгальтер.

В готических романах герои так быстро принимали на веру существование сверхъестественного. Отбрасывали прежнее рациональное мышление, запасались чесноком и осиновыми кольями. Их почти никогда не увозили в сумасшедшие дома.

В реальности люди оберегают свой основанный на физических законах мирок сотней объяснений.

Кувшинки сложились в призрачный силуэт. В мутной воде отразились облака. Выброс адреналина спроектировал мираж. Рыбы… ил… холестерин…

Но Оля привыкла доверять зрению. Там была женщина. С длинными руками и воронками тьмы вместо глаз, со скособоченным ртом и раздутыми ноздрями. Страшная, ненавидящая все живое, прожорливая тварь.

«Это сумасшествие! Послушай себя!»

Оля надела кулон на шею. Ангел расположился между чашечек лифчика.

Брат искал маму в озере… Что он там увидел?

Дверь отворилась, пискнув петлями, в комнату вошел Женя. Оля подбоченилась:

— Стучать не учили?

Парень скользнул осоловевшим взором по девичьей груди, по животу. Этот взгляд — мужской, оценивающий — доставил Оле внезапное щекочущее удовольствие. Раньше она стеснялась ходить с одноклассницами в душевую, на пляж выбирала наиболее закрытые купальники. А уж предстать в неглиже перед ровесником…

— Ой, извини. — Женя смутился. Отвернулся, но ростовое зеркало трельяжа любезно транслировало распаляющую воображение сценку. Оля надевала рубашку и штаны.

«Не смотри», — укорил себя Женя. Но он смотрел, пока аппетитные округлые ягодицы в кружевном белье не исчезли под линялыми джинсами.

— Чего надо? — стрельнула глазами Оля.

Он думал про орехи. Не сразу собрался.

— Я… я хотел сказать, я тебе верю. Мне кажется, ты не смогла бы.

— Утопить брата? — Оля застегнула пуговицы. — Ну, спасибо. Лучший комплимент в моей жизни. Хоть кто-то мне здесь верит.

Слухи плодились как тараканы. В столовой девчонки шушукались, косились на Олю. Элеонора Павловна не поздоровалась даже…

— А та женщина в черном…

Оля изумленно моргнула:

— Откуда ты знаешь?

— Игорь Сергеевич рассказал.

— Балабол. — Оля гневно хлопнула дверцей шкафа.

— Женщина была лысой?

Сердце екнуло. Засвербело под ложечкой.

— Так часто описывают Пиковую Даму, — пояснил Женя.

— Ну конечно, — Оля натужно улыбнулась.

За окном раздался душераздирающий крик.

Столкнувшись плечами, Оля и Женя бросились вон из комнаты и очутились у подоконника. Возле фонтана столпилась детвора. Кирилл выделялся ростом — он пробовал вырваться из цепких пальцев, но Игорь Сергеевич и седовласый охранник держали за плечи.

— Чего он?.. — опешила Оля.

— Пустите! — рычал Кирилл, брыкаясь. — Пустите, отцепитесь, я уеду! Все равно уеду!

Он замахнулся и ударил кулаком, но Игорь Сергеевич проворно уклонился.

— Ох, блин, — прошептал Женя.

И почему Оля думала, глядя в окно, что истерика Кирилла как-то связана с черной худющей тенью в воде?

* * *

— Прошу вас, успокойтесь, — Игорь безуспешно старался обуздать мускулистого парня.

Кирилл дрожал, в глазах стояли слезы. Только что он стал круглым сиротой, потерял и отца, и мачеху. И как потерял! Игорь вообразить не мог, что чувствует парнишка.

— Отпустите. — Кирилл ослаб в тисках охранника. — Что же вы за звери?!

Взгляд его прожигал как лазер.

— В таком состоянии вы никуда не пойдете. Просто переночуйте среди друзей.

Кирилл мотал головой, но нехотя сдавался, позволял вести себя к террасе, к всплескивающей руками Патрушевой.

— Так, — прикрикнул Игорь на зевак, — забот других нет? Ну-ка, марш по комнатам, лодыри!

Ученики разбредались, обмусоливая инцидент.

— Примите мои соболезнования, — сказала Валентина Петровна. — Глеб Михайлович был прекрасным человеком…

— Он был ублюдком, — сказал Кирилл лишенным эмоций голосом. — Но он был моим отцом.

* * *

— Что случилось? — Оля и Женя сбежали по лестнице.

Они успели заметить, как Игорь Сергеевич уводит сгорбившегося Кирилла в западное крыло, к туалету.

В холле Алиса переговаривалась с Соней. Арлекин насмехался над горем смертных, а рыбак с шумерской бородой выуживал из пучины океанских чудовищ, способных сожрать Вселенную.

— Дурдом, — сказала Алиса. — У Кирилла отец мачеху убил и сам застрелился.

Соня прикрыла ладонью рот, она была бледна и, казалось, вот-вот разрыдается.

— Твою мать, — пробормотала изумленная Оля.

Женя посмотрел влево, через головы школьников, на едва колышущиеся пластиковые шторки и приколоченную поперек проема доску. Он думал про подвал и подвальных обитателей: манекенов, марионеток, уродливых кукол, жуков. Про царапанье крысиных коготков по доскам. Про каменную пирамиду и тусклое зеркало.

— Это же то, о чем он просил Пиковую Даму.

Девочки уставились на Женю. Соня пнула его ногой:

— Добби, ты совсем, что ли? У Кирилла горе, а ты со сказочками своими!

— Ну ты и придурок, — фыркнула Алиса, направляясь за Соней к парадному входу.

— Не пойму, — сказала Оля. — Ты серьезно или гонишь?

— Я не верю в совпадения.

— Но вчера ты и в призраков не верил.

— Я обманул. Здесь страшно ночами. Материализм — хорошее оружие против малодушного страха. Как броня на войне или как свет ночника, когда в детстве боишься темноты.

Примерно об этом же Оля размышляла в комнате пятнадцать минут назад.

— А Кирилл и правда загадал, чтобы мачеха умерла.

Оля не ответила, зашагала в «детское» крыло.

— Мне нужно брата найти.

— Я с тобой!

* * *

В шею впилась бумажная пулька. Артем не обратил внимания. Он увлеченно рисовал: ручка порхала по тетради, перо рвало бумагу. Ребро ладони испачкалось в чернилах. От усердия Артем высунул язык.

— Он с приветом, — сказал Костя Соболев, главный задира в классе.

— Ага, — поддакнул Дамир, намедни принявший сторону Кости.

— Давай называть его Приветик.

Дамир засмеялся. Костя поднес соломинку к губам и выстрелил в сидящего впереди Артема.

— Пять — семь. Я выигрываю.

Дамир организовывал боекомплект, подносил «патроны» вождю. Элеонора Павловна отлучилась — за партами осталось только трое учеников, и на кону была мятная жвачка. Кто попадет в Приветика большее количество раз?

— Артем! — Оля вошла в кабинет.

Следом шел худощавый мальчик, кажется, его звали Женей. Артем робко обрадовался их приходу, но сразу вспомнил, как сестра предала его.

— Брысь, мелюзга, — зыркнула Оля на Костю с Дамиром.

Те ретировались. Затворилась дверь.

Оля присела на корточки. Спросила вкрадчиво, но беззлобно:

— Ты почему про женщину в озере не сказал? Меня же маньячкой из-за тебя считают.

«Ты не лучше, — подумал, насупившись, Артем. — Предательница».

«Но ведь она вернулась, чтобы спасти тебя», — внутренний голос напоминал мамин. Он не был тем громким, звучащим в реальности голосом, который Артем слышал в коридорах интерната ночами. Этот мудрый, ласковый шепот мальчик выдумал, но выдумал как-то слишком уж хорошо.

Обижаться надоело. Артем сказал, глянув исподлобья:

— Она мне запретила говорить.

— Кто «она»?

В голове заплескала холодная вода, зачавкал ил, со дна потянулась темная взвесь, и женщина с черными глазами проплыла, извиваясь угрем.

— Скоро узнаешь.

Тон совсем не понравился Оле. Она взялась за уголок тетрадки. Брат придавил страницы локтем, но Оля уверенно высвободила тетрадь.

Разворот занимала черная фигура, тощая как скелет. Из-под подола заштрихованного платья торчали ступни, похожие на копыта. Ножницы размером с секатор в веточке-руке. От вида лезвий, от вида узкого, будто растекшегося, рта и спиралей-глазищ на коже выступили пупырышки.

Артем нарисовал ту же тварь, которая плавала в озере. Безволосую, хищную тварь, женщину-угря.

— Кто это? — тихо спросила Оля.

Позади Женя сипло вдохнул воздух. В кабинете сделалось темнее. Застрекотали лампы, зашуршали занавески. Узор матерчатых обоев «пополз», завихрился.

— Она знает, где наша мама, — сказал Артем.

— Нет, — возразила Оля. — Никто не знает.

— Тем, — проговорил Женя, рассматривая с явной опаской рисунок, — ты загадал желание вчера? Возле зеркала?

Улыбка тронула губы мальчика. И это была незнакомая, отталкивающая улыбка.

— Какое? — осторожно поинтересовался Женя.

— Молодые люди! — Элеонора Павловна вкатилась в класс. Припудренная физиономия гневно раздувалась. — Ольга, кажется? Валентина Петровна строго-настрого запретила пускать вас к малышу.

— Он не малыш, — ощетинилась Оля. — Он мой брат.

Удивительно, впервые за восемь лет она вслух признала родство с Артемом. Даже в подростковом возрасте, пару раз забирая братца из садика, на вопрос, кем приходится ей Тема, Оля нечленораздельно и стыдливо мычала. На пальцах показывала, чтобы кивком подтвердить: ну да, брат, простите, так уж сложилось.

Элеонора Павловна изобразила фальшивое сострадание.

— Пойдем, — сказал Женя.

— Поменьше болтайте по телефону, — выплюнула Оля. — Чтобы никто не утонул.

Румянец сошел со щек учительницы.

За окнами дневной румянец медленно исчезал под толстым гримом сумерек.

16

Мелкое зверье проникало в здание через дыру в коридоре западного крыла. Патрушева не знала о прорехе, иначе приказала бы заколотить ее досками. Обычно ночными гостями были мыши-полевки, реже — заблудившиеся кошки. Сегодня интернат навестил еж. Водя ушами, принюхиваясь, зверек семенил по паркету. Он проголодался, потому что последний раз нормально ел два рассвета назад — тогда в лощине ему попался ужонок. А в здании было вдоволь еды. Он выудил из щелей дохлого мотылька, нашел за плинтусом майского хруща и вкусную волосатую жужелицу. Чувствовал запах из туалета — в мусорном ведре благоухали огрызки яблок. Слизняки и дождевые черви таились под панелями.

Половицы скрипнули протяжно. Ежик зафыркал, прижался к стене.

В пустом и темном коридоре кто-то был. Зверек не полагался на плохо развитое зрение, но всецело доверял нюху. Нюх сообщал, что это не человек. Еж вообще прежде не сталкивался с подобным запахом. Он решил убежать, попятился…

Забряцали бубенцы. Рука схватила ощетинившегося ежика. Ухоженные ногти переливались серебряным лаком. Ежик свернулся в клубок.

Рука поднесла добычу ко рту. Губы раздвинулись, и если бы у этой причудливой сцены были свидетели, они бы поклялись, что рот полон бриллиантовых зубов.

Охотник вгрызся в ежа, не обращая внимания на боль. Через иглы — к горькому мясу. Кровь забрызгала паркет.

* * *

На пищеблоке гремела посуда, позвякивали вилки и ложки, но столовая была безлюдна. Не считая Жени, сидящего с ноутбуком в дальнем конце помещения. Фоном ссутулившемуся парню служили фиолетовые сосны и набухающее насыщенной краснотой небо. Закат полыхал за лесом, будто гигантский хулиганистый мальчишка подносил к хворосту зажженную спичку.

— Что такого срочного? — Оля присела напротив приятеля. Да, она уже думала о нем как о приятеле, избегая слова «друг». Рановато, не заводят так быстро друзей. Люди низменны, подлы и могут предать в любую секунду. — Добби, — из подспудной вредности добавила она.

— Давай ты не будешь называть меня Добби, а я не стану называть тебя Гермионой.

Она хмыкнула: справедливое предложение.

— Забили.

— Видела Кирилла?

— Нет…

— Я тоже. Наверное, с ним психолог работает.

Снаружи зажглись фонари, и окно превратилось в зеркало, отразившее ребят. Оля посмотрела вглубь столовой, на тени у прилавков. Поскоблила ногтями запястье.

— Я тут кое-что нагуглил. — Женя похлопал по скамье.

Оля пересела к нему с деланой неохотой. Она была рада ощущать его плечо в этом безразмерном царстве полумрака. Кастрюли звенели на кухне, словно там не поварихи возились, а буянил полтергейст.

Женя пододвинул ноутбук. В браузере была загружена черно-белая фотография, на которой явно была запечатлена современница Генри Джеймса. Здание с рогатой крышей, стрельчатые окна, терраса. Дворянский особняк, помолодевший на столетие с длинным хвостиком. Группа детей стояла во дворе в неестественных позах. Словно кучка манекенов, подвальных деревянных кукол с конечностями на шарнирах.

— И что это такое?

— Дом построили в семидесятых годах позапрошлого века по заказу некоего графа Верберова. Здесь гостили многие художники и скульпторы того времени. Верберов скупал произведения искусства, дорогие книги, заказывал из-за рубежа старинные вещи. После его смерти поместьем управляла вдова Анна Верберова.

Заголовок отсканированной статьи гласил: «Графиня-убийца из деревни Гурьево».

— Она разорилась, — вещал Женя. — Чтобы как-то содержать имение, продавала коллекцию графа. Открыла в восемьдесят восьмом приют для сирот. По официальной версии — чтобы получать пособие, убивала детей. Топила в ванне.

— Вот черт…

Оба подумали о медной ванне на львиных лапах, о сидящем в ней манекене. Как лодочник в каноэ, как Харон, манекен плыл по подземной реке — по Стиксу зловонной тьмы.

— Полиция откопала восемнадцать трупов. Девятнадцатый обнаружили в подвале.

— Там? — спросила ошарашенная Оля.

Без уточнений было ясно, что она имеет в виду комнату со ступенчатой пирамидой — кукольный домик для призраков.

— Полагаю, там.

— Ты сказал: по официальной версии. Есть неофициальная?

— Есть. Последние жертвы Верберовой погибли не в ванне, а в специально построенной для этих целей купели.

— В том бассейне? — обомлела Оля.

Она вспомнила неглубокие желоба, склизкую плитку и мокриц. Неужели это было местом преступления? Орудием немыслимо жестоких пыток? И дети захлебывались в подземелье на радость кошмарным персонажам фрески: ехидному арлекину и довольным сытым крысособакам?

— Я считаю, — сказал Женя, — она проводила ритуал. Приносила сирот в жертву.

— Кому?

* * *

Вспышка молнии озарила холл, камин и кривляющегося арлекина. Холст пах свежей краской: глаза арлекина были насыщенно-вишневыми, еще не потускневшими, кожа — не желтоватой, а свекольного оттенка.

— Она идет, — зашептались, вздрагивая, мальчики.

Окна вспыхивали небесным электричеством. В коридорах западного крыла горели газовые рожки. Тараканы кишели на ковровой дорожке, половицы скрипели, пищали крысы. Хозяйка — ведьма — шла к спальням воспитанников.

— Она нас съест, — всхлипнул Иван, кутаясь в дырявую дерюгу. Его шея была воспаленной от укусов клопов, а вши прыгали в волосах.

— Не съест, — ответил с соседней койки Назар. Он прижимал к груди тряпичного морячка и молился — не Богу, а покойной матушке.

«Выручи меня, спаси меня от ведьмы!»

— Тимка в деревне уже, — сказал Мирон, мальчик с покалеченной ступней. — Он помощь позовет.

— Мирона волки съели! — перечил Иван.

— Выдумала она про волков! Чтоб мы в лес не шастали!

Назар меньше всего боялся быть задранным волками.

Словно в насмешку, ветер завыл снаружи. Ливень лупил по фасаду, гром гремел, и с каждым ударом дети вскрикивали негромко.

— Идет, идет, идет!

Дверь распахнулась, молния воткнулась в землю неподалеку от проклятого поместья, расщепила березку и высветила длинную и тощую фигуру в проеме. Мальчики затихли, пригвожденные к постелям душераздирающим ужасом. Под барабаны грома, под пушечные залпы, графиня вошла в покои. Подол платья подметал занозистые доски. Одеяние хозяйки было черным, как беззвездная ночь, как ее лютые глаза, утонувшие во впадинах. А молнии салютовали, позволяя нехристи видеть затаившихся сирот и одну пустую койку у стены.

«Тимка, — подумал Назар, целуя в темя морячка. — Беги, Тимка, беги, родной».

Женщина-старуха — хотя ей не было и пятидесяти — заскрипела половицами. Спина прямая, высоко поднятая голова. Волосы цвета вороновых перьев струились по рукавам. Пальцы щипали воздух. В комнате пахло дерьмом и страхом. Горшки не выносились с воскресенья.

«Она — зверюга! — думал Назар. — И она хуже волчицы».

Бескровные губы почти не размыкались, когда женщина заговорила гортанно:

— Купаться! Купаться пора!

Назар не вынес пытки — вскочил с постели, норовя боднуть ведьму лбом, но она впилась рукой в его кудри, скомкала, и желание сопротивляться испарилось. Остальные дети — и Мирон, и Иван — прикидывались спящими. Так выживали в этом доме.

«Мамочка, спаси!».

— Купаться, грязнуля! — прошелестела ведьма.

Она вела Назара на заклание как ягненка, пинала ногой, подталкивала, если он падал, хватала за шиворот и волокла по коридору. Это доставляло удовольствие рыбам в неводе, арлекину, гончим грызунам. Ставни стучали деревянными челюстями, дождь хлестал в открытые окна, окроплял идущих. Автору мозаичного панно, петербуржцу Страннику, оставалось двадцать три года до покупки билета на трансатлантический пароход «Титаник».

В северном крыле вспышки молний разгоняли по углам приспешников ночи. Жирные крысы карабкались друг на друга, ядовитые пауки и мясистые сколопендры ползли в логова. Лишь рогатые тени не шевелились.

Назар скатился кубарем с лестницы, выронил морячка, тут же подобрал. Стесанные колени кровоточили, но ему было не до ссадин.

Синее пламя освещало подвал. Напитывало высокое зеркало и воду в крестообразной купели. Примерно так Назар представлял ад, думая о том, куда попадет после смерти батька, задушивший маму.

Графиня подтащила стонущего мальчика к кресту. Каменная пирамида напоминала алтарь, а ростовое зеркало — икону. Но не святую, а бесовскую, со скалящимися личинами. На постаменте горели черные кадящие свечи. Фреска наплывала из тьмы страшными мордами.

Назар понял, что обречен. Тимку растерзали волки в дебрях — его растерзают черти в подземелье ведьмы. Это же они кишат над постаментом! Щупальца мрака… железные клювы демонов…

Никто не вызволит мальчика. А расправившись с ним, как с остальными, ведьма примется за уцелевших.

Мерцающие свечи окаймляли купель. Графиня взяла Назара на руки — так же, как он держал куклу-морячка, и вошла в воду. Зеркало было слегка наклонено вперед, и крест аккуратно умещался в раме. Ведьма запела, оглаживая кудри мальчика, роясь в них ногтями, точно ловила вшей.

Колыбельная убаюкивала, усыпляла, высасывала страх заодно с волей.

Назар обмяк.

Мелодию графиня услышала, утопив первого ребенка. Ее мурлыкали тени, ее принес ветер, ее сплели из паутины крестовики.

Язычки пламени трепыхались. Графиня сказала, глядя в зыбкое зеркало, в начертанный детской кровью знак:

— Отдаю душу — забираю душу. Как дьявол вечен — так дьявол един. Верни душу Николая — забери душу Назара… Нырнет в Иордан — выплывет иным…

Она погрузила мальчика в воду. Забулькали пузыри. Слеза сорвалась с ее ресниц и капнула в купель.

— Пожалуйста, — отчаянно простонала графиня. — Верни! Верни!

На постаменте появился мальчик. В чистой белоснежной одежке — не чета чумазым сиротам, он шел из глубин зеркала, как из дверного проема.

— Коленька! — закричала графиня.

Поток пузырьков истощился. Больше не дергался Назар в воде. Рядом плавала его кукла, плоской мордашкой ко дну.

Мальчик приближался, рыдающая графиня уже различала его улыбку, и моряцкую бескозырку, и голубой бант. Дверь — настоящая дверь — слетела с петель, и толпа горланящих мужчин ворвалась в подвал, потрясая палицами и топорами. Графиня не видела их.

— Сыночек, — сказала она. — Сыночек мой родной…

Зеркало померкло — растворилась хрупкая фигурка. Безутешную мать вынули из купели. Исцарапанный сучьями Тимка, стоявший на лестнице, зажмурился.

* * *

— Крестьяне свершили самосуд, — произнес Женя. — Нашли ее в подвале, где Верберова якобы поклонялась сатане. Ей выбили зубы, вырезали язык, обрили налысо. Вытащили во двор и четвертовали. Лошади разорвали ее на четыре части, останки скормили свиньям.

— Она не заслужила пощады, — сказала Оля. — Девятнадцать детей! Господи…

— В сознании людей Анна Верберова стала монстром. Именно мистическим существом. Говорили, она открыла способ переселить душу в зазеркалье и жить там вечно. Угадай, как с тех пор нарекли графиню Верберову?

— Пиковая Дама… — по позвоночнику пробежал холодок. Кинуло в холод — и тут же в жар.

— Именно так, — сказал Женя. — И мы в ее доме.

Оля оглянулась, ежась. Флуоресцентные трубки трещали под потолком, но помещение было слишком огромным, чтобы полностью его осветить. За пустыми столами трапезничали тени. В столешнице справа мелькнуло что-то темное. Уж не силуэт ли тощей женщины, отразившийся в полированной поверхности? Пятно пропало, чтобы возникнуть левее… От стола к столу, из угла к застывшей Оле.

— Жень…

Увлеченный, Женя не услышал:

— Спустя полгода у крестьян, участвовавших в расправе, умерли все дети. Перед смертью они рассказывали о лысой женщине: она преследовала их в зеркалах. Следов насильственной смерти не было. Корь, холера, а кто-то утоп, подавился или задохнулся во сне.

«Это же байки! — отрицал рационализм. — Скажи ему, мы живем в двадцать первом веке!»

На мониторе медленно прогрузилась зернистая фотография. Камера фиксировала детские трупики, лежащие вповалку, накрытые холстиной. Вспомнился урок Игоря Сергеевича: бог смерти в шумеро-аккадской мифологии, владыка преисподней, мора, разрушения и войны. Какое жестокое божество, кроме языческого идола, могло допустить такое?

— Тут кто-то есть, — насторожился Женя.

Электричество выключилось. За окнами давно воцарилась тьма. Теперь она оккупировала и интернат. Оля нащупала кисть Жени, сдавила. Взявшись за руки, ребята вертели головами. Из темноты приближалась едва различимая фигура. Цокали каблуки, скрипел паркет.

Женщина двигалась к их столику.

Чик. Чик. Чик.

* * *

…Свет погас, когда Игорь проходил мимо фонтана. Только что бил в спину, рисовал на влажной траве квадраты — и внезапно пропал. Синхронно умерли фонари, оконные проемы слились с фасадом. Здание стало эбонитовым надгробием, черной скалой.

Может, права Элеонора Павловна, говорившая неоднократно: «Лучше я буду мотаться туда-сюда на автобусе каждый день, чем ночевать в особняке»?

Игорь решил, что Патрушева разберется с поломкой. Он покосился на зеленоватую нимфу и поспешил к асфальтированному прямоугольнику.

— Кирилл? Ты здесь?

Подросток исчез из кабинета психолога час назад. В таком состоянии оставлять его без присмотра было крайне опасно, и Игорь обегал весь интернат. Из западного крыла он приметил слоняющегося по баскетбольной площадке человека.

— Кирилл?

Учитель отворил решетчатую дверцу и вышел на площадку. Ограда из сетки-рабицы дребезжала на ветру. Лес шумел, загребал мохнатыми лапами воздух. Белесые испарения клубились над кочками. Туман полз по земле, проглатывая автомобили на парковке, окуривал двор. Проникал сквозь металлические ячейки ограды. Он пах раскопанной могилой. Игорь вспомнил невольно похороны матери, гробовщика, вколачивающего гвозди в крышку.

Он ошибся, на площадке никого не было. Но кто-то бродил в тумане за решеткой. Там, где щупальца мглы странно чернели и извивались гадюками. Разве это не женщина в долгополом платье? Кто-то из педагогов?

Игорь облизал пересохшие губы. Он понял, что нервничает.

К черту! — боится. Боится так, как никогда прежде.

«Она идет, — подумала Оля, хватаясь за Женю в темноте. — У нее ржавые ножницы, она разрежет мне горло!»

Образ корчащейся в озере твари терроризировал психику. Этот же образ перенес на бумагу брат. Они оба знали правду.

Оля затаила дыхание и слушала шаги…

Пиковая Дама прямо возле их стола. Скалит зубы, прекрасно видит их в непроницаемом мраке…

Лампы вспыхнули неуверенно: свет поморгал и устаканился. Включились фонари на пришкольной территории. Перед столом действительно стояла женщина.

— Боже, — сказала Валентина Петровна. — Как вы меня напугали.

— Аналогично, — пробурчал Женя.

— Я думала запереть столовую. Не знала, что вы тут.

— И мы, и поварихи. — Оля сообразила, что грохот посуды на кухне давно прекратился.

— Поварихи у себя, — возразила директор. — И вы бы не разбредались. Вдруг свет снова выключится. Здесь просто потеряться.

Безобидная фраза показалась зловещей.

— Я помогал Красновой подготовить реферат, — сказал Женя, пряча в сумку ноутбук.

— Доделаете завтра. Спокойной ночи.

— И вам…

Под присмотром Валентины Петровны ребята выскользнули из столовой.

Туман карабкался по фасаду и пробовал стеклопакеты на прочность.

* * *

Артем вышел на кухню, потирая веки, шлепая по линолеуму босыми пятками.

— Десятый час, соня!

Артем зевнул и потянул ноздрями аромат, источаемый скворчащей сковородой.

— Ничего не успеваю, — пожаловалась мама.

Она следила за плитой и умудрялась параллельно причесываться и отвечать на сообщения в телефоне. Оля пила чай и читала книгу. Обложку украшал мрачный замок, молния била точно в зубчатую башню.

— Время, время, время, — затараторила мама, наливая кипяток в чашку. Телефон булькал, принимая весточки. — Если опоздаю, меня убьют.

— Я тебя защитю, — сказал Артем, подумав, что в этом белом платье мама похожа на ангела.

— Защитю, — передразнила Оля. — Неуч.

— Перестань. — Мама склонилась к Артему, потрепала по волосам, поцеловала в темечко. — Ты — мой защитник, да?

Артем закивал.

Мама перевернула деревянной ложкой оладушки, прикрутила газ под сковородкой, выгрузила на тарелки омлет.

— В лесу открылся неплохой интернат, — сказала Оля, словно вычитала эту информацию в книге с замком. — Там полно пауков и крыс. Давай отдадим туда малого.

Артем понимал, что сестра шутит, и шутки ее были, как обычно, неприятными, несмешными и злыми. Он насупился, но запах еды заставил забыть про планируемую обиду.

— Не обожгись, — велела мама.

Артем будто много месяцев не пробовал домашнюю стряпню. Набросился на омлет, заурчал. Мама улыбнулась, глядя сквозь карманное зеркальце. В зеркальце ее глаза были не светло-зелеными, а черными, черней ночи.

— Никуда мы тебя не отдадим.

— Ну и зря, — сказала Оля.

Звонок затренькал в унисон с засвистевшим чайником.

— Оль, ну хоть немного помоги мне. Видишь, что я опаздываю.

Оля не шевельнулась. Застонав, мама вышла из кухни. Кусочек омлета соскользнул с вилки. Артем обернулся и смотрел вглубь темного коридора.

— Хороший интернат, — насмешливо изрекла Оля. — Жирные пауки.

Артем молчал хмурясь.

Щелкнул замок, скрипнули двери. Раздался приглушенный вскрик, а затем что-то упало в прихожей.

— Что это? — спросил Артем дрожащим голосом.

— Это из крематория, — без всяких эмоций сообщила Оля.

Из-за угла высунулась мужская рука, мускулистая и широкая, и окровавленный крюк скребнул по стене, сдирая обои.

— Вашу маму придется сжечь, — сказал старик.

Артем завизжал и проснулся. Густые тени елозили по потолку. Не было ни мамы, ни маминого завтрака, ни уютной кухни. На соседних кроватях спали одноклассники. Дверь была открыта — он видел коридор и подсвеченное снаружи окно.

Артем хотел натянуть на голову подушку, снова попасть в тот прекрасный сон с мамой и омлетом, но слух уловил тихий шорох. Кто-то ходил меж кроватей. Артем скосил глаза. Тень, ползущая по стене, имела подвижные завивающиеся отростки и руки с длинными пальцами.

— Грязнули, — прошептала тень, оглаживая спящих детей, оставляя отпечатки на одеялах. — Скоро вы пойдете купаться, грязнули.

Артем подумал, что мальчики заслужили быть выкупанными как следует.

* * *

Кирилл обогнул крестовидный желоб, поднялся по широким ступенькам. Подвальные жители наблюдали с искренним интересом. Деревянный манекен следил из-под гнившей вуали. Зыркали маски отверстиями, в них шебаршились жуки. Стрекотало в кукольном домике, скрежетало зубами за мебелью. Подземные обитатели притворялись стопками книг или хоронились до поры в паутине.

Мнилось, они только что жарко что-то обсуждали, перешептывались, хихикали, но вот мальчик вошел в подвал — и куклы затихли по команде. Остался отголосок шепотков, насмешливое звонкое эхо.

Кирилл утер рукавом слезы.

Воспоминания перелистывались слайдами в голове.

Отец был черствым жестоким человеком, но случались дни… нет, даже минуты… их можно было пересчитать по пальцам…

Вот дошкольник Кирилл гуляет с папой, и папа — такой большой, такой сильный, никогда не сюсюкающий, в отличие от мамы — вдруг подхватывает маленького Кирюшу и сажает себе на плечи. С его плеч видно далеко-далеко: весь город виден, вся счастливая безоблачная жизнь.

Вот, чтобы развлечь сына, отец выкапывает ямку в почве, кладет туда разноцветные стеклышки и накрывает их стеклом побольше, получается красиво… красивее, чем все дорогие игрушки.

А вот отец бреется у зеркала и в шутку проводит электрической бритвой по гладкой щеке подошедшего мальчика — такое проявление нежности, такая отцовская любовь…

— Что я наделал, — прошептал Кирилл, хлопая по зеркалу пятерней. Оно оказалось липким, будто в смальце. — Как же я мог?..

Кирилл закряхтел и подобрал свечу. Чиркнул спичкой, поднес пламя к амальгаме. Зеркало было магическим, как волшебная палочка или золотая рыбка из сказок, как лампа Аладдина, — оно все исправит, все починит.

На дне купели лужа образовывала крест, перевернутый, если идти к пирамиде. В воде отразился тощий костлявый силуэт. Мокрица вылезла изо рта пробковой маски, будто коричневый язык, будто маска облизалась.

Отражение двоилось, создавалась иллюзия, что Кирилл в зеркале улыбается ядовитой улыбкой воскресшего мертвеца.

— Пиковая Дама, приди.

Кирилл замолчал, тяжело дыша.

По портрету худой женщины ползли красные муравьи. Стены серебрились росой. Крысы — или что-то иное — шелестели за шкафом.

— Пиковая Дама, приди.

Сердце словно нашпиливалось на колючку. Горло пересохло. Блохи грызли ступни.

— Пиковая Дама, приди.

Безрезультатно. Сказок не бывает. Лампа Аладдина — выдумка.

— Я не знаю, есть ты или нет, — сказал Кирилл. Куклы внимали каждому слову. — Но если ты есть…

Кирилл подавился плачем.

— Верни мне моего отца… Я загадал не это! — Он ударил ладонью по стеклу. Амальгама колыхнулась, как мелкая лужица. — Я не этого хотел! Не этого!

Кирилл обессиленно опустил голову. А когда снова поднял — позади стоял отец.

— Папочка! — Кирилл обернулся.

Подвал был пуст. Никого в оранжевом кольце света. А за его пределами — легион теней и сломанных кукол, крыс и демонов.

Не арлекин ли хихикает, подбрасывая острые колени? Не косы ли свистят, срезая головы прикопанных жертв? Нет, это скрипит механическая лошадка, это капает с потолка…

— Папа? — Кирилл медленно поднес свечу к зеркалу.

Он больше не отражался в нем. Прямоугольник занимала фигура отца. И отец тоже держал в руке огарок. И тоже протянул навстречу руку. Пальцы соединились. Кожа папы была прохладной, гладкой как стекло и твердой. И немного жирной, в сале.

— Это правда ты? — картинку омывали слезы. — Прости меня… я не хотел…

Улыбаясь, отец задул свечу. Оба огонька — в зазеркалье и в реальности — погасли.

Во тьме щелкнули ножницы. Кирилл отпрянул. Свет вспыхнул не в подвале, а в том гроте, что умело притворялся зеркалом. Два десятка свечей, окруживших купель, горели — в желобах переливалась золотом вода. На пороге миров возвышалась Пиковая Дама. Щупальца елозили, оглаживали раму… дверной короб… Цеплялись за притолоку. Их тени кишели на фреске.

Кривой деформированный рот расползся в немом крике. Сегментированные пальцы хватали воздух, нестриженые ногти норовили располосовать плоть, извлечь требуху.

Кирилл споткнулся и полетел с пирамиды. Грохнулся в купель, замочил штаны.

Он слышал, как тварь идет: по ступенькам, страницам, по разбухшим книгам.

Кирилл вскочил и уперся кулаками в края купели. Лужа отразила испуганное лицо. И второе лицо, наплывающее из-за плеча. Ледяные клешни вцепились в его виски и рванули обратно к постаменту.

Дом заворчал, как голодный желудок, и хищные рыбы в неводе закатили от удовольствия глаза.

17

Утром туман не развеялся. Он драпировал грязно-белой марлей окна. Изолировал интернат от нормального мира. Словно гигантские пауки сплели паутину. В сером коконе нимфа пробовала мраморными пальцами температуру воды. Пар клубился над озером, как над супницей; опасливо вскрикивали сойки.

В столовой собрались за завтраком все ученики школы и все учителя. Малышня жаловалась на головную и зубную боль, капризничала, отказывалась от еды. Люди подивились бы, узнав, что ночью многим здесь снились похожие сны. Про стригущий лишай, заброшенную таежную деревню, про ползучих старух — да, именно так: черных ползучих старух в бесконечном лесу. Но никто не обсуждал кошмары, даже говорливые поварихи сегодня делали вид, что слишком заняты работой.

Элеонора Павловна курсировала мимо подопечных. Подождав, пока классная руководительница отойдет, Костя Соболев сказал:

— Опять в коридоре пел кто-то.

— Ага, — поддакнул Дамир. — Противно так.

— Это Приветик. — Костя посмотрел с неприязнью на сидящего отдельно Артема Краснова.

Артем цедил компот и комкал набитую ватой башку морячка. Без игрушки он не выходил из своей комнаты.

— Нет, — усомнился Дамир. — Голос женский был. Взрослый голос.

— Он, он, — настаивал Костя. — Это началось, как он к нам подселился. Он сестру подговорил, она тоже… ку-ку. Она пела.

— Гад, — отщипывая от булки, сказал Дамир.

У буфета Артем слышал разговор третьеклассниц. Девочка сказала подружкам, что ночью кто-то сопел и ползал под кроватями.

«Это мама», — подумал Артем, пряча улыбку.

* * *

— Не пришел? — захлопала ресницами Соня.

— Я один ночевал. — Женя присел возле Оли. Алиса резала куриную котлету выкидным ножом с гравировкой на лезвии. — Атмосфера в школе ужасная… будто наэлектризовано все.

Оля подумала о чудовище Франкенштейна. Сшитый из трупов монстр воспринимался куда милее, приемлемее, чем те твари, что настырно лезли в голову. Он, по крайней мере, был вымышленным. А Пиковая Дама? На сколько процентов поверила Оля россказням Жени? При свете дня — на три из ста. А в темноте, когда старый дом скрипит и воет, на триста…

— С Кириллом что-то произошло, — взволнованно заявила Соня. Перед ней стоял стакан простой воды. Никаких булочек. — Я прямо уверена!

— Да не визжи, — одернула Алиса. — Сбежал он, ежу понятно. Ты чего нервная такая, а? Исхудала вся. Угощайся. — Алиса наколола на лезвие кусочек котлеты, предложила Соне. Та отстранилась, брезгливо сжала губы.

— Как знаешь.

— Ребята! — в столовую вошла Валентина Петровна. Помахала журналом, привлекая внимание, встала у кухни. — Это очень важно!

Недобрые предчувствия заворочались в душе. Оля слушала напряженно. Присутствующие, около ста человек, повернулись к Патрушевой. Дети и их наставники отражались в тарелках, стеклах, чашках, столешницах, очках.

— Случилось ЧП, — объявила Валентина Петровна. — Вчера вечером пропал ученик.

Столовая зашумела, зашушукалась взбудораженно. В проход вышел Игорь Сергеевич — Алиса не сводила с него глаз. Остальные вперились в Патрушеву.

— Кто? — спросил физрук.

— Кирилл Юрков.

Соня ахнула и прикусила кожу на костяшках. Оля и Женя переглянулись.

— Посему, — сказала Валентина Петровна, — ученики старших классов снимаются с уроков сегодня.

Помещение загудело: одобрительно гудели счастливчики, возмущенно — все, кто не попал в их категорию.

— Дослушайте! Снимаются с уроков, но не бездельничают! Вы поможете в поисках Кирилла. Под чутким руководством педагогов — подчеркиваю — под руководством! — вы отправитесь прочесывать лес.

Ученики удивленно зашептались.

— Чего ему в лесу-то прятаться? — спросил кто-то. — Он в городе, наверное.

— Вчера, — чеканила Валентина Петровна, — я усилила дежурство и лично досматривала автомобили, покидающие территорию. Через ворота Кирилл Юрков не выходил.

— Пипец, — прокомментировала Алиса.

Соня так и сидела неподвижно, впившись зубами в кулак.

Артем понимал смутно, что речь идет о высоком парне, который был с ним в подвале и просил чьей-то смерти. Возможно, парня похитил старик с крюком. Или слопали пауки.

— Давайте мы успокоимся! — призвала к дисциплине Патрушева. — Наверняка с Кириллом все в порядке и он где-то уединился. Но наша обязанность — разыскать его. После завтрака спускайтесь во двор. Учителя сформируют отряды. И, ради бога, без своеволия. Вы взрослые люди.

— Автомобили они досматривали, — фыркнула Алиса, шинкуя котлету. — А ничего, что в пятидесяти метрах от КПП дыра под забором — медведь пролезет запросто.

— И ты не сказала мне? — Оля рассерженно воззрилась на соседку.

— Ой, — Алиса состроила невинную гримасу, — забыла, память, как у рыбки.

Насупленная Оля оглядела столовую, заметила одиноко сидящего брата, морячка на его коленях.

Женя мрачно смотрел в окно, на заплетающиеся седыми косами витки белесой мглы. Туман скрадывал фонтан и баскетбольную площадку.

Соня не отрывала взора от тарелки Алисы.

В разрыхленном мясе, в фарше из курицы, лука и сухарей, копошились многоножки. Омерзительные костянки ползли по котлете. Из желудка в горло устремилась желчь.

* * *

— Валентина Петровна. — Игорь поравнялся с Патрушевой. — На секунду, пожалуйста.

— Не до вас мне, простите.

— Валентина Петровна. — Он преградил директору путь. — А что насчет полиции?

Патрушева протерла платком очки.

— Увольте! Мне совсем не хотелось бы впутывать сюда полицию.

— Вы никому не сообщили? — глаза Игоря округлились, в голосе заклокотало возмущение. — Бабушке Кирилла вы звонили хотя бы?

— Бабушка и так должна приехать за ним. И к тому моменту надо найти стервеца.

— У стервеца вчера застрелился отец. И при каких обстоятельствах! Юрков мог причинить себе вред. Может, он вскрыл вены и истекает кровью. А вы посылаете на поиски неподготовленных детей…

— Игорь Сергеевич, ничего страшного не случилось. Мальчик перенервничал, вот и все. А за детьми вы проследите. И овцы целы, и мухи… то есть волки сыты…

За столиком у окна Соня вскочила, ошеломленно глядя в тарелку.

— Мы найдем его без лишнего шума, — резюмировала Валентина Петровна.

* * *

— Ты чего? — нахмурилась Алиса. — С дуба рухнула?

Оля и Женя вопросительно таращились на Соню.

— Я… мне показалось… котлета…

Соня моргала, изумленная. В фарше не было насекомых и быть не могло. Учитывая, сколько денег платила мама за пребывание в пансионе.

«Это из-за голодухи… глюки…»

Соня утерла губы салфеткой.

— София, у вас там все хорошо?

— Д-да, Валентина Петровна.

— Не дрейфь, — пихнула Алиса локтем. — Найдем мы твоего принца.

Учащиеся двигались неспешно между столами. Патрушева командовала, приосанившись:

— Старшеклассники! Подходим к Игорю Сергеевичу, он будет за главного!

— С радостью, — взбодрилась Алиса. — Недаром надевала сексуальное бельишко. — Она подмигнула угрюмой Оле. — Не раскисаем, команда!

Игорь Сергеевич поднял руку, принялся записывать в тетрадь фамилии членов поисковой группы.

— Нет-нет, — говорила Валентина Петровна. — Восьмые идут на уроки. Только девятые, десятые и одиннадцатые!

У колонн второклассник Костя Соболев подкрался к вставшему из-за стола Артему.

— Получай, Приветик! — Рифленая подошва впечаталась в поясницу. Артем нырнул головой вперед, распластался на полу. Дамир подсобил сообщнику, пнув ногой куклу как мяч. Морячок проехался по паркету, юркнул под прилавок с салатами.

— Мало? — поинтересовался насмешливо Костя. — Добавить? — и пролепетал надвигающейся Элеоноре Павловне: — А Краснов сам упал! Мы ему помогаем! Ты не ушибся, Приветик?

Мальчики захихикали.

— А ну, сгиньте, — рыкнула Оля, подлетая к сопящему брату, опережая учительницу. От гнева ее щеки сделались пунцовыми. — У, шакалята.

Шпана поторопилась в коридор. Оля усадила брата, убрала челку с его лба.

— Больно?

— Нормально. — Морщинка пролегла на переносице Артема, отчего побагровевшее личико стало совсем взрослым. Жалость — непривычная, незнакомая — расплавила лед внутри Оли.

— Ничего нормального, балбес. Сдачи надо уметь давать. Чтоб не измывались, придурки.

— У меня… не получается.

Артем не плакал, серьезно и внимательно смотрел на сестру, словно искал в ее чертах кого-то другого.

— Я знаю, но не выходит.

— Научишься. — Она потрепала его по мягким шелковистым кудрям, подошла к прилавку и выудила куклу. Смахнула пыль с плоской глазастой мордочки. Качнулись веревки — кукольные волосы.

— Где ты ее нарыл? — спросила Оля.

— Нигде, — сказал Артем, отнимая морячка.

Наладившийся было контакт прервался. Разговор исчерпал себя. Оля пожала плечами и двинулась за одноклассниками.

* * *

Поисковая группа растянулась цепью, прочесывая деградировавший парк и жиденький подлесок. Все старались не оцарапаться о шипы кустарника. Образовали клин; впереди раздавал указания Игорь Сергеевич. Ученики рассредоточились по трое.

— Кирилл! — кричали во мгле.

— Кирилл Юрков!

— Выходи, подлый трус.

— Ребята, я попрошу…

— Ой, там белочка! Прелесть какая!

— Игорь Сергеевич, у Третьяковой белочка!

Минут через десять смешки утихли, а выкрики звучали реже. Первоначальный азарт исчерпал себя. Подлесок перетек в дебри, в лабиринт из могучих сосен. Туман заливал кочки — ученики переходили вброд молочную реку. Пахло перегноем, одежда быстро сырела. Обувь выжимала из мха водицу. Ближайшие троицы справа и слева сгинули в тумане, лишь периодические возгласы историка указывали на то, что это все еще поисковая команда, а не заблудившиеся разрозненные странники.

Оля шагала плечом к плечу с Женей. За ними брела Соня. Хлопала себя по щекам, отваживая мошкару. Осенний лес, казалось, расположился вне реальности, на границе измерений. Лоснящиеся стволы наплывали, будто сплавляемые по течению бревна, топляк…

— Я тут ночью не мог уснуть…

«Немудрено», — подумала Оля, отпивая минералку из бутылки. Она сама до двух часов ворочалась, прислушиваясь к стенаниям ветра и скрипу половиц.

— И вот что я нарыл. — Женя достал телефон. — В двадцатом веке особняк не всегда пустовал. В шестидесятые тут был пионерлагерь. Не очень долго: несколько лет. Разразился скандал: двое детей погибли. Грешили на отравление мухоморами, но истину так и не установили.

«Мухоморы… — доносились до Сони куски разговора. — Истина…»

Взгляд волочился по земле. По жухлой траве, по жирным грибам у подножия деревьев. Их шляпки были осклизлыми, размякшими, желто-охряные ножки заканчивались пушистым клубеньком. Муки голода исказили лицо Сони. В желудке словно переваривались опасные бритвы, цыганские иглы, гвозди…

— Ты на что намекаешь? — спросила Оля.

— В середине девяностых об этом случае писала газета «НЛО».

— «НЛО»? Что за макулатура?

— Да, источник сомнительный. Но совпадение интересное. Женщина, которая в шестьдесят шестом работала в лагере посудомойкой, говорила, что умершие дети боялись зеркал. Им чудилась страшная женщина в черном платье.

— Пиковая Дама?

Оля вспомнила: позавчера влетевший в их комнату Артем долдонил, что видел маму в подвале, а с ней черноглазую тетку… Не ее ли он рисовал в блокноте?

— В восемьдесят девятом, — рассказывал Женя, — случилось кое-что странное. В лесу отдыхали туристы. Ночью их тринадцатилетний сын пропал. Приехала милиция, кинологи с собаками. Овчарки привели в заколоченный пионерлагерь. Мальчика нашли на лестнице. Он был повешен. И кроме того… острижен кое-как.

— Господи, это все ужасно, но…

— Это не все, — перебил Женя. — После перестройки в заброшенном здании открыли санаторий. Он просуществовал три года. Двое подростков пропали. Тринадцатилетнего мальчика обнаружили мертвым на кладбище. Никаких следов насильственной смерти, но он тоже был грубо острижен.

— А здесь есть кладбище? — Оля коснулась своих волос.

— Может, было.

— Час от часу не легче. — Фраза из арсенала мамы.

«А она классная, — подумал Женя, прислушиваясь к голосам в тумане и к нарастающему в солнечном сплетении теплу. — Не такая красивая, как Алиса, но зато не такая жестокая и глупая».

Он понял, что практически не вспоминал про свою драгоценную Алиску вчера. И рисовал Олю. Захотелось взять ее за руку, как в столовой, удержать в клубящейся мгле.

Занятно, он-то считал себя однолюбом. Не знал, что способен так быстро переключаться.

«Семнадцать лет — время удивительных открытий», — говаривала бабуля.

— У меня тоже имеется смартфон, — сказала Оля. — И, не поверишь, я тоже гуглила. Весной мальчик выпал с одиннадцатого этажа. У трупа были раны в районе живота. Незадолго до смерти он начал бояться зеркал, а на его ныне замороженном ютуб-канале был загружен ролик с записью обряда. Они с друзьями вызывали Пиковую Даму. Но хочешь прикол?

— Даже не знаю… — поник Женя.

— Это случилось в семистах километрах от интерната. В детстве в летнем лагере я тоже слышала историю про Даму, зеркало и свечу. И многие слышали. В страшилке нет ни намека на поместье…

— Ну и что? Если представить, что она путешествует по зеркалам… Она не привязана к конкретной точке.

— Если представить, что подарки нам в детстве дарил Дед Мороз?

— Это сложно, но… что-то такое тут есть. Попробуй поспорь. Как бы сердцевина сгнившего яблока. Источник радиации.

А ведь в подвале Оля почувствовала это излучение, этот тлетворный дух. И сбежала, бросив брата на пирамиде. Около купели, в которой маньячка топила сирот как слепых котят. И, всходя по лестнице (где тридцать лет назад нашли повешенного мальчонку), она видела подозрительную тень…

Соня сбавила шаг, уперлась ладонью в шершавый ствол. Сердце часто стучало в груди. По спине катился пот, одежда липла к телу. У ног трапезничало насекомое величиной с мизинец — какой-то отталкивающий гибрид муравья и бескрылой осы. Оно поедало гусеницу, разорвало добычу на две части и вгрызлось жвалами в сочное мясо.

Соня отшатнулась, посеменила на голоса приятелей. Каждое третье дерево в тумане напоминало неподвижную женщину. В лишайнике кишела тошнотворная жизнь.

— Давай подытожим, — вздохнула Оля. — Графиня…

— Верберова.

— Графиня Верберова переместила себя в зеркало…

— Душу переместила.

— Да. И теперь она — призрак?

Женя вздохнул:

— Звучит неправдоподобно, но…

— Звучит как чертов бред.

— …Но не ты ли перепугалась в столовой, когда электричество вырубили? А в подвале? Там ничего тебя не тревожило?

Оля промолчала. В семнадцать лет всерьез обсуждать призраков? Потакать боящемуся темноты ребенку, сидящему в каждом человеке? Но это не романы Генри Джеймса, это реальность. Здесь, если тебя сжигают в крематории, обратной дороги нет.

Оля листала снимки на телефоне Жени. Фотографии разыскиваемых детей, висельники, трупы в гробах. Заголовки, не брезгующие мистическим пафосом. «Зеркала-убийцы!» «Загробный киллер!» «Жертвы зеркал!»

«Подростки сбегают из домов… — рассуждала Оля, защищая свой разум от щупалец тьмы, — и, случается, они умирают. А графиня была просто психопаткой, больным человеком. Списать всю детскую смертность на Фредди Крюгера, мистера Квинта или Пиковую Даму? Слишком просто — как в любой вспышке жестокости искать вину компьютерных игр».

— Сонь, не спи!

— Не сплю я. — Соня перепрыгнула через выстланный поганками ров, на ходу извлекла из рюкзака упаковку диетических хлебцев. Мама была бы довольна. Мама сказала бы: еще минус сорок килограммов — и ты станешь хорошенькой, как твои подруги.

Желудок требовательно урчал, ему в унисон урчал изголодавшийся лес, который не знал, что такое диета.

— Это цинично, — сказала Оля. — Разместить нас в здании, где утопили девятнадцать сирот. Как считаешь, учителя в курсе?

— Вполне может быть. Такие истории не рассказывают спонсорам и родителям воспитанников…

— Кирилл!..

Эхо продублировало зов из тумана.

Соня нахмурилась, жуя. Пресные хлебцы во рту были странно мягкими, пористыми, на вкус, как прогорклая овсянка или земля. Она сплюнула в ладонь смоченный слюной комок. Воззрилась оторопело на кашицу из сырых грибов, зеленовато-бурые шляпки, пережеванные волокнистые ножки. Соня закашлялась, пытаясь избавиться от мерзкой горечи. Кусочки грибов прилипли к небу и деснам, на пальцах темнел споровый порошок.

— Сонь, ты подавилась?

Лица приятелей двоились от выступивших слез. Соня стряхнула с ладони хлебные крошки. Отхаркала диетическую снедь. Оля вручила ей бутылку, и она стало жадно пить. Газировка щекотала горло. Как она могла принять хлебцы за ядовитые грибы? Что с ней такое творится?

— Все норм, — засопела Соня. — Живот крутит. Зря я пила молоко утром. Идите, я догоню.

— Ты уверена?

— Идите-идите.

Женя и Оля зашагали по тропинке. Соня снова посмотрела на кучку мокрого хлеба, боясь, что выплюнутое снова превратится в поганку.

— Эй!

От неожиданности она стиснула пластиковую бутылку — вода обрызгала кофту. У засохшей расщепленной сосны стоял Кирилл. Указательный палец он прижал к губам: «Тсс!»

Соня сразу забыла про галлюцинацию. Заулыбалась, замахала:

— Кирюш! Ты где был? Тут такое! Тебя вся школа ищет! Патрушева на ушах!

От души отлегло, Соня затопала к сосне, посмотрела под ноги, чтобы не запнуться о корягу, а когда опять подняла голову — Кирилл исчез.

— Кирюш?

В тумане мелькнул силуэт. Соня подумала было окликнуть приятелей, но потом решила, что отлично доберется до интерната вдвоем с Кириллом. Это же романтично: гулять по лесу, болтать, смеяться… Может, он возьмет ее за руку?

Приятная нега растеклась по организму, нейтрализовала резь в желудке. Соня шла, огибая лужи, разгребая мглу и ветки. Фигура впереди не уменьшалась и не увеличивалась. Сучок ужалил в лопатку. Другой пырнул в рюкзак.

— Если бы ты остановился и помог мне…

Соня прищурилась, повертелась озадаченно.

Среди деревьев затесалось кладбище. Совсем маленькое: два десятка могил. Поваленные и расколотые надгробия заросли ползучим пыреем, лишайником и вьюнком. Ворох из бурелома оберегал погост от случайных прохожих, любопытных глаз. Могильные насыпи будто вылезали друг на друга, плиты кренились и, как щиты спартанцев, заслоняли главаря — торчащий из холмика куб. Два ангела оседлали камень. Крылатые карапузы с надбитыми крылышками, призванные вечно скорбеть над покойником. Если с меньших камней дождь слизал подчистую все надписи, то на кубе еще читались отдельные буквы.

«Вер…»

«Ни…»

— Ты где? — спросила Соня. Вид запущенного кладбища пробудил тревогу. Одноклассники давно пропали в чаще, мир был соткан из тумана, из шорохов, из тихой мелодии…

В могильных чертогах кто-то пел, намурлыкивал печальную долгую колыбельную. Улитки копошились на моховых подушках, по серым плитам стекала вода. Песня подселяла в голову чудные образы… костяные дома, слепые кроты, пожирающие падаль старухи…

Соня выронила пластиковую бутылку и схватилась за живот, согнулась пополам. Кишечник бурлил, желчь разъедала слизистую кислотой.

Ей казалось в бреду — это ангелы поют. У каменных деток не было лиц — лишь овалы, испещренные ячейками.

«Плохие ангелочки», — подумала Соня.

Десятки червей вылезли из десятка дырочек в половинчатых головах надгробных статуй. Розовые гладкие, сегментированные тела, словно макаронины говяжьего фарша, проталкиваемые сквозь насадку мясорубки.

Колыбельная ввинчивалась в мозг, спицами протыкала барабанные перепонки.

— Она тебя заберет! — зашелестела листва.

— Она заберет тебя! Заберет! — повторили червивые статуи. Голоса слились в единый причитающий хор. Это походило на шум вертолета, но вместо рева лопастей над поляной метался, вихрился безутешный плач. Ступня Сони провалилась под дерн. Чтобы не упасть, она уцепилась за плиту. Камень просел — Соня рухнула коленями в мох, из которого брызнули жуки и мотыльки.

— Кирилл! Я тут!

Теперь она потерялась. Теперь она нуждалась в помощи…

«Я тут! Я тут!» — передразнило эхо.

«Она тут», — прошептали осыпающиеся кроны.

В пяти метрах от Сони лужа потемнела, отражая кого-то невидимого. Соня поморгала, облегченно выдохнула. Мнимое отражение покинуло воду… чтобы появиться в другой луже.

Соня отползала по-рачьи, не сводя глаз с приближающегося объекта. Там, в воде, была женщина, размытая костлявая фигура в черном рубище. И фигура шла прямо к Соне, выпростав тощие клешни.

— Спасите! — заверещала Соня. Она стояла на четвереньках в холодной воде, штаны промокли, руки елозили по грязи. Лужа отразила ее ополоумевшее лицо. И лицо существа, которое дышало ей в ухо, выползая из-за плеча. В воде тускло блеснули портняжные ножницы, парализованная Соня почувствовала прикосновение железа к скальпу.

Чик.

Отрезанный локон спикировал в лужу.

Чик.

Второй завиток поплыл мимо запястья.

Соня опомнилась и побежала, закрывшись руками. Еловые лапы отвешивали пощечины, в кроссовках хлюпало. Сейчас, вот сейчас, страшное чудовище прыгнет ей на спину и вонзит ножницы в шею, перекусит позвоночник и отобедает Сониным жирком.

В тумане сформировались инопланетные силуэты — великан и великанша с раздувшимися головами и тонкими конечностями.

— Не убивайте меня! — взмолилась выбившаяся из сил Соня.

Двое направились к ней, имитируя голоса Оли и Жени… Это и были ее одноклассники, чьи тени деформировали испарения леса.

— Сонька! Что с тобой?

Соня обняла Олю, хныкая.

— Там, там! — Она показывала дрожащей рукой на юг. Впрочем, откуда именно она прибежала, понять было уже нельзя. Ребята болтались в тумане, как снеговик в рождественском шаре, — такой шар, с искусственным снегом, мама привезла Соне из Москвы.

— Что — там? — допытывались обеспокоенные приятели.

— Кладбище… Кирилл…

— Ты встретила Кирилла?

— Не знаю…

— Так да или нет?

— Мне почудилось, это он… там надгробия… ангелы поют.

Хмурая Оля нащупала под кофтой серебряный кулон. Женя отряхивал одежду и рюкзак задыхающейся Сони от хвойных иголок. Ее штаны были мокры и измараны.

— Она меня стригла! — взвизгнула Соня, хватаясь за растрепанную шевелюру.

— Кто тебя стриг? — холодея, спросила Оля.

— Женщина в черном! Лысая ведьма!

Черты Сони исказил такой неподдельный ужас, что вариант с розыгрышем, тайным сговором, отпадал. Оля и Женя переглянулись.

— Что у вас здесь? — Из-за кустов выскочили запыхавшиеся люди. Игорь Сергеевич, Алиса, еще несколько учителей и старшеклассников.

— Она встретила Кирилла. — Женя поддерживал Соню под локоть.

— Это был он? Точно?

Соня повела плечами. На смену истерике пришла заторможенность, отрешенность. Пухлые пальчики дергали волосы, перебирали.

— Можете сказать, где вы его видели?

— В тумане, — прошептала Соня не моргая.

— Хорошо…

Для Оли было загадкой, что хорошего нашел Игорь Сергеевич в данной ситуации.

— Дружно двигаемся в обратном направлении, — велел учитель. — По трое, как и раньше. Талалаева…

— Командуйте мной, — выпрямилась Алиса по стойке «смирно».

— Отведите Софию в медпункт. И не заблудитесь ненароком.

— Будет исполнено. — Алиса похлопала Соню по спине. — Идем, подруга. Кому-то надо пополнить организм белком.

Добровольцы уже пробирались сквозь пахнущую перегноем пелену. Алиса конвоировала послушную и вялую Соню в сторону озера.

— Это должно быть недалеко. — Женя подал Оле руку и воодушевился, ощутив ее прохладные пальцы.

«Нас кто-то разыгрывает», — собралась сказать Оля, но в памяти всплыло извивающееся угрем узкое тело под кувшинками, щупальца, шарящие по дну. Тогда в пруду это не была ни чья-то злая шутка, ни галлюцинация. Пиковая Дама пыталась утопить ее брата — как бы Оля не прогоняла мысли о вынужденном купании, они проникали в черепную коробку настырно. И брат рисовал ведьму в тетрадке!

— Анну Верберову обрили перед тем, как четвертовать, — частил возбужденный Женя. — Этот мотив присутствует во многих историях про Пиковую Даму. Она забирает волосы… Кирилл вчера говорил, что ночью ему кто-то состриг с виска прядь. Соня говорит то же самое.

— Кирилла остригли? — поразилась Оля.

— Да. Он подозревал меня.

— А ты подозреваешь нечистую силу?

— Гляди! — вместо ответа сказал Женя.

Туман укутал пушистой плесенью могилы. Обезличенные камни и трухлявые кресты. Бурелом образовал природную кладбищенскую ограду — заметить погост можно было лишь подойдя к распахнутым «воротам» в переплетении корней и веток. Будто некая страшная сила сгребла насыпи к центру мрачной поляны, примагнитила их к массивному кубу. Безликие зловещие ангелы караулили над могилой.

— Осторожно! — предупредил Женя.

Оля занесла ногу над дырой в земле. Секунда — и ступня бы провалилась в каверну. Оля переставила кед на твердую почву. Поблизости учителя и школьники окликали Кирилла.

— Я была уверена, что где-то тут будет кладбище. Закон жанра.

Женя загибал пальцы, бормоча под нос.

— Шестнадцать, семнадцать… — он попрыгал между крестов, учел прикопанную землицей потрескавшуюся плиту. — Девятнадцать могил.

— Двадцать. Ты не посчитал эту, с ангелами.

Балансируя, стараясь не касаться надгробий, Оля подошла к кубу.

— Вер… Ни…

— Верберов Николай, — сказал женский голос.

Оля и Женя подскочили. У полуразрушенного кенотафа стояла Патрушева. Скрестила на груди руки, словно озябла. Туман реял шлейфом позади. В кустарнике рыскали тени.

— Это муж графини? — спросила Оля.

— О, так вы осведомлены о графине. — Валентина Петровна понимающе склонила голову. — Игорь Сергеевич был прав. Рано или поздно о прежней хозяйке дома кто-нибудь да узнает.

— То есть вы все в курсе? — Женя покраснел от гнева. Он злился на учителя истории. Любимый педагог, вместе они исследовали картины Всеволодина и панно Странника, обсуждали живопись и антиквариат. А про Верберову Игорь Сергеевич умолчал… не доверил Жене главную тайну интерната.

— Это не то, что стоит афишировать, — сказала задумчиво Патрушева. — Вы — юны, вы все исказите, превратите чужое горе в детскую страшилку. Нет. — Валентина Петровна прошла к кубу, подолом платья цепляя кресты. Оля убралась с дороги. — Николай Верберов — не муж, а сын графини. Единственный и долгожданный ребенок.

— Она и его убила? — изумилась Оля. — Собственного сына?

— Конечно, нет, — с неприязнью произнесла Патрушева. «Как вам в голову взбрела подобная глупость?» — говорил ее тон. — Мнимые преступления графини никем не доказаны. Прибывшие из города жандармы нашли в подвале тела, но их мог подбросить кто угодно… настоящий убийца, например.

«Адвокат дьявола», — подумала Оля.

— Приют графини Верберовой считался образцовым. Те сироты умерли бы с голоду, если бы не ее забота. И вот однажды появляются крестьяне. Мучают и казнят ее, и лишь затем приезжает полиция. А дети… дети скажут все, что им внушат взрослые. Обвинят человека в чем угодно… И дело закрыто.

«Ага, — мысленно хмыкнула Оля. — Крестьяне принесли с собой девятнадцать трупов воспитанников интерната и соорудили в подвале декорации к гребаному фильму ужасов».

Валентина Петровна убрала с надгробия дохлых мотыльков и хвою.

— Сына Верберовой убили деревенские мальчишки. Утопили его в озере задолго до того, как стали пропадать дети.

— Джейсон Вурхис, — выдохнул Женя.

— Кто? — вскинула директор бровь.

— Неважно…

— Я и говорю. Вам все не важно. Высмеять горе. Вы это умеете.

— Не надо так, — обиделся Женя.

— Анна Верберова потеряла ребенка. Была жестоко убита и посмертно оклеветана. Пока ехала полиция, — ее имение обчистила пьяная свора, плебеи. И, словно этого мало, крестьяне сочинили байки про несчастную женщину. Обессмертили ее имя самым бесчестным способом. — Валентина Петровна провела пальцем по каменному крылу ангела, обтерла перья от грязи. — Ступайте в школу. Скоро обед.

Оля и Женя поторопились прочь. Оглянувшись, Оля увидела, что Валентина Петровна смотрит вслед, а над кладбищем шевелятся ветви и плавают клочья тумана.

— Ах, бедная, несчастная графиня! — воскликнул саркастично Женя. — Кажется, наша Валентина — тайная фанатка Анны Верберовой.

У Оли возникло ощущение, что с минуты на минуту она найдет разгадку происходящего.

— Ты насчитал двадцать могил, так?

— Именно.

— Девятнадцать плюс могила ее сына. Девятнадцать жертв Верберовой.

— Их похоронили рядом с мальчиком, из-за смерти которого она свихнулась.

— Думаешь, она из-за сына?..

— Миссис Вурхис, — процедил Женя.

— Да о ком ты?

— Эх, молодежь! Не видела «Пятницу 13-е»?

— Нет. Зато я читала «Франкенштейна».

— Обвинения снимаются! В первой части «Пятницы» Памела Вурхис потеряла сына, Джейсона. Он утонул по вине вожатых. Миссис Вурхис мстила, убивая студентов.

— А Верберова мстила детям?

— Да, но не конкретным. А всем. Звучит логично.

За деревьями показалось озеро — заболоченная купель в кувшинках.

«Здесь все началось», — подумала Оля.

18

Элеонора Павловна, учительница младших классов, прохаживалась вдоль парт, улыбаясь детям. Только что в коридоре она обсуждала с физруком странные вещи, творящиеся в последнее время. Взять сегодняшний день. Утром, по словам поварих, в столовую не завезли продукты, и телефон фирмы, заключившей договор со школой, молчал. Строители прогуляли смену, бабушка Кирилла не позвонила осиротевшему внуку, не приехала за ним.

— Как будто про нас все забыли, — сказал физрук. — Как будто нас стерли из памяти.

Обслуживающий персонал ушел на трассу пешком — ловить попутки. Автобус, обычно отвозивший их в город, сломался. Чудная мысль затесалась в голове Элеоноры Павловны: «А вдруг города больше нет? Нет ни шоссе, ни людей там, вовне, — все слопал туман, везде вырос дремучий лес…»

— Что же, — сказала учительница, — показывайте, что у вас получилось. Машенька…

У Машеньки получился семейный портрет. Человечки, взявшиеся за руки.

— Это вы с мамой, да?

Маша закивала, довольная.

— Очень хорошо. Артур…

Ученик продемонстрировал картинку.

— Тоже мама, да? Прекрасно. И у тебя, Риточка? Хорошо…

На всех картинках мамы держали за руки детей и были отчасти похожи: все в черных платьях.

— Какие они модницы! Но, ребята, вы забыли нарисовать мамам волосы. Костик, ты закончил?

— Еще нет, — ответил, заслоняя локтем ватманский лист, Костя Соболев. Элеонора Павловна двинулась дальше по проходу, а Костя перегнулся к Артему Краснову. Артем усердно выводил карандашом спирали на узком лице тощей женщины.

— Приветик, ты зачем мамку рисуешь? Она же умерла. Ты скелет рисуй!

Костя ухмыльнулся и щелкнул по лбу сидящую на парте куклу.

Реакция была непредсказуемой и моментальной. Зарычав, Артем воткнул карандашный грифель в щеку одноклассника. Костя вскрикнул, отшатываясь. Между пальцами струилась кровь.

Дети ахнули. Элеонора Павловна метнулась к Косте. Он вопил на одной высокой ноте.

— Что же это? — растерялась учительница. — Как ты поранился?

Девочки захныкали испуганно: цепная реакция, быстро наполнившая помещение плачем. Артем бесстрастно вернулся к рисованию. Карандаш оставлял на бумаге красные и черные линии.

* * *

— Пойдемте, — сказал Игорь Сергеевич, приглашая визитеров в лекционный кабинет. До того как лампы загорелись, Оле померещилось, что за партами ссутулились люди. Но кабинет, конечно, был пуст. Мрак попятился на галерку.

— Кирилла не нашли? — спросил Женя.

— Пока нет. Думаю, он таки сбежал в город. Софии привиделось в тумане.

— А с бабушкой его вы связались?

— Не можем дозвониться.

— Мы узнали ваш секрет, — с нескрываемой обидой сказал Женя.

— Я уже понял. Извините, Евгений, я дал Валентине Петровне слово. Согласитесь, не каждый захочет жить в здании, имеющем такое прошлое.

— Что вы еще утаили? — спросила Оля в упор.

— Это наш единственный скелет в шкафу.

— Здоровенный скелетище!

— Анна Верберова… — Учитель поклацал авторучкой. — Я даже планировал написать книгу.

— О ней?

— О Пиковой Даме. Слышали, конечно, эту страшилку? Мы ведь с вами отыскали ее исток, выяснили происхождение городской легенды. Как-нибудь я покажу вам подвал, там есть зеркало с нарисованной дверцей. Возможно, это следы самого первого вызова Пиковой Дамы в истории человечества!

Оля промолчала.

Игорь Сергеевич порылся в ящике, вытащил твердую карточку с напечатанным черно-белым снимком.

— Это было среди хлама в северном крыле. Единственная дагеротипия, запечатлевшая графиню. Эксклюзив, правда, никому не нужный.

Женя едва не ляпнул, что видел в подземелье портрет этой же женщины. Вовремя прикусил язык. С портретом бегал Кирилл, разыгрывая друзей. И где он сейчас? Действительно в городе? Или в чащобе? Блуждает по лесу, среди набухающего сумрака? Висит где-нибудь в петле, посиневший и обритый?

Оля взяла у учителя фотографию. Асимметричное лицо Анны Верберовой источало властность и пуританскую строгость. Кисть с длинными пальцами покоилась на плече мальчика в моряцком костюме. Влага уничтожила его личико — не разглядеть черт. Оля присмотрелась к игрушке, которую держал в руках сын графини. Большеглазая кукла с веревочками вместо волос.

«Очередное совпадение?» — спросила Оля себя.

В кабинет сунулась пухлая физиономия учительницы младших классов Элеоноры Павловны.

— Ах, вот вы где! Краснова, ваш брат травмировал одноклассника.

* * *

Мама больше не сердилась. И не пугала Артема. Она сказала, что глаза ее такие черные, потому что обгорели в огне. Взор этих угольных глаз ползал по Артему алчно. Тонкие губы шептали, что он правильно поступил. Он герой и наконец-то научился защищаться.

— Теперь меня накажут, — вздохнул Артем.

— Я им не дам… я сама их накажу… их всех… им будет так больно!

— Мамочка, когда ты меня заберешь?

— С-скоро… — прошипело из зеркала. — Оч-чень с-скоро…

Дверь открылась, сестра вошла в полумрак. Мама испарилась, рассеялась дымом.

— С кем ты разговаривал? — нахмурилась Оля.

Артем был один в комнате. Не считая полутораметрового зеркала, возле которого он стоял, теней и пучеглазого морячка. Небо за зашторенными окнами быстро серело.

— С мамой.

Оля тяжело вздохнула, приблизилась к брату со спины.

— Тема, — терпеливо сказала она. — Ты же знаешь, что мамы больше нет.

Она положила руку ему на плечо — отразившаяся в зеркале картина дублировала дагеротипию. Так же позировали фотографу графиня и ее маленький сын. Артем дернулся всем телом, сбросил сестрину ладонь.

— Мама говорит, ты плохая. Мама говорит, ты совсем не любишь меня.

— Мама бы никогда не сказала такое. — Оля присела подле брата. Посмотрела в глаза его зеркальному двойнику. — Ты помнишь, какой она была? — Слезы подступили, защекотало в горле. — Она была доброй, светлой, хорошей. Она любила нас.

— Меня она и сейчас любит, — запальчиво произнес Артем.

— Да, так и есть. — Оля потянулась к кукле. Та выглядела старой, архаичной. Артем крепче обнял своего тряпичного компаньона. — Элеонора Павловна сказала, ты ударил мальчика карандашом.

— Он сам виноват. Он говорил гадости про маму.

— Но ты поранил его. Это неправильно.

— Мама говорит: надо было бить в глаз.

— Сомневаюсь, что мама могла сказать такую чудовищную вещь. — Оле удалось прикоснуться пальцем к ножке оберегаемого морячка. Набивка была сырой: казалось, стисни куклу — и на ткани проступит вода. Или кровь…

«Это уже слишком даже для твоей фантазии», — стреножила Оля поток мыслей. Вслух спросила:

— Откуда он у тебя?

— Мама подарила.

— Позволь…

— Нет! — Артем отступил на шаг. Но не его отражение, оставшееся стоять у трельяжа. Оля оцепенела. В зеркале лицо двойника исказилось от злобы, верхняя губа задралась, оголяя надколотые зубы и черные собачьи десны.

— Не тронь его! — прорычало существо, как две капли воды похожее на Артема.

Оля попятилась в ужасе. Реальность разлеталась вдребезги, осколки наполнялись сводящей с ума истиной: Пиковая Дама существует и много лет жестоко убивает глупцов, осмелившихся позвать ее.

Артем кинулся к выходу, заслонив на миг кошмарного двойника. Этой секунды хватило, чтобы двойник прикинулся безобидным отражением и ушел из амальгамы вслед за мальчиком. По деревянным панелям прошмыгнула тень.

— Она вас всех заберет, — воскликнул Артем, хлопая дверью.

— Какого черта? — спросила Оля у пустой комнаты и собственного смертельно побледневшего отражения.

Особняк ответил ей тоскливым скрипом, шорохами меж стен. Тьма, смелея, вылезала из щелей и заполняла школьные коридоры, и рыбы в неводе скалили иглы клыков, а намалеванный арлекин лихорадочно плясал в преддверии ночи.

* * *

— Ах вот ты где! — обрадовалась Элеонора Павловна.

Пропажу она искала по всему интернату, а сумочка висела на спинке стула в кабинете первоклашек. Учительница поцокала каблуками и, лишь взяв сумку, заметила, что кабинет, который она отперла ключом, кабинет, который был темен как брюхо кита… совсем не пуст.

Пластмассовый мячик поскакал по проходу. За партами сидели дети, каждый прижимал к груди игрушку. Игрушки были яркими и новыми, а дети… тусклыми и старыми. Выцветшими, как на порченных влагой фотографиях.

В первом классе училось десять школьников, но здесь собралось вдвое больше ребят. Они внимательно смотрели на Элеонору Павловну страшно взрослыми глазами. Щеки их были исцарапаны и искусаны насекомыми, волосы острижены кое-как. У мальчишки, сидящего за первой партой, прикрывающего лицо интерактивным щенком Зумером, отсутствовала ступня. Учительница видела это, потому что дети были босыми, одетыми в лохмотья.

Они молчали. Смотрели обвиняюще и молчали.

Элеонора Павловна перекрестилась, выключила свет, вышла из кабинета и заперла дверь на ключ. Она решила не рассказывать о происшедшем даже мужу. Мало ли, сон наяву. И почему сразу старческое слабоумие? Нет, для слабоумия рановато…

Ежась, Элеонора Павловна торопилась по коридору, под моргающими лампами.

Призраки в кромешном мраке теребили игрушки живых детей.

* * *

— Ты готова? — Алиса попкой отворила дверь и вошла в спальню.

— К чему? — поворочалась на кровати Соня.

— Оценивать мою стряпню! — Алиса повернулась.

В ее руках был поднос с тарелками. Ноздри затрепетали от аромата еды. Слюна едва не потекла по подбородку, Соня сглотнула и соврала:

— Я не голодная…

Мысли галопировали в голове как обезумевшие лошади. Кладбище… женщина, отразившаяся в луже, привкус сырых грибов, ставших потом хлебцами, Кирилл или его призрак… Она что, сходит с ума? Может, это вялотекущая шизофрения? И из интерната Соню отправят на принудительное лечение в психушку. Жиденькую кашу ей будут насильно заливать в глотку через шланг, а мама не навестит, стесняясь дефективного отпрыска…

— Да ты посмотри на себя! — возмутилась Алиса. — Ты же с ног валишься! Глючит тебя уже!

— Я в порядке.

— Ой, не заливай тетушке Алисе. Если ты похудеешь, мне придется искать новую толстую подружку. Так что…

На тарелках лежали яичница, румяные тосты и очищенный мандарин. Желудок Сони запротестовал против пыток.

— Я только попью… — Соня взяла стакан с апельсиновым соком.

— Ну немножко, — настаивала Алиса. — За лучшую подругу. — Она вилкой отрезала кусочек белка, подала Соне. Та улыбнулась робко и губами сняла еду с зубцов.

— М-м-м…

Соня не заметила, как отобрала вилку и разом проглотила треть яичницы.

— Боже, какой кайф!

— А ты отказывалась! Не пересолила хоть?

Соня запихнула в рот мандариновую дольку. Сказала с набитым ртом:

— Это из столовой еда, обманщица.

— Ты меня раскусила.

Алиса открыла шкафчик, вынула полотенце, банный халат и мыльницу.

— Кирилла не нашли? — спросила Соня.

— В лесу его не было.

— Может, и не было…

Алиса сощурилась на соседку, но ничего не сказала.

— А как у вас с Игорем Сергеевичем?

— В процессе. — Алиса подмигнула. — Перед моими чарами никто не устоит, поверь, подруга.

— Научишь и меня? Ну… нравиться парням. — Соня покраснела.

— Только если к моему возвращению тарелки будут вылизанными.

Алиса ушла, а Соня все еще улыбалась. Отхлебнула из стакана. Улыбка стала гримасой отвращения. В соке плавали тараканы-альбиносы. Как частички фруктов в чаше миксера. По хлебу ползали жирные личинки, в мандарине темнели абрисы червей.

Стакан звякнул о пол, забрызгивая ноги соком. Соня инстинктивно подтянула ноги. В луже ворочались живые тараканы. Под пленкой желтка шевелился серо-розовый зародыш — цыпленок. У него был мягкий раззявленный клюв, тельце покрывали прожилки кровеносной системы. Желток залило багровым.

Соня опрокинула поднос и выбежала из комнаты. В безлюдном коридоре шипели флуоресцентные трубки и гудели сквозняки. За окнами фонари то вспыхивали, то гасли, попеременно швыряя особняк во тьму.

«Я не сумасшедшая, — трясла головой Соня. — Это происходит взаправду! Мы вызвали демона, и демон откликнулся на зов!»

Она свернула за угол, зашагала к лестнице. В темноте под панно кто-то стоял.

— Алиса?

По мозаике змеились тени щупалец. Острые плечи женщины, затаившейся на лестничном пролете, были подняты до скул, а ветвистые руки царапали воздух нестрижеными ногтями.

Чик. Чик. Чик, — защелкали ножницы, изголодавшиеся по шелковистым волосам, по артериям и теплым человеческим кишкам.

Женщина — чудовище! — вдруг опустилась на корточки и побежала по-собачьи к Соне, перепрыгивая через ступеньки, полосуя когтями палас. Соня завизжала и ринулась назад по коридору.

* * *

— Кто здесь? — спросила Алиса, как занавески убирая мокрые пряди с лица. Горячие струи били по спине. Мыло выпало из пальцев, лягушкой поскакало по поддону. Алиса вышла из-за перегородки, в чем мать родила, склонилась и снова услышала этот звук. Щелканье металла, щелканье ножниц. Она замерла, пальцы промахнулись мимо мыла и чиркнули по каменному полу под настилом.

— Эй, шутники!

Алиса оглядывала недовольно душевую, поделенную на секции. В запотевшем зеркале мелькнула чья-то тень.

— Оля, я думала, ты гораздо умнее.

Трубы забулькали. С раскрасневшейся кожи падали клочья пены, они образовали белую бородку в промежности.

Чик. Чик. Чик.

— Добби?

Алиса быстро подобрала мыло.

— Ладно, к черту вас, клоуны.

Она крутнулась на пятках, шлепнула себя по ягодице и продефилировала под струи воды.

Внутренний голос, незнакомый и напуганный, твердил, что там, за перегородкой, вовсе не Оля с Добби. Что там вообще не человек.

* * *

Пиковая Дама гналась за ней. На ходу Соня стучала в соседние комнаты, но никто не отозвался. Словно мрак убил каждого в этой школе, а теперь преследовал Соню. Словно там, в комнатах, задушенные дети лежат вповалку на койках.

Она ворвалась в спальню и защелкнула засов. Уставилась на дверь, ожидая, что сейчас полотно лопнет посредине, сквозь хлипкое дерево продерется костлявая лапа мертвой ведьмы.

В тишине зазвучала тягучая мелодия — колыбельная ветра, непроходимых болот и пузырящихся бочагов. Песня лилась из зеркала. Соня приблизилась к трельяжу, с трудом волоча ватные ноги.

Кто-то заменил стекло в раме. Отражение расплывалось, как в комнатах смеха, где Соне никогда не бывало смешно. Выпуклое изображение… надутые щеки, разного размера глаза, огромные лошадиные зубы. Соня хлопнула ладонью по амальгаме:

— Хватит!

Отражение стабилизировалось, стало обычным. Просто толстая девочка в зеркале. Никакой кривизны почти.

Из-под пятерни лениво выползла изумрудная муха. Брюшком к опешившей Соне, точно насекомое существовало внутри стекла, за окном, в зазеркалье.

— Что тебе от меня надо? Зачем я тебе?

Расколотый стакан покатился по паркету в сторону Сони. В оранжевой луже не копошились тараканы, на яичнице не разевал клювик зародыш птенца, и мандарины были нормальными, без червей.

— Хочешь, чтобы я от голода умерла, да? Показываешь мне разные гадости, чтобы аппетит пропал?

Злостью превозмогая страх, Соня сгребла тосты с подноса.

— Знаешь что? — сердито обратилась она к мухе. — У меня превосходный аппетит! И таких тупых пугалок я не боюсь! Я больше не собираюсь худеть! Слышишь ты, диетолог хренов? Мне нравится жрать! И я буду жрать!

Победно улыбаясь, она откусила половину тоста.

— Ну что ты мне сделаешь, тварь?

Остатки отправились в рот. Соня энергично жевала: хлеб хрустел на зубах и вонзался в щеки.

— Что ты мне сделаешь, а? А-а-а…

Кровь обагрила губы. Потрясенная Соня высунула язык. Он был изрезан мелкими осколками, превращен в комок алых волокон. Кусочки стекла застряли между резцов и в деснах. Разрезали слизистую до костного неба. Густая соленая жидкость лилась в горло.

Соня не успела закричать. Незримая рука схватила ее за волосы — в прямоугольнике отразилось серое свирепое лицо с бездонными отверстиями глазищ и ртом, как у оплавленной восковой куклы. Пиковая Дама потащила слабо сопротивляющуюся Соню к трельяжу и ударила о зеркало головой. В паутине трещинок резвилась жирная муха, и щупальца извивались. Кровь брызгала из Сониной переносицы тонкой струйкой. Она захрипела, повторно врезалась в зеркало, хрустнув носом, и упала на пол, в ширящуюся багровую лужу, без чувств.

Больше она в себя не пришла.

* * *

Фигурки детей, прилипших к горящим окнам, напоминали персонажей в окошках комикса. Двор озаряли проблесковые маячки. Отсветы скользили по сорной траве. Мраморная нимфа, словно лазутчик особняка во внешнем мире, наблюдала за тем, как санитары погружают носилки в машину неотложной помощи. Несколько старшеклассников вывалились из здания узнать, что происходит. На террасе переговаривались Патрушева и Игорь Сергеевич.

Оля, Алиса и Женя отошли к деревьям. Лес дышал им в спины запахом перегноя, прелости и сырой земли.

— Я не понимаю, — воскликнула Алиса. — Я только в душевую отлучилась, а она…

Ветер донес до ушей приглушенный стон.

— Держись, Сонька…

— Ела стекло? — прошептала Оля.

— Да… осколки стакана… совсем слетела с катушек…

— Желание номер два, — сказал Женя. — Твое, Алис, следующее, да?

— Это вдохновляет, — сказала Алиса, — но ты, блин, серьезно?

— А ты сомневаешься? Мачеха Кирилла погибла, он пропал без вести. Соня… перестала жрать, как просила у Пиковой Дамы.

— Да потому, что ты, припадочный, внушил ей эту дичь! Все уши прожужжал: Пиковая Дама, Червовый Валет! Оль, скажи ему!

— Что сказать? — Оля стиснула пальцами серебряного ангелочка. — Что в воде что-то схватило Артема? Что брат видел в северном крыле женщину с черными глазами, а я вижу в зеркалах… то, чего не может быть?

Алиса вперила в Олю изумленный взор. Недоверчивая улыбка возникла на ее губах.

— Кто из вас разыгрывал меня в душевой?

— А что ты видела?

— Будто не знаешь.

— Мы были вместе. В библиотеке. Что именно ты видела? — настаивала Оля.

— Да вы все тут чокнулись, ребята. Вам жениться надо. Парочка года. Два психа-сказочника.

— Алис…

— Я семнадцать лет Алис! Я доперла, что это. Острая нехватка секса, по-научному «недотрах». У вас крыши снесло. Классическая девственница и ботан-очкарик.

— Я не очкарик, — напомнил Женя, у которого было идеальное зрение.

— Это ничего не меняет. Вы Соньке мозги прополоскали! Вы виноваты, вы!

— А Кирилл?

— А Кирилл просто сбежал!

— Откуда мы знаем, что он не внизу? — спросила Оля. Ей не надо было уточнять, какой «низ» она подразумевает.

* * *

Карета скорой покатила к воротам, к нормальному миру, где дети не ели стекло и не расшибали лбы о зеркала.

Игорю хотелось вцепиться в лацканы дорогого директорского пиджака и трясти Патрушеву как куклу.

— Один ученик пропал, и даже родственники его не в курсе, я молчу про полицию. Девочка покалечилась. Второклашке в щеку воткнули карандаш! И вы до сих пор ничего не предприняли?

— Не кричите. — Валентина Петровна покосилась по сторонам.

— Я буду кричать.

— И что это даст? Попечители узнают о наших проблемах и перекроют финансирование! Родительский совет нам глотки перегрызет! Мы утонем! Вы потопите наш проект!

— Безопасность детей превыше всего, — не отступал Игорь.

— И поэтому вы показывали ученикам фотографию графини? Да-да, не стройте такое лицо, Элеонора мне доложила. Распространяете слухи среди подопечных…

— Это не слухи.

— Игорь Сергеевич. — Патрушева переключилась на доверительный, доброжелательный полушепот, потрепала историка по плечу. — Я-то с легкостью найду другую работу. Но вас, боюсь, с вашим прошлым… — Игоря словно облили ледяной водой. Он не ожидал от Патрушевой такой подлости. — О, — директор почувствовала, что пробила броню, и заулыбалась медово. — Вы окажетесь на улице. Снова начнете пить. Водочка, пиво, водочка, как вы любили. Я вам это гарантирую.

Крутнувшись на каблуках, Валентина Петровна исчезла в холле.

«С вашим прошлым», — повторяло эхо в голове. Игорь сжал кулаки. Во рту стоял привкус спирта, хотя он не прикасался к алкоголю полтора года.

— Игорь Сергеевич…

На террасу поднялись трое учеников. Историк совладал с эмоциями.

— Да, Жень?

— Кирилла искали в здании?

— Естественно. Мы тщательно проверяли этажи.

— А северное крыло?

— И там…

— Аукнули и ушли? — хмыкнула Оля. — В подвал вы спускались?

— Подвал заперт.

— Все ясно, не спускались. Подвал нараспашку, мы были там в среду.

— И сейчас пойдем туда снова, — перебил Женя учителя.

— Присоединяйтесь, — сказала Алиса.

Игорь открыл и закрыл рот. Подумал несколько секунд.

— Ладно, — наконец произнес. — Ладно. Идемте.

* * *

Деревянные обитатели подвала приветствовали визитеров быстрыми кивками теней, перестуком коготков. Откормленные крысы засуетились за гардеробами. Пауки побежали по промокшим склеенным страницам.

— Кирилл?

Оля подумала о том, что, если Кирилл в подземелье, он, скорее всего, не откликнется на зов. Никогда больше не откликнется. Жалость клюнула точно в сердце. Перед глазами встал Кирилл, улыбающийся, салютующий стаканчиком, пьющий вино. Могло бы у них срастись, получиться? Наверняка нет. Такие девочки, как она, не подходят таким мальчикам, как Кирилл Юрков. Ей лучше подошел бы Женя — простой, наивный и забавный. Парочка года, Алиса права. Добби, с которым есть о чем поболтать…

— Никого, — сказал Игорь Сергеевич. — Аккуратнее…

Алиса театрально поскользнулась, ойкнула, взяла учителя под локоть. Лучи фонариков скользили по стопкам ветхих томов, грудам хлама, по пробковым маскам и сидящему в ванне манекену. Жене показалось: под истлевшей вуалью у ростовой куклы красные глаза.

Они прошли мимо механической лошадки и купели. Опрокинувшиеся колонны книг засыпали желоба. По написанному маслом портрету графини Верберовой ползли лениво слизняки.

Контуры постамента вызывали ассоциации с пирамидами ацтеков. Свет будто бы не отражался от зеркала, а проваливался внутрь, в эту тревожащую воображение дверь.

Оля направила фонарик на дальнюю стену, на рисунки под грибком, паутиной и белым налетом соли.

— Что это за фреска, знаете?

— В общих чертах, — сказал Игорь Сергеевич. — Ее привезли для графа Верберова из Сирии.

— Это что-то… месопотамское?

— Молодец, Краснова, — приятно удивился учитель. — Я уж подозревал, мои лекции никто не слушает.

Он приблизился к стене. Между блочных стыков виднелись гребешки черно-зеленой плесени.

— Фреска на самом деле не такая и старая, привезенная в дом. Шестнадцатый век, Месопотамия включена в состав Османской империи. В доме я находил письма и дневниковые записи Юлиана Верберова. Влага уничтожила процентов восемьдесят, но из сохранившихся фрагментов ясно, что граф был умным, начитанным, ищущим человеком. Владел десятью языками.

— И что же он искал?

— Он был увлечен шумерской мифологией. Скупал книги по теме, фреску вот заказал. Эти мотивы перекочевали потом на полотна, на мозаичное панно. А средневекового художника вдохновили более древние барельефы эпохи Хаммурапи.

— Какое клевое слово, — прокомментировала Алиса. — Хаммурапи! Будет моим сценическим псевдонимом, когда я сколочу рок-группу.

— А что здесь делает арлекин? — спросила Оля.

— Присмотритесь, это вовсе не арлекин. Он стал арлекином на картине Всеволодина, но это Нергал, хтоническое божество, хозяин преисподней, покровитель убийц.

— А «косари»?

— Дочери Нергала и владычицы мертвых Эрешкингаль. В их руках не косы, а серповидные мечи. Они приходят за ранеными воинами. Тут рассказана история Ашину — военачальника из шумерского города-государства Уммы.

— Это как графический роман? — догадалась Оля.

— Верно! Как комикс. Глядите. — Игорь Сергеевич поводил лучом по рисункам. — Согласно легенде, сын Ашину погиб на охоте, его растерзала свора гончих псов. Не обошлось без магии: колдунья, оскорбленная военачальником, превратила мальчика в лисенка, и собаки убили его. Ашину обратился за помощью к Оанессу. — Луч ткнул указкой в «рыбака». — Вавилонский историк Беррос называет Оанесса «ужасным монстром, родившимся в водах Персидского залива». Позднее Оанесс стал семитским богом осадков и покровителем города Терка, филистимляне знали его под именами Даган и Дагон. Он даже научил людей грамоте и математике. Но изначально Оанесс никаким репетиторством не занимался, он был известен коварством и необузданной похотью.

— Как они запоминали этих богов? — риторически спросила Алиса.

— А как вы запоминаете всех этих рэперов и блогеров? Итак… Ашину призвал Оанесса — для этого он скинул в залив со скалы десять девственниц. Задобрил амфибию, ну вы поняли. Оанесс сказал, что сын сможет воскреснуть в теле другого мальчика. Но он вошел в сговор с Нергалом и обманул смертного. Обезумевший от горя военачальник исполнял ритуал — его наемники топили в бочках похищенных детей. По заверениям Оанесса, в одного из них должна была вселиться душа сына. Для шумеров загробный мир был совершенно конкретным местом. Жрецы, например, пили специальную настойку, которая замедляла сердцебиение. Они, по сути, впадали в летаргическую, временную смерть и навещали своих почивших родственников. Как в турне отправлялись на уик-энд. Говорят, даже приносили с той стороны вещи, становившиеся объектами религиозного поклонения. Ножи, украшения, выкованные кузнецами Нергала.

— Черт, — пробормотал Женя. — Пиковая Дама… то есть графиня Верберова, занималась тем же, чем этот военачальник! Она пыталась оживить своего Колю.

— Любопытная теория, — задумался Игорь Сергеевич.

— Возьмете меня в соавторы?

— С радостью.

— Не подыгрывайте им. — Алиса невзначай потерлась щекой о плечо учителя. Как соблазнительная кошечка. — Видите ли, они серьезно решили, что вызвали Пиковую Даму. Что Кирилл пропал из-за нее, и Соню госпитализировали по… сверхъестественным причинам.

— Ребята? — Игорь Сергеевич вопросительно улыбнулся.

— Да. Мы ее вызывали, — не стал отнекиваться Женя. — Кирилл пожелал смерти мачехи, а Соня хотела перестать жрать. Совпадение?

— У-у-у, — протянула Алиса, имитируя звуки из фильмов ужасов.

— Это было здесь. — Женя запрыгнул на постамент. Оля представила, что из зеркала вылезают сотни упругих щупалец, оклеивают парня присосками и утаскивают в свой зыбучий мир. Но амальгама оставалась неподвижной, а тени ползали и сговаривались на периферии подвала. Окинув боязливым взором помещение, Оля заметила, что манекен чуть поднял правую руку и словно указывает на желоба. Черная водица тьмы заполнила купель и ворох книг. Оля нехотя представила, как священник с бородой похотливого океанского бога опускает в жидкий ледяной мрак плачущего младенца — Артемку, — крестит, ухмыляясь зубастым ртом.

В этой гадкой захламленной комнате накануне двадцатого столетия обезумевшая женщина топила невинных сирот! Девятнадцать детей ради своего сына. Потому что не важно, Средневековье, пещерные века или технологическая эра — горе толкает на ужасные поступки. И в наши дни, думала Оля, преступления Анны Верберовой меркнут на фоне исламских терактов, массовых убийств, Брейвика и новозеландского стрелка. Человечество продолжает погружаться в пучину бессмысленного зла, прикрываясь лозунгами, гимнами и религиозными цитатами.

Женя посветил телефоном на красные дверцы.

— Это символ Пиковой Дамы.

— Не совсем, — сказал Игорь Сергеевич, всходя по каменным ступеням. Алиса не отставала. — Этот знак очень древний. По сути, это перевертыш лестницы Иакова.

— Чего? — спросила Алиса.

— В Ветхом Завете упоминается лестница, соединяющая землю и небеса. А здесь лестница ведет вниз — в ад. Атрибут дьявола, и он гораздо старше пентаграмм и перевернутых крестов.

— А как бороться с дьяволом? — спросил напрямую Женя.

Игорь Сергеевич посмотрел на него удивленно.

— Я уже привыкла, — развела руками Алиса.

— Ну… — задумался учитель, — победить дьявола окончательно невозможно. Тогда бы христианская концепция потеряла смысл.

— Понял, Добби? Не набьешь ты Люциферу морду, не мечтай.

— А как расторгнуть сделку? С ним, с дьяволом. Или с Нергалом.

— Наверное, нужно вернуть ему то, что попросил. Или то, что взял.

— Можно вернуть желание? — оживилась Оля.

Тени волнами подплывали к постаменту, будто где-то протек резервуар, полный концентрированной тьмы.

Игорь сочувственно вздохнул:

— Друзья, я знаю, как вам сейчас тяжело. Но это старая, очень старая история. Она представляет интерес для исследователей фольклора, но она… не кусается. Нет ничего в зеркалах, сколько раз ни повторяй «Пиковая Дама». А что касается Верберовой…

Книги, которые попадали в бассейн, шевельнулись, будто их пихали снизу. Три луча ткнулись в бумажный ворох, в разорванные корешки и обложки без надписей.

— Вы видели? — прошептала Оля.

— Еще один маленький грязный секрет Валентины Петровны, — поник историк.

— Какой секрет?

— Крысы. Чертовы крысы в учебном заведении. Я был уверен: дезинфекторы с ними справились, северное крыло очищено. Санэпидстанция дала добро…

— Если это крысы, — сказал Женя, осторожно спускаясь со ступенек.

— Нет, блин, Добби, это Кровавая Мэри.

— Позвольте. — Игорь Сергеевич обогнул ученика и подошел к купели.

Порченные влагой тома больше не двигались. Историк встал на одно колено, принялся разгребать завалы.

— Завтра же позвоню специалистам. Это недопустимо, чтобы паразиты…

Серый крысенок пробежал по бортику и юркнул в груду антиквариата.

— Сволочь! Я же говорил!

Ученики застыли рядом и светили в желоб. Игорь Сергеевич поднял книгу с оттиснутой на переплете звездой. Под томиком белело лицо.

Лучи задергались, Оля вскрикнула, прижимая кулак ко рту. Игорь Сергеевич обронил книгу.

В купели лежал Кирилл. Белый, словно всю кровь выкачали из организма. В русых волосах неповоротливо ползали улитки. Крысята отщипывали мясо под подбородком. Из рваной дыры торчал пучок лысых, переплетенных хвостов. Грызуны пролезли в горло и лакомились холодной плотью. Веки Кирилла были подняты, остекленевшие зрачки взирали на приятелей.

В воцарившейся тишине крысы пищали и насыщались.

19

Двадцать лет назад Анатолий Яцко убил человека. Хотя был ли Корбан человеком — Яцко так для себя и не решил. В городе пропадали ребятишки, власти объявили комендантский час, напуганные граждане обвиняли милицию в бездействии. Опустели дворы и детские площадки, родители зорко следили за чадами. Местный телеканал говорил о серийном убийце, а бабушки у подъезда — о сатанинской секте. Яцко — тогда простой патрульный — дежурил на окраине. Диспетчер сообщил, что проезжавший таксист слышал крик за забором не функционирующей с перестройки фабрики. Через десять минут Яцко уже продирался по заброшенной, заросшей кустами территории. Худосочные деревца торчали из трещин в бетоне. Под подошвами хрустело стекло, приходилось перелезать через штабеля огромных, похожих на штанги деталей. Эхо в цеху было особенным: будто не эхо, а гул потревоженных призраков, парящих под высокими потолками. Светила полная луна — дети пропадали именно в полнолуние. Яцко вытащил табельный пистолет.

За укутанными паутиной ржавыми станками кто-то был. Изломанная тень ерзала по кирпичу. Местные подростки намалевали на облупленной шпаклевке двухметровую рожу: рогатого косоглазого дьявола. Дьявол показал язык, раздвоенный, змеиный. Тень точно вписывалась в демоническую личину.

Яцко вышел на открытую площадку.

Корбан — фамилию маньяка установили позже — занес над головой ритуальный кинжал. Семилетний цыганенок из табора ромов, седьмая жертва убийцы, был усыплен уколом и мирно спал на щебне. Анестезиолог главной городской больницы, Корбан знал, как усмирять малышей.

— Стой! — закричал Яцко, вскидывая оружие.

В лунном свете глаза маньяка полыхнули по-кошачьи. Он ухмыльнулся — и ухмылку эту Яцко будет помнить до смертного часа. Серповидное лезвие полетело в грудь мальчика. Сержант выстрелил три раза, и все три пули нашли цель. Последняя ужалила Корбана в лоб.

Яцко связывался с диспетчером по рации; стоя на коленях, осматривал спасенного ребенка. В этот момент Корбан заговорил.

— Ад рядом, — сказал маньяк, у которого над левой бровью зияла дыра, из дыры струился дымок. Мозги его были прошиты и поджарены горячим свинцом, но он говорил тихо и смотрел на одеревеневшего Яцко глазами дикой кошки. — Мы ждем вас в аду.

Тучи заслонили собой луну, серебристый свет покинул зрачки трупа. Яцко точно знал, что умолчит в рапорте о последних словах Корбана.

Ад был рядом. Там, в заброшенном грязном цеху. И молодой милиционер боялся, что до прибытия коллег и медиков ад выползет из-за станков и разорвет ему горло. Подмога обнаружит лужи крови, внутренности на стенах, теплое еще сердце — подношение рогатому дьяволу. Долгие минуты Яцко вслушивался в отчетливое хихиканье, в скрежет кривых зубов и царапанье острых когтей по металлу, и заслонял собой спящего ребенка. А дьявол хохотал на стене, облизывая загнутые клыки фиолетовым языком.

Двадцать лет спустя в подвале интерната Яцко вспомнил свои ощущения. Воспоминания оставались свежи, увы. Что-то едва уловимое связывало место гибели маньяка Корбана и эту заваленную хламом крысиную нору. И снова Яцко не осмелился бы рассуждать об этом вслух, ни с товарищами, ни с супругой.

Близость ада, истончившиеся стенки реальности, — вот в чем цех был схож с приютившимся в лесу интернатом. И собственный дьявол тут наличествовал: на фреске позади зеркала. Он будто помнил сорокапятилетнего лейтенанта Яцко. Он нашептывал: «Мы встречались уже. Неважно, что я выглядел иначе. Ты убил мою дрессированную обезьянку, но у меня много разных марионеток и обезьянок, а ад рядом, ох, как же сильно мы ждем тебя в аду!»

Криминалисты щелкали фотоаппаратами. При свете вспышек и дополнительных ламп казалось, что вдоль волглых стен выстроились тощие несуразные фигуры, и одна из них ковыряет пальцем в простреленном черепе и ухмыляется лейтенанту. У деревянных кукол были тени громадных сороконожек, они извивались неустанно. Шкафы и сломанное пианино обращались в ржавые, осыпающиеся рыжими чешуйками фабричные станки.

В коридоре сотрудники ППС натыкались на незримых хозяев поместья. Санитары спотыкались на ровном месте. Плясал чумной арлекин, жонглируя душами.

Яцко надеялся, что никогда больше его нога не переступит порог этого дома.

Неужели не чувствуют педагоги, что обитает здесь?

* * *

Учеников, нашедших труп, Анатолий Яцко допрашивал в актовом зале. В первом ряду на откидных креслах сидели бледные напуганные подростки. Учитель истории стоял у сцены с директором. Всего семь человек, включая младшего следователя, но почему Яцко упорно насчитывал восемь? Кто еще был в полумраке?

— Часто Юрков спускался в подвал?

— Один раз, — сказала милая девушка по фамилии Краснова. — Позавчера.

— Вы были с ним?

— Да, мы искали моего младшего брата.

— Вы трое, Юрков и брат?

— И Соня. София Карбышева. Она…

— Умерла, — сказал лейтенант, прошуршав бумагами.

Под учениками заскрипели кресла. Глаза расширились до предела.

— Соня умерла?

— Полтора часа назад в больнице.

Женя сдавил ладонями голову. Оля всхлипнула. За окнами служебный транспорт мигал голубыми и красными маячками.

— Ясно как день, — вклинилась Патрушева. — Наша София была влюблена в Юркова. Она наелась стекла, чистой воды суицид! А Юрков, будьте уверены, наглотался каких-то таблеток из-за отца, ублюдка.

— Вскрытие покажет, таблетки это были или…

— Чушь! — вспылила Оля. — Вы сами себя слышите? Соня не могла знать о смерти Кирилла. Ей незачем было убивать себя!

— У Сони были и другие проблемы.

— Были! — поддержала Оля. — Причем такие же, как у Кирилла. Их обоих насильно обстригли незадолго до смерти. Соня столкнулась на кладбище с какой-то женщиной, которая желала ей зла.

— Пиковая Дама? — иронично спросила Валентина Петровна.

— Так, отставить Пиковых Дам. — Яцко кивнул младшему следователю, захлопнул папку. — Гражданка Патрушева, вы поедете с нами в отделение.

— Зачем? — в стеклах директорских очков мелькали разноцветные отсветы. — Меня в чем-то подозревают?

— Пока для дачи показаний.

— Я не могу оставить школу после таких событий! — Валентина Петровна выпятила грудь. Она говорила, как генерал, отказывающийся эвакуироваться из оцепленной врагом крепости.

— Школу мы на время закроем, — сказал Яцко.

— Нет! Нет!.. — затараторила Патрушева. — Нельзя, невозможно!

— Невозможно? — ощерился лейтенант. — У вас два трупа за сутки.

— Но не убийства же! Подростки склонны к депрессии, и…

— Юркова крысы объели, — прошипел Яцко. Его терпение было готово лопнуть. — Крысы в учебном заведении! В вашем учебном заведении!

Валентина Петровна скукожилась под гневным взором лейтенанта.

— Но дети спят в школе…

— Я займусь детьми, — сказал Игорь Сергеевич. — Я уже обзвонил родителей, они вот-вот приедут. Те, кого не смогут забрать домой, переночуют у одноклассников. Главное ведь их безопасность, не так ли?

Лейтенанту почудился скрытый смысл, подначивание в вопросе историка.

— Катастрофа, — простонала Патрушева, теребя дужку очков. — Это катастрофа! Судный день!

В холле Яцко повернулся и оглядел, хмурясь, мозаичное панно. Бородатый рыбак тащил из волн невод с хищной рыбой. Его улов, несъедобный, зубастый, рожденный в подводных ущельях, куда не заплывали ни аквалангисты, ни зонды, смотрел в ответ россыпью черных жестоких круглых глаз.

— Ад рядом, — прошелестела рыба.

— Мы ждем, — сказал с холста гнилостный арлекин. Над его правой бровью образовалось отверстие: струйка крови потекла медленно, как густой мед, по намалеванному белому лицу, а струйка дыма поползла вверх. У арлекина было лицо анестезиолога Корбана. — Мы всегда будем ждать, лейтенант, и чем дольше ждем, тем голоднее становимся.

Яцко помассировал переносицу и вырвался из объятий проклятого Богом особняка.

* * *

«Их нет. — Мысль покалывала током в солнечное сплетение. — Их больше нет».

Кирилл умер в подвале и стал ужином для крысят. Соня испустила дух на больничной койке — она никогда не похудеет, не поцелуется с мальчиком, не наладит отношения с мамой. Смерть — это тотальное «не».

Оля прибыла в чертов интернат меньше недели назад. Несколько дней знала Соню и Кирилла, даже не воспринимала их как друзей. Так, случайные попутчики. Но утрата вырыла в душе ямы, подселила сосущую пустоту.

— Игорь Сергеевич!

Учитель задержался в холле.

— А как же мы? Нам можно вернуться в нашу квартиру?

Историк пропустил к выходу криминалистов.

— Ни в коем случае. Одних я вас не отпущу. Евгений!

Женя подошел, зябко обнимая себя за плечи.

— Вас кто-нибудь заберет?

— Вряд ли. У меня бабушка в Казани.

— Понятно. Собирайтесь пока. — Игорь Сергеевич осмотрел картины, лестницы, нишу с дефективным зеркалом. Медики, проходя мимо ниши, становились на миг горбатыми и перекрученными уродцами. — Я этого не хотел, — произнес учитель устало.

* * *

— Да чтоб тебя! — выпалила Алиса. У чемодана отсутствовало одно колесико, и он постоянно заваливался набок. Алиса вернула поклажу в вертикальное положение.

Цветастые занавески шевелились и цокали пластиковыми колечками, словно кто-то прятался за тканью. Вон же, горбатый, длиннорукий, с шишковатой заостренной башкой силуэт. По трельяжу проползла жирная зеленая муха. Свет в комнате быстро замигал, и Алиса обрадовалась, что дверь отворена настежь и по коридору суматошно носятся дети, маршируют взрослые, раздавая указания. Задком она тащила чемодан, колесики попискивали. Разбитое зеркало отразило не одну девушку, а целую группу взъерошенных одинаковых Алис. Или неодинаковых? Та Алиса, в треугольном, почти отпавшем осколке, почему она улыбается так жутко и хищно? Что у нее с глазами?

Алиса потерла веки, присмотрелась. Никто не улыбался ей из зеркала. Муха упорхнула в сумрак за паутиной трещин.

«Заразили меня ерундой своей, — зло подумала Алиса. — Сказочники…»

Она бросила взгляд на кровать Сони. Уборщицы вымыли пол и унесли недоеденный ужин, но одинокая грустная долька мандарина осталась сохнуть под койкой. Печальный оранжевый смайлик.

Что произошло, отчего Соня наложила на себя руки? Что она увидела… в тарелке с едой? Или в зеркале?

Лампочки померкли. Нити накаливания отпечатались на сетчатке черточками. Двери начали закрываться сами собой. Полоска света уменьшалась, утихал внешний шум. Комната не намеревалась отпускать постояльцев.

Алиса подставила шнурованный ботинок, выволокла чемоданы в коридор. Тьма вздохнула разочарованно. Алисе померещилось, что на койках сидят Кирилл и Соня, взялись за руки, смотрят ей вслед. У Сони рот набит стеклом, а у Кирилла из-под кадыка свисают извивающиеся крысиные хвосты.

Дверь закрылась.

Люди в коридоре огибали Алису. И она поспешила к лестнице. Вредные колесики цеплялись за паркет и выворачивались как попало.

Джентльменов не нашлось — Алиса, беззвучно чертыхаясь, транспортировала ношу по ступенькам. Комкался палас, ухмылялся удачливый рыбак на мозаичном панно. Амфибия, трахающая девственниц в водах Персидского залива.

— Ой, — воскликнула рыжая девчонка лет тринадцати, — я зарядку забыла. Сейчас вернусь.

Захотелось схватить девчонку за локоть, сказать ей: «Не ходи, к черту зарядку, дом не выпустит тебя, если ты не сбежишь сейчас. Это последний шанс убраться».

Но Алиса молча смотрела, как рыжие волосы тают в темноте, которая окутала лестницу. Дети покидали здание, и флуоресцентные трубки гасли над их головами. В запертой столовой дребезжала посуда. В туалете капал кран, и из кабинок доносился насмешливый шепот.

В нише справа защелкало.

Чик. Чик. Чик.

Алиса вытащила чемодан на террасу и вдохнула обреченно ночную прохладу. Да, она таки поддалась, впустила в мозг полоумные идеи Добби. Лес внушал ей тревогу, и дом с его коридорами и комнатами, не говоря уже о подземелье. Но, как бы там ни было, во дворе перекрикивались люди, родители вели своих чад к парковке, бибикали, разъезжаясь, дорогие иномарки. Пиковая Дама не выскочит из парадных дверей, чтобы затащить беглецов обратно. И Алиса скоро будет дома.

Наблюдая за столпотворением, она переваливалась с мыска на пятку и нервно теребила сережку в ноздре.

— Ну же? Где ж тебя носит?

Телефон пульсировал ровными раздражающими гудками. У фонтана Элеонора Павловна передавала детишек мамам. Щека кудрявого малолетки была заклеена пластырем.

— Ну давай! — взмолилась Алиса.

Посигналил джип, она отошла, пропуская машину. Тонированное стекло опустилось: одноклассник, Макс, помахал ей стаканом фанты.

— Тебя подвезти?

— Нет, не нужно.

— Садитесь, — пригласил импозантный отец Макса.

— Спасибо, нет.

— Ну… хорошо тебе отдохнуть.

Джип покатил к воротам.

Во мраке деревья словно двигались или что-то двигалось между стволами, подобно бесконечному гладкому чешуйчатому телу исполинского удава. И людей становилось меньше с каждой минутой.

Алиса повторно набрала номер. Поблагодарила Бога, в которого не верила, — в динамике раздался сердитый мамин голос:

— Слышу, слышу.

— Чем ты слышишь? — съехидничала Алиса.

Мама невнятно зашепталась с кем-то.

— Алло? Ты вообще где? — напряглась Алиса.

— Дочь, я пока не могу говорить.

— В смысле?! Офонарела? Ты даже не выехала или что? Я два часа жду!

— У меня важный контракт, — сказала мама. — Приехала американская делегация…

— Мне насрать! Хоть марсианская! Ты вообще знаешь, что тут творится? Массовые самоубийства, блин! Трупы детей! Крысы съели Кирилла Юркова! Моя комната забрызгана кровью Сони! Полиция арестовала твою сраную Патрушеву! — Алиса захлебывалась от гнева. — Ты куда меня сдала? На бойню? В сумасшедший дом?

— I think this is a very good idea… — Алиса не сразу поняла, что мама разговаривает с кем-то третьим.

— Ты… ты…

Она вскрикнула, сконцентрировав в этом дикарском возгласе всю ненависть к несправедливому лицемерному миру, и прервала звонок. Пнула ботинком увечный чемодан, он опрокинулся. На глаза наворачивались горячие слезы обиды. Джип отца Макса давно уплыл за КПП.

«А вдруг, — посетила сюрреалистическая мысль, — Добби и Оля придумали Пиковую Даму, и из-за этого она появилась в реальности, и теперь не отпустит тех, кто ее вызвал…»

«Угу — отвергла Алиса суеверные постыдные мыслишки. — Для начала пусть выполнит мое желание. Что-то я так и не провела с Игорем ночь».

Резкий сигнал клаксона рубанул по ушам. Алиса почувствовала себя крошечной девочкой, потерявшейся в лесу. И дети — не дети, а кровожадные гоблины, и взрослые — плохо замаскировавшиеся рептилии, и истинные обитатели поместья таращатся из мерцающих желтых окон.

Алиса сжала в кармане косухи корсиканский ножик. Заметила Игоря Сергеевича: он вышел на крыльцо с чемоданами в руках. Рядом шагал Женя.

«Иисус Христос, Будда и Ктулху, спасибо вам!».

Алиса потащила поклажу как упирающегося осла. Колесики взрыхляли землю и выкорчевывали сорную траву.

— Игорь Сергеевич! Вы куда сейчас?

— Ко мне домой. Это на повороте, сорок минут езды. Давайте помогу… — Учитель забрал у Алисы чемодан.

— Возьмите меня с собой! Пожалуйста!

— Без проблем, — обнадежил Игорь Сергеевич. — Но как же ваша мама?

— Да ну ее…

Историк кивнул без лишних расспросов.

Парковка освобождалась от автомобилей. Галдящую группу из пяти малышей взрослые усадили в микроавтобус. Физрук укатил на грохочущем мотоцикле. За Элеонорой Павловной приехал муж — такой же округлый и румяный. Они забрали с собой пожилую математичку и учителя физики.

Игорь Сергеевич забрасывал груз в багажник «Лады-Гранта». Женя открыл передние дверцы, намылился занять место возле водителя.

— Размечтался, — зашипела Алиса. — Дуй в зад, Добби.

— Вот и твое желание исполнится, — без намека на улыбку сказал Женя.

— Исполнится, исполнится. И без всякого колдовства. Женская магия. Вырастешь — поймешь.

Алиса запрыгнула в машину. Женя устроился за ее спиной. На террасе замигала подсветка, Оля вытолкала из здания своего ненормального братца.

— Хватит! Немедленно перестань!

Артем сопротивлялся, пытался проскочить обратно в черный зев холла.

— Нет! Нет! Нет! Не пойду! Не пойду!

Кукла, которую он крепко стиснул в руках, капризно взбрыкивала тряпичными ножками.

«Боже, — подумала Алиса, — здесь все обезумели!»

На парковке между тем осталось не больше пяти машин. Алиса обернулась, и во рту появился неприятный привкус. Со стороны леса стремительно наползал туман — и она никогда не видела такой плотной стены. Словно в чаще работали мощные дым-машины. Сцена заволакивалась мглой. Тусклые фары продирались к воротам. Секунда — и туман накрыл учительскую «Ладу», а Алиса оказалась в тюремной камере с мягкими пушистыми стенами.

— Это неправильно, — пробормотал Женя, грызя ногти. — Аномально…

— Заткнись, — нервно воскликнула Алиса. Она не желала слушать ерунду про призраков и монстров. Но когда Женя отворил дверцы и в салоне запахло мокрыми тряпками и сырой землей, Алиса вся подобралась. — Ты куда?

— Посиди, я сейчас.

— Добби, не бросай меня!

— Запрись, я быстро!

И Женя беззвучно сгинул в комковатой вате, как парашютист, прыгнувший из самолета.

— Что же творится? — спросила Алиса жалобно. — Что же здесь на хрен творится?

* * *

— Что с ним? — спросил Игорь Сергеевич участливо.

— Не хочет уезжать! Ни в какую!

— Мне нельзя! — голосил Артем. — Мама будет сердиться! Мне нельзя!

— Тема, не переживай, мы отведем тебя в хорошее место! Там весело… — Игорь Сергеевич склонился над мальчиком, а Оля расслабила хватку — заныла вывихнутая в аварии рука. Артем полоснул ногтями по скуле учителя и выпутался из сестринских пальцев. Подошвы ботиночек застучали по ступенькам.

— Тема!

Двустворчатая дверь закачалась в петлях. Артем убежал в дом.

— Ничего, — сказал примирительно Игорь Сергеевич. На гладко выбритой коже царапины набухали красной росой. — Мы его найдем.

«То же самое ты говорил про Кирилла», — пронеслось в голове у Оли.

Дом возвышался над ними надгробием вымерших исполинов. Дымоходы, рыжая черепица, серые вены сухой лозы и шрамы трещин. Особняк забрал будущее у стольких детей… Он сам был серийным убийцей, маньяком. И свирепые шумерские боги насмехались над горем смертных, играли с ними в кошки-мышки.

Оля подумала о Кирилле, что он нравился ей, что, возможно, это была влюбленность, а теперь объект ее воздыханий стынет в морге. И не было тут ничего от ламповой прозы Генри Джеймса, от фантазий Мэри Шелли. Только смерть, только крысы-падальщики и битые стекла в желудке.

Автомобиль Игоря Сергеевича — последний на парковке — призывно манил светом фар.

Оля прижала к губам серебряного ангела.

* * *

Женщина стояла в тумане, и сизые щупальца извивались вокруг нее, напоминая какой-то инопланетный цветок из старых фантастических романов. Женя сбавил шаг, пораженный марсианским силуэтом. Но сообразил, что принял за Пиковую Даму мраморную нимфу.

— Дура! — крикнул он статуе и торопливо обежал фонтан.

Туман всползал по фасаду верхолазом, закупоривал окна брошенного здания, гулял по кровле. Оля и Игорь Сергеевич вошли в парадную дверь.

— Подождите меня! — крикнул Женя.

Он утешал себя мыслью, что на территории продолжает дежурить охрана.

* * *

Охранник по фамилии Короленко, тот седоватый и короткостриженый, что доложил Патрушевой о ночном гулянии Оли, смотрел в зеркало заднего вида. Интернат практически пропал в облаках испарений. Ночь была теплая, беззвездная и сырая, она ввинчивалась в кости ноющей ревматической болью. Колени скрипели в унисон с главными воротами. Ветерок бодал металлические створки.

Короленко никак не удавалось поймать одну шустро изворачивающуюся мысль. Словно он должен был сделать что-то важное и не сделал.

Может, жена просила о чем-то? Или он снова прозевал годовщину свадьбы? Так нет же, это все летом, а до лета попробуй еще доживи.

— Чей-то день рождения? — спросил Короленко вслух. Нет, смартфон напомнил бы ему сигналом. Технологии — удобная штука. Тогда что же он не выполнил?

Туман просачивался в кабину через маленькую щелку, приносил сладкий запах тлена и разложения, мешал думать.

Напарник сел за руль, фыркая:

— Ну и погодка! Скорее бы в город приехать. По пивку пропустим?

— Сань… — замялся Короленко. — Мы ничего не забыли?

Напарник завис на мгновение. Глаза его опустели, глупая улыбка лунатика исказила губы.

«Уходите… — прошептали могучие сосны, палые листья, мраморные нимфы, дохлые звери в лесу. — Уходите и не мешайте!»

— Мы ничего не забыли, — сказал напарник убежденно.

— Мы ничего не забыли, — повторил Короленко эхом.

Автомобиль тронулся по щебневой дороге.

Они забыли проверить, есть ли кто в интернате, забыли выключить свет, запереть дверь и остаться на дежурство.

* * *

— Артем! Сейчас же вернись!

Оля завертелась в сумрачном холле. Взгляд упал на лестницу. Панно трансформировалось. Рыбак теперь смотрел не в кипящую воду, а на Олю в упор. И он, конечно, не был человеком. В глазницах извивались осьминожьи щупальца, к ним, как к нервам, крепились глазные яблоки, стационарно болтающиеся вне посиневшей головы. Нос божества расплющился, стал парой дыр над зубатой прожорливой пастью. Рыбы, продрав невод, отращивали тонкие полупрозрачные конечности, тянули перепончатые жабьи лапы Оле навстречу.

Старый Оанесс, для которого в Персидском заливе топили девственниц, насмехался над чаяниями смертных. И художник, сотворивший мозаику, погиб во льдах возле канонически опрокинутого кверху носом «Титаника».

«Это особняк сводит меня с ума», — Оля зажмурилась, снова оглядела мозаику. Рыбак тащил сети, как и тащил их вот уже полтора столетия. В холл вторгался туман, растекался по анфиладам. Оля и Игорь Сергеевич шли по колено в его грязной пене.

За дубовыми балясинами шелохнулась невысокая фигура. Распрямилась, бросилась вверх по лестничному пролету.

— Это он! — сказала Оля, стараясь не фиксироваться на мозаике. В доме запахло океаном, илом и морепродуктами. Оля, пожалуй, не удивилась бы перебранке чаек.

Сколько раз брат просил поиграть с ним в прятки! Она впервые водила, разыскивая его в темноте.

* * *

— Ребята! — крикнул Женя, выпутываясь из бесплотной сизой пряжи тумана.

— Мы тут! — ответил Игорь Сергеевич, скрытый поворотом лестницы.

«Тут, тут, тут», — аукнуло эхо.

Женя двинулся через бывший каминный зал графини, но внимание привлекло что-то мелькнувшее сбоку. В восточном крыле стоял мальчик. Будто бегун, дающий сопернику фору, он помешкал и ринулся вглубь здания.

— Эй, он здесь! Он внизу!

Интернат ответил скрипом и крысиными шорохами.

— Ладно, малой, только ради твоей сестры…

Женя влетел в крыло. Одна из дверей детского корпуса была отворена. За окнами не было ни фонтана, ни леса, ни парковки, ни фонарей — лишь безбрежные реки молочного киселя. Женя вбежал в открытую комнату.

Артем застыл у трельяжа. Лицо зарыл в тряпичную куклу и что-то быстро шептал. Женя поднял руки ладонями вперед, показывая, что он — друг.

— Давай, Темка, уйдем отсюда, а? Ты же поможешь мне, да? Ты мой друг? Дело в том, что мне искренне понравилась Оля, и я…

— Ты мне не друг, — прошипел мальчик чужим скребущим голосом.

В зеркале над его растрепанной головой отразился Женя… и женщина в черном, сидящая на Жениных плечах, как наездница, как панночка в гоголевском «Вие».

Женя закричал и задергался. Плечи не ощущали давления, зато ноздри уловили запах мертвечины, мокрой шерсти и болота. Пот лился по спине. Щелканье ржавых ножниц заставило окаменеть.

«Не смотри! Не смотри! Не смотри же!»

Женя посмотрел и завопил. В зеркале тощая деформированная тварь заглянула ему в лицо, свесившись сверху, и поднесла огромные ржавые ножницы ко лбу.

Чик. Чик.

Челка укоротилась вдвое. Отчекрыженные патлы спланировали на пол. Амальгама полыхала красным, словно окно, за которым били частые молнии. Женя поскользнулся и рухнул на паркет. Волосы сыпались жменями. Затылок соприкоснулся с прикроватной тумбочкой, фейерверк взорвался под зажмуренными веками.

Опасаясь, что лишится чувств и навсегда останется в этом ужасном доме, Женя перекатился на живот, вцепился в паркетины, как в саму реальность…

Только это уже были не паркетины: пока он падал, кто-то перестелил пол и переоборудовал интернат. Пальцы скользили по грязному вспучившемуся, лопнувшему, как толстая шкура, линолеуму. Женя встал, задыхаясь от паники. Затылок саднило, на ладони отпечаталась кровь. Но не рассеченный скальп и не испорченная прическа беспокоили Женю, а место, куда он телепортировался.

Это была больница, причем давно покинутая людьми.

Лампы болтались на проводах, раскачивались, волоча по облупленным растрескавшимся стенам маятники из электрического света. В боковых палатах под опрокинутыми панцирными кроватями гнили матрасы. Шкафчики и тумбы разбили в припадке ненависти, пост дежурной сестры превратили в щепки, а документацию свалили под манипуляционным кабинетом и пытались поджечь; влажная бумага обуглилась по краям.

— Я сплю, — тихо сказал Женя. — Я отключился в спальне малышни, и это все не по-настоящему…

«А была ли по-настоящему та комната? — задался вопросом Женя. — Может, адская парикмахерша, и подвал, и купель явились тебе в ночном кошмаре? Ты пробудишься — и на соседней кровати будет спать Кирилл, а за завтраком Алиса станет подначивать Соню…»

Ноги сами собой несли его по коридору. Попробуй не подчинись им! Плитка отклеивалась, цокала об пол. Лампы приходилось отпихивать, из-за чего тени взбешенно прыгали по сырым стенам.

— Мне не стоило так много играть в «Сайлент Хилл», — буркнул Женя, думая о инфернальных медсестрах с ножами и огрызками труб.

Коридор заканчивался двустворчатой дверью. Ничего не разглядев сквозь закопченное окошко, он толкнул створки и прикрыл глаза от яркого света.

— Женечка… ты меня не забыл…

Женя рывком распахнул веки. Всеобщая разруха пощадила белоснежную палату. На единственной койке лежала его бабушка. Ухоженная, — как всегда, при марафете. Она и в семьдесят исправно пудрилась и прихорашивалась у зеркала. Говорила, здоровья нет, так хотя бы умру красивой.

Серебристые волосы были собраны в корону, губы в классической красной помаде приветливо улыбались. Рядом мирно попискивал какой-то медицинский прибор.

— Бабуленька! — Женя бросился к койке.

Где-то тихонько звучала колыбельная песня.

«Дороти, — шепнул внутренний голос, — это уже не Казань».

— Очки мне подай, родной! Хоть посмотрю на тебя…

Женя взял с тумбы очки, помог бабушке надеть их. Гладил теплую морщинистую руку, убеждаясь, что это взаправду. Его любимый человек здесь, и он готов сделать что угодно, чтобы бабушка исцелилась. Даже убить.

— Ба, ты как тут оказалась? И… где мы вообще?

— Вырос, — бабушка умилялась, пропустив вопрос мимо ушей. — Взрослый стал. А я… видишь… рак меня скушал…

— Что ты говоришь такое, — изумился Женя, трогая холодеющие стариковские пальцы. Температура в комнате понижалась. Что-то шевельнулось под койкой. — Ты самая красивая…

— Они старались…

— Они?

— Кто меня в морге красил…

Лампы заморгали стробоскопами — и в припадочных вспышках Женя понял, что перед ним труп, что бабушку испачкали белилами и румянами, кое-как нанесли тушь, намалевали кривые стрелки, а разлагающиеся в болячках губы замазали жирным слоем помады.

— Нет! Бабуленька, пожалуйста!

Гниющая ткань болталась на стенах. В коридоре ездили, повизгивая колесиками, каталки и инвалидные кресла с незримыми наездниками. Из развалившегося аппарата полезли лысые крысы.

Бабушкина кисть опала, как сухая ветка, и обратилась в прах.

— Ты теперь совсем один, — глумливо сообщил труп. Щеки истончились и порвались, челюсть упала на грудь, а грудь провалилась, как тушка пересушенной в печи курицы. Ребра проткнули плесневелую зеленоватую плоть и больничный халат. — Совсем один! — захохотала мертвячка.

Очки почернели от мух: казалось, насекомые сидят изнутри стекол. Некая сила вздернула рассыпающееся тело, как кукловод — марионетку. Оставшейся рукой чудовище попыталось схватить Женю. Очки были фасеточными глазами, собранными из сотен мух.

Женин крик пронесся по комнатам проклятого особняка.

* * *

— Ты слышала? — Игорь замер у порога очередной бесхозной комнаты.

— Что там? — спросила Оля. Сердце выбивало дробь.

— Не знаю… может, ветер…

Несколько ламп погасли одновременно. В трельяже отразился Артем, проскочивший из угла в угол.

— Вот он! — Игорь повернулся, но за кроватями не было ни души. — Стоп… куда он мог деться? Он же был тут…

— Тема! — воскликнула Оля из коридора.

Игорь подбежал к соседней спальне и успел заметить мелькнувшую в зеркале фигуру. Неужели здесь есть тайный проход, связывающий помещения?

В следующей спальне заскрипели половицы. Оля перебегала от дверного проема к дверному проему, а брат бежал параллельно. Но не в комнатах, а в зеркалах. Из одного в другое, насквозь, через миры.

— Это… бред… — Игорь схватился за голову. — Это все неправильно!

Они уперлись в тупик. Пустая комната, на каждой койке кучка остриженных детских волос. Черные, светлые, каштановые, рыжие…

— Я знаю, где он, — сказала Оля твердо.

И подумала, слетая по ступенькам: «Ты не заберешь моего брата, тварь».

* * *

Алиса покрутила ручку магнитолы. Динамики пошипели, из-за статических помех с трудом прорвался голос ведущего новостей:

— …и возвращаемся к резонансному событию, которое потрясло общество. В предыдущих выпусках мы рассказывали о двух таинственных смертях — погибшие, София Карбышева и Кирилл Юрков, были учащимися престижной загородной школы. Нам стало известно о новой трагедии, произошедшей на территории интерната. Семнадцатилетняя Алиса Талалаева сдохла как собака в салоне автомобиля.

Алиса подскочила на сиденье. Ее бросило в жар.

Ведущий буднично зачитывал:

— Нергал и владычица мертвых Эрешкингаль сожрали душу этой тупой суки. «Странно, что у нее была душа», — прокомментировала мать Талалаевой.

Алиса вырубила магнитолу. В автомобиле воцарилась тишина, прерываемая лишь стуком крови в ушах. Затравленный взор скользнул по двору. В тумане копошились бесформенные гадкие силуэты. Фонарь справа потух. Та же участь постигла его соплеменника у парадного входа.

«Мне померещилось. — Алиса безуспешно хваталась за спасательный круг рационализма, но шла ко дну. — Слуховая галлюцинация, я надышалась ядовитыми испарениями и брежу…»

Погасло еще три фонаря. За двумя оставшимися огоньками дом набычился, как изготовившийся атаковать зверь. Алиса едва различала разметку на асфальте. Мгла маскировала лазутчиков, роящихся вокруг машины. Телефон разряжался и жалобно пищал: это интернат высасывал энергию из аккумулятора. А что ему стоит высосать из хрупкого тела жизнь?

Алиса сжала в кулаке перламутровую рукоять. Лезвие выскочило, заблестело, придавая уверенности. Она внимательно всматривалась в сизые клубы, в вырисовывающиеся сосновые мачты, в размытый фонтан. Пока изучала лес, предпоследний фонарь выключился. Тьма наползла, проголодавшаяся и жуткая.

— Не тронь меня, — процедила Алиса. — Не на ту нарвалась.

Ей ответил щелчок ножниц возле затылка. Она искала врага снаружи, а он давно был внутри. Ноготь скользнул по основанию шеи. В зеркале отразились черные скважины голодных глазищ.

Алиса издала боевой рык и ударила лезвием вслепую. Сталь не встретила преграды. Крутнувшись волчком на сиденье, Алиса рассекла воздух ножом. В салоне не было чудовищ или призраков. Однако зеркало заднего вида услужливо отразило кого-то высокого и худого, прошедшего за машиной.

Алиса постаралась слиться с кожаной спинкой кресла. Пульс зашкаливал, переполнился мочевой пузырь. В боковом зеркале возникла точка, она увеличивалась — человек… если это человек, а не демон… шел к ней по парковке, подволакивая ноги. Точно зомби из фильмов, но те фильмы были частью нормального мира, навсегда утраченного Алисой.

Она провела по лицу дрожащей взмокшей пятерней. Между пальцев застряли остриженные волосы. Они кололи шею, как после похода в парикмахерскую. Боковое зеркало отражало лишь пустоту цвета плесени. Зато прямо по курсу, за лобовым стеклом, маячила костлявая фигура. Высоко поднятые острые плечи, юбка в асфальт, щупальца, торчащие по сторонам, как оленьи рога.

Пиковая Дама смотрела на жертву сквозь запотевшее стекло.

Трясущаяся Алиса нашарила прикрепленный к рулевому колесу рычаг и повернула ручку. Фары послушно зажглись, снопы света ударили в фигуру — и вся ее сюрреалистичная жуть пропала вместе со щупальцами. На парковке стоял Игорь Сергеевич собственной персоной.

— Боже, я чуть не обмочилась!

Игорь подошел спешно, открыл водительскую дверцу. Со двора потянуло болотной вонью, трупным смрадом. Как-то Алиса с друзьями отправилась на пикник, они умудрились разбить лагерь возле дохлой и полусгнившей овцы. Когда ветер подул в сторону палаток, они поняли, что облажались…

Дохлым зверем пах школьный двор.

Игорь тут же захлопнул и заблокировал дверь. Вытер вспотевший лоб.

— Тут происходит какая-то дичь, — сказала Алиса.

— Да, я знаю. Древняя магия, черт ее дери.

— А где остальные? Женя побежал за вами.

— Они найдутся, — утешил Игорь, снимая через голову свитер. — Тут сам черт ногу сломит. — Он подвигал стопой, и кость громко хрустнула, будто действительно сломалась. — Ты знаешь, что делали жители Месопотамии, чтобы защититься от слуг Нергала?

— Что? — Алиса, успокоившаяся было, удивленно смотрела на голый безволосый торс учителя. Разве не эту сцену представляла она весь сентябрь? Крутила в голове, касаясь себя…

— Происками преисподней считались лихорадка, чума, массовая гибель скота и прочие бедствия. Они отождествлялись с демонами Нергала, с его слугами. Чтобы ублажить богов, шумеры приносили жертвы и занимались ритуальным сексом. У тебя когда-нибудь был ритуальный секс, Алиса?

— Ритуального… не было…

Она стушевалась, наблюдая, как мужская ладонь ложится на бедро, елозит по штанине и мнет ткань в промежности.

— Это все — фольклорные мотивы, Алиса. — Игорь склонился, нежно целуя ее плечи. На коже выступили мурашки. — Мертвая и живая вода, запрет на пищу подземного царства, поиски брата в нижнем мире и секс, имитирующий шестидневное соитие Нергала и его ледяной супруги Эрешкингаль.

— Шестидневное? — переспросила Алиса. Поцелуи были не то чтобы неприятными, но она бы предпочла целоваться в более удобном месте, и чтобы Игорь выделял поменьше слюны.

— Ты крепкая девочка. — Учитель расстегнул молнию на ее куртке и задрал балахон. Алиса почувствовала себя незащищенной. В фантазиях все было иначе. — А я — куда искуснее Нергала. Однажды мне отдали сотню отборных финикийских девиц.

— Щекотно. — Она хотела отстраниться, но мужчина притянул ее к себе, широко разевая рот. Соски Алисы затвердели, но не от возбуждения, а от холода, который источало тело любовника. Игорь будто бредил, никак не удавалось уловить ход его мыслей:

— А потом нас забыли. Нам не поклоняются больше. Иногда в море девушки подспудно чувствуют наше присутствие. Когда мы выходим из Апзу, подземного океана. Энки, владыка недр, мать соленой воды Тиамат и я… Девушки становятся мокрыми, понимаешь? Мокрое в мокром…

— Мне неуютно… — сказала Алиса.

Игорь проигнорировал ее слова, завозился с ширинкой. Подушечки его пальцев были жесткими и заскорузлыми. Проникнув под кружева, они больно ущипнули.

— Перестаньте! — неуверенно сопротивлялась Алиса.

Представила, краснея, что Женя, Оля и Олин брат застанут их за этим безобразным, лишенным нежности и тепла занятием.

— Они сейчас придут!

— Они уже здесь, — проговорил Игорь, стаскивая джинсы к коленям.

Его половой орган не имел ничего общего с тем, что Алиса тысячу раз видела в порнофильмах, и однажды — вживую. Это была спеченная воедино шишковатая масса, поросшая кариозными зубами. Из уретры торчало узкое лезвие ножа. Алиса узнала гравировку: «Che la mia ferita sia mortale». «Пусть все твои раны будут смертельными».

— Кто ты такой? — завопила Алиса.

Увенчанный лезвием член нацелился в ее голый живот, в сморщенный пупок. У ног завибрировал телефон. Мама вспомнила-таки о своей блудной дочурке.

Лицо существа наплывало, меняло облик, словно линяло. Это было серое рыло рыбака, сошедшего с мозаичного панно. В глазницах и в бороде копошились крошечные крабы. В широком провале рта желтели зазубренные пластины. Рыбак, Оанесс, пах, как тонны протухлой рыбы.

— Я выторговал тебя, — пролаяло чудовище, — нас много там, в темноте. Сумасшедшая ведьма подарила мне твою душу.

Пластины клацнули, слизкая слюна оросила истошно кричащую Алису. Из зашуршавшей магнитолы Фрэнк Синатра бархатистым голосом запел о любви.

Последний фонарь погас во дворе — и мрак проглотил парковку.

20

Оля сбежала по ступенькам, не переставая окликать брата. Игорь Сергеевич мчался следом. Луч фонарика заметался, сбивая с оскаленных кукол тени, как пепел с сигарет. Учитель подергал шнур удлинителя, нашел выключатель. Зажглись лампы, которыми завхоз и Патрушева снабдили подземелье для прибывших криминалистов. Свет затопил подземелье, но тьма не покинула подвал, а на время переместилась за рухлядь, за сломанное пианино и этажерки.

Языческие маски издевательски кривили свои пасти.

Оля решительно пошла по проходу, и сталагмиты из книг тотчас повалились, засыпая влажными страницами тропу. Тень, как от крышки гроба, накрыла идущих. Гардероб справа опасно накренился.

— Оля! — воскликнул Игорь Сергеевич. — Назад!

Она отпрыгнула, а тяжеленный шкаф рухнул, разлетевшись на части. Крысы кишели в его полусгнивших деревянных внутренностях. Механическая лошадка энергично закивала головой, похожей на морду рыбы-молота.

— Тема! — закричала Оля. — Мы здесь!

По стенам струилась вода, гравюры и страницы гримуаров плавали в лужах. Деревянный манекен протянул к визитерам шарнирную руку, будто пытался схватить. В медной ванне булькала пахнущая тухлятиной жижа, манекен сидел в ней по пояс. Куда-то подевалась его вуаль. В углубления, имитирующие глаза, неизвестный шутник вставил кусочки сверкающей слюды, а манекеньи губы жирно намазал красным.

Оля старалась не замечать голодные и злобные личины коренных обитателей подвала. Она уперто продиралась сквозь этот аттракцион викторианских ужасов. Игорь Сергеевич не отставал.

— Вот он!

Артем стоял у бортика крестообразного бассейна, лицом к пирамиде — к алтарю, к вратам меж мирами. Только сейчас Оля заметила, что ростовое зеркало чуть наклонено вперед и крест четко заполняет прямоугольник, от края до края, по вертикали и горизонтали. Купель наполнилась водой, которая отражала зеркало, множа картинки одну в другой, образовывая пугающий черный туннель, анфиладу комнат.

— Темка, мы не уедем без тебя. Ты не можешь тут оставаться.

— Отстань, — процедил брат не оборачиваясь, выкручивая конечности морячку. — Ты плохая! Ты служишь старику с крюком!

— Я не понимаю, о чем ты, но…

Игорь смотрел ошеломленно на ванну. Манекен, мгновение назад сидевший в жиже, теперь выпрямился и перекинул грязную ногу на пол.

Это противоречило всему, что Игорь знал о Вселенной. Он чувствовал тогда, в тумане, на баскетбольной площадке, присутствие чего-то неправильного, нематериального, какой-то едва уловимый сбой в системе. Но сейчас этот сбой явился не таясь.

В юности Игорь увлекался мистикой, запоем читал о сверхъестественных явлениях, силясь разгадать — безрезультатно — секреты Бермудского треугольника, перевала Дятлова, Зоны 51. Но группа Дятлова погибла на горе Холатчахль, Бермудский треугольник находился в Саргассовом море, а Зона 51 — база Эдвардса — в США, штат Невада. Далеко от Игоря. И в то же время — вдуматься лишь! — Игорь, читавший о страшных и странных происшествиях, мог просто отложить книгу, найти свечу и мамину помаду, выйти в ванную и нарисовать на зеркале дверцы с лесенкой. Повторить трижды особенные слова и узнать на практике, что за пределами восприятия обитают чудовища, которые ненавидят нас.

«Это все правда», — вспыхнуло в голове неоновыми буквами.

Манекен бросился вперед и вцепился в плечи Игоря деревянными лапами.

Входная дверь захлопнулась так, что по полотну пробежала косая трещина. Мебель завибрировала, книги воспарили над лужами. В бассейне забурлила вода.

Игорь смотрел в слюдяные глаза ожившей куклы. Домбра с расщепленным грифом пролетела в метре от него и разбилась о стену. Маски шлепались на каменный пол. Бог преисподней, бог детоубийц ухмылялся с пузырящейся закопченной фрески.

«Смертный, ты не смеешь мешать нам! У нас здесь карнавал, а вы не приглашены!»

Игорь ударил что было сил, впечатал ботинок в гладкое туловище манекена. Недаром в детстве его так пугали деревянные солдаты Урфина Джюса, особенно генерал Лан Пирот. Пугали даже тогда, когда жители Изумрудного города вырезали на мордах дуболомов улыбки, а генерал переквалифицировался в учителя танцев. Маленький Игорек не доверял вставшим на путь исправления ожившим болванкам.

Он ударил снова. Внутри манекена что-то хрустнуло, правый глаз выпал из глазницы. Кукла сложилась пополам и упала в лужу. Игорь отклонился — толстая книга, машущая страницами, как крыльями — летучая мышь, просвистела у виска.

Игорь повернулся к пирамиде. Пиковая Дама стояла на постаменте. Подол ее драного платья развевался, в зазеркалье дул неистовый ураган и сверкали вспышки молний. Тощие руки оглаживали воздух, словно играли на струнах невидимой арфы. Игорь поразился, какие длинные пальцы у ведьмы: в каждом пять-шесть фаланг. Некогда разорванная лошадьми, мертвая тварь была заново скреплена задубевшими от крови веревками. Канаты обмотали ее серую плоть, собрали воедино, как доктор Франкенштейн свое детище.

Рот графини был оплывшей дырой в лаве. Глаза — парой неровных скважин, в которых тлели раскаленные добела угли. Позади извивались, трогая раму, дымные щупальца.

Оля тоже увидела этот кошмар на ступенчатой пирамиде. Она обняла остолбеневшего брата, чувствуя ладонью учащенный бой сердца в груди.

«Я не отдам его тебе!» — мысленно сказала Оля.

— Договор с демоном! — крикнул Игорь Сергеевич. Страницы, испещренные черными буковками, липли к его лицу, норовили забраться в рот влажным кляпом. — Нужно расторгнуть договор! Иначе она вас не отпустит!

Дом трясся от фундамента до печных труб. Куски черепицы падали с кровли, разбивались об асфальт. Где-то лопнуло стекло. Картина, изображавшая косарей, свалилась на паркет. Камин чихнул облаком золы, будто по дымоходу лез Санта-Клаус.

— Артем! — прошептала Оля. — Откажись от желания! Пожалуйста!

Брат словно не слышал. Он смотрел в зеркало, и радость узнавания озаряла чумазое личико.

— Мамочка!

— Да, сыночек. Я вернулась. Я пришла за тобой.

Мама, красивая, молодая, в подвенечном платье, как на фотографии, где она выходила замуж за Олиного отца, шагнула вниз по ступенькам. Артем хотел побежать навстречу, но злая сестра крепко держала. Сестра сговорилась с тем ужасным старикашкой, что сжег в крематории маму. Может, он заколдовал ее…

— Малыш, они мешают мне войти! — лицо мамы исказила боль.

— Вы мешаете мамочке! — вскрикнул Артем, отбиваясь.

— Ты должен отказаться от желания! — твердила Оля.

Вещи летали по подвалу, будто шары в руках жонглера. Кровать распалась, металлическая ножка прошила насквозь матрас. Тело Игоря покрывали синяки от ударов взбунтовавшейся посудой, оловянными ложками и глиняными горшками. Щелкала челюстью шахматная доска. Гремели ведра. Куклы пикировали парашютистами.

— Она тебя обманывает, — воскликнула Оля. — Посмотри же!

Оля оглянулась на постамент, но там не было Пиковой Дамы.

Потому что Пиковая Дама стояла в полуметре от Оли. Согнулась в поясе и таращилась бездонными колодцами глазищ. Серая рука полетела вперед и схватила Олю за горло. Будто ветки сухого дерева оплели шею. Тварь рывком подняла добычу над полом.

«Какая же она высокая», — подумал Игорь, леденея.

Демону приходилось пригибаться, чтобы не задевать лысой макушкой волглый свод подземелья. Олины ноги болтались в воздухе, она тщетно пыталась отцепить от себя шишковатые персты. Нестриженые ногти впились в кожу. Кислород с трудом проникал в легкие. Перед выпученными глазами маячила уродливая морда чудовища и плясали предобморочные черточки и точки. Несколько сохранившихся неопрятных прядей приклеились к серому морщинистому скальпу графини, как крысиные хвосты. Глубоко в кольчатой пасти трепетал язычок.

— Это не мама! — прохрипела Оля, теряя силы.

Игорь пошарил взглядом по полу, выудил из кучи мусора бронзовый подсвечник, сжал, как дубинку, и бросился мимо Пиковой Дамы и обвисшей в ее лапах Оли. Вскарабкался по лестнице, помогая себе свободной рукой.

В зеркале стоял широкоплечий юноша. Он был одет в синий полосатый костюм, он пошатывался как тростник на ветру и улыбался благостно и пьяно.

— Вы же отведете меня домой, Игорь Сергеевич? Не дадите в обиду?

Игорь узнал парнишку. Его звали Юра. Юра Сотников. Это случилось три года назад, и это повторялось множество раз в ночных кошмарах. Выпускной вечер… вчерашние школьники, завтрашние студенты вузов, бесшабашно празднуют в ночном клубе окончание учебы. Классный руководитель тоже приглашен. Он пьет за барной стойкой украдкой, шот за шотом. Юра — прилежный хорошист, старательный, но рассеянный мальчик, впервые перебрал коктейлей и захмелел. Игорь провожал его домой, благо совсем близко к клубу, вел под руку, а Юра говорил заплетающимся языком, что влюблен в одну прекрасную девочку и счастлив. Игорь, к своему стыду, тоже был под хмельком. В те дни он частенько налегал на выпивку: последствия тяжелого развода… И когда группа парней вышла из подворотни, когда они сказали, что Сотников — их друг, — учитель, который был обязан привести пьяного мальчика домой и отдать родителям, с облегчением перепоручил заботу о нем незнакомцам.

Они не были друзьями Юры. О нет. Среди них присутствовал бывший парень Юриной девушки, боксер. Как только учитель удалился, боксер и компания принялись избивать выпускника толпой. Они не собирались его убивать, но Юра упал и ударился затылком о бордюр. Он умер мгновенно.

На похоронах мать спросила Игоря, почему он не защитил ее сына? Учитель не знал, что ответить женщине. И, стоя на пирамиде, он не нашел слов для мертвого Юры.

— Не отдавайте меня им, — попросил мальчик.

— Это не ты! — простонал Игорь.

Напиваясь вдрызг, он видел иногда Сотникова в зеркалах, но тот фантом порождали вина и вино, сладкая парочка.

— Не отрекайтесь от меня…

— Это ложь! — Игорь замахнулся подсвечником.

Пиковая Дама лишь слегка двинула плечом. Игоря швырнуло на зеркало. По амальгаме побежали круги: силуэт Юры Сотникова растаял в зыби. Бровь Игоря лопнула, хлынула кровь. Второй удар взорвал в черепе праздничный фейерверк. Учитель покатился по ступенькам, стуча о камень головой.

— Мамочка…

Черные каверны глазищ посмотрели вниз. Артем подошел и прижался щекой к костлявому бедру, драпированному дырявым подолом платья. Он нащупал ладонь Пиковой Дамы, стиснул ее пальцы.

— Мамочка, не сердись, пожалуйста. Ты делаешь Оле больно.

Бугры плоти, где должны были находиться брови, шевельнулись. Пиковая Дама помедлила и выпустила захлебывающуюся кашлем Олю. Шелохнула мизинцем — ржавый остов металлической кровати кувыркнулся в воздухе и накрыл собой девушку. Ножки звякнули об пол справа и слева от головы. Решетка надавила на грудь, не позволяя подняться.

— Пойдем уже, — сказал Артем, убедившись, что сестра цела.

Мама взяла его за руку и повела в воду. Они входили в купель под вой ветра, раскидывающего страницы, словно осеннюю листву, под далекую мелодию колыбельной, которая заставляла думать о

(маленьких детских гробах, приколоченных к древнему дубу на окраине миров)

о

(малых богах в тайге, которым поклоняются безногие старухи)

о

(соломенных чучелах в подвале брошенных изб, вороне в гнезде из волос и ногтей)

о странных вещах.

Мама с Артемом уходили в воду. Шаг, второй, третий. Мама положила ладонь на темечко мальчика и надавила несильно. Он догадался, чего она хочет.

«Купайся, грязнуля».

Маленький Тема в горячей ванне водит игрушечным парусником по пышной пене. Кораблик бороздит туман…

— Нет! — заорала истошно Оля, борясь с кроватью.

Артем нырнул в купель. Оля видела сквозь решетку и паутину, как долговязое деформированное чудище держит ее брата, не позволяя всплыть. Пузырьки скользили по воде, истлевший шлейф черного платья опутал Артема.

Пригвожденная к полу, Оля могла лишь беспомощно плакать.

Из воды Артем любовался нечетким маминым лицом. Он будет послушным мальчиком, он больше не позволит старику с крюком кремировать его маму. Артем улыбнулся и вдохнул полной грудью, впуская в легкие воду, а в черепную коробку — кромешную тьму.

Оля сбросила с себя кровать, вскочила на ноги…

Лампы озаряли крест, серебрили воду. Куклы хохотали беззвучно, крысы пищали вокруг. Артем плавал лицом вверх, безмятежный и чистый как ангел. Одежка вздулась под мышками и на животе. Пиковое чудище исчезло, забрав то, что ему причиталось. Душу невинного ребенка.

Рыдая, Оля вошла в купель. Подняла брата — он оказался удивительно легким. Буря стихала, как и колыбельная, страницы плавно оседали в лужах. Скрипела, кивая тупой башкой, механическая лошадь.

Перекинув брата через бортик, Оля давила ему на грудь, как учили в школе, делала непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Игорь Сергеевич, возможно убитый, лежал у подножия каменной пирамиды. Артем не оживал.

— Темка… как же так?

Слезы капали на бледное лицо мертвого мальчика.

Мальчика, который улыбнулся ей когда-то из колыбельки, и она улыбнулась в ответ, смиряясь кое-как с новой ролью, проговаривая про себя волшебные, ответственные слова: «Старшая сестра».

Сквозь собственные всхлипы Оля услышала шорох в дверном проеме над постаментом, обернулась резко. Артем и Пиковая Дама, взявшись за руки, удалялись вглубь зеркального коридора. Теперь на Артеме был костюмчик моряка, но она точно узнала его походку. Ведьма уводила брата в зазеркалье, в свой настоящий дом.

— Верни мне его! — заорала Оля. — Чертова тварь, уродка, убийца! Верни мне его немедленно!

Оттолкнувшись, Оля побежала к постаменту, перепрыгнула через бездыханное тело Игоря Сергеевича, схватила на ходу подсвечник. Она споткнулась о верхнюю ступеньку, упала, в кровь разбив колени, но сразу поднялась. Зеркало было просто зеркалом, старым, тусклым, испещренным сколами и мушками. Исчезли женщина в черном и маленький морячок. Зеленая муха проползла по отраженному лицу Оли, расправила крылышки, вспорхнула и скрылась в недрах амальгамы.

Шумерские боги ожидали ее дальнейших действий, точно зрители в кинотеатре.

Оля закричала от горя и отчаяния, отвела назад кулак с подсвечником, готовая превратить треклятое зеркало в кучу осколков. Кто-то взял ее за запястье крепко и уверенно. Оля шмыгнула носом. На ступеньках стоял Женя, и выглядел он неважнецки. Волосы слиплись от крови, под глазами набухли мешки.

— Не надо.

— Ты… ты где был? Она утопила Артема. Эта сука… утопила его и забрала… туда.

— Я видел, — буркнул Женя, забирая у Оли подсвечник. Пять минут назад он очнулся на полу в комнате малышей, в восточном крыле. Он помнил приснившуюся больницу, облезлую палату и разлагающуюся бабушку, вернее тварь, которая прикидывалась его бабушкой. Помнил, словно все случилось наяву. В какой-то степени так и было.

Это не сон, это проделки тьмы, и, вероятно, бабушка действительно мертва… совсем, навсегда. Потому что тьма не привязана к поместью — она везде, где есть зеркала. В Казани, в Токио, в Будапеште, буквально везде. Не сбежать от нее… И Женя сразу догадался, куда тьма заманила Артема.

— Игорь Сергеевич говорил, это лестница, ведущая в ад, — он показал на рисунок. — Так вот, Игорь Сергеевич ошибся. Потеряв сознание, я попал не в ад, а в зазеркалье. Туда отвел меня этот монстр. Продемонстрировать, что случилось с моей бабушкой.

— Выходит, и Артем там.

За поваленными шкафами и опрокинутыми кроватями шебаршили крысы. Зеркало отражало скопление теней.

— Обряд перехода души, — прошептала Оля, оглядывая фреску. Она до крови искусала губы, ногти вонзились в ладони. — Помнишь историю про шумерских жрецов, которые обпивались настойкой и впадали в летаргический сон?

— Да… Но у нас нет такой настойки. А если бы и была…

— Это вход. — Оля ткнула пальцем в амальгаму. — Я пойду за Артемом.

— Как? — изумился Женя.

Олины глаза блеснули в свете ламп.

— Ты поможешь мне умереть.

* * *

Игорь Сергеевич дышал, но не реагировал ни на встряску, ни на пощечины. Словно и его душу чудовище прихватило в свой серый мир. Оставив безрезультатные попытки растормошить учителя, Оля подошла к бассейну. Встала на колени у края купели, окунула руку. В другой руке она сжимала телефон, скролила судорожно ленту.

«Интернет, — подумал Женя, хлопая ресницами. — Интернет в смартфоне — и демоны, крадущие детей. Добро пожаловать в реальность…»

Ныряя за Артемом, Оля и не заметила, насколько холодная в купели вода. Братик в мокрой одежде лежал рядом. Не уследила. Не защитила от происков зла. Мама, прости, я постараюсь все переделать.

Оля запретила себе плакать. Прочла из статьи:

— Человек теряет сознание между тридцатью и ста восьмьюдесятью секундами без кислорода. Через минуту мозговые клетки начинают умирать. Пять минут — смерть становится неизбежной. Есть исключения, тренировочные процедуры. Рекорд задержки дыхания — двадцать две минуты.

— Что это дает? — недоумевал Женя.

— А то, что мозг живет без кислорода минуты четыре. Но в холоде — дольше. Семь-восемь.

Оля посмотрела на брата, подпитываясь решимостью. Разулась, сняла носки. Посчитала до десяти, жестом прервала увещевания Жени.

— Умеешь искусственное дыхание делать?

— Да…

— Разбуди меня поцелуем. — Она сумела улыбнуться, но улыбка была горше полыни.

— Оль, мы не знаем…

— Семь минут. Откачай меня через семь минут. Я успею.

— Ох ты ж блин…

В подвале и в отзеркаленном мире Оля смело спрыгнула на замшелое дно бассейна. Битая плитка колола босые пятки. Кулон раскачивался под кофтой, щекотал кожу серебряными крыльями.

Женя включил на телефоне таймер. Его руки дрожали, по лбу обильно тек пот.

— Надави, чтобы я не всплыла, — клацая зубами, сказала Оля.

И, как учила когда-то давно мама, легла на воду, лицом вниз. Она представила берег Черного моря, теплые волны, песочный пляж. Мама смеется, резвясь на отмели, переругиваются чайки, терзая пакет с недоеденными креветками.

В пионерском лагере, когда восьмилетняя Оля впервые услышала про Пиковую Даму, она подумала: «Если решусь, попрошу быть единственным ребенком в семье. Не нужен мне никакой брат!» То желание она так и не произнесла, ритуал не был проведен. Но вдруг в одном из измерений, в одной из вероятностей, Оля накликала беду, просто представив смерть Артема?

Оля открыла глаза, всматриваясь во мрак. Ощутила Женины ладони на лопатках. Он толкал ее вниз. В ушах, в голове гудело. Тьма полыхнула белым. Словно папарацци защелкали фотоаппаратами, а она была главной звездой.

Чик. Чик. Чик.

Вспыхивало в черепе, за расширившимися до предела глазами. Конечности онемели, сводило судорогой икры. Сколько времени прошло? Почему она не теряет сознание? Смерть, где ты?

Грудь, казалось, вот-вот взорвется, выломаются ребра. Пытка была сильнее воли.

Она нащупала ботик, пошлепала слабо пальцами, требуя, чтобы Женя отпустил ее. Давление тут же прекратилось, Оля вынырнула, жадно глотая кислород, протирая костяшками глаза.

— Прости. Прости, черт подери, я не могу! Больше не могу!

Она посмотрела по сторонам. Женя исчез. Оля…

* * *

…Оля обмякла в купели, и Женя хотел помолиться богу, но, зыркнув на фреску, вспомнил, какие именно божества обитают за гранью миров. Он стиснул зубы и сказал, что свернет шею хоть Нергалу, хоть Аиду, если они позволят Оле умереть.

Пять сорок, — показывал таймер.

Оля…

* * *

…Оля медленно вышла из бассейна, из черной, как нефть, воды. Ручейки стекали по телу и одежде, но холодно почему-то не было. Вместе с Женей пропал и весь хлам. Подвал вычистили: ни кукол, ни манекенов, ни паутины в углах, ни ламп. Пламя свечей озаряло голые стены. Сотни огарков, натыканных там и тут, лавовые натеки воска…

— Получилось, — прошептала Оля. — У нас получилось! Я перенеслась!

В дверном проеме над постаментом горело электричество. Пораженная, Оля увидела в зеркале захламленное подземелье, саму себя, плавающую в купели лицом вниз, и перепуганного Женю, уставившегося на таймер.

— Эй! — окликнула она.

Женя не слышал, отделенный стеклом и стеной, пролегающей меж измерениями. Он сказал раскатисто:

— Пять двадцать.

Замедленная речь, как на зажеванной пленке. Там время шло по-другому.

Таймер вел обратный отсчет.

Оля отклеила от пола длинную и толстую свечу и поспешила к выходу из подвала. Вспомнила шикарно иллюстрированную книгу Льюиса Кэрролла, которую подарила ей мама на десятый день рождения. Нынче она, как сказочная Алиса, путешествовала по зазеркалью, но зазеркалье было тоскливым и пустым, вымороженным местом, так похожим на особняк детоубийцы.

Строительный мусор пропал из северного крыла. В этой вселенной за окнами было черно, как за иллюминаторами космического корабля. По стенам сочилась вода, с потолка капало. Босые пятки ступали по скрипучему паркету.

Оля выставила перед собой свечу и вышла в холл.

Перед ней стоял человек. Она видела только спину в спортивной кофте, эмблему олимпийских игр, но безошибочно узнала и прическу, и широкие плечи.

— Кирилл?

Парень не шелохнулся. Свеча подрагивала, по тыльной стороне ладони тек, застывая, горячий воск, капал на половицы. Оля поскрипела в обход, притиснувшись к стене, боясь, что мираж превратится из статного парня в костлявую брызгающую слюной ведьму.

Сперва ей показалось, что Кирилл отпустил бороду и борода покрыла все лицо, включая нос, лоб и глаза. Но приблизив свечу, Оля сообразила, что у Кирилла нет лица, что это второй затылок. Кисти и ушные хрящи были двойными, как если бы Кирилл наполовину погрузился в жидкое зеркало и сложился в единое целое с отраженной частью себя. На второй спине дублировались олимпийские кольца.

«Как же он дышит?» — ужаснулась Оля.

Перевертыш слегка подергивался, и Оля заприметила серую пульсирующую кишку, пуповину, которая начиналась в темечке переиначенного Кирилла и уходила в картину на стене… нет, наоборот. Начиналась в холсте с арлекином.

Правда, и арлекин нынче был иным. Он выглядел как обрамленное рамой насекомое вроде сфотографированного в режиме макросъемки клопа. У клопа был хоботок, и именно он вылезал наружу, питаясь мальчиком о двух спинах. От удовольствия мерзкая тварь закатила глазки, а Оля двинулась дальше по коридору, унося с собой слабенький кокон света. Тьма смыкалась позади, дом скрипел суставами и плакал. В обитаемой черноте за окнами вспорхнуло какое-то абсурдное существо. Птица или крылатый ящер, ожившее оригами из осколков стекла. Острый треугольный клюв клацал, будто ножницы. Это чудище напоминало спецэффекты, созданные на заре компьютерной графики, персонажа фантастического фильма из девяностых. Возможно, оно питалось теми, кто пробовал покинуть особняк.

Птица скрылась за границей оконной рамы. Но дом не уставал демонстрировать чудеса. Полноватая девушка в атласном халате пробежала из восточного крыла к лестнице. Взлетела по ступенькам, оставляя в воздухе дробящиеся очертания самой себя — как в комиксе или на заезженной видеокассете.

Оля бросилась за Соней, но не успела догнать. Девушка растворилась во мраке. Панно так же опустело, и Оля поняла, кто сопит и топает в недрах здания. Коварный океанский бог, ищущий особую рыбу, похотливый Оанесс-Дагон.

В коридоре горели газовые рожки. По бокам стояли детские кроватки, притрушенные палой листвой и обрезками волос. В одну из подушек кто-то вонзил в припадке ярости ржавые портняжные ножницы.

Оля прошла мимо медной ванны на львиных ножках. Обернулась, хотя точно знала, что этого делать нельзя. На кроватях сидели детишки. Неподвижные восковые куклы в засаленных ветхих пижамах. Глаза словно нарисовали на веках карандашами. Среди детворы выделялась фигура крупнее. Девочка в джинсах и кожаной куртке лежала на койке, спиной к Оле.

— Алиса, это ты?

Оля приготовилась увидеть второй затылок, вторую спину. Она потрогала Алису за плечо, и соседка оглянулась так резко, что позвоночник захрустел. Лицо Алисы было разрезано вдоль и поперек, изощренный садист удалил ей пирсинг, губы и веки. Длинные белые зубы щелкали в измученном рту. Глаза выпучились, обрамленные кровоточащими ранами.

— Шесть дней, — просипела Алиса. — Он имел меня шесть дней на дне подземного океана, в иле, в китовом дерьме.

Изо рта выпала полуметровая полосатая зубатка, живая рыба, и забила хвостом на подушке.

— Он и сейчас во мне! — прошептала Алиса, широко раздвигая бедра.

— Это не ты! — воскликнула отчаянно Оля. — Вы все — мираж!

Десятки рук вцепились в ее волосы, в одежду, схватили за плечи. Алиса засмеялась каркающе, задергала энергично тазом. Дети тащили Олю, щипали и дергали за косы.

— Ты моя мама? Забери меня! Забери!

— Тимка в деревне уже, он помощь позовет!

— Меня усынови, меня!

Оля отпихнула бритого мальчонку, пнула ногой девочку с катарактой. Падая, они рассыпались, как мешки с осенним гербарием внутри. Из прорех сыпались оранжевые листья. Сквозняк растаскивал детей на шуршащие части. Алиса смеялась, выплескивая сгустки черной крови, блюя трепыхающейся рыбой, лихорадочно дергалась на простынях.

Оля поковыляла прочь, едва не воя от страха. Чудом она удержала в пальцах свечу, чудом огонек не погас.

«Если я умру, — подумала Оля, — если Женя не реанимирует меня, я останусь навеки в этом царстве безумия, живых мертвецов, зубаток и марионеток».

* * *

— Четыре минуты, — сказал Женя. Зачерпнул воду из купели, умыл лицо.

Он вспомнил больницу из зазеркалья, разлагающуюся старуху, напомаженную, как стриптизерша. Она парила над койкой, хохоча и раздирая халат, плесневелую кожу и зеленые от гнили кишки.

— Поцелуй меня, внучек! — рычала она. — Ты уже взрослый, почему ты ни разу не целовался?

Неужели Оля сейчас там, в разрушенной больнице? Или для нее Пиковая Дама приготовила что-то особенное, что-то очень личное? Индивидуальный ад…

В глубине подземелья зашуршало — Женя обернулся. На ступеньках пирамиды восседала Алиса. Красивая, улыбающаяся, в кожаной куртке, накинутой на голое тело, и в черных стрингах. Осоловевший Женя видел нежно-розовые ареолы сосков, ложбинку между пышными грудями, пупок с колечком пирсинга.

— Ты… почему не в машине?

— Там скучно, — сказала Алиса. — Мертвецам всегда скучно, нас нужно развлекать.

— Но ты не мертва… — возразил он неуверенно.

— Да ладно! — хмыкнула Алиса. — Любой бы умер, если бы в него засунули нож.

К Алисе подбирались крысы, обнюхивали ее руки и белоснежные бедра, мели хвостами.

— Времени мало. Моя душа в океане, ведьма подарила меня сраному шумерскому божеству. Но она попросила кое-что тебе передать.

— Передать? — Женя подумал, что, наверное, спит. Переохладился в купели и вырубился.

Алиса погладила расхрабрившуюся крысу по слипшейся шерстке.

— Ты можешь меня вернуть. Отвоевать у Оанесса. И Кирилла вернуть, и, главное, бабушку. И я знаю, что у тебя получится.

— Но как?

Алиса откинулась на ступеньки томно, полы куртки разъехались, качнулась высокая совершенная грудь.

— Просто смотри на меня. Смотри и ничего не делай. Тебе понравится.

* * *

За дверью в конце коридора не было ни стен, ни потолка, ни пола, ни собственно комнаты. И дверь пропала, когда Оля перешагнула условный порог. Она не понимала, на чем стоит и куда смотрит, где здесь горизонталь, а где вертикаль. Как-то она видела на «Ютубе» передачу про самую черную краску в мире. Не просто краска, а массивы углеродных нанотрубок! Предметы, покрытые такой субстанцией, теряли объем, казались двумерными: просто дыры в пространстве.

Помещение, в котором она очутилась, будто залили ультрачерным акрилом. Алиса сделала неуверенный шаг по плоскости, босыми пятками почувствовала шершавый бетон. В двадцати метрах от нее вспыхнули фары. Синий автомобиль словно болтался в невесомости. Субмарина на дне кошмарного океана. Аквариум с подсветкой. Транспорт лилипутов в гараже Гулливера.

Каким-то образом в поместье — если это еще было поместье — оказался «ауди» Красновых, и живая мама сидела за рулем, а позади сидел, обнимая морячка, живой Артем.

— Темка! — закричала Оля, кидаясь вперед.

* * *

— Темка! — закричал ужасный старик в клетчатой рубашке. Он брел к машине, размахивая зазубренным крюком. Поставил свечу на капот — этой свечой он, наверное, кремировал людей.

— Мамочка, помоги! — всхлипнул, ежась, Артем.

Мама сказала, сжимая рулевое колесо:

— Отрекись от него. Не позволяй ему снова нас разлучить.

Крюк в запекшейся крови стукнулся о стекло. Старик распахнул дверцы рывком и сунул мозолистую руку в салон.

— Пойдем со мной!

На мгновение Артему померещилось, что это никакой не старик, а его сестра.

— Не верь ему, — сказала мама, вперившаяся в ветровое стекло. — Он тебя кремирует.

Артем извернулся и укусил мерзкого старика за кисть.

* * *

Оля ойкнула от боли, но не отпустила брата. Полумесяц, оставленный его зубами, покраснел от выступивших багровых капелек.

Она вспомнила, как впервые коснулась Артема — пока мама не видела, протянула указательный палец, и крошечный обитатель колыбельки оплел его своими пальчиками крепко. Как то смешное животное, что питается эвкалиптом. Коала, или ленивец.

— Тема, это же я! Посмотри на меня!

— Не смотри, — прошелестела тварь в обличье мамы.

— Тема, ты не узнаешь меня?

— Мы — аммониты, замурованные в пустоте, — длинные черные ногти царапнули по приборной панели. — Нас не выскрести. Мы не уйдем отсюда, мы здесь навсегда.

— Темочка. — Оля уперлась коленом в мокрую обшивку кресла. Из-под подголовников посыпались дождевые черви. Из автомобиля пахло кровью, дерьмом и дымом. — Время уходит. Через несколько минут меня не станет.

— Оля? — Артем вглядывался в сестру изумленно. — Что ты тут делаешь?

— Я пришла за тобой, и я тебя заберу. Я тебя не брошу, слышишь? — Слезы лились по щекам.

— Но здесь мама. Я не могу уйти без нее.

— Мы вместе, сынок. — Оля, конечно, узнала голос, и сердце заныло. Она не желала смотреть, но повернула голову. Мама улыбалась… как она соскучилась по этой улыбке!

— Мы вместе, — сказало существо. Мамино лицо потекло, как нагретый воск. Глаза стали дуплами древних деревьев, а рот — пещерой, полной сталактитов и сталагмитов. — Навсегда! — проревела Пиковая Дама.

Оля отпрянула от «ауди». Дверь захлопнулась, блокируя брата внутри. Подсветка погасла, шустрая тьма затопила салон. Во тьме, как в болотной жиже, барахтался брат и кишели щупальца. Маленькая ладошка хлопнула по стеклу.

Оля тщетно рвала на себя заклинившие дверцы. Рычала сквозь зубы, била ногами по шинам.

— Артем не твой сын! Ты, тупое отродье! Я его не отдам!

— Я тебе не нужен! — пробился рыдающий голос брата. — Ты меня ненавидишь!

— Мой! Мой! — каркало из «ауди».

— Я люблю тебя, — прошептала Оля, слабея. Пальцы съехали по стеклу, рисуя красные полосы. Она разбила подушечки в кровь. — Кроме тебя, у меня нет никого. Прости меня. Прости, Тема. Я не думала, что тебе тоже плохо и одиноко. Я была такой эгоисткой…

— Заткнись! — Гладкий угорь с лицом женщины извивался в салоне. Проплыл у окна и юркнул во мрак. — Не слушай ее, сыночек! Она служит старику! Она опять меня кремирует!

— Артем! Все, что она говорит, — ложь! Посмотри же на нее! Посмотри вокруг! Это не тот мир, в котором жила бы наша мама!

— Я — мама! — рыкнула тварь.

— Да, — согласилась Оля. — Ты — мать. Но ты дурная мать.

Дверь распахнулась, ударив по локтю.

Пиковая Дама воспарила над автомобилем, как джинн над своей лампой. Она была выше Оли на полметра, и она была в ярости. Глазища пылали огнем, дымились, челюсть болталась на сухожилиях у костлявых ключиц. Развевались грязные тряпки. Щупальца, лоскутья платья и задубевшая пеньковая веревка скрепляли воедино четвертованную плоть.

В салоне завизжал Артем. Он увидел то же, что видела сестра. Сущность Пиковой Дамы под маской, под камуфляжем.

— Ты крадешь и убиваешь чужих детей, — чеканила Оля, глядя монстру в глаза. — Потому что ты не уследила за своим сыном! Где ты была, когда он тонул?!

Пиковая Дама изогнулась, замотала лысой башкой, ладонями зажала купированные уши.

Повинуясь порыву, Оля сорвала с шеи кулон и протянула чудовищу.

— Я лишаю тебя материнских прав!

Серебряный ангелочек полетел в жуткую морду и вспыхнул, как фосфорная граната. Белое пламя объяло плечи ведьмы. Артем вывалился из салона, задыхаясь.

— Оленька!

Оля схватила его за руку, обняла крепко.

— Ты не бросишь меня! — завопила мертвая графиня.

— Ты не моя мама, — качая головой, сказал Артем. — Как я мог перепутать?

— Да… но ты поможешь мне вернуть моего мальчика.

Чудовище — одновременно поразительно уродливое и величественное — застыло во тьме. Шишковатый палец ткнул в людишек когтем.

— И тогда я снова буду матерью.

Щупальца метнулись вперед и вмиг оплели кричащего Артема. И поволокли обратно в салон.

21

Игорь находился внутри округлой яйцеобразной комнаты: вогнутые стены покрывал алюминий и отражения имели повадки дрессированных зверей, иногда забывающих, как нужно себя вести. Помимо Игоря в странной комнате присутствовал погибший Юра Сотников. Он пил шампанское из горлышка. Серый, с заострившимися чертами лица труп. В складках полосатого костюма, в гамаке обвисшей ленты с золотой надписью «Выпускник» копошились белесые личинки и мохнатые гусеницы. Юра сказал:

— Знаете, как мы называли вас за глаза, Игорь Сергеевич? Алкашом. Игорек Алкаш — вот как.

— Я больше не употребляю алкоголь, — сказал Игорь. — Полтора года.

— Лучше поздно, чем никогда. — Юра подмигнул. — А теперь проснитесь, иначе еще один ребенок умрет из-за вашего бездействия.

Комната-яйцо растворилась в быстрых красных вспышках. Игорь шевельнулся на камне. Он отключился у подножия ступенчатой пирамиды, под присмотром кукол, масок и манекенов. Тени ползали на брюхах вдоль стен, перелезали через антиквариат. Игорь встал шатаясь. Кровь запеклась на щеке коркой, рассеченная бровь подергивалась. Он обернулся, сфокусировался и обомлел.

Бездыханный Артем лежал возле желоба. В воде, вниз лицом, плавала Оля. Женя стоял рядом, по пояс в купели: он механически оглаживал спину Оли и притапливал ее. В левой руке он держал телефон. Губы парня беззвучно шевелились, и смотрел он на постамент, словно там транслировали футбольный матч столетия.

— Что ты делаешь? — выдохнул Игорь. Черепная коробка трещала, норовила распасться на костяные лепестки.

— Одна минута, — сказал Женя. — Осталась ровно одна минута.

Окровавленный Игорь Сергеевич хромал к бассейну.

— Что ты наделал?

Женя посмотрел отупело на захлебнувшуюся Олю. Покачал головой:

— Так было надо.

— Надо? — переспросил учитель. — Кому?

— Нам… Оле…

Мысли спотыкались, объяснения никак не формулировались. Женя взглянул на дисплей сотового и застонал. Таймер теперь вел отсчет не назад, а вперед. Двенадцать минут. Двенадцать ноль одна. Как давно он утопил Олю? Как долго он смотрел на Алису, танцующую для него?

Женя отшатнулся, врезался в бортик, выбрался из купели.

Алиса стояла на постаменте, широко раздвинув ноги в шнурованных ботинках. Игорь Сергеевич не видел ее, зато отлично видел Женя. Алиса походила на героиню комикса, крутую и сексуальную.

— Не позволяй ему трогать тело, Добби. Или сделка будет расторгнута. Вспомни, что бабушка сделала для тебя.

Он помнил. Он никогда не забывал.

— Мы дадим ей тридцать пять лет жизни. Она сможет понянчить правнуков и даже увидеть праправнуков. Ты спасешь меня, и я не останусь в долгу. — Алиса многозначительно ущипнула себя за набухший сосок.

Игорь Сергеевич наступал, Женя схватил отломанную ножку кровати, металлический прут с набалдашником.

— Послушайте, — пробормотал он. — Это единственный вариант. Алиса сказала…

— Алиса? Или Пиковая Дама?

— Я… я не знаю… Я…

Женя вздрогнул от ослепительного огня в плавящихся мозгах. «Смотри… ничего не делай…»

— Я спас Кирилла, — воскликнул Женя. — И Алису, и бабушку! Я выторговал их жизни!

— Женя…

«Ударь его!» — приказал бабушкин голос. Женя ударил прежде, чем обдумал приказ. Как солдат, привыкший безропотно подчиняться начальству. Прут просвистел в воздухе.

— Женя, прекрати! — Игорь Сергеевич поднял руки.

— Оля в зазеркалье! Алиса сказала: ей там хорошо, она там с братом…

«Ударь!» — велел поселившийся в голове чужак.

Прут разметал деревянный хлам. Игорь Сергеевич отпрыгнул.

— Ты совершаешь большую ошибку. Все еще можно исправить!

— Я исправил. Я оживил друзей. — Женя загибал пальцы. — Бабушка выздоровела. Оля нашла Артема.

— Ты молодец…

— Но вы так не считаете. Я слабак. — Женя грохнул прутом по глиняной вазе, осыпал пол черепками. — Я трус. — Железяка пролетела в двадцати сантиметрах от учительского виска. Игорь Сергеевич отскочил за ванну. — Но я знаю, что такое любовь. Ни Кирилл, ни Алиса, ни Соня — никто не любил своих родителей так, как я люблю бабушку.

— Это не ты, — сказал Игорь Сергеевич. — Не твои мысли и не твои поступки. Нельзя спасать одного человека ценой другого.

— Можно!

Прут разрубил пополам этажерку, Игорь Сергеевич чудом ушел от удара. Женя замахнулся импровизированной дубинкой. Оба тяжело дышали и не сводили друг с друга глаз.

— Три года назад, — произнес Игорь Сергеевич, — по моей вине погиб выпускник. Я просто отдал его в руки убийцам. И все, что я делал до и особенно после — пил, чтобы забыться. Бездействие — это то, что угодно тьме. Мы кормим ее бездействием.

Они встали напротив постамента. Прут трясся в кулаке Жени. В глазах его блестели слезы.

— Демоны не исполняют обещаний. Никогда не исполняют. В древней Месопотамии или сегодня — они лишь питаются нами.

Игорь Сергеевич выпростал руку в сторону ступенчатой пирамиды.

— Откажись от желания. Отрекись от него!

Женя увел взор к постаменту. Алиса стояла на четвереньках. Ее рот был широко распахнут и полон пищащими крысами. Вместо глаз — кровавые дыры. Она скинула кожаную куртку, но на теле остались молнии-застежки. Они рассекали дряблую грудь, живот, вздувшуюся шею. Алиса больше не была героиней комиксов — она мутировала в персонажа ночных кошмаров, в чудовищную горгулью с недоразвитыми крыльями на спине. Серпы когтей полосовали пол, крысы выбегали из пасти, расползались по одутловатому лицу утопленницы.

— Я вас уничтожу, — пророкотала тварь. — Вы пожалеете, что родились на свет!

Лампы замигали. Горгулье вторили боги и демоны на фреске. Оанесс скрежетал зубами, косы рубили глотки, кричащие дети тонули в бочках… не переселение душ, а бесконечный круговорот лжи и страданий.

Как мог поверить Женя… вот этому? Как допустил, чтобы тьма проникла в разум?

— Я больше не хочу! — Он замахнулся прутом. — Я! Больше! Не хочу!

— Захочешь! — прошипела фальшивая Алиса и прыгнула с постамента.

Теперь Игорь тоже ее видел: горгулью, полосующую когтями воздух, стучащую по камням переплетенными хвостами. Женя уклонился от смертельной лапы, благо монстр не отличался проворством. Металлическая ножка полетела в бугристую башку, аккурат меж коротких рожек. Кость, чавкнув, просела под сталью. Это оказалось очень приятно — крушить череп демона. Прут канул в разбухающий тестообразный мозг, как в зыбучий песок. Горгулья заверещала и мгновенно распалась на десятки рассерженных черных крыс, которые тут же расползлись по подвалу, по пирамиде, ретировались в зеркало, больше ничего не отражающее. Из отвесной стены мрака выл ветер, разбрасывающий страницы нечестивых книг.

Женя упал на колени, давясь слезами, ощущая всеобъемлющую свободу, а Игорь, не теряя драгоценных секунд, метнулся к бассейну. Ногой он зацепил оброненный телефон. На экране загорелись цифры таймера, ведущего обратный отсчет.

Пятьдесят. Сорок девять. Сорок восемь. — Помоги мне! — крикнул Игорь.

* * *

Сначала Артем подумал, что это странная сухая вода заполняет автомобиль. Но проморгавшись, он понял с ужасом: это паутина. Липкая, приставучая, она лезла в ноздри, клеилась к щекам, норовила спаять ресницы. Кулачки вязли, пытаясь разодрать белесые покровы. Салон «ауди» стал огромным, как пещера дракона, — Артем болтался, подвешенный в сетях.

Он услышал шорох и испугался, что описается, как бывало в детстве. Из белой мглы к нему двигались, неумолимо увеличиваясь, пятна, и у пятен было множество лап и множество глаз. Пауки окружали трепыхающуюся жертву — маленькую муху, угодившую в ловушку. Он видел сквозь слезы брюшки, густо поросшие волосами, длинные мохнатые палочки, шевелящиеся у мокрых пастей. Тошнотворные мутанты окольцовывали, вставали на дыбы, выпуская клейкие нити.

Артем понимал, что не станет Спайдерменом от их укусов. Что он просто умрет в корчах, нашпигованный ядом.

Эта Баба-яга, притворявшаяся мамой, скорее убьет его, чем позволит уйти.

«Ты не моя мама! — думал Артем, брыкаясь. — Маму кремировали, а ты — плохая, плохая тетка!»

Он сморгнул слезы. Паук, от которого его отделяло полметра, превратился в женщину — в то страшилище, которое носило маску мамы. Оно было копией детских рисунков — такое же неровное, нескладное, асимметричное — Артем не знал слово «асимметрия» и заменил его на схожее «тяп-ляп». Тяпляпное лицо с потекшим черным ртом и глазами-дырками. Такие отверстия возникают в бумаге, если к ней поднести снизу зажженную спичку.

Страшилище дохнуло вонью сырых подвалов и испорченной еды. Как-то мама забыла в выключенном дачном холодильнике котлеты, и через месяц из морозилки пахло примерно так же.

— Ты — мой! — прошептал монстр, больше не имитирующий мамин голос.

Где-то далеко сестра закричала отчаянно:

— Пиковая Дама, приди!

Страшилище, наполовину — женщина, наполовину — паучиха, повернулась влево, и на безобразном лице отразились удивление и смятение. Шевеля восьмью лапами, оно ринулось через паутинное облако. Остались пауки поменьше.

— Не боюсь вас! — сказал Артем, буравя врага ненавидящим взглядом. — Вы — глупые, я вас не боюсь!

Ядовитым паукам было безразлично, боится ли их добыча. Они подползали.

* * *

— Пиковая Дама, приди! — завопила Оля во все горло.

Она решила, что это последний шанс спастись. Она не загадала желание в подземелье. И раз уж некого просить о помощи, она потребует помощь у адской твари.

Окровавленными пальцами она намалевала на боковом зеркале дверь и гармошку лесенки. «Ауди» светил фарами в вечный мрак вне миров и времен. Словно стоял посредине исполинского ангара, где до ближайшей стены не добрести и за год. Сняв с капота огарок, Оля поднесла язычок пламени к зеркалу. Салон заволокло паутиной. Оля не различала ни кресел, ни панели управления, ни Артема с чудовищем — только напоминающее плесень облако в автомобиле.

«Тема, я тебя люблю, — Оля послала телепатический сигнал в гущу паутины. — Я очень тебя люблю, младший брат».

— Пиковая Дама, приди! — воскликнула она в третий раз, и эффект не заставил себя ждать. Зеркало пошло пузырями, почернело, пластик расплавился и закапал зловонной массой. Но химический запах был приятнее того смрада, что обрушился на Олю. Вонь могильника, гнили, трясины. Водительские дверцы слетели с петель, и громадная паучиха вздыбилась возле машины. Педипальпы болтались, как лапки дрессированной собачки, клянчащей корм. Волосатое брюхо было утыкано какими-то скользкими полупрозрачными луковицами, они сочились слизью. Восемь ног заканчивались то ли когтями, то ли крючьями — Оля подозревала, что подобных пауков не существовало в природе: ни в дебрях Амазонки, ни где бы то ни было еще.

— Почему, — проворковало чудовище с явственным раздражением и налетом тоски, — почему ты не оставишь нас в покое?

Оно трансформировалось: конечности плавно становились щупальцами из дыма, брюхо усыхало, а черная шерсть спрессовывалась в складки драного платья. Костлявая двухметровая женщина нависала над автомобилем.

Оля не дрогнула. Словно машинка по производству страха сломалась внутри. Или выплеск адреналина поборол ужас. Она глядела на Пиковую Даму в упор.

— У меня осталось незагаданное желание! — сказала Оля. — И ты обязана выполнить его.

Существо засверкало красными глазами и заревело, как зверь, попавший в капкан.

— Я хочу…

Мысли носились в голове мотыльками, вспыхивали, сгорали. Как выторговать свои души у этого чудовища? Как провести коварного джинна, который в сказках переиначивает любое желание и обращает его во вред просящему?

«Воскреси нас?»

Допустим, Пиковая Дама воскресит их, но немедленно или чуть погодя снова утащит в свое логово.

«Оставь нас в покое навсегда?»

Как долго будет длиться «навсегда» Пиковой Дамы? Что для нее вечность в скрипучем древнем доме, в этом вакууме?

Чудовище ждало.

Сердце вознамерилось выпрыгнуть из груди. Мозг воспламенялся, отказываясь работать. Оля чуть сместила взор, нахмурилась, сфокусировалась…

Позади графини, на крыше «ауди», сидел человек. Нет, хватило секунды, чтобы понять, что это не имело к людям ни малейшего отношения.

Там на четвереньках восседал сам Нергал — шумерский бог преисподней, войны и мора. Возможно, он присутствовал в безразмерной комнате с самого начала или же материализовался только что, привлеченный обрядовыми словами. Его вишневого цвета радужки излучали любопытство. Так энтомолог наблюдает за совершенно новой разновидностью червей.

Он был невысок и субтилен, но источал поистине животную силу. Он выглядел как арлекин с холста художника Якова Всеволодина, но это была одна из многих его личин. Лоскутный шутовской костюм облегал гибкое тело, красный, в тон с оттенком кожи, словно арлекин переусердствовал в солярии. Мысль о том, какие солярии посещает божество, заставила желудок скрутиться узлом.

Аккуратные ногти Нергала покрывал серебряный лак. Бубенцы, пришитые к одежде, мелодично бряцали. Он улыбался, но то была ухмылка мертвеца. Широкая, безжалостная, оголяющая белые десны и сверкающие зубы — бриллиантовые зубы в пасти бога.

Нергал слушал, что скажет смертная, и почесывал тонкими пальчиками в паху. Добыча Пиковой Дамы пробудила в нем искренний интерес. Миновали века с тех пор, как людям удавалось произвести на него впечатление.

— Чего ты хочешь? — спросила графиня, склоняясь к Оле, кривя черный рот.

Идея запылала в голове не пресловутой лампочкой, но факелом. Оля выставила перед собой свечу, озаряя изнуряюще жуткую морду ведьмы.

Это была тьма, и во тьме припаркованный «ауди», на крыше которого сидел бог, — и это были тихие слова девочки, осмелевшей от безысходности.

— Спроси, сможешь ли ты воскресить своего сына.

Бугры над глазницами сдвинулись к переносице. Носа у Пиковой Дамы не было — лишь продолговатые отверстия. Нергал поменял позу, вытянул шею, внимая.

— Я знаю ответ, — прорычала графиня. — Я прочла его в запрещенных книгах.

— Спроси лично. — Оля повела свечу в сторону арлекина, безмолвного наблюдателя. Он походил на обожженного солнцем юношу в карнавальном костюме, но Оля видела, что он старый. Что возраст его непостижим. — Спроси, — глядя на божество, наслаждавшееся гибелью цивилизаций, сказала Оля, — поможет ли то, что ты делаешь, вернуть твоего мальчика. Твоего Николая.

Серая морда исказилась свирепой гримасой. Графиня прильнула к наглой девчонке, дохнула трупной вонью.

— Не произноси его имя!

— Это мое желание, — проговорила Оля, не опуская глаз. — Чтобы ты спросила.

— Хорошо, — после паузы сдалась графиня.

Она повернулась к Нергалу, и Нергал посмотрел на нее, не прекращая скалить бриллиантовые зубы.

— Ты сказал мне, когда я была человеком, что я переселю душу сына в тело другого ребенка, и так он снова воскреснет. Ты сказал, что может не выйти сразу, и я пробовала девятнадцать раз, и еще множество раз — умерев.

— Да, — ответил арлекин. Его голос был пением хрустального ручья и сопровождался эхом.

Графиня уже поворачивалась обратно к Оле.

— Что, да? — выкрикнула Оля. — Что означает твое «да»?

— Да, я так сказал.

— А это правда? И дети не умерли зря?

— Это правда? — тихим, почти человеческим голосом спросила Пиковая Дама.

Нергал захохотал. Вероятно, он мог соврать, и, вероятно, черная измученная душа Анны Верберовой не почувствовала бы лжи, но это был славный момент, чтобы посмеяться.

Он лаял как собака, брызгая слюной, — насмехаясь над женщиной, погубившей стольких сирот ради своего щенка, он хлопал по крыше «ауди» наманикюренной пятерней.

Какими же жалкими и глупыми были людишки!

Пиковая Дама все поняла. Она завыла, вцепившись в лысый череп. Челюсть упала на грудь, поддерживаемая сухожилиями, щупальца вздыбились. Графиня кричала от боли и горя. Ее крик вышиб ветровое стекло на капот. Свеча погасла, автомобиль ослеп на одну фару. Из радиатора повалил дым. Зашипев, лопнули шины, покатились прочь диски. Металл корежился, машина складывалась пополам.

Оля метнулась в салон, разгребла руками паутину.

— Артем!

— Я здесь! — выдохнул мальчик.

Оля выскребла брата из липких сетей и прижала к груди.

— Я не испугался, — сказал Артем на ухо.

— Мы уходим, — прошептала Оля.

Автомобильный аккумулятор издох — и зазеркалье погрузилось в кромешный мрак. Длинные пальцы схватили Олю за шиворот, вынули из сплющивающегося салона и швырнули прочь. Но объятий она так и не разжала. Она…

…Распахнула глаза — и вода потоком хлынула из горла. Казалось, в желудок закачали литры холодного супа, он лился изо рта, из ноздрей.

— Живая! Живая! — воскликнул Женя, подпрыгивая от счастья.

Игорь Сергеевич перевернул Олю. Она продолжала надсадно кашлять и выплевывать воду, но взгляд выискивал в свете ламп брата. В голове то темнело, то полыхало белым огнем. Изголодавшиеся легкие заново учились принимать кислород.

— Тема…

Тело брата выгнулось, лопатки отлепились от пола. Его вырвало, но не водой, а волосами. Из глотки полезла длинная влажная колбаса разноцветных волос. Так коты выкашливают комки шерсти. Вода не пошла из его желудка и легких… возможно, потому, что в купели не было воды. Только мокрицы и жуки, только мелкая лужа на облицованном плиткой дне. Очередной морок проклятого подземелья.

Оля подползла к брату и помогла освободить рот от волосяной пробки. Артем смотрел слезящимися глазами, дышал часто и неглубоко. Оля стиснула его в объятиях.

Игорь Сергеевич и Женя наблюдали, потрясенные.

— Где… где вы были? — Игорь понимал, как абсурден вопрос.

Все это время Красновы были в подвале — мертвый Артем лежал возле бассейна, а Оля плавала в… Он покосился на осушенные желоба. Не важно…

— Мы были в ее мире, — тихо, но отчетливо сказала Оля. И добавила, обернувшись: — Разбейте зеркало. Запечатайте ее скорее!

Женя не мешкал. Он поднял ножку кровати и направился к постаменту. Зеркало замерцало статическими помехами, как ненастроенный телевизор. На «экране» корчились люди, и это напоминало средневековые гравюры, изображающие ад. Женя увидел свою бабушку, Алису, Кирилла и Соню. Игорь увидел Юру Сотникова. Оля увидела мужчину, знакомого ей лишь по фотографиям, — папу. Рядом стояла мама — ее видел и Артем.

Женя ударил что было сил. Металлический набалдашник грохнул в отразившуюся серую морду с бездонными скважинами глазниц. Осколки брызнули во все стороны, и Жене пришлось заслониться ладонями. Куски зеркала мстительно впивались в предплечья, казалось, их потоку не будет конца.

Поместье захрипело. Завибрировали фундамент и сам воздух. Вещи воспаряли вокруг оцепеневших людей. Куклы, посуда, книги, страницы, электрические лампы, маски, подсвечники. Заискрились провода. В восточном и в западном крыле взорвались флуоресцентные трубки, койки взбрыкнули ножками, залязгали дверцами шкафы. В столовой треснула витрина прилавка, в кабинете истории упала доска, обнажилась заплесневевшая побелка и торчащая из дыры мумифицированная морда барсука. Кости дохлых животных захрустели в стенах. С каминной полки посыпались фотографии учителей. В директорской ноутбук вздулся черным смердящим пузырем.

Картины падали, рамы разлетались на куски. Арлекин, гончие крысы, натюрморт с обглоданной человеческой рукой, полотна, нарисованные Яковом Всеволодиным в припадке безумия, — все валилось на пол, друг на друга. В нише лопнуло зеркало, из чаши фонтана хлынула вода, черная от насекомых, что закупоривали трубы. Жижа капала с мраморных пальцев безучастной нимфы.

Семейство ежей смотрело из-за кустов, как окна особняка полыхают, отражая самую яростную грозу, но небо было звездным: ни намека на гром и молнии. Ежи фыркали и принюхивались.

Оля подумала, что интернат сложится сейчас карточным домиком и верхние этажи погребут их под тоннами камня. Так случалось в кино, когда зло покидало свое гнездо. Но антиквариат посыпался вниз, устав парить. Гул прекратился, все закончилось.

Ветерок развеял туман, и фонари зажглись, озарив парковку и единственный автомобиль — пустую «Ладу» с отворенными настежь дверцами.

— Вы в порядке? — спросил Игорь Сергеевич, склоняясь над Красновыми.

Оля осмотрела брата. Он кивнул и спрятал лицо у нее на груди. Он подумал: «Смогу ли я перестать вспоминать пауков в машине?» Решил, что, наверное, нет. Но он поступил правильно, отдав паукам куклу. Монстры растерзали морячка, а Артем остался жив.

— Как… — Игорь Сергеевич запнулся, подыскивая слова. — На что похож ее мир?

— На место, где нет надежды. — Оля поцеловала Артема в висок, принюхалась к его волосам. Сказала, обувая кеды: — Я встретила там Соню с Кириллом. И Алису.

— Алиса умерла, — сказал Женя обреченно. — Я тоже видел ее здесь.

— Надо сообщить ее маме.

Женя подал Оле руку, она подсобила брату.

— Оль… — замялся Женя. — Прости меня. Я…

— Не за что просить прощения. — Она похлопала его по плечу. — Спасибо.

Четверо уходили ковыляя — из подвала, из лап темноты.

— Кто куда едет? — спросил Игорь Сергеевич, придерживая треснувшую посредине дверь.

— Я поеду в Казань. Хочу увидеть бабушку. Мертвая она или живая. Хочу запомнить ее настоящей, а не… — Женя не договорил, тяжело вздохнул.

Каждому из них предстояло учиться заново жить с образами, роящимися в головах. С осознанием хрупкости физического мира.

— Мы посадим тебя на поезд, — сказал Игорь Сергеевич. — Оля? Вы поедете к отчиму?

— Мы ему не нужны. — Оля вела брата мимо картин в расколотых рамах. — И он не нужен нам.

Огромная зигзагообразная трещина рассекла пополам рыбака, уничтожила мозаичное панно. Оля посмотрела на Артема, крепче сжала его ладонь в своей.

— В апреле я сама смогу стать опекуном брата.

— Мы придумаем, где вам пожить до тех пор, — пообещал Игорь Сергеевич.

На секунду показалось, что парадная дверь не отворится, дом не выпустит их. Но створки распахнулись, и четверо вышли на террасу. Небо над соснами стремительно серело. Приближался долгожданный рассвет, а туман отползал в леса и овраги.

Оля замерла, оглянувшись на темное нутро холла. Игорь Сергеевич с Артемом шагали к парковке.

— Как ты ее победила? — спросил Женя.

Оля задалась вопросом, действительно ли на лестнице замерли дети, или это образы, принесенные из зазеркалья? Мальчики и девочки стоят недвижимо, их два десятка… нет. Их ровно девятнадцать. Тоскливо смотрят вслед…

— Я открыла ей глаза на правду. Вернее — на ложь.

— Но… как?

Оля встряхнула волосами.

— Это секрет, вонючка.

И она побежала за братом, за маленькой удаляющейся фигуркой, под робкое пение утренних птиц.

22

Нергал наблюдал с фрески, как человек входит в подвал, идет мимо разгромленной мебели и битой посуды. Куклы словно бы выкапывались из завалов, чтобы тоже посмотреть, — им помогали крысы, разгребающие лапками труху. По стене ползла тень женщины… в полной до краев купели золотилась вода и плавал мордочкой вниз утопленник-морячок. Из кукольного домика вылезла любопытная костянка.

По каменным ступенькам зацокали каблуки. Женщина взошла на пирамиду, отразилась в разбросанных осколках.

«Попроси», — велел насмешливо Нергал.

— Я прошу, — прошептала женщина. Она плакала — как любил Нергал вкус человеческих слез! — Я умоляю тебя!

Маски ухмылялись напомаженными ртами. Манекен снова сидел в жиже, в ванне на львиных лапах.

— Верни мне его! — проговорила женщина. Подняла крупный осколок и вгляделась в собственное опухшее лицо. — Верни мне моего сына! Ты обещала: если я приведу к тебе детей — ты воскресишь его.

«Позови, — сказал безмолвно Нергал. — Призови ее, и пусть все начнется сначала. Это ваша природа — страдать. Это ваш крест — надеяться».

У ног так кстати обнаружились свеча и спичечный коробок. А также нож с перламутровой рукоятью и гравировкой на лезвии, чтобы женщина смогла надрезать палец, нарисовать кровью дверь и лестницу, ведущую в серый мир за стеклом.

— Пиковая Дама, приди. — Валентина Петровна стиснула осколок, зеркало впилось в ладонь. — Пиковая Дама, приди.

Нергал облизнулся. Тьма затаила дыхание.

— Пиковая Дама, приди.

Благодарности

Низкий поклон людям и сайтам, без поддержки которых эта книга никогда бы не нашла своих читателей.

Редакторы («Астрель-СПб»):

Ирина Епифанова Александр Прокопович

Медиасеть Horror Web: horrorzone.ru

(Зона Ужасов) darkermagazine.ru (DARKER) russorosso.ru (RussoRosso)

Студия «10/09», компания «ФМП Групп» и лично продюсер Владислав Северцев

Примечания

1

Мы ожидали эти документы к пятнице, но наш отдел продаж… (Англ.)

2

Можем ли мы назначить встречу на следующей неделе? Мне правда жаль… (Англ.)

Content

Максим Кабир
Пиковая Дама

Черный обряд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Зазеркалье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Благодарности

Примечания