Ольга Юрьевна Моисеева

Аватары Тьмы

Глава 1. Новое зрение

Стоял тихий летний вечер, полускрытое тонкими облаками солнце пригревало, но не жгло. Погода ровная и умеренная, как и настроение. Радость от того, что всё успешно сдано, первый курс закончен и начались каникулы, омрачалась мыслями о завтрашней поездке на дачный участок. Да, именно так: на участок, а не на дачу, как сказали бы в нормальной семье. Ну, так то ж в нормальной!..

У Веры Острожской таковой не было, да можно считать, что вообще уже никакой не было. Из родственников остались только: мамина двоюродная сестра — тётя Соня, её муж — дядя Миша и их сын Саша, который сейчас служил в армии… А, ну ещё существовала, конечно, баба Клава — но это так, чисто номинально, ибо внучку свою она не узнавала, вела себя как растение и почти год, как проживала в специализированной клинике. Определил её туда Верин дедушка, причём распоряжение об этом оставил заранее, незадолго до смерти, будто точно знал и о своей скорой кончине, и о том, что жена после этого может сойти с ума. Он даже организовал специальный фонд, из которого теперь оплачивалось пребывание бабушки в клинике, и поручил специальному человеку регулярно звонить и проверять, как Клавдия Острожская себя чувствует, и, если случится помешательство, увезти на новое место жительства. Так оно и получилось: на десятый день после смерти дедушки, следующим утром после поминок, обнаружилось, что бабушка потеряла связь с реальностью…

Деда Паша вообще привёл все дела в такой идеальный порядок, что внучке и делать-то ничего не пришлось, всё само собой устроилось. В мир иной дедушка отошёл спустя месяц после Вериного совершеннолетия, а то ещё неизвестно, как бы всё обернулось: бабушка стала недееспособной, а тётя Соня, хоть и относилась к двоюродной племяшке неплохо, но уж больно выпить любила, поэтому вряд ли могла стать попечителем. А так хоть этот ужасный вопрос попечительства отпал, и Вера, пусть и осталась совсем одна, но жила в собственной, доставшейся по наследству квартире, где была сама себе хозяйка. Родители её погибли в автокатастрофе, когда ей было тринадцать, и с тех пор их обязанности взяли на себя бабуля с дедулей… а когда из её жизни исчезли и они, перед Верой словно пропасть разверзлась… и на ногах уже не устоять… как жить?! что вообще делать?..

В общем, трудно, конечно, пришлось, что и говорить, особенно поначалу, но Вера справилась. Она тогда только в универ поступила, но, к счастью, деда Паша оставил счета, из которых оплачивались коммунальные услуги и прочие подобные вещи, а стипендию и деньги, что приносила вечерняя подработка, Вера тратила исключительно на себя, поэтому не пришлось даже переводиться на заочное обучение, хватало и так, если не роскошествовать. А роскошествовать всё равно никакого настроения не было.

Даже просто веселиться и то не хотелось, а стоило выпить спиртного, такой, вообще, мрак накатывал — волком выть тянуло, да ещё и голова потом на следующий день раскалывалась. Пару раз попробовав, Вера решила, что пропотеть в тренажёрном зале или побегать в парке и то куда как лучше от депрессухи помогает. Так вот и перемоглась этот учебный год: наука, работа и спорт, во всё — с головой, только это и спасало от подступавшей со всех сторон черноты…

А теперь — каникулы! И первым делом надо съездить на участок: позавчера сторож звонил деду, но попал на Веру и очень растерялся, когда она сообщила, что и Клавдии и Павла Острожских больше нет, не желая углубляться в детали бабушкиного состояния. «Да как же это?.. ведь ещё в прошлом году с ними разговаривал… а куда же?.. кто ж теперь?..» Да я, я! — прервала его однообразно путаную речь Вера. — Я теперь хозяйка участка и дома, что случилось-то?

Выяснилось: зимний ледяной дождь так согнул растущую на участке берёзу, что сейчас, после майских гроз и сильных ветров, она окончательно завалилась на идущие к дому провода, и требовалось срочно что-то с этим сделать. Потом сторож затараторил про бурьян на их участке, ещё там про что-то, но Вера уже не вслушивалась, пообещав приехать и там, на месте, уже во всём разобраться.

Вздохнув, она взобралась в подошедший к остановке автобус. Удобно устроившись в уголке со смартфоном, собралась было проглядеть френдленту, как вдруг что-то произошло со зрением.

Сперва всё стало мутным, увеличенным и почти лишённым цветов, будто глубоко под водой, когда ты без маски, но с открытыми глазами, а потом, когда Вера заморгала, пытаясь навести резкость, мир засиял острыми бликами, и пришлось зажмуриться. Под закрытыми веками при этом продолжали вспыхивать и расплываться яростно блестящие пятна, а к горлу подступила тошнота. Сглотнув, Вера задышала глубже, как в детстве, когда её укачивало в машине, и постаралась максимально расслабиться. Проблески стали потихоньку редеть и терять яркость. Сжав телефон в кулаке, она замерла, терпеливо ожидая, когда окончательно полегчает, потом втянула носом воздух и, медленно выдохнув через рот, чуть приоткрыла глаза.

Автобус сиял! Светился, будто разукрашенный новогодней иллюминацией, а смартфон в руке превратился в ксеноновую фару. Вера сунула гаджет в карман и застегнула молнию. Чужие телефоны тоже слепили, и приходилось избегать случайного взгляда на любой экран, но всё же глаза постепенно привыкали, перестраиваясь на новый лад, и вскоре стало понятно, откуда в автобусе взялось столько ярких огней. К каждому человеку оказалось привязано разноцветное сияющее пятно, которое двигалось вместе с ним, словно тень, только не тёмная, а наоборот, световая.

Объявили Верину остановку, и она стала пробираться к выходу прямо сквозь изобилие мерцающих двойников, к счастью, они никак не чувствовались, лишь назойливо возникали прямо перед лицом, заставляя непроизвольно дёргаться и моргать.

На улице, к счастью, народу было не так много, и Вера, стараясь поменьше глядеть на прохожих, добрела до сквера, где бухнулась на первую попавшуюся лавочку и закрыла лицо руками, чтобы хоть на какое-то время прервать сиявший всеми цветами радуги кошмар. Все мысли куда-то улетучились, остался только ужас от невозможности понять, что происходит. Ведь такое даже и не рассказать никому, ибо оно… ну, оно — просто неописуемо! Да и кому рассказывать? Для чего?! Друзьям, чтоб знали, как это бывает, когда башню сносит? Или врачу, чтоб в дурку, как бабушку, запихнули?.. Под веками стало горячо от слёз, и в тот же миг Вера услышала, как слева кто-то сел рядом на лавочку — вот же чёрт!

Она постаралась взять себя в руки, — не хватало ещё разреветься перед каким-то незнакомым мужиком! Непонятно с чего у неё, с закрытыми глазами, возникла уверенность, что присевший рядом человек — мужчина, но задуматься об этом Вера не успела: он вдруг тихо тронул её за плечо — о боже, нет! — а потом ещё и по спине погладил.

Кровь бросилась в лицо, мгновенно осушив слёзы, — это было уже слишком! — Вера резко повернулась к наглому незнакомцу, и застыла, изумлённо таращась на совершенно пустую лавочку и улицу. Ближайшим живым существом оказалась сидевшая на дереве ворона, а чуть подальше, метрах в десяти справа, медленно шла женщина с коляской — качала своего малыша, болтая в это время по телефону, пока сзади плыли две светящиеся тени.

— Не бойся! — раздался сзади до боли знакомый негромкий голос.

Дедушка?! Вера подскочила, разворачиваясь, но за спиной никого не было, если не считать прыгавших по газону скворцов. Спереди раздался мягкий шорох и стук, заставив дёрнуться назад: но это оказался лишь пустой картонный стакан из-под кофе, гонимый по дорожке внезапно поднявшимся ветром. Раскидистая липа рядом с лавкой закачалась и зашуршала ветками, словно там завозился кто-то огромный, вниз, прямо на голову, посыпались листья. Вскочив, Вера выбежала на середину дорожки, вглядываясь в крону, но никого там не увидела. Она посмотрела на женщину с коляской: та развернулась и чуть ли не бегом ринулась прочь, словно от источника страшных вирусов, а её световая тень налилась багрово-пурпурным цветом.

Шорох в липе прекратился, ветер стих, тронув напоследок Верины волосы: тепло и нежно, будто ладонью, потом лёгким выдохом коснулся щеки.

Деда Паша!

Родные дедовы прикосновения — внучка чувствовала… и голос, уж голос-то был точно его! Что же это… как?..

«Не бойся!»

«Ладно, дедуля, я постараюсь…»

Оглядевшись вокруг, она ощутила, что и правда стало легче. Светящиеся тени, привязанные к гулявшим по скверу людям, никуда, увы, не делись, однако так сильно пугать перестали. Ну, тени и тени, может, это вообще не тени вовсе, а эти, как их… ауры, вот! Хотя, где-то она вроде читала или слышала, что ауры вокруг тела бывают, а не отдельно… сейчас посмотрим! Вера достала смартфон, но стоило экрану осветиться, как по глазам резануло таким ярким лучом, что пришлось зажмуриться и снова сунуть гаджет в карман.

Черт, вот же хрень, да что же это, в самом деле, такое?! — застегнув молнию, разозлилась Вера, потом тихонько помассировала закрытые веки — откуда-то взялось ощущение, что болят именно зрачки — но сейчас её больше волновало другое: она осталась без телефона и интернета! без связи с миром!! И чего ж делать-то теперь, как вернуть нормальное зрение? К окулисту записываться? А как можно записаться, если не он-лайн?! Звонить? Но ведь и для этого опять-таки надо смотреть в смартфон… Вот засада!..

«Дедуля!..» — мысленно позвала Вера.

Ну, а что?! Вон показывают же в передачах, как экстрасенсы с мёртвыми общаются, передают людям их слова, и те своих умерших по характерным фразам сразу и узнают! Может, правда всё это? Может, и у неё вдруг тоже способности медиума прорезались?

Закрытые веки снова погладил ветер — спокойно так, рассудительно, будто говорил: со зрением твоим всё нормально, зря бесишься.

Вера распахнула глаза: светаки — вот и придумалось вдруг название! — оставались на месте. Скользили за людьми, как привязанные, не в силах оторваться, но при этом и какую-то собственную свободу движений имели: могли выплыть вперёд, болтаться сзади или сбоку, переливаться, меняя цвета. Жили, короче, своей непонятной жизнью… Интересно зачем? Что всё это значит? И есть ли такая штука у неё самой?! — внезапно осенило Веру. Едва она об этом подумала, как вперёд вылезло нечто яркое, сияющее, в основном фиолетовое, хотя были там и другие цвета. Ага, есть! — с непонятным облегчением подумала Вера. Вот он — её собственный светак, существовал, однако, дружочек, не хуже, чем у других!..

И даже дёргался в определённую сторону, будто чего-то требуя.

«Домой, что ли, зовёшь?»

Светак посветлел и вытянулся, вроде бы действительно в направлении дома. Вздохнув, Вера медленно двинулась туда, голова чуть кружилась, а в груди замирало, как бывает, когда знаешь, что сейчас придётся прилюдно сделать что-то ужасно волнительное или страшное: сказать экспромтом важную речь, например, или, под нацеленными на тебя телевизионными камерами, красиво прыгнуть с тарзанки…

Войдя в ведущую к дому арку, Вера остановилась, не веря своим глазам: слева, прямо в стене, сиял разноцветными огнями прямоугольник размером со среднюю дверь. Светак выплыл на левую сторону и стал точно напротив, меняя цвета, пока вдруг не засиял в тон радужной двери.

«Ну, и что это значит?»

Светак неподвижно висел, не проявляя больше никакой активности. Накатило раздражение, Вера резко втянула носом воздух и пока медленно выдыхала, заметила, что он немного сдвинулся с места. Интересно… Вдохнув-выдохнув, потом резко подув и снова набрав воздуха, она обнаружила, что дыхание влияет на светака, но только как спутник того, что действительно управляет мерцающим двойником. А управляло им то самое головокружительное волнение, которое она испытала, впервые увидев собственную световую тень.

Взять это под контроль было трудно, и, промучившись неизвестно сколько времени, Вера ничего не добилась, и в итоге так устала, что головокружение уже грозило перейти в обморок.

«Ладно, оставим всё это до завтра», — решила она и медленно поплелась домой.

* * *

Дома Веру ждал неприятный сюрприз: оказалось, не только смартфон, но и комп, и телек, и вообще любой экран теперь зверски лупил светом по зрачкам, вынуждая отказаться от всех привычных развлечений. Оставались только бумажные книжки, от которых она давным-давно отвыкла, скачивая на телефон всё, что хотела почитать. Хорошо, что семья Острожских в своё время собрала приличную библиотеку и сейчас было в чём порыться на полках. Больше всего места занимали тома русских и зарубежных классиков, но нашлась и фантастика, и научно-популярные издания, соседствующие с эзотерикой и, в частности, сочинениями Кастанеды, из которых на пару сантиметров вперёд выпирал том под названием «Дар Орла».

Вера вытащила книгу и, открыв наугад, примерно посередине, зацепилась взглядом за строчки:

«Когда видящий всматривается в Орла, который представляет собой тьму, четыре вспышки света раскрывают ему суть. Первая вспышка, подобно молнии, высвечивает очертания Орла, с перьями и когтями в виде белых полос. Вторая — озаряет колышущуюся, порождающую ветер черноту, которая выглядит как крылья Орла. При третьей вспышке видящий замечает пронзительный, нечеловеческий глаз. Четвёртая, последняя вспышка, открывает, чем занят Орёл.

А занят он пожиранием осознания всех живых существ, стекающихся к его клюву сразу после смерти, словно нескончаемый рой светлячков…»

Стало так противно, что Вера захлопнула книгу, а потом бросила взгляд на свой светак: он потемнел, налившись тёмно-фиолетовым, почти чёрным, цветом и как-то странно сжался, будто ощетинился. Боится?! Но ведь это всего лишь байки, фантазии автора… И тут вдруг дошло: чёрт, да ведь это она сама испугалась, она, а вовсе не светак! Светак был лишь отражением… чего?.. эмоций?.. Возможно… хотя казалось, что это не полное и какое-то мелкое представление о световом двойнике.

Вера поставила «Дар Орла» обратно на полку и сильно тряхнула головой, словно в мозгу был калейдоскоп, в котором можно составить новый, объяснительный, узор. Но ничего не сложилось, мысли только ещё сильнее перепутались, удивляя вопросом: почему вместо радости, что есть люди, которые на полном серьёзе пишут о чём-то похожем на светаков, Вера, наоборот, испугалась? Будто хотела отгородиться от знаний, предпочитая открывшимся способностям тупо поехавшую крышу…

Ох, ладно! Она просто устала. Вера вздохнула. Всё это слишком неожиданно, поэтому не стоит сразу пороть горячку. Надо отдохнуть и, как говорил дедушка, «переспать с этим вопросом», ибо утро вечера мудренее: бывает проснёшься, а решение — вот оно! — само собой сварилось в котелке за ночь.

Вытащив с полки пониже старую добрую научную фантастику Шекли, Вера завалилась на диван, открыла первый попавшийся рассказ и погрузилась в чтение.

Так в конце концов и уснула, с включённым светом, уронив раскрытую книгу на пол.

Приснилась давно умершая Манька — коричневая лабораторная крыса в белых «носочках», «перчатках» и «галстуке», попавшая к Острожским, ещё когда все в семье были живы и здоровы: и дед с бабушкой, и мама с папой. Манька раньше жила у маминой подруги, но потом в доме появилась кошка, и хозяйке пришлось срочно подыскивать грызуну новый дом. Острожские не были любителями крыс, однако новая питомица оказалась такой умной и ласковой, что быстро завоевала сердца всего семейства. А спустя всего три года Манька умерла, и Вера ужасно горевала, пару дней заливаясь слезами и даже не подозревая, что это — только начало, самая первая потеря из потерь, что придётся ей в скором времени пережить.

Во сне был выходной, воскресенье, и дело происходило не в квартире, а на даче, что, очевидно, было навеяно завтрашней поездкой.

Вера находилась в доме одна, а Манька, по своему обыкновению, бегала, где хотела, пока хозяйка не решила пойти в лес и стала искать питомицу, чтобы запереть в клетке: там были еда и вода, да и вообще мало ли что могло случиться. Оставшись без присмотра, Манька часто пыталась грызть провода или устраивать беспредел, пробравшись в корзину с картошкой или пакет с хлебом.

«Маня, Маня, Маня!» — вызывала любимицу Вера, бродя по комнатам с кусочком обожаемого крыской творога, но та всё не появлялась.

«Да куда ты делась, в самом-то деле?!» — вопросила хозяйка, растерянно остановившись посреди гостиной после третьего обхода дома.

Из спальни дедушки с бабушкой послышался громкий шорох.

«Ах, вот ты где!»

Вера ворвалась в комнату и остановилась как вкопанная: из старинного, служившего Острожским верой и правдой, уже и не припомнить, сколько десятилетий, деревянного гардероба на пол капало что-то красное… кровь?!

Вера похолодела, не решаясь подойти ближе, но тут дверца вдруг сама, с громким тоскливым скрипом, растворилась, и из гардероба выскочила крыса — живот и лапки окровавлены.

«Господи, Манюня!» — подхватив любимицу, хозяйка стала быстро её осматривать, ища повреждения или раны, но, к своему великому облегчению, ничего плохого не увидела и, заперев крысу в клетке, вернулась к гардеробу.

Кровь капала с нижней полки, где лежали обувные коробки. Вера принялась их аккуратно вытаскивать и класть на пол, стараясь не касаться испачканного дна и открывая одну крышку за другой. Ничего ужасного не обнаружилось: везде оказалась обувь, привезённая на дачу «донашивать», а на деле выкинуть: ну кто, блин, будет ходить по траве и глине в старых белых туфлях на высоком каблуке?

Закрыв последнюю коробку, Вера заглянула внутрь опустевшей, измазанной полки — в нос ударил резкий запах крови, которая продолжала сочиться откуда-то из-под задней стенки. Расстояние между полками было большим, и в попытках ощупать дальнюю часть, Вера в конце концов залезла в гардероб по плечи, пачкаясь в крови и шаря руками по деревянной поверхности — не факт, что наяву она смогла бы заставить себя так делать, но во сне всё происходило само собой, и согласия никто не спрашивал. Поэтому Вера долго тыкалась в шкаф там сям, пока, надавив в какой-то момент обеими руками на левую сторону, вдруг услышала тихий щелчок. Часть задней стенки ушла в глубину, открыв небольшое отверстие. Совать туда руку было жутко: а вдруг кто-то там схватит её за пальцы, и она умрёт от ужаса?! Но отступить — значило пустить все предыдущие усилия насмарку, и Вера, закусив губу, решилась.

К счастью, ничего страшного не произошло, рука упёрлась во что-то твёрдое, скользкое и прямоугольное. Пыхтя и отдуваясь, исследовательница вылезла из гардероба, вытащив на свет божий расписную жестяную шкатулку, оформленную под старинную толстую книгу и мокрую от вытекавшей из-под крышки крови.

— Что за фигня?.. — прошептала Вера, с удивлением обнаружив, что «книга» служила раньше вместилищем для какого-то чёрного английского супер-пупер чая, из роскошных, как гласила надпись, листьев.

Вот только теперь там был точно не чай. Вера потянулась к крышке — и… проснулась!

— Чёрт! — громко сказала она, садясь на диване, — руки были потные, сердце колотилось, как бешеное, светак переливался тёмно-фиолетовым, а в окно косо лился утренний солнечный свет. — Чёрт.

* * *

Светящаяся дверь в стене арки была на месте. Светак сразу же проявил к ней интерес, дёрнувшись в ту сторону, но Вера решила сейчас не экспериментировать: вчера это довело её до полуобморочного состояния, и она не хотела вместо поездки на дачу вернуться домой, чтобы рухнуть там от усталости. Мало того, что на участке ждали неотложные дела, так теперь ещё и ночной кошмар здорово добавлял желания попасть в загородный дом. Она не очень-то верила, что дед с бабушкой действительно сделали потайной ящик в своей спальне, но, раз уж приснилось такое, то заглянуть в старый гардероб всё равно стоило.

Вера вдохнула и стала лёгкими толчками выпускать воздух, интуитивно находя нужный ритм. Пришло небольшое головокружение, однако сегодня управлять светаком получилось гораздо лучше — явно сказался вчерашний опыт. Мерцающая тень перестала пытаться совместить свои цвета с переливами на двери и покорно двинулась вперёд.

Поездка в транспорте оказалась не скучной, как ожидала Вера, а весьма познавательной. Раньше она провела бы всю дорогу, уткнувшись в смартфон, но теперь, когда он превратился в «ксеноновую фару», ничего не оставалось, как наблюдать за людьми и изучать их мерцающие тени.

Светаки были разные: большие и маленькие, яркие и не очень, с неприятно грязными цветами и, наоборот, прозрачные и чистые, а один раз попался даже с большим тёмным пятном. Сначала Вера думала, что в том месте у светака просто погасли цвета, но когда пригляделась, поняла: то, что она приняла за пятно, на самом деле было дырой, сквозь которую виднелось нечто абсолютно чёрное, словно комната без окон, где всегда выключен свет. Или та тьма, из которой состоит Орёл, вдруг всплыл в голове прочитанный вчера отрывок из книги Кастанеды. Надо же, как запомнилось! — поёжилась Вера, вглядываясь в эту тьму. По спине побежали мурашки, словно из дыры вот-вот выстрелит огромный клюв чёрного вселенского монстра, чтобы схватить Веру и проглотить.

«Как же так получилось? — поражалась она, переводя взгляд на мужчину, которому принадлежал столь жутко продырявленный светак. — Что ты сделал?» Откуда-то появилась уверенность, что это не болезнь или несчастный случай, а дело рук хозяина — и дело ужасное!

Мужчина смотрел в окно электрички, но почувствовав, что на него пялятся, повернулся и посмотрел прямо на Веру — холодным, источавшим угрозу взглядом. Она поспешила отвести глаза, но успела заметить, как губы незнакомца скривились в нехорошей усмешке. Уставившись на собственные колени, Вера ощутила дыхание холода, словно откуда-то подул отнюдь не летний, ледяной, ветер, а потом всё вокруг померкло, медленно, как свет в кинотеатре за секунды до начала фильма.

— Хватит ныть, там есть игрушки, а еду я тебе принесу! — раздался над ухом грубый, с хрипотцой, голос.

— Пожалуйста… я не хочу туда, я хочу к маме!.. — маленькая девочка замолчала, часто и мелко дыша, в животе плавали снежные змейки, горячая и большая дядькина лапища больно стискивала локоть.

Малышка почти не двигала ногами, но это совсем не замедляло спуск. Она увидела свои гольфы: один совсем сполз, на другом было огромное грязное пятно, потом взгляд переместился на сандалии — они шаркали по лестнице, то подошвой, то мыском и даже верхней частью, когда девочку тащили вниз, вообще не замечая сопротивления.

Внизу оказалось зябко, серо и мрачно: под потолком висела одна слабая лампочка, о которую ударялась бабочка. Красно-бело-коричневый лоскуток снова и снова налетал на стекло, и надо было поймать его и выпустить, как это всегда делала мама, но большой хмурый дядька даже не замедлил шаг. Он рванул девочку дальше по коридору, пока не втолкнул в комнату с кроватью, на которой лежали коричневый игрушечный медведь, кукла с длинными белыми волосами и синий резиновый слон.

Дядька с силой усадил малышку на кровать, сам опустился на корточки, сжал ей плечи и уставился в лицо. Руки его были жутко горячими, а глаза, наоборот, казались льдышками. Губы-нитки — как глубокий разрез на теле — открылись, и оттуда противно пахнуло чем-то солёным, а ещё мокрым хлебом и особенно сильно бутылками с остатками пива, какие порой забывал на полу отец.

— Будешь хорошо себя вести, и… — сказал бутылочник, но тут у него в кармане зажужжал виброзвонок.

Дядька поднял перед её носом указательный палец: «Цыц!», а другой рукой достал мобильник и поднёс к уху, но тут же отнял и посмотрел на экран.

— Чёртов подвал! — бутылочник встал, подняв телефон повыше. Нахмурившись, поводил им из стороны в сторону, потом грязно выругался и, бросив: «Сиди тут! Тихо!», вышел.

Щёлкнул замок, она вскочила и, приложив ухо к двери, услышала, как снова зажужжал вызов.

— Да! Я… погоди, не слышу!.. — буркнул дядька и побежал вверх по лестнице.

Потом он заговорил снова, но тише, и потому слов было уже не разобрать.

Толкнув несколько раз запертую дверь, девочка огляделась: кроме кровати в комнате стоял стул и висела такая же, как в коридоре, голая лампочка под потолком. Стены были покрашены мерзкой жёлто-коричневой краской. Этот ужасный дядька обещал ей показать собачку и обманул! А ещё вырвал из руки телефон и выкинул!..

На глаза навернулись слёзы. Когда дядька вытащил её из машины, сказал, мама скоро приедет, но уже не верилось. Было страшно и давно хотелось пить, а теперь ещё и писать, но туалета не было… Где же мама?.. Девочка опустилась на краешек кровати и, глядя на чужие игрушки, горько расплакалась.

Видение вдруг оборвалось, резко сменившись реальным миром, а точнее, собственными коленями. Вера подняла голову и увидела, что мужчина с холодным взглядом и мерзкой усмешкой идёт по проходу к дверям.

Драный светак плёлся следом и на миг показалось, он притормаживает, вытягиваясь в направлении Вериной мерцающей тени и будто бы даже хочет её коснуться. Это было необычно: в больших скоплениях людей светаки по большей части держались хозяев и почти сливались с телом, чтобы лишний раз друг с другом не пересекаться, а дырявый, наоборот, явно пытался контактировать, в то время как остальные шарахались от него, просто как сумасшедшие, лишь бы оказаться подальше.

Верин светак тоже не сильно жаждал приближаться, но… девочка! Несчастная маленькая девочка заставила встать и, набрав воздуха в грудь, двинуться к дверям, толкнув свою мерцающую тень к незнакомцу. Светак резво рванулся вперёд и будто нырнул прямо в чёрную дыру собрата.

— Твоя мать оказалась идиоткой, поэтому у меня нет другого выхода! — ледяные глаза смотрели абсолютно бесстрастно, но внутри у девочки всё ухнуло вниз, будто с большой высоты спрыгнула. Судорожно толкаясь ногами, она стала отползать к стене, пока спина не упёрлась в холодный твёрдый бетон.

— Я всё сделаю быстро, ты даже не почувствуешь, — он схватил малышку левой рукой, в правой сверкнул нож.

В животе что-то оборвалось, по ноге потекла горячая струйка. Девочка закричала и рванулась вниз, стремясь проскользнуть под дядькиным телом, но он зажал ей рот ладонью, одновременно придавливая к кровати.

Боли она и правда не почувствовала, только страх — неописуемый, запредельный, а за ним — холод и чернота.

Вера открыла глаза — она лежала на полу электрички, а вокруг столпились люди. Над ней склонился какой-то пожилой человек.

— Вы как? — спросил он.

— А? — она села.

— Она очнулась! — сообщил он толпе. — Это был просто обморок.

— Стойте, — Вера вскочила, озираясь. — А где он? Остановка уже была?!

Она ринулась в сторону выхода, но пожилой человек ухватил её за руку.

— Подождите, я врач, я помогу, куда вы?!

— Мужчина! — она вырвала руку. — Шёл на выход! Он — убийца! Его надо задержать!

Вера бросилась сквозь толпу, заставляя людей удивлённо шарахаться в стороны, послышались возгласы: «Убийца?» «Я вызвал скорую!» «Какой мужчина?» «Она сказала — убийца…» «Где?» «Скорая будет ждать на станции!»

Вера тем временем уже добежала до дверей: мужика с холодным взглядом и мерзкой усмешкой нигде не было. Может, прошёл в соседний вагон? Не обращая внимания на возмущённые возгласы пожилого врача и того, кто вызвал «скорую», Вера кинулась туда. «Чокнутая!» «Наркоманка?» «Остановите её!» — неслись вслед крики, пока она мчалась мимо пассажиров, но потом они остались позади и всё стихло, когда закрылись двери тамбура. Через пару вагонов стало ясно, что убийцы маленькой девочки здесь нет, видно, сошёл с электрички, пока Вера лежала без сознания. На всякий случай, уже гораздо спокойнее, она дошла до конца состава, но жуткого мужика, конечно, не обнаружила и только сейчас подумала, что понятия не имеет, как стала бы его задерживать, и что сказала бы в полиции, если бы, с чьей-нибудь помощью, убийцу всё же удалось туда доставить.

Вздохнув, она опустилась на свободное место. Да уж… Какое импульсивное и идиотское поведение! Вера глянула на свой светак: он зарделся, как красна девица и скорчился. Тьфу! Вера отвернулась и посмотрела в окно: поезд тормозил, въезжая на станцию. Вера вспомнила, как кто-то кричал, что вызвал для неё «скорую» и оглядела перрон: врачи ещё не приехали, но ей всё равно стало стыдно, что она так нагло и невежливо сбежала от пожилого врача и пассажиров, искренне пытавшихся ей помочь…

Но сил вернуться обратно в тот вагон, чтобы извиниться и объясниться, у Веры не нашлось — так и ехала всю оставшуюся дорогу в самом хвосте электрички, продолжая разглядывать чужие светаки. Дырявых, как у мужика-убийцы, больше, к счастью, не было, но попался один с несветящимся пятном вокруг обширной тёмной впадины, однако совмещать с ним свой светак Вера побоялась: отключаться второй раз в той же электричке и уже с риском проехать собственную станцию — было бы явным перебором!

Однако на другие, менее опасные мерцающие тени, Вера пару раз всё-таки наехала своим светаком, но ничего особо интересного не увидела: мелькнули какие-то обычные житейские проблемы, да ещё больная, неразделённая любовь, вот уже несколько лет пожиравшая довольно симпатичную женщину средних лет.

* * *

Топая по дороге к дачному посёлку, Вера ожидала, что сильно расстроится, когда увидит заброшенный, после смерти дедушки и бабушкиного сумасшествия, участок и войдёт в дом, полный их вещей, но всё оказалось не так страшно. Грустно, конечно, что и говорить, но терпимо. То ли рана уже зарубцевалась и потеряла чувствительность, то ли всё это буйство зелени, пение птиц, басовитое гудение толстых шмелей и бесшумное, нежное трепетание бабочек… — природа, в общем, — отвлекало от мрачных мыслей, несло в себе силу и одновременно успокоение.

На ведущей к дому дорожке валялся мёртвый жук, которого, как лилипуты Гулливера, уже облепили муравьи. В малине, возле мышиной норы, затаился соседский кот, зыркнув на проходившую мимо Веру зелёными глазищами-пятаками. В небе, над ближним полем, выкрикивая «Кья-кья!» парила, раскинув крылья, хищная птица. Животные просто делали, что должны, им недосуг было себя жалеть, да они этого и не умели. Кто-то всё время умирал и рождался, питался сам и питал других — норма жизни, извечный круговорот, в котором личная Верина потеря уже не выглядела какой-то исключительной вещью вселенского масштаба и значения.

Не то чтобы она прямо вот так думала — нет, конечно! — скорее, это было ощущение, неопределённое, но несущее в себе облегчение. Сторож выскочил ей навстречу и широко улыбнулся, демонстрируя только половину положенных человеку зубов, светак его тихонько держался сзади, переливаясь спокойными, приглушёнными тонами и не вызывал никакого интереса. Старик крепко пожал Вере руку и чуть ли не поклонился, так что Вера сразу почувствовала себя настоящей хозяйкой имения, а потом затараторил о делах.

И дела эти заняли у неё почти весь день, хорошо сторож позвонил знакомым работягам, которые согласились за умеренную плату спилить берёзу и покосить бурьян. На светаки нанятых работников Вера даже не взглянула — видно, привыкла уже к своему новому зрению и перестала на всех подряд обращать внимание. Когда на участке загудели косилки и пилы, она ушла в дом, чтобы проверить старый гардероб.

Ничего я там не найду, думала она, входя в спальню, однако руку к дверце гардероба всё равно протянула с волнением. Светак переместился вперёд и налился глубоким фиолетовым цветом: так проявлялось предчувствие, что сон — всё-таки не просто сон. Замерев на месте, она глубоко вдохнула и резко распахнула дверцу: в гардеробе оказалось сухо и чисто, на нижней полке действительно лежала обувь, но никакая кровь из-под коробок не вытекала. Выдохнув, Вера присела и принялась разбирать нижнюю полку. Когда последняя коробка оказалась на полу, стала прекрасно видна задняя стенка — сплошной, во всю длину и высоту шкафа, кусок фанеры. Ни на одной из полок никакой отдельной деревянной дощечки, которую можно было бы повернуть вокруг оси, не существовало.

Вот тебе и вещий сон, вот тебе и фиолетовое предчувствие… Разочарованно хмыкнув, Вера села прямо на пол, мрачно уставившись на своего светака: ну? — но тот, в отличие от хозяйки, вовсе не думал сдаваться, наполз на коробки, по-прежнему переливаясь тёмно-фиолетовым.

«Серьёзно?!»

Она открыла одну из коробок: старые зимние сапоги — местами лысые, одна труха от меха осталась. На фига они тут хранятся — моль кормить?! Фу-у-у! Их срочно надо на помойку! Да вообще, всё, что тут хранится, нужно выкинуть, да и дело с концом!

На пол, одна за другой, полетели крышки: внутри, что любопытно, оказалась в точности такая же обувь, как и во сне, хотя до этого Вера не знала и не видела, какие именно ботиночные «сокровища» свезли сюда её бабушка с дедушкой. Когда осталась последняя коробка, исследовательница гардеробных недр усмехнулась: там должны были храниться — такие удивительно нужные на дачном участке! — обшарпанные белые туфли на высоченном каблуке. Кто и когда их носил? Может, бабушка или тётя Соня? У мамы, во всяком случае, Вера их точно не видела… Дёрнув плечами, она откинула крышку и — замерла, не веря собственным глазам: вместо потёртых лодочек на шпильке на дне лежала расписная «книга» из-под чёрного английского супер-пупер чая! В груди ёкнуло-ухнуло, как бывает, когда вдруг споткнёшься и чуть не упадёшь, чудом устояв на ногах. «Сейчас я снова проснусь!» — мелькнула мысль, когда Вера осторожно, словно боясь испачкаться в невидимой, но всё же существующей крови, вынимала жестянку. Но нет, «книга» оказалась реальной, и внутри неё обнаружился свёрток — туго скрученное чёрное платье, под которым лежала фотография.

Встряхнув так странно хранившийся наряд, Вера с изумлением обнаружила, что его плотная, похожая на шерстяную, ткань нисколько не помялась. Платье выглядело новым и отглаженным, словно всё время висело на вешалке в чехле для одежды, а не валялось засунутым в небольшую чайную коробку. Оно вроде казалось знакомым, но это мгновенно вылетело из головы, едва Вера взглянула на фотографию — там был дедушка. Мёртвый. Лежал, вроде бы покалеченный автомобилем, в крови, и нога под странным углом, однако при этом ещё и… — она поднесла снимок к самым глазам — ничего себе! Что это?.. Нож?!

Да, точно! Что за?.. — Вера растерялась.

Почему из горла дедушки торчит нож?!

Откуда он взялся?! Разве причиной смерти был не наезд?.. Но ведь все говорили, что его сбила машина, причём не только бабушка, были и другие свидетели трагедии! Вот она, та самая улица недалеко от дедушкиного дома — это место ей и показывали потом: мол, тут вот он переходил дорогу, когда вылетел чёрный внедорожник, марку машины называли, рассказывали, как его подбросило, и где он приземлился…

Вера всмотрелась в торчавший из горла нож, поворачивая фото так и эдак.

Фотожаба?! Но для чего? Кому такое могло понадобиться? К тому же сама Вера ведь дедушкиного тела на месте трагедии не видела, только потом, в гробу уже…

А до этого к ним приходила полиция, но Веру буквально силой выперли из дома, велев срочно ехать к тёте с дядей, а зачем, она сейчас сказать уже не могла. Какой-нибудь надуманный предлог, наверное, но разве будешь об этом задумываться, когда на тебя обрушивается такое жуткое горе…

Вера перевернула снимок — на задней стороне был нацарапан незнакомый номер московского городского телефона. Надо будет обязательно по нему позвонить, подумала Вера, вновь вернувшись к разглядыванию изображения. Нет, это не монтаж, иначе зачем его прятать! Фото, наверняка, настоящее… просто ей никогда об этом тоже не говорили! Но почему?.. И как это связано с наездом?! Она таращилась на снимок, силясь понять, что же это значит, и при чём тут чёрное платье — теперь-то Вера вспомнила! — бабушка надевала его на поминки, на девятый день после дедушкиной смерти.

Как же странно: сначала сон с этой окровавленной чайной «книжкой», а потом такая же коробка наяву, а внутри лежит это вот всё!..

Доносившийся со двора звук косилки смолк и послышался голос:

— Хозяйка! Хозяйка, я закончил.

Отложив фото, Вера поднялась и неуверенно, с чувством, будто выходит в другую реальность, покинула спальню.

* * *

— Павлуша, пожалуйста, я не могу её успокоить!

Баба Клава старалась говорить тихо, но Вера, устав рыдать лицом в подушку, как раз подняла голову и потому услышала. Дверь её комнаты была не плотно закрыта и выходила в прихожую. Деда Паша только пришёл и, судя по шороху и лёгким стукам, снимал ботинки.

— А что случилось? — спокойно спросил он.

— Да не знаю, она не сознаётся! — прошептала бабушка. — Потому я и…

— Ты что, хочешь, чтобы я посмотрел?

— Угу.

Вера села на кровати, подтянув колени к подбородку и вытирая кулаками глаза. Ей совсем не хотелось, чтобы дед смотрел, как она плачет, хватит и бабушки — она всё пыталась дознаться, в чём дело, но было так стыдно сказать! Хвалёная маленькая певица, которую ставили перед гостями на табуреточку, чтобы все хорошо слышали и видели, а потом обязательно восхищались, предрекая успех и славу, сегодня с треском провалилась! В школу приходили отбирать вокалисток для детской группы «Волшебницы», но Веру не взяли… Она так классно пела, а они… они выбрали Гальку Смиркину! Да как же это? Как могло так получиться?!

— Светка же нам запретила! — вдруг громко сказал дед.

Светка — это мама!

— Светка только завтра приедет!..

Деда Паша резко понизил голос:

— Но она сто раз мне говорила: не надо без согласия, захочет, сама расскажет… нечестно, мол, и всё такое… Мы обещали!

— Обещали, — неохотно признала баба Клава.

— Ну?! — свистящим шёпотом возмутился дед.

— Баранки гну! — пробурчала бабушка. — Нечего по командировкам мотаться, когда ребёнку так плохо! Уедут вечно, а мы — расхлёбывай. Она так долго и горько плачет, я больше не могу! Душа разрывается…

Дверь открылась, и в комнату просунулась седая голова деды Паши.

— Привет, насекомка! — он улыбнулся. — Я зайду?

Вера шмыгнула носом и, низко опустив голову, принялась расправлять складки одеяла, на котором сидела.

— Молчание — знак согласия, — заявил дедушка.

Она почувствовала, как он подошёл и погладил её по спине, но, когда подняла голову, вдруг оказалось, что он всё ещё стоит возле двери! Ойкнув, Вера подскочила от неожиданности, и…

…проснулась, сидя на кровати с подтянутыми к подбородку ногами.

Рядом на одеяле она увидела свой светак, а прямо над ним — ещё один! Сердце подпрыгнуло, взгляд метнулся по комнате и остановился на чёрной фигуре, притаившейся за открытой дверцей гардероба.

«Кто здесь?» — хотела выкрикнуть Вера, но получилось лишь замычать. Не отрывая глаз от тёмного силуэта, она потянулась рукой вправо, нащупывая выключатель лампы, стоявшей на прикроватной тумбочке. Палец надавил на кнопку, но свет не включился. Раз за разом Вера щёлкала выключателем, но лампа не загоралась. Беззвучно смеясь, тёмная фигура вышла из-за дверцы и развела руками: «Увы!». Дедушка? — вроде бы узнала его Вера, но вдруг испугалась, что это только маскировка, а на самом деле под знакомой внешностью скрывается кто-то ужасный. «Дедушка!» — хотела она крикнуть, но — снова проснулась!

На этот раз, похоже, окончательно: она лежала на диване в гостиной, а вовсе не возле старого гардероба — улечься спать в бывшей спальне бабушки и дедушки ей и в голову не пришло, господи, приснится же такое! Дела отняли у неё весь день, и ехать обратно в Москву, когда уже начало темнеть, не хотелось. Хорошо, что она догадалась купить по дороге пакет фаст-фуда и бутылку колы. Перекусив, Вера решила заночевать здесь. Постелила себе на диване и, немного почитав старые журналы «Юность», что лежали тут же, на столике, уснула. И тогда нагрянули эти чудаковатые сны-матрёшки. Причём первый был даже и не сном, а воспоминанием, да ещё и в таких подробностях, каких наяву она бы сейчас ни за что не вспомнила: тот отбор в «Волшебниц» проходил давным-давно, ещё в школе, лет двенадцать или даже тринадцать назад, а как ярко всё всплыло: каждое слово, взгляд, ощущение — поразительно!..

Зато второй сон оказался о дне сегодняшнем, страшненький такой, но прямо на злобу дня… Вера посмотрела на свой светак: он пристроился на полу, рядом с диваном, переливаясь приглушённо-бордовым цветом.

Лица коснулся сильный порыв ветра, при этом занавеска даже не шелохнулась… Дедушка?! Это снова ты, как тогда, в парке? Вера подбежала к окну и, распахнув створку, выглянула на улицу: возле дома ярко горел фонарь, освещая дорогу и ряд деревьев вдоль обочины. Внезапно они задрожали, одно за другим, словно кто-то крупный, но невидимый перемещался внутри крон. В конце переулка он яростно тряхнул ветки крайней рябины и исчез — будто толкнулся, чтобы улететь прямо в звёздное небо.

Глава 2. Жутковатая находка

По дороге обратно в Москву, в электричке, попадалось много разных светаков: как нейтральных, так и странных цветов, и ровных, и с вмятинами, но контактов с ними Вера избегала, чтобы снова не потерять сознание, как случилось, когда она совместила свою световую тень с той, где была «чёрная дыра». Слишком уж много свалилось новой информации, и надо было всё это обдумать, осознать и переварить.

К тому же она так и не смогла уснуть после снов-матрёшек и явления призрака дедушки — так она, во всяком случае, надеялась, гоня прочь мысли о потусторонних сущностях, которые могут маскироваться под родного человека. Нет, со всей возможной твёрдостью думала Вера, это точно был деда Паша, он любит меня и помогает, а значит — бояться нечего! Однако страх, вроде бы изгнанный, всё равно где-то подспудно присутствовал, цеплялся за краешек сознания, не давая уснуть, и чтобы отвлечься, она вновь достала уже упакованную в рюкзак чайную коробку из старого гардероба. Открыв жестяную «книжку», Вера несколько минут рассматривала странное фото деда с ножом в горле, потом достала чёрное бабушкино платье с похорон и, развернув, вновь удивилась странному свойству толстой на ощупь ткани не мяться и в то же время складываться, словно тончайшая бумажка, во много раз, легко умещаясь в небольшую коробку.

Вера прошла в спальню к старому гардеробу — там было большое зеркало — и приложила платье к себе: простой силуэт без рюшек, кокеток и прочих прикрас, но, самое интересное — платье казалось меньшего, чем у неё размера. Чудно!..

Нет, толстой бабушка, конечно, не была, но и такой худой, чтобы внучка не могла влезть в её одежду, тоже. Может, оно растягивается? Вера потянула ткань в стороны, но та не поддалась, и было чувство, что это вообще не полотно, а какая-то шкура! Отодвинув от себя платье, Вера взглянула на него сзади и обнаружила нечто совсем уж невероятное: со спины оно ничем не отличалось от своего отражения в зеркале. Как так?! А застёжка?! Вера принялась крутить платье, сравнивая две стороны: они выглядели абсолютно одинаково — никакой застёжки, обычный круглый вырез под горло, она будто всё время видела платье только спереди! С боков тоже ничего не было: ни вшитой молнии, ни даже простых швов нигде не прощупывалось и не наблюдалось! Как же можно его надеть? — в полном обалдении подумала Вера и попыталась раскрыть подол, чтобы просунуть внутрь руку, но и с этим тоже ничего не вышло. Двойная ткань явственно чувствовалась, слои скользили под пальцами, но попасть внутрь платья никак не удавалось!

Что за чертовщина?!

Вера отбросила странную вещь на кровать, будто та могла её укусить. Платье, у которого нет ни швов, ни застёжки, ни спинки, ни даже изнанки! — держать было страшно и неприятно. Вера так и оставила его лежать на кровати, а сама, закрыв дверь в спальню, отправилась в гостиную на диван. Только уже утром, при свете солнца, Вера быстро скатала платье и, затолкав в коробку, сунула в рюкзак.

И сейчас, трясясь в электричке, она чувствовала себя разбитой, не выспавшейся и напуганной.

Телефон постоянно пиликал, призывая влиться в компанию виртуальных приятелей, но все чаты, мессенджеры и соцсети теперь, в связи с «ксеноновой фарой», были за пределами Вериных возможностей, так что, ответив на пару голосовых вызовов друзей, заволновавшихся её долгим отсутствием в сети, пришлось всё это дело просто выключить. Мямлить нечто невразумительное было неприятно, а внятное объяснение, что с ней происходит, прозвучало бы, как странная, глупая выдумка…

Сунув умолкший телефон в карман, Вера сидела, не зная, куда девать взгляд. Не хотелось снова встретить дырявого светака, ибо это говорило, что его обладатель, скорее всего, убийца, как тот похититель и мучитель маленькой девочки, но что могла она в этом случае предпринять? Совесть настойчиво шептала, что надо непременно сообщить куда-то, дабы преступника задержали, однако простая логика подсказывала, что с точки зрения любого нормального, не отягощённого видением световых теней человека, обвинения выглядят абсолютно бездоказательными. Никто ей не поверит, подумают — девица совсем ку-ку, а убийца так и останется гулять на свободе. Зато будет в курсе, что Вера откуда-то знает его гнусную тайну, и может попытаться убрать «свидетеля»…

Зябко передёрнув плечами, она потупилась, стараясь не смотреть вокруг, но взгляд всё равно, помимо воли, то и дело натыкался на светаков, цеплялся к ним, словно назойливый комар…

К счастью, дырявых световых теней ни в электричке, ни в метро не попалось, а по улице она пробежала так быстро, чтобы вообще не успеть никого рассмотреть. Даже дверь в арке лишь мелькнула радужным пятном, мгновенно скрывшись за спиной, по которой хлопал рюкзак с жестяной «книжкой» из-под элитного чая. Там, внутри, лежало странное фото и жуткое чёрное платье, но размышлять о них желания не было… по крайней мере, сейчас. Может, чуть позже, когда она примет горячий душ, перекусит и хоть чуть-чуть приведёт мысли в порядок.

* * *

Вера крутилась туда-сюда на кровати, не в силах уснуть. Сегодня с дедом они ходили в поликлинику, и там, в кабинете с большущим зелёно-белым цветком на подоконнике, сидел дядя-врач с удивительными золотыми усами и глазами светлыми-светлыми, они будто даже переливались, как вода, когда бьётся в белом ведёрке на солнышке. И он всё смотрел и смотрел этими своими странными глазами на Веру так, что мурашки бежали по затылку, потом молоточком по коленкам стучал, в зрачки фонариком светил, всякое-разное спрашивал…

А деда Паша сначала улыбался и с дядей перешучивался, а потом, когда пришла медсестра — сидеть с Верой, а он с врачом куда-то ушёл, вернулся оттуда суровым. Брови нахмурены, губы сжаты. А Дядька-прозрачные-глаза — ничего, таким же весёлым остался, вроде и не изменился совсем. Глянул на деда Пашу и усами зашевелил: «Ну, а чего ж вы хотели? Плоть от плоти!»

Вера, когда они домой ехали, спросила, что это значит: «плоть от плоти», и дедушка ответил: «Значит — ты дочка своих родителей». Будто бывают дочки чужих родителей! — не поняла объяснения Вера, хотела переспросить, но тут из ближайшего двора выбежала собака и, выпучив круглые чёрные глазёнки, принялась отчаянно лаять, трясясь и аж подскакивая от злобы. Спрятавшись за спину дедушки, Вера дёрнула его за рукав: «Деда, а чего она?» — «Да не бойся, насекомка, ничего она нам не сделает, нервничает просто».

Собаку в это время громко звал хозяин, но она не отставала, пока он, подозрительно поглядывая на старика с девочкой, не оттащил её за ошейник.

«Не любят нас собаки, детка, не любят», — дедушка взял её за руку и повёл прочь от всё ещё надрывавшейся псины. «Почему?» — «А бог его знает, — пожал плечами деда Паша. — Так уж вышло. И нас, и бабушку, и родителей твоих… а ты просто знай это, и, если на тебя выделываться начнут, ты их собачьего лая не пугайся. Стой и никак не реагируй, поняла?» — «Угу, — кивнула Вера, оглядываясь на пса. — А дядю-врача?» — «Что дядю-врача?» — «Его собаки тоже не любят?» — «Наверняка… а почему ты спросила?» — «Так… просто так!»

Собака осталась далеко позади, лай прекратился, Вера отпустила дедушкину ладонь и поскакала вперёд, стараясь попадать ногами точно в центры тротуарных плиток.

«Подожди! — крикнул деда Паша ей вслед. — Стой, Вера!» Голос грянул так громко, что пришлось остановиться.

«Ты там что-то увидела? — поравнявшись с ней, дедушка наклонился, заглядывая в лицо. — У дяди-врача? Что ты у него увидела?»

«Усы!» — она побежала дальше, перепрыгивая через плитки то вправо, то влево и крича: «Усы! Усы! Усы!» Они и правда у доктора были знатные: пушистые, золотые, сказочные, как у Кота в сапогах!

Не то что глаза — водные, прозрачные, бесцветные…

Вера села на кровати, поджав колени к подбородку.

Эх, встать бы сейчас, мультики включить… ну, или ещё чего-нибудь посмотреть! Но не выйдет. Деда с бабой не дадут. Не разрешат ни за что, ведь всё должно быть по расписанию, а по расписанию внучка сейчас спать обязана, потому что завтра в школу рано вставать… блин! Ну почему в третьем классе всегда надо так рано вставать и ложиться?! Взрослые, вон, ложатся, когда хотят, и ничего!..

Вера тихонько встала и, приоткрыв дверь своей комнаты, высунула голову наружу: в коридоре было темно, только ярким пятном светилось стекло закрытой кухонной двери — белое, непрозрачное, словно бы снегом запорошенное. На цыпочках прошествовав по коридору, Вера тронула матовую поверхность пальцем — гладкая.

— Что ж, этого следовало ожидать, — раздался из кухни бабушкин голос — так близко к двери, что Вера ощутила себя нашкодившим зверьком, которого вот-вот застукают, и затаилась, присев у косяка.

— Да, но… — за дверью мелькнула тень и скрипнула табуретка. — Он сказал, что давно не встречал такого высокого потенциала! Его послушать, так это прям что-то невероятное!

— Почему же тогда ничего не проявляется? — с беспокойством спросила бабушка, тихонько позвякивая посудой.

— Вот и я удивляюсь! Светка-то как раз в её возрасте включилась, даже чуть раньше. При этом ничего невероятного в её способностях никогда не обнаруживалось — средненько всё, очень средненько… Как и у Димки, впрочем.

Светой звали Верину маму, а Димой — папу, сейчас они были в отъезде.

— Может, они чего не замечают? Явятся — спросим!

— Нет, я не думаю, — ответил деда Паша. — Я Веру сегодня прицельно спрашивал — ведёт себя так, будто вообще ничего не видит и не чувствует!

Вера вдруг ощутила себя виноватой — в чём конкретно, она понять не могла, но стало очень противно.

— Будто? — в голосе бабы Клавы прорезались противные жёсткие нотки. — Считаешь, она намеренно морочит нам голову? А сама скрывает?

От обиды у Веры перехватило дыхание: её больше не любят, её обвиняют! В чём? Что она сделала ужасного?! Девочка вскочила, неловко стукнувшись локтём в стекло.

— Что это? — дверь распахнулась, на пороге стоял дедушка. — Вера? Ты чего…

Она попятилась и, поскользнувшись на паркете, грохнулась на попу…

И проснулась.

В комнате было темно, жарко и влажно. Вера часто дышала, медленно приходя в себя и осознавая реальность: она — взрослая, одна в квартире, бабушки с дедушкой давно нет, всё это был только сон… Нет, не только. Это был не простой сон, а воспоминание. Такое недавно уже случалось, на даче, тогда она тоже видела себя школьницей, провалившей отбор в музыкальную группу «Волшебницы»… Оба сна-воспоминания казались такими реальными, словно те события произошли не много лет назад, а прямо сейчас. Причём, если про «Волшебниц» она всегда помнила, то сегодняшний сон открыл ей нечто новое. Да, дед действительно тогда водил её в поликлинику к доктору с золотыми усами и прозрачными глазами — пусть без таких подробностей, но факт этот хранился в её сознательной памяти, а вот то, что она потом, ночью, подслушала на кухне, стёрлось оттуда начисто.

Однако подсознание-то не забывает ничего, вот и выдало ей сейчас… когда открылись те самые способности, о которых и говорили тогда дедушка с бабушкой.«…Будто ничего не видит и не чувствует» — теперь-то понятно, о чём шла речь! О светаках, конечно, о чём же ещё?!

И тот златоусый дядька тоже, наверняка, светаков видел. Он, видно, умел как-то определять, проклюнутся ли такие же способности, как у родителей, и у их детей. Вот и определил! И как недавно выяснилось, совершенно правильно.

Вера не помнила, что было дальше — очевидно, баба с дедой как-то её успокоили, показали, как любят, объяснили, что всё хорошо и она ни в чём не виновата.

Разумеется, не виновата, ведь способности открылись только сейчас! А тогда она ещё ничего об этом не знала! А вовсе не скрывала! Как они, вообще, могли предположить, что внучка их обманывает?! Из-за высокого потенциала, напророченного всё тем же прозрачноглазым усачом? «Дочка своих родителей!», блин! Ну, и что ж родители ничего ей не рассказали-то, чёрт возьми? А баба с дедой? Пусть не в третьем классе, пусть позже, года через три… да хоть когда-нибудь?!

Вера встала, распахнула окно и вдохнула не особо прохладный, но всё же чуть остужавший лицо, уличный воздух.

Дедушка! Я не понимаю, что происходит, не знаю, что делать! Зачем вы всё чего-то ждали? Никто ничего мне не объяснил…

По левой щёке скатилась одинокая слеза.

Деда?.. Вера замерла, надеясь ощутить знакомое прикосновение…

Но нет! Ветра на этот раз она не почувствовала, деревья возле дома стояли тихо, с замершими кронами, никто не перемещался, не шуршал ветками и не улетал, невидимый, в звёздное небо.

Да и звёзд тут, в ярко освещённом мегаполисе, видно не было.

* * *

Однако утром, к великому счастью Веры, дедуля всё-таки проявился, и случилось это, когда она решила, прежде чем звонить по незнакомому номеру на обороте фотографии, показать странный снимок дяде Мише и тёте Соне. Они помогали бабушке с похоронами, фактически они-то всё и организовывали, так что должны, наверное, знать, почему у сбитого машиной дедушки нож в горле!

Нацепив на нос солнцезащитные очки, Вера достала из кармана мобильник, включила… Затемнение помогало слабо, а точнее сказать, не помогало вовсе. На ощупь ткнула в дисплей, по памяти открывая список контактов, прищурилась… — ни хрена не разобрать! Сорвав очки, с досадой бросила их на кровать и, погасив экран телефона, сунула его в карман. Проклятье, как же теперь найти номера родственников? Вера потёрла заслезившиеся глаза, чувствуя, как резь в зрачках постепенно проходит. Светак дёргался рядом, переливаясь и краснея от раздражения.

Приоткрытая форточка звякнула и распахнулась настежь: в комнату ворвался ветер, а с ним прошлогодний кленовый носик. Закружившись в воздухе, он полетел в коридор, мимо Веры. Щеки коснулось лёгкое дыхание, а в шуршании носика послышался призыв «За мной!»

— Дедуля? — прошептала Вера, торопясь за невесомым проводником. — Это ты?

Носик описал в прихожей петлю, а потом, вдруг развернувшись бочком, протиснулся прямо в щель между дверцами антресолей.

Нет, это, конечно, не случайность, поняла Вера, это деда Паша, снова ей помогает. Она достала из кладовки стремянку и поволокла к антресолям. Жаль, что он больше не разговаривает. Вот бы снова услышать его голос, как он тогда, в парке, сказал ей «Не бойся!» Но увы… после того раза был только ветер… Она приставила стремянку и полезла наверх, вспоминая, как шевелились листья деревьев, выдавая дедушкино невидимое присутствие. Резкий порыв взъерошил волосы, будто знакомая тёплая ладонь потрепала её по затылку.

«Спасибо, дедуля! Я так рада, что ты со мной», — улыбнулась она, распахнув дверцы антресолей: носик лежал на одной из старых картонных коробок. К счастью, она оказалась не слишком большой и тяжёлой. Чихая от пыли, Вера вытащила коробку на свет божий и открыла. Внутри оказались разные мелочи из детства: цветные мелки, пластмассовые бусы, заколки, зеркальце, маленькие игрушки из «Киндер-сюрпризов» и прочая дребедень.

Ерунда какая-то, — разочарованно думала Вера, перебирая «сокровища», пока не наткнулась на пакетик, в котором лежал неровный кусок стекла, густо покрытый копотью. В памяти сразу всплыло, как дедушка зажёг свечку и водил пламенем по этому куску стекла, чтобы он стал вот такой чёрный. Затмение! Она была тогда маленькой девочкой, жила летом на даче с бабой и дедой, и они готовились смотреть солнечное затмение…

Вера задрала голову и поглядела через закопчённое стекло, вспоминая, как на солнечный диск наползла чернота, сперва выкусив из него маленькую лунку, а потом, распробовав угощение, принялась быстро поедать всё, что осталось. Лунка росла, миллиметр за миллиметром поглощая солнце, неотвратимо и по-хозяйски нагло забирая дневной свет. Круг превращался в серп, что с каждой секундой истончался, пугая зверьё, насекомых и птиц опускавшейся на мир внезапной и внеурочной ночью. Писки, крики и жужжание смолкли: всё живое замерло, следя, как надвигается тьма. Серп стал совсем тонюсеньким и вот уже погас последний дневной луч, возгласив торжество тьмы… И вдруг! Буквально в ту же секунду, проглоченное Солнце внезапно выпустило из-за чёрного круга лучи, пронзая небо ярким белым сиянием, словно вскричало: «Нет, я не сдалось! Я не ушло, не пропало, я — живо!»

«Оно здесь! — в восторге воскликнула Вера, поражённая этим необыкновенным и тогда, в глубоком детстве, совершенно неожиданным для неё великолепием. — Деда, оно же светит!» «Это — солнечная корона, — объяснил дедушка. — Когда Луна полностью заслоняет яркую поверхность Солнца, становится видна его атмосфера». Корона!.. белая, с красными фонтанами протуберанцев… Нет, маленькой девочкой, она, конечно, не думала о солнечной атмосфере и понятия не имела о протуберанцах — сияющий ореол был для неё истинным волшебством, настоящей короной самого могущественного на свете короля, который скрылся за чёрным щитом лишь на пару минут, просто так, шутки ради, чтобы все увидели, как он велик! А потом Король усмехнулся и лёгким щёлчком пальца сдвинул чёрный щит, выпуская свой первый луч, отчего корона сразу исчезла, и свет дня мгновенно восстановился, потому что нет короля могущественнее, чем Солнце! И любую тьму он ест на завтрак!

Вера улыбнулась, ясно вспомнив охватившее её тогда чувство торжества света и вселенской правильности жизни. Как хорошо быть маленькой и верить, что мир прекрасен и справедлив. Жаль, сейчас так уже ни за что не получится…

Зато кое-что другое, — подумала Вера, отправляясь в комнату, где оставила телефон, — с помощью этого стекла, быть может, получится.

— О, да! — глядя сквозь черноту копоти, констатировала она. — Спасибо, дедуля.

Через минуту зрачки всё равно начали болеть, но цифры и буквы легко читались, так что этого времени вполне хватило, чтобы найти нужные номера. На всякий случай переписав их на бумажный листочек, она сначала попыталась связаться с тётей, но та трубку не взяла. Вера тут же позвонила на мобильный дяде Мише и напросилась в гости поговорить. Дядя попытался перенести беседу на завтра, но Вера настаивала — тупо сидеть дома, дожидаясь непонятно чего, было невыносимо, хотелось двигаться, действовать, хоть что-то выяснить, — и тогда дядя, удивившись такой, обычно не свойственной племяннице напористости, сдался.

* * *

К домофону, однако, он подошёл не сразу, заставив Веру забеспокоиться и полезть в карман за мобильником — дядин и тётин номера были теперь на главном экране, так что, им можно было позвонить прямо на ощупь, не раня больше глаза. В этот момент динамик наконец ожил.

— Кто? — голос был слабым и тихим.

— Дядь Миш, это Вера!

— А-а, Вера, да-да… — Дверь подъезда щёлкнула, открываясь. — Заходи!

— Что случилось?! — с порога выпалила Вера.

— Ты о чём?

— Вы к домофону так долго не подходили!

— А-а, да я это… не сразу услышал, прости, — впуская её в квартиру, сказал дядя Миша. — Задремал нечаянно! Я ведь сегодня с ночной смены.

— Ой, извините… — смутилась Вера.

— Да ладно, ерунда, проходи! Сейчас я тапочки… — он наклонился, шаря в обувном ящике.

Светак дяди Миши имел пару неглубоких вмятин и несколько напряжённых сгустков неправильного цвета. Закусив губу, Вера быстро коснулась своим светаком дядиной тени: обычная усталость, нервы, может, лёгкое, неопасное недомогание, в общем, ничего катастрофического. Удостоверившись в этом, Вера сразу же разорвала контакт, чтобы не лезть без спроса в личную жизнь родственника, — не за этим она пришла!

— Вот, надевай! — выдав тапочки, сказал дядя Миша. — Я сейчас чай поставлю.

Он развернулся и пошёл в кухню.

— Да не стоит, спасибо, я ненадолго, — Вера поспешила за ним. — Спросить просто хотела…

— Что? — за шумом наливаемой в чайник воды, не расслышал дядя Миша и мотнул головой в сторону стула: — Да ты садись. Садись!

Вера послушно опустилась на стул, сняла рюкзак и достала оттуда фотографию.

Дядя поставил чайник и полез в буфет, гремя посудой.

— Вот! — решив не тянуть резину, а сразу взять быка за рога, она положила снимок на стол.

Развернувшийся к столу дядя Миша чуть не уронил чашки.

— Господи, — пробормотал он, поставив посуду на стол. — Откуда у тебя… это?

— В шкафу на даче нашла.

— А-а. — Дядя расставил чашки и, отвернувшись от стола, снова полез в буфет.

— Дядь Миш! — не выдержав, повысила голос Вера.

— Погоди, тут у нас печенье где-то должно быть… — он зашуршал пакетами.

— Да не хочу я печенья, спасибо!

— А чего ты хочешь? — он повернулся, явно избегая смотреть на фото, в глазах его плескалась растерянность.

— Чтобы вы объяснили мне, что это значит! — она ткнула пальцем в изображение, показывая на нож.

Дядя вздохнул и сел напротив Веры, так и оставив дверцу буфета распахнутой.

— Слушай, малыш…

— Я не малыш!

— Для нас ты всегда малыш, и в этом нет ничего обидного… — натолкнувшись на её взгляд, он на секунду умолк, потом произнёс уже совсем другим, сухим и деловым тоном: — Мы не говорили тебе, потому что не хотели травмировать.

— Не говорили что?

Щёлкнул, отключаясь, чайник.

Дядя встал, закрыл буфет, затем не спеша и с сосредоточенным лицом, словно исполнял какой-то важный ритуал, положил в чашки по пакетику и аккуратно налил кипятка. Его гостья мрачно поглядела на световую тень родственника: она слегка потемнела, по поверхности пробежала красноватая рябь.

«Если он сейчас не заговорит, я устрою плотный контакт и попробую сама всё выяснить». Уверенности, что сможет правильно удержать контроль, не было: вдруг она снова поддастся какому-нибудь дурацкому порыву или вообще считает совсем не ту инфу, что нужна, случайно залезет в глубоко сокровенное… — почти как подглядит за голым человеком, но Вера чувствовала, что не отступится. Она должна… просто должна знать, и всё!

— Ладно, — точно почувствовав её настроение, сказал дядя Миша и, поставив на стол чайник, сел напротив двоюродной племянницы. — В конце концов, ты уже взрослая, и раз тебе так приспичило… — Вера смотрела на него во все глаза. — В общем, это было самоубийство.

— Что-о-о?!

— Самоубийство, — медленно повторил он. — Твой дед сам себе вонзил в горло нож.

— Нет, — замотав головой, племянница отодвинулась от стола, словно хотела вот так дистанцироваться от произнесённых дядей слов. — Нет!

— В это трудно поверить, я понимаю, — он отхлебнул чая и взвыл: — А чёрт, горячий!.. обжёгся… в общем, Павел Иннокентьевич сам это сделал. Прямо на дороге! За секунды до того, как его сбила машина.

— Да вы что?! — взорвалась Вера. — Какие секунды? Что вы говорите? Дедушка Паша?! Что за бред?! Вы специально?.. зачем? Зачем вы мне врёте?!

— Эй-эй, прикуси-ка язычок! — нахмурился дядя Миша. — Ты с кем разговариваешь?

Щёки обдало жаром, племянница потупилась, уставившись в свою чашку.

— Вот то-то, — голос его сразу смягчился, двоюродный дядя вообще был отходчивым и добрым человеком. — А то, ишь ты, — «врёте»! Совсем уже… Зачем мне тебе врать-то, дурочка? Это ведь ты сама пришла ко мне правду узнать — ну так слушай!

— Но ведь этого просто не может быть!

— Есть свидетели, которые видели, что он был на дороге один. Да и экспертиза доказала, что он сам это сделал. Собственноручно. Я тогда общался со следователем по этому делу, Васильков Иван Игнатьевич… сейчас! — дядя Миша вдруг вскочил и, выбежав из кухни в прихожую, принялся рыться там в одном из ящиков встроенного шкафа, приговаривая: — Где-то тут должна быть… а, вот! Можешь сама у него спросить… — Он вернулся в кухню с визиткой в руках. — Угол проникновения, отпечатки, следы крови на теле… — заметив, как опустились плечи племянницы, и вся она разом поникла, он тяжело вздохнул: — Эх! Ну, вот поэтому мы тебе и не говорили!

— Я не понимаю, — сдавленно проговорила Вера, глотая слёзы. — Не понимаю…

— Да я тоже! — дядя положил карточку на стол и сел на своё место. — Я тоже долго сомневался, что это правда! Воткнуть нож себе в горло прямо на дороге — зачем? бессмыслица какая-то! Если хотел убить себя, почему не сделал это в спокойном месте?.. — он покачал головой. — …Короче, я тщательно проверял, изучал вопрос — уж поверь! Привлекал даже сторонних специалистов… и… в общем, его суицид — это факт! А с фактами не поспоришь.

— Но почему?.. что-то же должно было?.. из-за чего он это сделал?

— Я не знаю, — дядя тяжело вздохнул. — Клавдия Викторовна уверяла, что тоже не знает, но… — он умолк.

— Что? — насторожилась Вера.

— Да мне, понимаешь, всегда казалось… — он вдруг посмотрел на двоюродную племянницу совсем другим, чем обычно, взглядом: не как на ребёнка, а как на полностью самостоятельного, взрослого, равного себе человека, отчего та невольно выпрямилась, даже слёзы сразу высохли. — Да нет, не казалось, я прямо-таки видел это… в общем, Клавдия явно что-то скрывала! И вела себя странно — хотя это, конечно, могло быть признаком надвигавшейся душевной болезни… но всё равно! Она ведь его жена! Самый близкий на свете человек. Трудно поверить, что Клавдия даже предположить не пыталась, в чём причина, ведь правда?

— Хотите сказать, бабушка знала, почему деда Паша это сделал, но никому не сказала?

Дядя пожал плечами и стал задумчиво прихлёбывать остывший уже чай.

— Тут вот ещё телефон какой-то на обратной стороне записан, — Вера перевернула снимок. — Не знаете чей?

Он наклонился, изучая номер. Потом взял свой мобильник, долго листал контакты, но ничего не нашёл.

— Нет, Верочка, не знаю. — Дядя вздохнул и снова принялся за чай. — Увы.

Племянница тоже взяла чашку, но пить так и не стала, только задумчиво покрутила её на блюдце и отставила.

— Пойду я, дядь Миш, ладно? — Она встала, забрав со стола фото и визитку следователя Василькова.

— Иди, — кивнул родственник. — Если что, я на связи… Звони в любое время.

— Спасибо.

* * *

Замотанный работой Васильков Иван Игнатьевич желанием встретиться с Верой отнюдь не горел, сразу же потребовал сказать, что ей надо, и, выслушав, заявил:

— Девушка, у меня миллион дел, но Острожского вашего я помню, он действительно покончил с собой.

— Точно? — упавшим голосом спросила Вера — не то чтобы она не поверила дяде, но когда об этом вот так, сухо и прямо, объявил прямо по телефону какой-то незнакомый мужик, стало не по себе.

— Да-да, точно. Дело закрыто, чего вы ещё хотите?

Проблема была в том, что Вера и сама не знала, чего — конкретно — она хочет, просто чувствовала, что должна использовать любую, пусть даже, на первый взгляд, непонятно зачем подвернувшуюся возможность.

— Можно мне подъехать, куда скажете, и поговорить с вами, я не отниму у вас много времени!

— Но зачем? У вас что, появились новые факты, какая-то информация?

— Пожалуйста, — голос Веры дрогнул. — У меня все умерли!.. уже не спросить… а мне очень надо!.. уточнить кое-что, это недолго…

— Да вы что там, ревёте что ли? — возмущённо вскричал Васильков. — А ну, прекратите немедленно! Слышите?.. Хорошо, ладно, если уж вам так надо, подъезжайте сюда, в отделение, через час сможете?

— Да, спасибо!

Иван Игнатьевич объяснил, куда подойти и повесил трубку. А Вера, тоже нажав отбой, поставила старенький городской радиотелефон на базу. Это была одна из первых моделей с примитивным дисплеем, который к счастью, в отличие от смартфона, ксеноновой фарой не светился и, надев обычные солнцезащитные очки, можно было спокойно им пользоваться.

Сборы не заняли много времени: спустя пятнадцать минут, Вера уже выскочила из дома. В арке продолжала сиять радужными переливами дверь, и хотя сейчас изучать её снова было недосуг, вдруг возникла уверенность, что она сама откроется, когда придёт для этого время. Привычно подтянув к себе светак, Вера быстро миновала проход.

Васильков оказался пожилым, бледным и усталым. Дыр его световая тень, слава богу, не имела, но грязных цветов и затемнений было полно. Посетительницу Иван Игнатьевич встретил сухо и обсуждать ничего не собирался, но она была к этому готова и сделала то, что планировала, добиваясь этой встречи: устроила светакам — своему и следователя — плотный контакт прямо в тот момент, когда он заговорил о дедушке.

Принимая вызов, Васильков думал, что из больницы ему звонят сообщить, что Острожский скончался, ну, или, что было почти невероятно, очнулся, но чтобы — такое?! У следователя челюсть так сильно отвисла от удивления, что он, торопясь вернуть её на место, звонко, по-волчьи, клацнул зубами.

— Что? — не поняв странного звука, спросил звонивший.

— Вы же говорили, — возмутился Иван Игнатьевич, — что с такими повреждениями он вряд ли придёт в сознание и вообще дольше часа не протянет?!

— Так и есть! — подтвердил врач.

— Но тогда получается, он уже должен был умереть, а вы говорите — исчез из больницы! Что это вообще значит — исчез?! — повысил голос Васильков. — Сам он уйти не в состоянии, значит, кто-то его вывез?

— Вероятно, — вынужден был согласиться его собеседник.

— Прямо из реанимации? И никто ничего не видел? Как такое вообще возможно?!

— Я бы сказал — невозможно, но факт есть факт: Острожского в палате нет! Дежурная медсестра уверяет, что выходила только один раз в туалет, на три минуты, пациент оставался на месте, ещё живой, но без сознания… впрочем, я вам это уже говорил…

— Да-да, говорили! Из больницы украли пациента в тяжёлом состоянии, и ни вы, ни ваша дежурная медсестра не заметили!

— Только вот кричать на меня не нужно! — вскипел, потеряв терпение, врач. — Понятия не имею, что там этот ваш старик мог такого сделать, что его полумёртвого похитили, но вы-то, небось, в курсе! Вот и надо было охрану выставлять.

«Поучи жену щи варить!» — едва сдерживая гнев, подумал Васильков, параллельно вызывая оперативников, чтобы отправить в больницу — разбираться на месте.

— Знаете, я думаю, — озадаченный этой внезапно возникшей паузой, сказал врач, — куда бы Острожского ни увезли, сейчас он, в любом случае, уже труп.

Вера ошарашено дёрнулась, точка контакта светаков сместилась, выпустив ещё одно видение, но уже не про дедушку, а касавшееся личной жизни Ивана Игнатьевича.

— Что с вами? — нахмурился он.

— А?

— Я спрашиваю: вам плохо? Может, воды?

— Нет, спасибо… — качая головой, пробормотала она.

— Ну, тогда, давайте, я подпишу вам пропуск.

— Так, значит, получается, дедушка умер не сразу? — Вера подняла взгляд на следователя.

— Он умер на следующий день.

— Где?

— В смысле?

— Где он умер? В больнице ведь дедушки уже не было — он оттуда исчез!

— Что? — Васильков прищурился и спросил тоном, не предвещавшим ничего хорошего: — Это кто вам сказал?

— Никто… вы… то есть, я просто иногда кое-что вижу, ну, видения такие, понимаете?

— Пропуск давайте!

— Так вот я видела, как… — Вера подробно описала разговор следователя с врачом об исчезновении Острожского.

— Это вам в больнице рассказали?

— Да нет, говорю же, это я сама увидела, ну, просто я… вижу некоторые вещи.

— Хватит нести чепуху! — разъярился следователь.

— Нет, подождите, я могу доказать! Вчера, у вашего сына, вы нашли пакетики с…

— Замолчите! — прошипел Иван Игнатьевич, подавшись к ней через стол. — Кто вы такая? На кого работаете?!

— Да ни на кого я не работаю! — от Василькова исходила такая агрессия, что Веру накрыл страх. — Я сама по себе… честное слово! Про сына вашего я случайно увидела, потому что вы об этом сильно переживаете, но я никому не скажу, я — только чтобы доказать…

— Чего вы хотите? — резко перебил следователь.

— Я хочу про дедушку узнать!

— Что именно?

— Как и от чего он умер! Мне говорили, причина смерти — наезд, а потом я нашла фото, где у него нож в горле… Так отчего и когда он умер? Расскажите мне всё, что вы об этом знаете!

— И тогда вы отстанете, и сына моего упоминать нигде и никогда больше не будете, — с нажимом на каждое слово, произнёс Васильков.

— Да-да, конечно! — горячо заверила его Вера. — Клянусь!

Он долго и пристально смотрел на неё так, что по позвоночнику бежали мурашки, а щёки, наоборот, горели, словно её застукали за чем-то неприличным.

— Не знаю, зачем вам сейчас понадобилось ворошить то закрытое дело… собираетесь раздуть какой-нибудь скандал или побежать жаловаться?

— Нет-нет, что вы! Никуда я не побегу. Это нужно исключительно мне. Лично.

— Ладно, — как видно, вполне удовлетворённый её видом и ответом, кивнул Иван Игнатьевич. — Я хорошо помню это дело из-за его странности. Когда выезжали на место, думали — наезд, но у Острожского в горле оказался нож. Экспертиза потом определила, что он воткнул его себе сам и, судя по всему, буквально за секунду до того, как был сбит машиной, или даже одновременно. Повреждения выглядели несовместимыми с жизнью, однако Острожский не был мёртв, что очень удивило врачей «скорой» — они погрузили его в машину, уверенные, что он скончается ещё по дороге в больницу, но этого не произошло. Деда вашего поместили в реанимацию, а мы начали следствие. И тут вдруг звонит врач и сообщает, что Острожский пропал. Поехавшие в больницу опера не сумели обнаружить никаких следов похитителей, и вообще, по всему выходило, будто дед ваш сам отсоединил себя от аппаратуры и сбежал. Где-то прятался, пока врачи на ушах стояли, и, улучив момент, ускользнул из больницы, украв одежду одного из пациентов в палате на другом этаже. Чепуха, конечно, — все медики в один голос твердили, что тяжёлое состояние Острожского исключает возможность даже просто самостоятельно оторвать голову от подушки, а уж о том, чтобы встать и бегать по больнице, смешно даже речь заводить, но вот именно так, хоть тресни, всё и выглядело! Да и камеры зафиксировали, как из больницы, как раз в подходящее время, выскочил человек, похожий на Острожского, в одежде пациента, у которого вещи пропали… Однако всё это были ещё цветочки, а самые ягодки ждали нас впереди, когда на следующий день раздался звонок гуляющего с собакой гражданина, нашедшего тело вашего дедушки в парке.

На этот раз Острожский действительно был мёртв и выглядел при этом так, словно его рвала зубами стая бешеных собак. Криминалисты сказали, повреждения нанесли, когда он был ещё жив, но в ранах не нашли ни слюны животных, ни следов металла — это если бы его палкой с гвоздями били, ни чего-то ещё, что указало бы, чем его так изуродовали — всё тело было настоящим месивом! Ни одного целого места не найти, только лицо более-менее сохранилось — я тогда ещё подумал: может, хотели, чтобы проблем с опознанием не было? — Васильков пожал плечами и, заметив, что Вера резко побледнела и дрожит, спросил: — Вам нехорошо? Может, врача?

Он взялся было за телефон.

— Не надо, — Вера схватила его за руку. — Я просто… уже всё нормально, спасибо.

— Вот, попейте, — Васильков достал откуда-то из-под стола стакан, дунул в него, потом налил туда воды из стоявшей рядом, на тумбочке, пластиковой бутылки.

— Спасибо, — Вера взяла стакан, отхлебнула — вода была солоноватой и газированной.

— Зря я так вот, без подготовки, всё это на вас вывалил… уж извините!

— Нет-нет, я… я же сама хотела подробностей, так что… — Вера сделала ещё глоток и поставила стакан на стол. — В общем, я — в порядке! Так чем же всё-таки нанесли ему эти раны?

— Как позже выяснилось из официального экспертного заключения — ничем. Оказалось, что-то разорвало его тело изнутри, а не снаружи.

— Изнутри?! Как это?

— А бог его знает, — развёл руками Иван Игнатьевич. — Что-то попало внутрь мышц и потом разорвало ткани, но что именно — определить, к сожалению, так и не удалось.

— Разве так бывает? — потрясённо прошептала Вера.

Ей захотелось ещё раз совместить светаки, чтобы убедиться, что следователь говорит правду, но она опасалась, что не достаточно успокоилась, чтобы удержать контроль. Да и интуиция подсказывала: трудно найти человека, ещё меньше похожего на фантазёра, чем Васильков. Да и зачем ему такое выдумывать?

— В моей практике ничего подобного ни раньше, ни за последнее время не было, — устало вздохнул Иван Игнатьевич. — Не дело, а какой-то сплошной набор несуразностей и вопросов без ответов… Тех, кто похитил из больницы вашего дедушку, найти не получилось, понять, что его так зверски изуродовало — тоже. Да и как он умудрился так долго оставаться живым после наезда, с переломанными костями, разрывами внутренних органов и проткнутым им же самим горлом, тоже осталось загадкой.

— А машина? Ну, в смысле, водитель, который его сбил?..

— Машина оказалась угнанной, водитель скрылся, задержать его по горячим следам не вышло, а потом, когда выяснилось, что это самоубийство… — следователь махнул рукой, давая понять, что с поисками не очень-то и надрывались. — В общем, угонщика не нашли.

Дверь кабинета открылась, кто-то хотел войти, но Иван Игнатьевич его отослал, сказав, чтоб зашёл попозже. Вера в это время отпила ещё минералки, собираясь с силами и мыслями. Только Васильков отошёл от двери, как у него зазвонил телефон. Пока он отвечал, из его светака вдруг полыхнуло красным, словно огромный красный протуберанец вырвался вперёд и стал чернеть на краях. Вера подвела свою светотень поближе и осторожно, с опаской наслоила на протуберанец и сразу поняла, в чём дело: сердце! Сердце следователя буквально вспыхнуло перед глазами белым огнём, словно готовясь взорваться, а чёрный, сжимавшийся ореол протуберанца… о боже!

— Иван Игнатьевич! — взвизгнула Вера, уставившись на него вытаращенными глазами, словно у него за спиной прямо из шкафа выскочил маньяк и уже замахнулся топором, готовый разрубить следователю череп.

— Перезвоню, — бросил Васильков в трубку и, нажав отбой, быстро спросил: — В чём дело?

— Вам срочно надо к врачу, у вас сердце вот-вот не выдержит! Пожалуйста, езжайте в больницу, скажите, пусть сердце проверят!

— Давайте-ка ваш пропуск, — следователь снова сел за стол.

— Но я не шучу и не выдумываю, я это видела, так же ясно, как и про вашего сы… — Вера осеклась, встретившись с Иваном Игнатьевичем взглядом. — Извините, я не буду больше упоминать, но вы должны мне поверить! Если вы не поедете в больницу, вы умрёте!

— Ну хватит! — он подписал пропуск и сунул его девушке прямо в руку. — Идите уже, гражданка Острожская, домой! всего доброго!

В отчаянии от того, что он ей не верит, Вера снова совместила светаки. Стараясь не задеть красный, с пока ещё тонким, но расширявшимся — хоть и медленно-медленно, но всё же! — чёрным ореолом, протуберанец, она стала искать что-нибудь, что могло бы убедить Василькова, и выпалила о первом, что попалось ей на глаза:

— Вчера вы повредили большой палец левой ноги возле ногтя, но всё пройдёт, это ерунда, а вот сердце!

— Вы и так отняли у меня массу времени! — разозлился следователь. — Не вынуждайте выводить вас насильно.

— Да-да, я уже ухожу, — Вера поднялась и пошла к выходу. — Спасибо за приём.

Дверь в кабинет снова открылась, и на этот раз Васильков впустил вошедшего, коротко бросив:

— Заходи.

На пороге Вера обернулась:

— Пожалуйста! Это очень серьёзно!

— Да понял я, понял! — гаркнул следователь.

Что-то в его голосе успокоило Веру.

— До свидания! — она вышла и, закрыла за собой дверь.

— А чего серьёзно-то, Иван Игнатьевич? — спросил пришедший к следователю опер.

— Да так… не бери в голову, — проворчал тот.

Вчера он забыл взять в ванную очки и сослепу отхватил с мясом — так что кровь пошла — цеплявшийся за всё ноготь на большом пальце левой ноги: касаться им ботинка до сих пор было больно. Об этом глупом и незначительном инциденте Васильков, конечно же, не сказал никому, даже жене.

Глава 3. Плотный контакт

Около десяти лет назад (2008 — 2009 годы)

До того, как в двенадцать лет встретить учителя, Андрей кочевал по детдомам, откуда сбегал, кажется, раз двадцать, — сколько точно, он уже счёт потерял… Просто делал это при любой возможности, жил этим, ежедневно, ежечасно ловя момент для побега. Это было гораздо увлекательнее, чем сидеть в ненавистном детдоме в ожидании, что однажды вдруг заявятся мама с папой и скажут: «Здравствуй, дорогой наш любимый сынок, как долго мы тебя искали!» и заберут домой. В отличие от большинства детей, Андрей о таком никогда не мечтал. И вовсе не потому, что рос циничным испорченным хулиганом, который уже с малолетства не способен верить в хорошее и глубоко разочаровался во всех взрослых. Нет, Андрей на самом деле был тем ещё мечтателем! Только кому же интересно фантазировать о заведомо несбыточном? Ведь родители не потеряли его случайно, не забыли в супермаркете и не были алкоголиками, которые потом могли завязать с пьянством, раскаяться и отыскать своего мальчика. Нет. Родители Андрея умерли, и он знал это совершенно точно. Видел, осязал, понимал — трудно подобрать слово для описания той, будто обрезанной ножом, кровной связи, состояние которой он чувствовал так же ясно, как болячку на сбитой коленке. И не только у себя.

Про других детей Андрей тоже мог точно сказать, живы их родители или нет. У большинства, кстати, хотя бы один ближайший предок определённо был жив, однако, несмотря на это, настоящая связь с ним у потомка отсутствовала. Не была обрезана, как в случае смерти родителя, а просто засохла, сгнила или даже рассыпалась в пыль. Да, Андрей видел много уничтоженных кровных связей, но никогда не говорил об этом их обладателям, потому что знал: нельзя возродить исчезнувшее. Глупо ждать и надеяться, что твоя биологическая мать вдруг найдётся, если ты для неё давно уже ничего не значишь, и она о тебе даже не помнит. К тем, у кого связь была, пусть даже очень слабая и тонкая, родаки приходили. Пусть изредка, по выходным или вообще раз в год, но обязательно появлялись. А остальным лучше было считать, что и мать и отец умерли.

Как у Андрея. Тогда не терзаешься тупым ожиданием и можешь сам распоряжаться собственной жизнью. Вот он и распоряжался. Пытался, вернее, снова и снова. И хотя, в конечном итоге, всё равно всегда попадался, желание хотя бы ненадолго обрести полную свободу не пропадало в нём никогда. Просто он видел, что работавшим в детдомах чужим взрослым на самом деле нет до него никакого дела, и не понимал, почему должен именно их слушаться. Их контроль раздражал, да так, что терпеть невозможно…

А ещё было так приятно ощутить их панику, когда его бегство обнаруживалось! Расшевелить закостеневшие, профессионально деформированные души и смотреть, как там прорастают — пусть даже в основном неприятные, однако всегда по-настоящему живые — чувства. Воспитатели, по большей части, конечно, злились на него и боялись привлечения к ответственности, если с мальчишкой случится беда, но вместе с тем порой улавливалось и искреннее сочувствие, волнение, как он там один, в холоде и голоде… В любом случае, Андрей переставал быть для них пустым местом, и что бы воспитатели ни чувствовали, они думали о нём, как об особенном мальчике, сразу выделяя его из общей биомассы приютской детворы, и это грело его одинокую душу.

Но однажды Андрей перестарался: во время автобусной экскурсии он убежал так далеко, что вообще перестал чувствовать людей, и, что ещё хуже, забрёл слишком глубоко в лес. Сообразив, что больше не слышит шума дороги и не видит никаких просветов, мальчик остановился и, закрыв глаза, сосредоточился, пытаясь уловить хоть какие-то отблески человеческих эмоций — ничего. Пройдя метров пятьсот куда глаза глядят, он попробовал снова — и опять безрезультатно. Задрал голову, припоминая, где было солнце, когда он вбежал в лес, но тщетно, потому что просто не обратил на это внимания. Походив ещё с полчаса в разных направлениях, Андрей понял, что заблудился.

Мобильный телефон остался у взрослых — воспитатели всегда хранили оплачиваемые детдомом гаджеты у себя, чтобы дети их не разбили, не потеряли или их не украли. Телефоны выдавали по просьбе, в случае необходимости, а во время экскурсии — какая необходимость? Слушай экскурсовода, а потом, вернувшись в автобус, сможешь воспользоваться телефоном, если тебе надо, да и то — строго дозировано. Но Андрей в автобус не вернулся — он улучил момент, когда все отвлеклись, и тихонько сбежал, а потом чесанул в лес — вот и вся история, как он остался в глухой чащобе совершенно один и без связи.

В панике он завертелся на месте, всматриваясь в просветы между деревьями — вдруг там есть тропинка или мелькнёт что-то знакомое, — но лес везде выглядел абсолютно одинаково.

— Эй! Я здесь! — громко закричал он, потом приложил руки ко рту рупором и позвал что есть мочи: — Мария Андреевна! Пётр Семёнович!

Но ни сопровождавшая детей классная руководительница, ни поехавший с ними завхоз не откликнулись. Естественно — ведь Андрей их совсем не чувствовал. Тем не менее он продолжал звать их ещё и ещё, в какой-то глупой надежде на чудо, пока не охрип.

Потом долго шёл в одном, как ему казалось, направлении, пока вдруг не заметил сломанное дерево, удивительно похожее на то, что он видел, когда только обнаружил, что заблудился. Неужели он тупо сделал круг? Мальчишка стал загнанно озираться, но, кроме дерева, ничего больше не вспоминалось, да и какая теперь разница — круг или не круг?!

Скоро стемнеет, а у него с собой ни спичек, ни еды, ни воды!

Зато полно свободы. Той самой, о которой он всё время мечтал. Вот тебе! хотел — получи, Андрюша! кушай свободу, родной, полным ртом!..

Сев на землю, он обхватил ноги и, упёршись в колени лбом, горько заплакал.

Когда стало смеркаться, из глубины леса послышался громкий шорох, и мальчик, с криком «Я здесь, помогите!» рванул на звук, в надежде, что это люди. Но, пробежав бог знает сколько метров или даже километров? — похоже, от возбуждения и страха Андрей на время совсем потерял способность соображать — в итоге так никого и не нашёл: видимо, шумел зверь, который скрылся, напуганный треском кустов и воплями.

Зверь?.. — Андрей огляделся, но уже сгустились сумерки, и почти ничего не было видно. А что, если ночью ему встретится волк? а медведь?! Заметив рядом кряжистое дерево с низко начинавшимися ветвями, мальчишка резво залез на них, и кое-как устроился в развилке, прислонившись к толстому стволу спиной и стараясь не думать о том, что медведи тоже умеют лазать по деревьям. Под мокрую от пота рубашку стал забираться холод, и ещё страшно хотелось пить, но Андрей терпел, решив не слезать, пока не посветлеет. Он плотнее запахнул ветровку, обхватил себя руками и, нахохлившись, словно замёрзший воробей, посмотрел вверх: сквозь крону просвечивало тёмное небо. Андрей долго наблюдал, как ветер шевелит ветви, открывая первые звёзды и разные кусочки луны — он ждал зловещего круглого глаза, однако это оказался хоть и толстый, но уже идущий на убыль месяц, и мальчишка, наблюдая, как снова и снова дробят его свет чёрные пятна листьев, не заметил, как задремал.

Спустя несколько часов он проснулся, словно от толчка, да так резко, что чуть не свалился с дерева. Вцепившись в ветку, мальчишка замер, таращась во мглу: в неверном свете месяца глаза с трудом различали тёмные массы деревьев вокруг: ни движения, ни шороха… Может снова зверь? Затаился в засаде?!

И тут Андрей понял, что его разбудило: сигнал пришёл не снаружи, а изнутри, и это походило на ощущение близости друга или хорошего знакомого. Но только походило, потому что в действительности мальчик этого человека не знал. Это было так странно, ведь он никогда раньше не чувствовал незнакомцев! Однако, прислушиваясь к себе, Андрей обнаружил, что это не просто ощущение, а… настоящая связь! Новая связь с неизвестным человеком, как же такое возможно?! — мысль мелькнула в голове и исчезла, вытесненная гораздо более насущным стремлением: срочно бежать к источнику связи, пока ощущение не пропало. Шанс спастись! — нельзя его упустить!

Обдирая руки о ветки и ствол, Андрей как можно скорей спустился с дерева и вдруг почувствовал, что незнакомец стал отдаляться, и чем дальше, тем быстрее! Нет!!

Мальчишка стремглав ринулся туда, откуда шёл слабеющий с каждой минутой сигнал. Он почти ничего не видел в темноте, но это и не было ему нужно: связь тянулась, словно путеводная нить, и всё, что требовалось, — следовать за ней, не позволяя истончаться, не давая раствориться во мраке. Стой, стой!! Пожалуйста, остановись! — всем существом взмолился Андрей и — о чудо! — отдаление стало замедляться.

И тогда мальчишка побежал — с треском прорываясь сквозь кусты, огибая деревья и с шумом откидывая ветки, не думая больше о волках, медведях, ямах и буреломе, где можно запросто переломать ноги. Он вообще ни о чём не думал, мыслительный процесс полностью прекратился, единственным ориентиром и мотивом к действию осталась связь. В какой-то момент этой гонки Андрей ощутил, что незнакомец остановился, а спустя пару минут и вовсе стал приближаться!

Это добавило сил, и мальчик, сам не заметив как, вдруг миновал последний ряд деревьев и выскочил на обочину шоссе, где стоял, ярко светя фарами, автомобиль. А рядом, повернувшись в сторону леса, смотрел прямо на Андрея мужчина.

Так он впервые увидел учителя — у него были светло-серые глаза, светлые волосы и пушистые усы золотистого цвета.

Звали усатого Индукин Василий Семёнович, и первое, что он сделал, когда встретил Андрея, это дал ему воды и связался с поисковой группой — сообщить о местонахождении беглеца. Оказалось, Василий Семёнович поздно вечером узнал, что пропал мальчик, и сразу же поехал, чтобы добровольцем присоединиться к поискам.

— А почему вы на шоссе остановились? — осушив бутылку минералки, спросил Андрей.

— Ты знаешь, почему, — прищурился Василий Семёнович. — Садись в машину, трясёшься весь уже от холода!

— Мне не холодно! — возразил Андрей. — И я не хочу обратно в детдом!

— А есть ты хочешь?

— Да!

— Тогда садимся в машину, у меня там есть шоколадный батончик. Не сюда! — одёрнул Индукин мальчишку, взявшегося было за ручку передней дверцы.

Андрей нехотя забрался в детское кресло на заднее сиденье, но пристёгиваться не стал. Василий Семёнович сел на водительское место, достал из кармана батончик.

— Спасибо! — выхватив шоколадку, мальчишка хотел выскочить из машины, но дверца не открылась.

— Блокировка, — пояснил Индукин, трогаясь с места. — Снаружи только откроется. Предусмотрительный я, правда? — Он улыбнулся Андрею в зеркало заднего вида.

Тот обиженно засопел, разворачивая батончик.

— Ешь-ешь, подкрепляйся! Сейчас с группой встретимся, там тебе чаю горячего дадут. Все очень за тебя волновались, особенно Мария Андреевна.

Андрей мрачно грыз шоколадку.

— Её, между прочим, теперь пропесочат и оштрафуют. Может, даже уволят, неужели тебе её совсем не жалко?

Жалко? Марандру?! — Мальчишка презрительно фыркнул.

— Типа, всё равно убежишь? — перевёл его негодование в слова Василий Семёнович и, не дождавшись ответа, продолжил: — Ну и зря. Во-первых, всё равно поймают, а во-вторых, пропустишь много чего интересного. Ты спрашивал, почему я остановился на шоссе, а ты из глухой чащи сумел ко мне выйти. Так вот… сбежишь из детдома — не узнаешь!

— При чём тут детдом?!

— При том, что я навещать тебя буду и постепенно всё объясню. Возможно, даже забирать тебя буду на время, посмотрим… Но это только в том случае, если ты не станешь снова фокусничать с побегами, усёк?

Андрей, конечно, усёк. Он не ответил, только во все глаза смотрел на отражавшееся в зеркале заднего вида лицо Индукина. Пусть мальчишка и не сознался бы в этом даже под пытками, но Василий Семёнович ему страшно понравился, так, как до этого ни один человек во Вселенной. Андрей чувствовал с ним постоянную связь, ту самую, что привела его на шоссе. А перспектива, что кто-то по-настоящему близкий станет специально приходить к нему в детдом, да ещё и забирать оттуда — а вдруг на все выходные, например? — наполняли мальчишку восторгом, который он всеми силами пытался скрыть, напустив на себя равнодушный вид.

— Можешь звать меня учителем, — улыбнулся Индукин.

По профессии учитель оказался врачом — это была его основная работа, а всё свободное время он посвящал деятельности, которую любой образованный человек счёл бы эзотерической практикой, но Андрей был детдомовским ребёнком, понятия не имевшем ни о чём подобном, и поначалу называл то, чем занимался с Василием Семёновичем, светомузыкой.

Мальчишка давным-давно понял, что может видеть и чувствовать больше других, но об этом лучше помалкивать: избежишь насмешек, ярлыка «псих», да и вообще здоровее будешь. Поэтому предупреждать его, чтобы не болтал, было излишним, Андрей и без того не имел ни малейшего желания делиться с кем-то новым опытом. До встречи с Индукиным он никогда и не предполагал даже, что есть такие люди, это был великий подарок раньше не слишком-то приветливой судьбы, и мальчик свято им дорожил.

А спустя несколько месяцев учитель оформил над Андреем опекунство и забрал его из детдома насовсем. Это было, конечно, большое счастье, но одновременно и сложное время, потому что пришлось здорово меняться и перестраиваться.

Отказаться от привычного, годами взращенного, хамски-пофигистского отношения к жизни и окружающим оказалось не так уж легко, но учитель был непреклонен: хочешь жить в семье, научись уважать людей. Вещи, кстати сказать, теперь тоже требовалось беречь, к чему Андрей был совершенно не приучен, ведь в детдоме, стоит порвать, например, ботинки, как тебе тут же, без вопросов, выдадут новые. Ручки, карандаши, тетради и прочее порть — не хочу, всё возместят. Но с Василем Семёновичем такой номер не проходил: изувечил купленные неделю назад фломастеры — сиди без них, семейный бюджет ведь не резиновый, всё заранее расписано, другие получишь — ой, как не скоро!

Да и вообще, сюсюкаться или баловать мальчишку Василий Семёнович вовсе не собирался: гонял, как сидорову козу, заставляя делать школьные уроки так, чтобы от зубов отскакивало, да ещё и выполнять положенную работу по дому. И только потом, в оставшееся свободное время, наступал черёд «светомузыки».

Однако каким бы требовательным ни был учитель, чувство, что рядом есть родной человек, который тебя любит, любую строгость перекрывало с лихвой, да и «светомузыка» Андрею нравилась. Постигая то, о чём другие не имеют ни малейшего понятия, он чувствовал себя крутым секретным агентом, с жизнью, полной опасностей и приключений.

* * *

После беседы со следователем Вера долго не могла прийти в себя, вспоминая его рассказ про изуродованное — при жизни! — тело дедушки и не в силах даже представить, что же это такое разрывало его изнутри. Знали ли об этом дядя с тётей?.. Вера следователя не спросила, но отчего-то казалось, что нет… — вряд ли дядя отправил бы её разговаривать с Васильковым, не предупредив о таких ужасах… Значит, скрыли… Но о пропаже ещё живого дедушки ведь должны были известить?.. Хотя он же пропал из реанимации! — туда никого не пускают, прийти проверить невозможно! Если в те же сутки, что он пропал, не сообщили — ну, допустим, не хотели выглядеть полными идиотами и надеялись, что всё вот-вот выяснится, пациент найдётся, — то потом, на следующий день, деда Пашу могли сразу в морг отправить и сделать вид, что умер он в реанимации. А сколько и каких повреждений родственники проверять не будут, списали всё на наезд и привет! Шито-крыто, без скандалов и лишних претензий к врачам или полиции…

Размышляя об этом, она снова рассматривала найденную на даче фотографию, и вдруг вспомнила про записанный на обратной стороне номер. «Вот блин! — спохватилась Вера, переворачивая снимок. — А что ж я про телефон-то этот у следователя не спросила?»

Она схватила уже не раз выручавшую её трубку городского телефона, но вспомнив вчерашний протуберанец с чёрным ободком, звонить Василькову передумала: ему сейчас точно не до неё… если он вообще жив ещё… О Господи, хоть бы он дошёл до больницы, хоть бы поверил!.. Несмотря на некоторую обиду, что дедушкино дело в полиции так и не раскрыли, а часть важной информации утаили от родственников, Вера прониклась к Ивану Игнатьевичу симпатией. Человек он был, конечно, нервный и задёрганный, но в целом не плохой, — она это чувствовала, да и светак следователя говорил о том же.

Что ж, ей показалась, что к предупреждению он отнёсся серьёзно, а там уж… ладно, время покажет! Вера решила, что позвонит ему позже, денька через два.

Пока надо попытаться самой выяснить, что это за номер. Она набрала на трубке цифры, написанные на обратной стороне фотографии. Один гудок, два, три…

— Ателье на Старокисловской, — раздался в трубке мужской голос.

Ателье?!

— Слушаю вас, — сказал мужчина. — Говорите!

— Я… — Вера растерялась: да при чём же тут ателье?.. — У меня…

— Заказ?

— Нет, — она наконец собралась и постаралась взять уверенный деловой тон. — У меня вопрос… личного характера. Скажите, пожалуйста, вы Острожского Павла Иннокетьевича знаете?

На том конце провода не ответили. Но и не отключились. Вера почувствовала, как её сердце ускорилось, заполняя стуком воцарившееся в трубке молчание.

— Алло? — немного подождав, спросила она. — Вы меня слышите? Павел Острожский? Если не вы, то, может быть, кто-то из работников…

— Кто говорит? — ровным голосом перебил мужчина. — Представьтесь!

— Вера Острожская, внучка Павла Иннокентьевича, так вы…

— Да, мы с ним были знакомы, — голос незнакомца оставался спокойным. Слишком спокойным — это казалось неестественным. — А в чём дело?

— Ну, я бы не хотела по телефону… простите, а с кем я говорю?

— Антон Шигорин, главный закройщик.

— А отчество?

— Просто Антон. Так что вы хотели? — в его голосе прорезалась настороженность.

— Поговорить! Спросить кое-что… про дедушку… мне это очень важно! Могу я к вам подъехать?

— Спросить? А почему сейчас, ведь, насколько я знаю, Павел Иннокентьевич давно умер?

— Меньше года назад, — уточнила Вера. — Не так уж это и давно… некоторые его вещи я нашла только сейчас… номер вашего телефона, например! Так когда мне можно подъехать, Антон?

— Завтра. Давайте прямо с утра, мы в девять открываемся.

— Хорошо, спасибо, а куда?

Он продиктовал ей точный адрес ателье и отключился.

Вера повесила трубку и уставилась на листочек с адресом и именем Антон Шигорин, Старокисловская, д. 7/9, ателье… Ателье!! — до неё вдруг дошло то, о чём она, когда услышала голос незнакомца в трубке, даже не вспомнила!

Господи!.. Вера схватила мобильник и, прищурившись, на ощупь ткнула один из выведенных на главный экран номеров.

— Алло, тётя Соня, здравствуйте! Это Вера…

— Ммм? — раздалось в трубке.

— Племянница ваша двоюродная, — мрачно продолжила Вера, опасаясь, что родственница окажется сильно пьяной.

— А-а, Верунчик! — тётя была, конечно, подшофе, но, к счастью, не слишком. — Привет, малыш, как дела?

— Да нормально, тёть Сонь, а у вас?

— Ну-у, всё по-старому, вот Сашка скоро должен вернуться… — в трубке послышался шорох и бульканье. — А ты чего к нам не заходишь?

— Да я ж заходила недавно!.. Разве дядя вам не сказал?..

— А-а-а… ну да… — тётя сделала вид, что вспомнила. — Меня тогда дома не было.

А сама, наверное, спала в невменяемом состоянии, потому и к телефону не подходила, подумала Вера.

— Ну, я ещё как-нибудь обязательно загляну, — пообещала она, торопясь побыстрее направить разговор в нужное русло. — А сейчас я спросить у вас хотела… одну вещь…

— Вещь?

— Ну, в смысле… вы же с дядей Мишей помогали нам с бабушкой деда Пашу хоронить…

— Ой, деточка… ты…

— Да со мной всё в порядке, теть Сонь, уж почти год прошёл… просто жизнь продолжается, и я тут… в общем, вы не скажете, откуда у бабушки платье чёрное взялось? То, в котором она на девятый день была? На поминках, помните?

— Платье? Какое ещё платье, ты, вообще, о чём? — голос тёти стал напряженным.

— Ну, вы нам тогда очень помогали и с похоронами, и с поминками… С девятым днём тоже, вы даже у нас ночевали, а утром, после поминок, бабушка… ну, это, узнавать всех перестала.

— И что?

— Да… я тут… нашла это вот платье, которое баба Клава на девятый день надевала… и оно красивое такое, пошито уж больно замечательно, вот я и захотела узнать, а где бабушка его купила?

— Никакое оно не красивое! — вдруг заявила тётя. — Не трогай его лучше, выбрось вообще… — в трубке снова раздалось бульканье.

Огорошенная такой неожиданной реакцией, Вера застыла, сжимая телефон.

— Но… — растерялась она. — Почему?.. почему сразу выбросить?

— Плохое оно… плохое! — в трубке послышались торопливые глотки.

— Да почему плохое? — разозлилась Вера. — Откуда оно взялось-то вообще?

— Да из ателье! Из ателье взялось… Такое горе, а Клава вдруг платье поехала забирать. Типа — чёрное, как раз подойдёт… и когда только заказать-то успела?! Бред…

Вера почувствовала, как у неё горят щёки.

— А что за ателье? Где? не припомните?

— Не вздумай туда ходить! — набулькав и проглотив ещё порцию чего-то, проговорила тётя.

— Да куда? Куда не вздумать-то, на Старокисловскую?

— Послушай деточка, ты ведь там совсем одна, — вдруг резко сменила тему уже поднабравшаяся собеседница. — Как ты вообще, расскажи! Что кушаешь?.. денег-то хватает?

Вере захотелось прекратить разговор, но в голосе тёти слышалась такая искренняя забота, что она вздохнула и принялась заверять, что питается и спит нормально, и вообще всё замечательно. Про платье спрашивать больше на стала — ещё раз пообещав зайти, попрощалась и с облегчением нажала отбой. Тётя Соня, конечно, женщина хорошая, но что у неё в голове творится, вообще не понятно… Особенно, когда она напивается… И всё же… то, как она говорила о платье… это очень странно, тут есть о чём призадуматься!

Сначала невероятные подробности о пропаже умирающего дедушки из реанимации и разрывах изнутри его тела, а теперь вот ещё «плохое» чёрное платье. И засунуто оно в ту же чайную коробку, что и фотография сбитого машиной дедушки с ножом в горле, на обороте которой записан телефон ателье, где это платье сшито на заказ. Господи, да от этих непонятных хитросплетений голова может лопнуть! Что всё это значит? Платье связано с дедушкиной гибелью? Но как?! Почему оно оказалось на даче? И чем конкретно оно так не понравилось тёте Соне?

Может, тоже заметила, что оно не мнущееся и без застёжек, а подол не разлепляется… чёрт, да его же просто невозможно надеть!

Но ведь бабушка-то надевала!! Достав жестяную «книжку», Вера двумя пальцами вытащила наряд и с содроганием бросила на стул: платье само распрямилось и легло так, словно кто-то аккуратно повесил его на спинку. Нет, всё это неспроста! Вера прикрыла глаза, стараясь представить, как выглядела эта вещь на бабе Клаве, не виднелись ли где-то пуговицы или молния, но таких подробностей не припомнила. Что ж, оно и не удивительно! — это же был день дедулиных поминок, не до застёжек на чужой одежде, совсем другим мысли заняты…

Ладно! Преодолевая острое нежелание касаться ненормального наряда, Вера скрутила его потуже и, сунув в коробку, убрала в рюкзак. «Покажу завтра этому… Антону Шигорину! — посмотрим, что он скажет!» «Не вздумай туда ходить!» — вспомнила она слова тёти Сони и вдруг засомневалась: может, и правда, не стоит?.. Но ведь это же обычное ателье — там работают портные и клиенты к ним приходят, что случится, если она тоже туда зайдёт? Утром, в часы работы?

* * *

Ночью Вере снова приснилась крыса Манька, и на этот раз дело происходило в их московской квартире.

Была ночь, темно, но сквозь застеклённую кухонную дверь пробивалось достаточно света, чтобы видеть, как бежит по коридору, держась возле стенки, шустрый мохнатый комочек. Вера босиком шла за Манькой, стараясь не скрипнуть паркетом.

— Так что же нам делать? — раздался из кухни взволнованный голос бабушки.

— Думать! — приглушённо рявкнул дедушка.

Оба они старались говорить негромко, и от этого сквозившие в их голосах чувства не заглушались, а наоборот, прямо-таки выпирали, легко различимые из-за двери.

Манька отбежала от стенки коридора и остановилась напротив кухонной двери. В проникавшем сквозь матовое стекло луче света она встала столбиком, сложив лапки возле носа, как будто держала в них еду, только сейчас еды не было — крыска подавала знак хозяйке: молчать и слушать. Вера тихонько подкралась ближе и замерла у косяка, глядя на скользящую по кухне тень — похоже, это бабушка ходила туда-сюда, слегка шурша тапками.

— Но… но ведь потенциал — это только потенциал, пусть и мощный, всё равно не факт, что будет именно так!

— А как? — прошипел деда Паша. — Как, Клава?

— Ну… я не знаю, может… — бабушка остановилась и вздохнула. — А вдруг эта чёртова способность у неё вообще не пробудится? А мы тут уже опасную деятельность разведём. Ей скоро четырнадцать — а она всё ещё ничего не видит! Не знаю никого из наших, чтобы так поздно включился!

— Политика страуса! — отрезал дед. — Гены пальцем не раздавишь, сама знаешь… Надо как можно быстрее разработать план, как уберечь её… не должно… как со Светой и Димкой… — он замолчал.

В живот будто ведро льда опрокинули — Веру накрыло осознание, что мама с папой погибли. Машина столкнулась с грузовиком на мосту и упала в пропасть… Захотелось плакать, но девушка сжала губы и упёрлась лбом в косяк, пальцами босых ног елозя по полу так, словно старалась зарыть их в паркет, как в землю.

За дверью снова раздались шаги, шорох, плеск, потом бабушка каким-то ровным и сухим, будто мёртвым, голосом произнесла:

— На, выпей.

— Надо разобраться с этим гадом из ателье! — шумно глотнув воды, заявил дедушка.

— Мы точно не знаем, он ли их…

— Да он, он! кто ж ещё?

— То, что у него нет светотени, ещё не значит, что он…

— Да ты в своём уме, Клава?! — деда Паша, похоже, здорово разъярился, никогда раньше он не вопил так на бабушку — та начала что-то говорить, но дед не дал услышать, перебил, заглушая её слова своими: — Людей без светотени не бывает! Дура! НЕ бы-ва-ет!

Зачем он так? бросается на бабулю?! Та что-то сдавленно и тонко ответила, так тихо — слов не разобрать.

— Дерьмо! — вдруг с неистовой злобой выплюнул дед. — Мы просто должны уничтожить это дерьмо, чёрт бы тебя подрал!

Поражённая такой, обычно не свойственной дедушке, грубостью, Вера оторвала лоб от косяка и посмотрела туда, где сидела Манька — но её уже не было, и тогда она вспомнила, что крыса-то тоже умерла, причём ещё до родителей.

Кухонная дверь неожиданно распахнулась, и оттуда вылетела бабушка — глаза на мокром месте. Вера едва успела отпрянуть, когда она, не обратив ни малейшего внимания на внучку, пронеслась в ванную, где сразу же зашумела вода.

Следом за бабушкой выскочил дед — брови сдвинуты, губы сжаты, глаза — как два колодца в тени разросшихся, лохматых бровей-кустов. Вера не могла уловить, куда он смотрит, но не сомневалась, что прямо на неё: не мог же он не заметить застывшую в трёх шагах внучку!

— Деда? — робко проблеяла она. — Я…

— Ты чего встала?

— А чего вы шумите? — вдруг раздался сзади тонкий женский голос, как будто знакомый, только очень… странный.

Стоявшая у косяка Вера обернулась и увидела в проёме открытой двери в свою комнату саму себя, только гораздо моложе! Заспанная тринадцатилетняя девочка вышла в коридор и щёлкнула выключателем: вспыхнула лампа на потолке, осветив деда и обеих Вер.

— Ничего, всё в порядке, иди спать! — дедушка прошёл мимо взрослой внучки, чуть не наступив на ногу и не задев плечом, пока она, с открытым от удивления ртом, таращилась на собственное сильно помолодевшее лицо.

— Мне надо в туалет! — щурясь от яркого света, заявила девочка-подросток.

Из ванной вышла бабушка и быстро прошмыгнула обратно в кухню, явно стараясь, чтобы тринадцатилетняя Вера не заметила её покрасневшего носа и заплаканных глаз.

— Бабушка! — взрослая внучка метнулась следом, пытаясь ухватить её за локоть, но — проснулась.

Господи, что за странный сон?! Снова про собственное прошлое, только теперь совсем по-другому, чем раньше. Только она почти уже привыкла к снам-воспоминаниям, как появилось нечто новое — странная смесь видения и того, что происходило на самом деле. Примостившийся в ногах кровати светак полыхал ярко-фиолетовыми переливами, подтверждая, что подслушанный разговор на кухне — не плод воображения, а состоялся в действительности. Да и мёртвая Манька не явилась бы просто так: раньше она показала, где хранится жестяная коробка, а теперь вот продемонстрировала этот, наверняка, важный эпизод…

На этот раз они говорили про «светотени», ясно, что это те же светаки, только название немного другое… ну так не мудрено, слово «светак» сама Вера недавно придумала, откуда же бабе с дедой его знать?.. Но почему же они Вере ничего об этих светотенях не сказали?! Блин! Ведь можно было всё заранее объяснить, научить… как с этим жить!.. Но они молчали. Ждали, пока способности проявятся? Ах да, бабушка вообще надеялась, что они никогда не проявятся… «Политика страуса»! Только дед говорил о другом, об опасности какой-то… «Людей без светотени не бывает!» Вера вытаращила глаза и села на кровати. Ателье! Он собирался разобраться с каким-то гадом из ателье…

Совпадение?!

Нет! В такие совпадения Вера, разумеется, не верила. «Мы просто должны уничтожить это дерьмо…» — шипел дедушка, видимо, про этого самого гада! Значит, он представляет для Веры опасность?

Что же ей теперь делать? Не ходить на встречу с закройщиком, как там его… Антоном Шигориным? А зачем тогда было оставлять его телефон?!

Ничего не понятно… Ладно! В конце концов, она ведь не в глухом лесу с ним встречается… утро, светло! Вход в ателье не из подворотни, а с улицы — можно зайти и дверь оставить открытой, чтобы все видели… Да и вообще, как она что-то узнает, если не придёт на встречу?! Нет, это глупо! Волков бояться — в лес не ходить… Надо пойти, но соблюдать осторожность. Как?.. Ну, чего загадывать — там, на месте, видно будет.

Глава 4. Малая «лампочка»

Чуть меньше десяти лет назад (2010 год)

Когда Андрей научился видеть светотень любого человека, Индукин сказал, что настало время узнать правду о человечестве, а также — почему и ради чего мальчишка получил свои необычные способности.

Для этого учитель отвёз его в загородный дом одного из своих друзей. Из детей раньше Андрея приехала только Вика Лазарева, она хоть и была младше, но сообразительная, и они сразу познакомились. Девчонка пришла вместе с мамой, которая называла её не иначе как Вичкой.

— Сегодня нам откроют глаза, — сделав страшное лицо, зловеще прошептала Вичка, когда они сидели на диванчике и ждали, пока подтянутся остальные посвящённые, — и мы наконец всё увидим!

— Что «всё»? — так же тихо поинтересовался Андрей.

— Не знаю, — совершенно обычным голосом ответила она, болтая ногами. — Мама сказала, это типа страшных мультиков, только не в планшете, а в голове.

— Ты смотришь в планшете мультики?

— Иногда, — пожала девчонка плечами. — Только не слишком долго, а то глаза начинает резать.

— Во! — закивал мальчишка. — У меня тоже глаза почему-то болят, а в школе у всех — норм, хоть целый день смотри — ни фига не будет!

— Ну, так это потому что они светотени не видят… зацени, какие они тут у всех фиолетовые!

Андрей выпрямил спину, расфокусировал взгляд и, как учил Василий Семёнович, постарался отключить все мысли. Спустя секунду комната расцветилась огнями — у взрослых фиолетовый цвет и правда главенствовал, только у них с Викой светотени переливались бестолковой мешаниной из разных красок.

— Супер! — восхитился он, вновь впуская мысли. — А у нас с тобой фигня какая-то пёстрая!

— Зато тёмных пятен нет, ты видел, что в школе бывает?

— Вообще жуть, — согласился Андрей. — О, гляди, а народ уже подтянулся, вон ещё дети, ты кого-нибудь знаешь?

— Ну та-а-ак, — протянула Вика и ткнула пальцем в сторону светловолосого мальчика примерно одного с Андреем возраста с высоченной девчонкой рядом, — вон того пару раз видела!

— Не показывай пальцем, Вичка, это — неприлично! — сделала ей замечание подошедшая мама. — Привет, Андрюша!

— Здравствуйте.

— А Василий Семёнович тебя хвалит, — улыбнулась она. — Говорит, ты хорошо учишься, молодец!

— Ясно, — пробормотал мальчик и посмотрел на Вику — но та только сильнее замотала ногами, уставившись в пол.

— Дорогие «лампочки»! — раздался громкий мужской голос. — Прошу всех пройти в каминный зал и занять свои места. Мы начинаем.

— Дети, пойдёмте! — мама девчонки взяла её за руку и повела к выходу из комнаты.

Андрей вскочил и двинулся следом, высматривая учителя — тот ждал его на входе в каминный зал, где уже собралось человек восемь взрослых, включая седого старикана — хозяина дома.

— Мальчишки и девчонки, идите сюда, — седовласый указал на сдвинутые в центре комнаты табуретки. — Садитесь, тут всем должно хватить места. Лицом наружу, спинами внутрь.

— Давай-давай, — Василий Семёнович вдруг коротко обнял Андрея и, поцеловав в макушку, отпустил, направив в каминный зал, чем несказанно удивил воспитанника: раньше учитель не проявлял такой нежности, а уж тем более при других.

Мальчишка подбежал к одной из свободных табуреток и бухнулся на сидение — справа уже расположилась высоченная девочка, а слева — маленький и по росту и по возрасту паренёк в очках и с кудрявыми волосами. Дальше сидел светловолосый, а недавняя знакомая замыкала круг, оказавшись позади и чуть сбоку. Она локтем толкнула приятеля в спину, тот резко обернулся, но Вика не взглянула в его сторону, увлечённо болтая с блондином. Андрей крутнулся обратно, задев плечом соседку-дылду.

— Эй, полегче! — возмутилась она, потом окинула его оценивающим взглядом и вдруг вполне себе взрослым жестом протянула руку: — Нина!

— Андрей, — немного растерявшись, он всё же пожал маленькую твёрдую ладонь.

— Очень приятно, — сказала дылда, а сама принялась не спеша одёргивать собственную толстовку, будто уже потеряла к нему всякий интерес.

Он повернулся влево:

— Привет!

— Привет!

— Ты кто?

— Я - Лёша.

— А сколько тебе лет?

— Уже восемь скоро…

«А мне — тринадцать, я что, тут самый большой? — вдруг обеспокоился Андрей: осознавать, что он позже всех научился «светомузыке», было неприятно. — Да нет, дылда точно старше…»

— Дети, внимание! — раздался громкий голос седого деда. — Послушайте все меня!

Те, кто оказался спиной, стали ёрзать и крутить головами.

— Кому неудобно, может пока встать и развернуться, потом займёте свои места снова.

— Итак, — сказал старик, дождавшись, когда возня закончится. — Сегодня у вас очень важный день: вы долго учились, но теперь умеете достаточно, чтобы увидеть то, что знает каждая взрослая «лампочка». Мы, все здесь присутствующие взрослые, собрались, чтобы показать вам, что происходит с человечеством, и вы смогли понять, ради чего мы работаем и совершенствуемся. Нас, «лампочек», мало, и многие приехали издалека, чтобы участвовать в сегодняшнем мероприятии, поэтому прошу вас, дети, отнестись ко всему максимально серьёзно, сосредоточиться и не отвлекаться, понятно? — Все закивали, и седовласый продолжил: — Долго говорить я не буду, поскольку бессмысленно пытаться заранее объяснить словами то, что мы будем делать, слова только всё запутают. И вообще, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, верно? А понимание этого придёт само — мы, взрослые, передадим вам его напрямую, минуя вторую сигнальную систему, так что от вас потребуется только одно: открыть нам свой разум, и в этом вам помогут уже накопленные знания. В общем, на этом всё, давайте приступим! Дети, сядьте и придвиньтесь, чтобы касаться друг друга, возьмитесь за руки — вы должны образовать единое приёмное кольцо. А взрослые — составить змею проникновения.

Прочно утвердившись на табуретке и сомкнувшись плечами с соседями, Андрей сжал ладонь дылды, одновременно нащупывая маленькую руку кудрявого очкарика, а потом нашёл глазами учителя. Его лицо выглядело отрешённым и одновременно сосредоточенным, на воспитанника он не смотрел, молча передвигаясь среди других мужчин и женщин. Их оказалось не восемь, как Андрей посчитал раньше, а девять — добавился ещё один дядька, он, видно, только что вышел в зал, а значит, не был ничьим родителем, просто приехал поддержать мероприятие. Взрослые выстроились в странную, неправильной формы, цепочку, между людьми при этом оставались разные расстояния, одни стояли вплотную, другие — нет, но все — не дальше метра от ближайших соседей, чтобы тоже, как и дети, держаться за руки. Во главе цепочки встал седовласый дед, за ним — учитель, следом — Викина мама, дальше остальные родители, и замыкающим — тот самый неизвестный дядька, в последний момент присоединившийся к собранию. Лицо его тоже вроде бы было сосредоточенным, но не отрешённым, как у других, а с чудной — совсем не весёлой и очень неприятной — ухмылкой.

— Дети, соберитесь! Я вижу, не все отключили мысли, немедленно исправьтесь! Даю вам на это ровно минуту, потом слов не будет! Как только все «лампочки» очистят разум и зажгутся, мы поведём, и кто не сумеет следовать, лучше сразу сигнализируйте, иначе можно навсегда остаться на той стороне и уже никогда не очнуться.

Андрей вдруг сильно разволновался, отчего мысли стали беспорядочно метаться, не находя выхода, будто он, желая впустить в душную комнату свежий воздух, тупо размахивал полотенцем, вместо того, чтобы просто распахнуть окно. Тогда мальчишка сделал несколько быстрых глубоких вдохов и медленных выдохов, помогая себе сконцентрироваться. Прошло, наверное, больше двух третей отпущенного седым дедом времени, прежде чем разум Андрея очистился, и всё вокруг засияло световыми переливами.

Цепочка взрослых превратилась в фиолетовую змею с треугольной золотой головой. Мальчик заворожено следил, как она медленно вытягивается вертикально вверх, демонстрируя гибкое, равномерно наполненное фиолетовым светом тело, чтобы, поднявшись над их головами, вдруг с огромной скоростью ринуться головой вниз, входя точно в центр детского, сиявшего всеми цветами радуги, кольца. Прежде, чем золото головы растеклось лучами и сомкнулось с кольцом, словно спицы с ободом колеса, Андрей успел увидеть, что самый кончик промелькнувшего в воздухе хвоста на мгновение нарушил прозрачную фиолетовую гармонию, мелькнув тёмно-багровым отсветом.

А потом они будто ухнули в гигантскую воронку и стремительно понеслись сквозь разлетавшиеся во все стороны искры, наращивая скорость до невыносимых пределов, когда всё вокруг мешается в единую бесцветную субстанцию, в которой больше невозможно ничего различить.

Ничто распалось неожиданно — бац! — и «змея», опоясанная детским «колесом» остановилась. Вокруг простиралось трудноопределимое нечто, похожее на смесь тьмы и света, переливавшееся при любом, малейшем движении так, что структура видимой части изменялась резкими вспышками. Если б не способности «лампочки», особое состояние безмыслия с мощной поддержкой опытных взрослых, Андрей вряд ли смог бы вынести подобное зрелище. Обычные органы чувств никогда не сумели бы адаптироваться и передать мозгу правильный сигнал, позволив человеку, а уж тем более ребёнку, разобрать, что происходит, да и физическое пребывание здесь людей было абсолютно невозможным. Однако благодаря специально разработанным «лампочкам» процедурам, информация поглощалась Андреем напрямую, меняя его осознание так, чтобы он, без раздумий и обработки сигналов, сразу же постигал её смысл.

Поэтому он понял, что перед ним — Вселенная, открывшаяся во всей своей многомерности, и он сможет увидеть любую её часть, стоит только найти соответствующее положение.

«Змея» слегка крутилась, перемещаясь, и из многомерности показывался то один, то другой фрагмент. Они быстро сменяли друг друга, мелькая неразборчивыми пятнами, будто кто-то гигантской лупой водил над пёстрой, смятой многочисленными складками тканью, отыскивая нужное место. И вот оно наконец нашлось — «змея» ринулась навстречу выступившему куску, и он развернулся, затопив всё окружающее пространство видом странного то ли зала, то ли поля, не имевшего горизонта, но загибавшегося вверх, теряясь где-то в немыслимой высоте.

В центре — или глубине? — этого поля восседала плотно сбившаяся стая странных и страшных существ, очень отдалённо напоминающих чёрных грифов, пирующих, сидя на туше какого-то огромного зверя. От неустанной работы клювов — вверх, будто капли воды из распылителя, летели тёмные брызги. Облаком поднявшись над «птицами», брызги уходили в туман загнутого вверх пространства. Рассмотреть, кого едят «грифы», мешали огромные образования — они походили на камни и были разбросаны по всему полю, частично заслоняя обзор. «Змея» снова двинулась вперёд — очень осторожно, от одного «камня» к другому, стараясь не попасться «грифам» на глаза, и Андрей разглядел, что «птицы» клюют вовсе не в тушу. Там, внизу, откуда из-под «земли», роем вылетали светящиеся создания и, не успевая подняться даже на метр, все до единого оказывались в клювах «грифов». Они высасывали из «светлячков» сияющий сок, выплёвывая потемневшие оболочки — они и были теми «брызгами», что облаком устремлялись вверх, постепенно пропадая из вида. Жрали «грифы» неустанно, так близко сидя друг к другу и быстро работая клювами, что при малейшем сдвиге ракурса сливались в единого монстра-стервятника с размазанной тьмой вместо крыльев и многоклювой головой, сверкавшей чудовищно безжалостным, чуждым самой человеческой природе глазом. Мыслей, конечно, не было, но, глядя на эту жуткую, переплётшуюся крыльями стаю со слившимся воедино, адски злобным зрачком, Андрей чувствовал холодный страх — он пронизывал всё его существо, ледяным дыханием касаясь самых глубин человеческого естества.

Прошмыгнув между «камнями», «змея» придвинулась ещё ближе, и стало понятно, что она стремится занять положение, при котором удастся рассмотреть появляющихся из-под земли «светлячков», и сразу же сконцентрировал на них внимание. Создания были неправильной формы, разноцветными и казались смутно знакомыми, Андрей следил за переливами их сиявших красок, как вдруг один из «светлячков» резко приблизился, и тогда мальчик понял, что они походят на светотени живых людей, только гораздо сложней и насыщенней. Тот «светлячок», что надвинулся на «змею», полностью перекрыв поле зрения, стал раскрываться слой за слоем, демонстрируя огромное количество информации об одном конкретном, ранее незнакомом Андрею человеке. Перед мальчиком представала бесконечная череда состояний, где отражался каждый миг прожитой этим человеком жизни, каждая его мысль, суждение, переживание, — настоящая копилка наработанного опыта, в течение всей жизни менявшего его внутренний мир. Это была целая вселенная человеческой души, которая только что покинула физическое тело и вышла в иной мир, чтобы отправиться в положенное ей странствие к Богу.

Шварк! — и сверкавшая бескрайним богатством накопленных чувств и знаний душа резко смялась, исчезнув в водовороте тьмы, откуда почти в тот же миг выскочила её располосованная, тёмная «шкурка». От неожиданности Андрей дёрнулся и другие ребята тоже, «колесо» сменило положение, и картинка вновь отдалилась. Но дети уже воспринимали её совсем по-другому, чем раньше, ведь теперь они знали: мелкие «светлячки» — это тысячи, миллионы, миллиарды душ умерших людей! И ни одна из них не избежит жуткого клюва «грифа». Стервятники мгновенно высасывали внутренность душ, и они, полностью опустошённые, уносились вверх, потеряв весь свой прекрасный, накопленный в течение всей жизни, световой багаж.

Столовая! Жральня в ином измерении, где длится, и длится, и длится бесконечный обед монстров с одним-единственным вечно поступающим блюдом — сознанием умерших людей.

«Змея» стала медленно поворачиваться, чтобы ползти назад, за «камни», и Андрей понял, что настала пора возвращаться. Пока они меняли положение, мальчик продолжал смотреть на стервятников: непрерывно менявшийся ракурс то приближал, то отдалял различные детали их жуткого пиршества, очертания стаи плыли и трансформировались. Временами она превращалась в единое существо, и тут же разделялась так, что тысячи пар крыльев пронзали друг друга, а там, где была голова, возникало огромное количество нечеловечески яростных глаз и клювов. Они по-разному сливались и разделялись, словно тьма кишела чёрными червяками.

Наконец, замкнутая с детским колесом «змеиная» голова оказалась за «камнями», и впереди замельтешили золотые искры, означавшие, что сейчас они с невероятной скоростью ринутся назад — туда, откуда пришли. Андрей «оглянулся», чтобы в последний раз увидеть жрущих «светлячков» «грифов» и вдруг заметил, как с самого кончика фиолетового «змеиного» хвоста сорвалась багровая капля и блохой прыснула за ближайший «камень».

А потом золотые искры разлетелись, Андрей вместе со всеми ухнул в серое ничто и с невероятной скоростью пронёсся сквозь узкую часть гигантской воронки, постепенно замедляясь, пока не вывалился обратно в каминный зал.

Понадобилось, наверное, минут пять, прежде чем он окончательно пришёл в себя и обнаружил, что в зале царит непонятная суета. Нет, это не касалось детей: они всё ещё сидели на стульях, причём маленький кудрявый очкарик Лёша завалился Андрею на плечо, явно потеряв сознание, а дылда Нина справа трясла головой, будто лошадь. Вика завозилась, снова пихая его локтем в спину, белокурый мальчик ладонями тёр лицо. Очкарик тихонько пискнул, приходя в себя.

— Всё? — спросил он.

— Угу, — кивнул Андрей, всматриваясь в топтавшихся на некотором отдалении взрослых.

— Кру-у-ть! — протянул Лёша.

— Угу, — не блистая разнообразием, ответил Андрей, увидев, наконец, причину суеты: на полу неподвижно лежал один из мужчин.

— А чего это они все там столпились? — Лёша подался вперёд. — Вон мама! А там кто-то упал!

Они слезли со стульев и побежали к взрослым.

— Мама! — громко закричал очкарик.

Присевшая рядом с человеком на полу женщина поднялась и быстро пошла Лёше навстречу, Андрей обогнул её и столкнулся с учителем.

— С тобой всё в порядке? — спросил он, взяв мальчика за плечо.

— Да, а… — Андрей смотрел, как седовласый старик опускается на колени возле лежащего без движения мужчины — это был тот, кто стоял в «змее» последним. — Что случилось?!

— Витя! — голос учителя дрогнул. — Витя умер.

Андрей подошёл ближе: на лице покойника застыла всё та же странная улыбка.

* * *

На Старокисловской было тихо и по-утреннему прохладно. Дом 7/9 ничем не выделялся среди других, стандартная вывеска над обычной дверью с табличкой, где указаны часы работы — в общем, всё — как и должно быть, ничего подозрительного. Вера приехала на сорок минут раньше и, внимательно осмотрев вход в ателье, теперь медленно прогуливалась в скверике напротив, дожидаясь открытия. Людей вокруг было немного, и ничем особо интересным они не блистали. Тощий, но — судя по яркому, равномерно расцвеченному светаку — вполне здоровый молодой парень бежал к метро. Старушка, с поблёкшими красками светотени и тёмными пятнами на ней — скорее всего от целого букета старческих недомоганий, — не спеша следовала к магазину. А по параллельной дорожке бродил зевающий мужик с собакой, слишком хорошо воспитанной, чтобы облаять внушавшую неприязнь девицу. Да, если раньше друзья человека Веру просто обходили стороной, то теперь реагировали, как в своё время на деда, — видно, проявившиеся в полную силу способности раздражали собак куда больше, чем скрытые.

Стараясь держаться от псины подальше, Вера продолжала поглядывать вокруг, изучая прохожих, но не имея ни малейшего желания вступить в контакт с чьей-то световой тенью, пока в сквере не появилась немолодая, немного растрёпанная тётенька с сумками. Она шла через сквер, когда светак её вдруг выстрелил красно-белым протуберанцем, стелясь по дорожке, будто язык пламени, а спустя миг женщина упала. Сумки полетели в стороны, одна раскрылась, и по тротуарной плитке, подпрыгивая и скатываясь в траву, покатились огурцы.

Вера бросилась к тётеньке и, подхватив под локоть, потянула вверх. Та стала подниматься, но вдруг охнула и снова опустилась на землю.

— Нога! — сдавленно простонала она. — Больно…

Но Вере уже не нужны были пояснения: её светак сам собой наполз на принадлежащего женщине собрата, и всё сразу стало понятно. Порванная связка! Она буквально полыхала перед глазами, затмевая хроническую гипертонию и гастрит — два самых ярко выраженных недуга, наиболее сильно повредившие светак. Существовали, возможно, и ещё какие-то болезни, но не столь существенные, разбираться в них сейчас было недосуг, Вера осторожно поддерживала и вела прыгавшую на одной ноге страдалицу к ближайшей лавочке.

— Спасибо, — тётенька опустилась на деревянное сиденье, над верхней губой выступили бисеринки пота. — Сейчас я позвоню… ой, а где мой телефон?

— Здесь! — отозвалась собиравшая рассыпавшиеся огурцы помощница, хватая поблёскивавший в траве мобильник.

Он оказался повреждён — прямо посередине экрана образовался скол, от которого во все стороны разбегалась паутина трещин.

— О господи! — с досадой и жалостью проронила женщина, аккуратно смахивая с телефона травинку. — Господи…

— Простите, — тихо произнесла Вера, тоже расстроившись, хотя телефон оказался таким маленьким, старым и примитивным, что уже ничего не стоил. Его, конечно же, давным-давно следовало сменить на нормальный… но…

Но стало вдруг так жаль эту несчастную, измученную работой и болезнями тётеньку, столь неожиданно и нелепо лишившуюся не только телефона, но и возможности ходить, что Веру буквально захлестнуло острое желание как-то помочь, облегчить жизнь, уменьшить страдание… Она и сама даже не поняла, что сделала, просто потянулась к женщине, вновь наползая своим светаком на чужой, чтобы разгладить, выправить, заполнить свежую вмятину…

Острая боль прошила тело, растекаясь от центра груди к кончикам пальцев на руках и ногах, Вера вскрикнула и упала на колени. Сидевшая на лавочке тётенька тоже охнула: её повреждённая нога непроизвольно дёрнулась, а внутри будто огонь полыхнул, облизнув сустав и разорванную связку.

— Что это? — испуганно прошептала женщина, ощупывая ногу, — под кожей щекотало, горело, тянуло и пульсировало, словно туда пробрались горячие муравьи и теперь толпами бегали меж мышечных волокон, кусаясь и роя ходы. — Что происходит?

Она подняла взгляд на Веру — та медленно поднималась с колен, чувствуя головокружение и сильнейшую слабость. Её светак медленно и трудно сполз со светотени тётеньки, а за ним тянулась прерывистая сияющая полоса, будто кровавый след за раненым человеком. «Так и есть! — вдруг с ужасом поняла Вера. — Я повредила свой светак! Вот почему мне так плохо…» Она покачнулась и непременно рухнула бы обратно на дорожку, если б не женщина. Вскочив и подхватив падавшую девушку, она буквально затащила её на лавку:

— Что с вами? Вам плохо?

— Надеюсь, пройдёт… — прошептала Вера. Сквозь плывущие перед глазами круги и пятна проглядывала чужая светотень: вмятина от разорванной связки исчезла. «Это сделала я. Я вылечила ей ногу… за счёт себя! — Вера посмотрела на свой светак: он корчился и дрожал, пытаясь затянуть повреждение. — Вот же я дура! Господи, какое счастье, что я тогда, в отделении полиции, не попыталась так же помочь Василькову!! — ужаснулась она, вспомнив огромный протуберанец с чёрным ободком по краям. — Уже была бы мертва!..»

— У вас лицо зелёное! — обеспокоилась женщина. — Надо «скорую»…

— Нет… нет… я знаю, что со мной, врачи не нужны.

— Ты… беременная, что ли? — просветлела лицом тётенька. — Токсикоз?

— Типа того, — не имея ни сил, ни желания спорить, ответила Вера, наблюдая, как её пришибленный светак медленно выправляется, черпая силы из физического тела, которое при этом болело сразу во многих местах, словно её непрерывно закидывали камнями. — А как ваша нога?

— Да прошла вроде… — женщина сначала с опаской, а потом уже смело повертела стопой. — Вот же странно! Только что наступить на неё не могла — боль адская — а сейчас вообще ничего не чувствую… может, я просто мышцу как-то неудачно потянула?.. Горело всё огнём… а сейчас прошло… Слушайте, а может, вам водички попить? У меня тут где-то… — она полезла в сумку и достала пол-литровую бутылку воды. — О, а огурчика не хотите? Свой, с грядочки, сегодня утром собирала! Этот чистый, на самом дне был, не выпал, но я сейчас ещё и водой обдам, а то мало ли! — Облив огурец водой из бутылки, женщина протянула его «беременной».

И та, сама себе удивляясь, взяла.

— Спасибо! — она выпрямилась на лавке — боль потихоньку спадала, но слабость одолевала жуткая — и хрумкнула огурцом: пупырчатое зелёное тельце оказалось сочным, упругим и восхитительно пахло свежестью.

— Поешь, поешь, живые витамины — это в твоём положении очень полезно. Меня Мария Михайловна зовут, а тебя?

— Вера. Очень вкусно, Мария Михайловна, вы сказали, сами выращиваете?

— Да, Верочка! Люблю землю, чуть минута свободная — на дачу… Оттуда сразу на работу — она посмотрела на часы: о, ещё целых десять минут, посижу тут с тобой, пока ателье не открылось.

— Ателье? — Вера кашлянула, чуть не подавившись огурцом и стараясь скрыть своё, слишком уж, для непосвящённого человека, безмерное удивление, переспросила: — Вы работаете в ателье?

— Да, здесь вот, на Старокисловской, — кивнула тётенька. — Автобус, электричка, трудно точно подгадать, вот и приходится приезжать на полчаса раньше, а иначе уже опаздываешь…

— А вы… вы случайно клиентку вашу Клавдию Викторовну Острожскую не помните? Она — моя бабушка и год назад платье у вас заказывала…

— Ой, детка, да я же швея, я с клиентами-то не контачу, — вздохнула Мария Михайловна. — А что, с платьем чего-то не так? Перешивать надо? Хотя если год назад… — она почесала нос. — Может, новое лучше пошить?

— Да нет, перешивать не надо, оно чёрное и не мнётся совсем, а пошито… — Вера замялась. — Пошито как-то странно очень…

— Не мнётся, стало быть, синтетика. Полиэстер или полиамид… чёрное и необычного фасона?.. Нет, я что-то не припоминаю… не я, наверное, шила, закройщика можно спросить: квитанция сохранилась?

— Да, — соврала Вера. — Там телефон вашего ателье был указан, я позвонила, и мне ответил Антон Шигорин.

— Это наш главный закройщик! — кивнула швея. — Вот он точно тебе всё скажет, бумаги поднимет, там записано… о! — перебила она сама себя, тыча пальцем через улицу, а вот и он, кстати! Пойдём, почти девять уже.

Мария Михайловна встала и завозилась, застёгивая и подхватывая свои сумки, а когда глянула на новую знакомую, то обомлела:

— …Эй, ты чего?

Ничего не отвечая, вскочившая с лавочки Вера молча пятилась через газон к кустам, не сводя с появившегося возле ателье человека широко открытых глаз.

Швея оглянулась на подходившего к ателье закройщика. Он остановился, доставая ключи, но вдруг замер и, резко вскинув голову, посмотрел в их сторону. Мария Михайловна кивнула ему и улыбнулась, поворачиваясь назад, к девушке. Но той уже не было, только колыхались чуть поодаль кусты.

— Вера! Верочка! — растеряно позвала швея и, вновь посмотрев в сторону ателье, изумлённо замерла, окончательно перестав понимать, что происходит.

Антон Шигорин несся через улицу с такой прытью, будто на последний автобус, двери которого вот-вот закроются.

— Антон? — только и успела произнести Мария Михайловна, пока главный закройщик, с ловкостью чемпиона по бегу с препятствиями перескочив ограду скверика, промчался мимо неё к тем кустам, где полминуты назад скрылась Вера.

— Стойте! Вера! — крикнул он. — Вы не… — Шигорин умолк, прорываясь сквозь ветки, а потом, уже с другой стороны кустов, раздался его удалявшийся голос: — Да подождите вы! Нам надо поговорить…

Автоматически поставив сумки на скамейку, швея в замешательстве глядела закройщику вслед.

* * *

Не облаявшая полчаса назад крайне неприятную человечицу собака всё ещё гуляла в парке. Она старалась слушаться хозяина и на многое была готова ему в угоду, но целых два необычайно противных существа — из которых один, с чуждым всему, что она знала, запахом, вообще только прикидывался человеком — это оказалось уже слишком! Тем более что бежали они прямо в её сторону, и от человечицы несло таким страхом, что ударит в любую голову, выбивая оттуда даже самое прекрасное воспитание. Яростно гавкнув, псина ринулась к Вере, но хозяин сумел её удержать. Поводок полностью раскрутился, и собака чуть не достала девушку, но та шарахнулась в сторону и сумела уйти от столкновения. А вот её преследователь избежать контакта уже не сумел.

Напрасно хозяин орал на своего питомца: тот вырвал поводок из рук и обрушился на незнакомого парня, словно тот был самым давним и злющим врагом всего собачьего рода.

— Бакс, фу! — владелец взбесившейся псины бросился на помощь. — Фу, я сказал! Чёрт, да ты что, совсем спятил?!

Наконец хозяину удалось поймать собаку за ошейник и с трудом оттащить от возившегося на земле парня. Тот поднялся, брюки и рукав рубашки были разорваны, но крови вроде бы видно не было.

— Извините! — выдавил мужик, медленно пятясь прочь. — Я заплачу… за лечение…

— Не надо! — бросил пострадавший, не обращая внимания ни на лай, ни на оскаленную пасть овчарки, продолжавшей клацать зубами в паре метров от его бедра.

Посмотрев с досадой в ту сторону, где скрылась девица — её было уже не догнать, парень, не удостоив владельца пса даже взглядом, быстрым шагом двинулся в сторону выхода из парка. Как только он скрылся за деревьями, Бакс сразу затих.

— Ну? — хозяин резко дёрнул его за ошейник. — И что это было?!

Пёс повернул голову и уставился на него такими невинными глазами, словно вообще не понимал, о чём речь.

— Ладно, — озадаченно пробормотал мужик, вспомнив, что так и не увидел на жертве нападения ни укусов, ни крови. — Пошли домой.

Бакс спокойно потрусил вперёд по дорожке, раскручивая поводок, и хозяину вдруг подумалось, что в парне и в самом деле было нечто странное… И зачем он гнался за той девушкой? Был бы правоохранителем, показал бы удостоверение, а так… может, и впрямь собачьего гнева заслуживал?

Глава 5. Багровая капля

Чуть меньше десяти лет назад (2010 год)

Дождавшись, когда «змея» проникновения нырнёт в «воронку», слетевшая с кончика хвоста багровая капля выскочила из-за «камня» и полетела к стае «грифов».

— Мы ждали тебя!

Это было очень похоже на звук одного голоса, однако Виктор Индукин всё равно чувствовал его чуть ли не бесконечную многослойность, словно с ним говорило не единое существо, а исключительно слаженный хор.

— И я пришёл, — ответил Виктор. Слова вырвались сами, видно, тоже служили сцеплению, позволявшему душе из человеческого мира общаться с кем-то — или чем-то? — из мира иного.

Разумеется, он пришёл, будто у него был выбор! Ну, вернее, если смотреть формально, то был вообще-то, однако такой, что даже висельник вместо плахи не захочет. Чёрт, если бы он только знал, к чему приведёт его эта неуёмная жажда всеми способами заглушить боль!..

Дозаглушался. Теперь вот тусуйся с этими гадами, дьявол их побери… — подумал Виктор, следя, как головы «грифов» разделывают поднимавшихся снизу «светлячков». Вблизи это выглядело гораздо омерзительнее, чем из «змеи» проникновения, — могло и замутить, будь у него тело. Но тело осталось лежать на полу в каминном зале Брызгалина.

— Готов ли ты передать нам позывные маяков?

— Будто вы не можете забрать их без разрешения, — усмехнулся бывший человек. — К чему эти идиотские вопросы и церемонии?

— У тебя ещё осталась капля времени, и пока ты — существо иного мира, должен сам делать выбор — таков главный закон миропорядка, ни у кого — даже у нас! — нет власти нарушить его.

— А у Бога? — неожиданно для себя вдруг осведомился Виктор. — У Бога такая власть есть? Или он тоже не может нарушить этот главный закон миропорядка?

— Делай выбор! — вместо ответа взревел чёрный монстр. — Или мы вернём тебя в ту колею, куда ты провалился три дня назад, теперь уже без всякой обработки!

Ярость расщепила единый хор на тысячу жутких голосов, но Виктору не было страшно: самый жуткий страх он пережил ещё на Земле.

— И что? Я снова смогу жить как жил? — он знал, конечно, каким будет ответ, и всё равно спросил — так, на всякий случай, в последней безумной надежде.

— Жить?! — расхохоталась многоклювая тьма, ни на секунду при этом не прекращая своего светового пиршества. — Ты умирал — разве не помнишь? Тот выбор ты уже сделал, поэтому единственная оставшаяся у тебя точка переключения — здесь и сейчас! Мы дали её тебе, мы и никто другой. Плати, или отправишься в круг, тебе ясно?

— Ясно.

Куда уж яснее… Тьму не обманешь — зачем спрашивал? Время тянул, дурак. Последнее мгновение выбора.

— Я готов, — сказал Виктор. — Забирайте.

Багровая капля стала вытягиваться, постепенно меняя форму, пока не превратилась в нечто, напоминавшее птичье перо с багровым стержнем. Опахало «пера», чёрное, как самая глубокая беззвёздная и безлунная ночь, колыхалось, направляя движение, пока стержень не завис прямо над стаей «грифов».

От «птиц» взметнулся протуберанец тьмы и слился с опахалом пера, притягивая его к огромному, слившемуся воедино телу. Стержень вошёл между чёрных «щетинок», врос в «кожу» монстра, и «перо» бешено забилось, отдавая багровый сок.

«Я ведь был «лампочкой»… — независимо ни от чего текли неторопливые мысли. — «Лампочкой»! Я многим жертвовал, чтобы сделаться ею. Всегда хотел только лучшего — для себя, для сына!.. для всех людей!.. Я столько работал над этим, годы, десятилетия потратил, целую жизнь посвятил… А в итоге — всего лишь за несколько жалких дней! — стал предателем человечества…»

Это всё чёртовы таблетки!.. — Виктор Индукин был тогда настолько пьян, что даже не мог вспомнить, сколько штук и когда он принял. И, главное, зачем? Хотел заснуть навеки или только спать без сновидений? Кошмары каждую ночь, а может день — с тех пор, как жена ушла, он редко следил за временем, — становились уже просто невыносимыми. Конечно, он хотел от них избавиться, что и говорить… но и желание прекратить вообще сразу всё и навсегда, подспудно тоже присутствовало…

Многие «лампочки», разумеется, задумывались, куда после смерти попадают самоубийцы — ведь это порой так соблазнительно: не ждать, когда придёт твой срок, а подготовившись к сохранению сознания, самому выбрать момент ухода. Да, церковь считает самоубийство тягчайшим грехом, в котором уже невозможно раскаяться, а значит, и быть прощённым, стало быть, душа такого человека отправляется прямиком в ад. Однако «лампочки», хоть и верили в Бога, считали, что церкви известно не всё. Никто не сомневался, что когда-то души умерших людей отправлялись прямиком к Богу, но с какого-то момента — никто не знает с какого — этот изначально задуманный порядок был грубо нарушен наглой стаей иномирных дармоедов, которых, из-за некоторого сходства с лысыми орлами, «лампочки» назвали лысорями. Как этим тварям удалось вклиниться в процесс — вопрос отдельный, и на сей счёт имелись самые разные версии, но факт оставался фактом: лысори перехватывали души умерших и безжалостно потрошили их, высасывая всё наработанное людьми богатство внутреннего мира. Благодаря своим особым способностям «лампочки» видели это и учились тому, чтобы проскочить мимо лысорей, сохранив сознание. Что произойдёт потом, «лампочки» не знали, но верили, что сумеют разобраться на месте. Самое главное — они пройдут путь к Богу не «пустыми шкурками», а полностью сохранив свой световой багаж, что само по себе уже великая ценность, а дальше — смотря по ситуации.

Возможно, совершив суицид, тоже можно проскочить мимо лысорей, не отдав им сознание, но вот попадёшь ли ты к Богу — большой вопрос. Сколько «лампочки» над ним не медитировали, ответа, что происходит с самоубийцами после смерти, не увидели, а рисковать никто не хотел. Виктор тоже специально об этом не думал и такого решения не принимал. Однако таблетки проглотил.

И пусть даже он сделал это в алкогольном помрачении, какая-то двойственность, безусловно, присутствовала: вроде как случайный передоз, а в то же время… — чёрт! на хрена теперь анализировать? Всё равно, как пытаться понять, отчего у тебя рост маленький, а у соседа — метр девяносто: даже если узнаешь причины, высоким от этого не станешь…

Так и здесь, думал Виктор Индукин, «пером» сотрясаясь в «объятьях» лысорей, обратно ничего уже не вернёшь. Да он и не смог бы! Зная, какова участь самоубийцы, принять её — выше его сил, да и вообще сил человеческих. А Виктор знал.

Возможно, он был такой единственный — наглотавшаяся таблеток, в стельку пьяная полумёртвая «лампочка», сумевшая вступить в контакт с лысорями и выторговать себе облегчение.

Оказаться между тем и этим светом — то ещё удовольствие! Особенно в такой спорной ситуации: когда вроде как сам отравился, но в то же время сделал это не нарочно и почти в бессознательном состоянии. Но способности «лампочки», как выяснилось, не пропьёшь: если они у тебя активированы, то, как начинаешь умирать, включаются автоматом.

Виктор увидел своего сына. Через стеклянную стену закрытого бокса. Тот лежал на больничной койке — маленький, исхудавший так, что, казалось, кости вот-вот проткнут тонкую, бело-зелёную кожу. Череп его тоже как будто заострился, глаза были закрыты, вокруг залегли тёмные круги, в носу — прозрачная трубка.

— Ну, вы что, до сих пор не готовы?! — раздался сзади чей-то голос.

Виктор с удивлением обернулся и увидел врача.

— Готов? К чему?

— Пересадка костного мозга, вы что, забыли?! — возмутился врач. — Вы должны уже лежать в боксе, подготовленным к операции, а вы всё тут ходите, с ума, что ли, сошли? Быстро, быстро! — Он схватил нерадивого родителя под локоть. — Время не ждёт!

И тут произошло нечто странное: Виктор остался стоять, наблюдая, как его ведут по коридору к соседнему боксу. При этом он вдруг ярко почувствовал озарявшую сердце надежду, что после операции его сын выздоровеет — так думал тот, второй Виктор Индукин, вместе с врачом заходящий в бокс. Он словно раздвоился, осознавая сразу две свои ипостаси: стоявшего в коридоре наблюдателя и того, кто торопился на операцию.

— Так, давайте раздевайтесь, сейчас я… — врач вдруг умолк, с ужасом глядя на Виктора в боксе — начав снимать одежду, тот вдруг покачнулся и схватился за плечо доктора.

— Вы что, напились?! — обретя дар речи, заорал врач.

И тут Виктор-наблюдатель почувствовал, что тот, который в боксе, и в самом деле смертельно пьян!

— Да я… — промямлил он, вдруг понимая, что натворил. Как же так получилось?! Он посмотрел через прозрачную стену бокса в коридор: там никого не было. Наблюдатель оказался его пьяными глюками и теперь исчез. — Я…

— Доктор! — в бокс ворвалась его жена, потрясая пустыми блистерами из-под таблеток. — Смотрите, он ещё и вот это принял! Сумасшедший идиот!

Бросив блистеры, она, заливаясь слезами, подбежала к Виктору и стала бить его по щекам, сначала ладонью, потом кулаками:

— Как же ты мог? Сволочь проклятая!! Как мог?!

— Кажется, у меня была температура, — едва ворочая языком, заявил Виктор, сгорая со стыда и ужаса, что так подвёл своего единственного, смертельно больного сына. — Я выпил жаропонижающие. «Господи, что за безумная, адская чушь?!» — поразился он собственному необъяснимому кретинизму, прежде чем упал на кровать, потому что ноги его уже совсем не держали.

— Что? — оттолкнув взбесившуюся женщину, врач дотронулся до лба Виктора, потом сунул ему подмышку градусник.

Жена, будто сдувшийся шарик, опустилась на стоявший в углу стул и скукожилась, закрыв руками лицо.

— Лихорадка! — констатировал доктор, глядя на градусник. — Операцию теперь придётся отложить на неопределённый срок.

— Вы же говорили, что тут каждый час на счету! — отняв от лица руки, сказала жена — в глазах её плескался страх, но это было ничто по сравнению с охватившим Виктора адским, всепоглощающим ужасом от осознания, что же он натворил…

— Лихорадка означает инфекцию! А у вашего сына сейчас нет иммунитета, вы это понимаете? Нельзя делать операцию, пока донор полностью не выздоровеет, иначе мы убьём мальчика. — Врач говорил, и каждое слово острым гвоздём пронзало Индукина, заставляя испытывать такой жгучий стыд и душевную боль, что лучше бы с него кожу живьём сдирали…

— Надо найти другого донора! — закричала жена.

— Это займёт ещё больше времени, — ответил доктор.

И тут больного вырвало прямо ему на халат.

Следующие несколько дней прошли в тёмном тягучем кошмаре болезни. Виктора пытались быстро вылечить, но никак не могли распознать инфекцию, назначаемые препараты не действовали, и в итоге его сын умер, так и не дождавшись операции.

Когда ему сообщили об этом, муки достигли такой запредельной мощи, что Индукин потерял сознание, а когда очнулся, то опять увидел сына. Тот лежал в стерильном застеклённом боксе, ожидая операции.

И история повторилась сначала, но Виктор не помнил, что это уже было, и потому прочувствовал всё с той же силой, что и в первый раз.

А потом опять.

И снова.

И ещё.

Адский кошмар продолжался и продолжался, сколько раз неизвестно, пока однажды, перед тем, как, после сообщения о смерти сына, потерять сознание, Виктор вдруг случайно поднял взгляд и заметил наверху кусок неба. На первом этаже трёхэтажной больницы! Поражённый столь невероятным видом, страдалец отвлёкся от горя и замер с открытым ртом, пытаясь понять, что это такое. Уж, конечно, не сквозная дыра через три этажа! — потолка там не существовало в принципе, небо вклинилось в больницу из другого места, будто кто-то совместил два разных пространства. Как только Индукин об этом подумал, небо стало темнеть, а больница, наоборот, высветляться, и вскоре вверху проступила тонкая, полупрозрачная, не то серая, не то серебристая труба. В её сторону подул слабый ветерок, а пол под ногами задрожал. Тогда Виктор толкнулся и, вытянув руки вверх, прыгнул к трубе. Ветерок мгновенно превратился в мощный поток, и застрявшего в жутком больничном круге мученика, словно гигантским пылесосом, утянуло в трубу.

Мелькнули серые стенки, и тут же труба неожиданно резко расширилась, выплюнув Виктора прямо к пирующим лысорям, но совсем не туда, где появлялась созданная «лампочками» «змея» проникновения. Да, это, без сомнения, было то же самое закрученное пространство, только видимое не из-за «камней», а сверху. Трепетали, пронзая друг друга чистой тьмой, чёрные крылья, а многоклювая голова разворачивалась сразу во все стороны веерами из многих морд. Монстр жрал плывущих внизу «светлячков», и пока он не видел висевшего прямо над ним Виктора, тому надо было срочно переместиться куда-нибудь подальше, может, за «камни», так удачно скрывавшие «лампочек», когда они проникали сюда ещё при жизни… Жизни?! Виктор вдруг осознал, что его сын только что умер, а сам он… Сам он — тоже скончался?!

Он ринулся вниз, чтобы посмотреть ближе на «светлячков», ведь если они с сыном почти одновременно умерли, значит, мальчик сейчас должен быть где-то здесь! Однако стоило только дёрнуться, как снова подул ветер, увлекая Виктора наверх — туда, откуда его только что выплюнуло.

— Нет!! — заорал он и рванулся что есть мочи к «камням», чтобы зацепиться и найти сына.

Но это было всё равно, что пытаться плыть вверх по водопаду: Индукина поволокло в «трубу» с такой силой, словно он был шариком йо-йо, и кто-то неизмеримо огромный сначала вбросил его сюда, а теперь потянул за верёвочку, желая заполучить игрушку назад.

И тут вдруг одна из морд лысорей развернулась вверх и, щёлкнув огромным клювом, ухватила Виктора поперёк туловища. Полёт в трубу прекратился, голова монстра замерла, борясь со свистевшим ветром, а потом медленно потащила добычу вниз.

Внутренности сдавило, будто в тисках, поток несущегося навстречу воздуха бил в лицо, мешая смотреть, но Индукина волновало только одно. «Митя!» — отец вытянул шею, стремясь разглядеть среди роившихся внизу «светлячков» знакомые проблески светотени сына, такой, какой она была ещё до этой страшной болезни, разрывавшей цвета глубокой тёмной вмятиной.

Чёрный блестящий клюв приблизил трепыхавшегося «червячка» к одной из голов, и она замерла, рассматривая добычу. Бешеный ветер стих, и на пойманное существо уставился огромный и выпуклый, словно видимый через гигантскую лупу, глаз — внутри чёрного зрачка горело ровное, словно из сопла газового резака, синевато-оранжевое пламя. Виктору показалось, оно проникло ему прямо в душу и прошило её насквозь, достав до самых потаённых уголков существа.

— Зря ищешь, — прикрутив «газовый резак», прогудел многослойный, необычайно слаженный хор. — Твоего сына здесь давно уже нет.

— Что?! — только и сумел выговорить Индукин, едва пламя оставило его в покое.

— Твой сын Митя — он умер несколько месяцев назад.

— Нет, неправда! Я только что был в больнице…

— Ты был не в больнице, — перебил его хор.

— В больнице! — упрямо возразил Виктор.

— Нет, ты был между вашим миром и кругом самоубийц.

— Кругом самоубийц?! — в памяти внезапно всплыло, как он видел самого себя, заходящего в больничный бокс.

— Самоубийцы не могут больше жить, но и уйти по положенному мёртвым людям пути — тоже не в состоянии. Они зацикливаются в вечном круге переживаний, связанных с суицидом.

— Но я же… как? я что… убил себя?!

— Ещё нет, но уже находился в процессе.

Лысорь снова прожёг его «автогеном», и Виктор всё вспомнил: водку, угар, таблетки.

— Ситуация сложилась двойственная: ты почти убил себя, хоть сознательно и не принимал такого решения. Вот эта бессознательность твоих действий и ещё особые способности, которых нет у других, позволили тебе ещё до смерти увидеть круг самоубийц, а потом и высунуться сюда.

— Значит, я всё ещё не умер?..

— Нет. Мы сумели тебя выдернуть.

— Зачем? — Виктор опустил взгляд туда, где тысячи клювов невозмутимо продолжали своё дело. — Распотрошить?

— Можно и распотрошить, — согласился лысорь. — Но мы пока подождём, ибо ты — первая — как вы сами себя называете — «лампочка», которая нам попалась, да ещё и живой, открыв любопытные стороны вашего мира. Благодаря тебе мы только что узнали и о круге самоубийц, и о регулярно проскакивающих мимо нас подобных тебе «лампочках»… Всё это открывает весьма интересные перспективы, ты не находишь?

Индукин силился сообразить, что ответить, но потрясение от сказанного монстром будто туманом окутало мысли, лишив их ясности.

Лысорь снова приблизил его к огромному глазу, в котором чуть ярче вспыхнул факел «газового резака», и расхохотался:

— Слабенький интеллект червячка… не в состоянии объять необъятное.

— Где Митя? — сумел наконец выдавить из себя Виктор.

— Митя твой давно уже проследовал дальше. Отдав нам всё накопленное, разумеется.

— Твари! сволочи! мрази!

— Ну-ну, ты не в том положении, чтобы буянить.

Лысорь задрал клюв вверх, и вокруг Индукина сразу же засвистал ветер, пытаясь утянуть в открывшееся над головой серое отверстие трубы.

— Мы можем отпустить тебя. Прямо сейчас. Ты умрёшь и отправишься в свой персональный ад — ты его видел. Только «кино» — не то же самое, что присутствие, и заглянуть за экран, как сейчас, тебе уже не удастся. Желаешь?

Монстр чуть ослабил хватку, и Виктора стало с такой бешеной силой тянуть наверх, что пришлось изо всех сил вцепиться в клюв, чтобы удержаться.

— Нет!

— Мы так и думали, — хором прогудел лысорь, возвращая незадачливую «лампочку» в зону, куда не доставал ветер.

Выругавшись по матери, Индукин отлепился от острого края клюва:

— Ну, и чего же вы хотите?

— О! Много! Много чего! — рассмеялся монстр. — Но это так… вообще, в принципе… От тебя же мы требуем сущую ерунду: стать нашим «пером».

— Пером?.. я не понимаю…

— Проводником, окном, линией связи — вот весьма грубые, но при этом наиболее близкие твоему ограниченному сознанию аналогии с тем, чего мы от тебя хотим.

— В смысле? — обалдело пролепетал Виктор, чувствуя, как, несмотря на отсутствие тела, у него жестоко скручивает живот.

— Ты так испугался, словно мы собираемся выстлать твоими костями дорогу на Землю, — снова расхохотался лысорь.

— А вы не собираетесь?..

Смех резко оборвался.

— Слушай, с тобой, конечно, весело, — абсолютно лишённым всякого веселья тоном прогудел хор монстра, — но если ты будешь каждый раз вот так занудно переспрашивать, мы потеряем терпение и просто тебя сожрём.

Виктор молча таращился в «автоген» глаза, опасаясь что-либо спрашивать.

— Правильно, — одобрил его безмолвие лысорь. — Мы обработаем тебя: отсрочим, насколько удастся, смерть и подготовим для контакта, а потом отправим обратно на Землю. Твоя задача — внедрить наши маяки во всех знакомых «лампочек», что ты встретишь за время, пока действует наша обработка. Придётся постараться, ибо «лампочек» должно быть не меньше шести — запомни это! Потом ты умрёшь, и с этим мы уже ничего поделать не можем. Однако если ты никому не проболтаешься о нашем договоре и нас устроит результат твоей работы, то мы позволим тебе стать нашим «пером» — и ты навсегда избавишься от адского круга самоубийц.

Тогда же, чуть меньше десяти лет назад (2010 год)

По мнению Андрея то, что он увидел на включении малых «лампочек», совсем не походило на «страшные мультики, только не в планшете, а в голове», как обещала ему Вичка. Мультики, они ведь про кого-то ненастоящего, а эти кошмарные, проникавшие друг в друга лысори, как назвал их учитель, существовали на самом деле и жрали такие же всамделишные человеческие души, как и его собственная! Получалось, люди — это какие-то беззащитные козявки, которые растут и живут только для того, чтобы это чёрное многоголовое, похожее на клубок чёрных пиявок, чудовище их просто склевало…

Жутко неприятное и страшное знание! Смириться с ним было непросто, а тут ещё на мальчишку свалилось новое потрясение: выяснилось, что умерший на включении малых «лампочек» Витя — брат учителя! Ничего себе! Андрей на время даже про лысорей забыл, поражённый тем, как мало он, оказывается, знает о Василии Семёновиче. С одной стороны, он прожил в одном доме с учителем всего полгода, но с другой… — родной брат, надо же!

— Почему же он никогда не приходил к тебе, не звонил? — спросил мальчишка, когда они уже возвращались из загорода домой.

— Ну… в последнее время Витька стал совсем нелюдимым… вообще ни с кем говорить не хотел…

— Почему?

— Не знаю… наверное, потому что жена его бросила.

— У него была жена?

— Да, была. И сын. Ты думаешь, почему у меня в машине детское кресло? Племянника возить! Свою-то машину Витька продал, когда деньги срочно понадобились.

— И где же сейчас этот племянник?! — удивление Андрея росло с каждой произнесённой учителем фразой.

— Умер, — ещё сильнее огорошил Василий Семёнович. — За несколько месяцев до того, как я тебя встретил.

— Ты мне вообще ничего не рассказывал… — уставившись в окно, но вряд ли замечая пролетавшие мимо виды, прошептал мальчишка.

— Ох, Андрюшка, — учитель вздохнул. — Да чего тут рассказывать, болел он долго, мучительно: лейкемия — ну, это рак крови, если по-простому. Митей его звали, чуть-чуть постарше тебя был. Больницы, процедуры, лекарства, облучения… в общем — тяжко всё это… да. И никакие новейшие экспериментальные препараты, из-за которых Витька машину продал, не помогли.

Андрей провёл рукой по креслу, в котором до него, оказывается, ездил несчастный мальчик-страдалец, и, помолчав с минуту, спросил:

— А жена?

— Жена ушла. Спустя сорок дней после смерти Мити. Не смогла… ну, или просто не захотела дальше с Витей жить.

— Почему?

— Видишь ли, так бывает!.. ушла после смерти сына, это ведь больно очень…

Нет, Андрей не видел! Не мог понять, почему надо уходить от мужа, если сын умер от рака, но предпочёл не спрашивать, лишь покосился на учителя — тот выглядел расстроенным.

— Вот после этого Витька окончательно и замкнулся. С работы уволился, жил на сбережения, неделями из дома не выходил, пил, на звонки отвечать перестал. Я ездил к нему пару раз, говорить пытался, да куда там… Всё без толку! Алкоголь и душевные муки привели его светотень в ужасное состояние… Он винил себя в смерти сына, что недоглядел, мол, не всё возможное сделал… На нас злился, а больше всего на меня, что мы, со своими секретными делами этими, лампочковыми, время драгоценное у него крали, то самое, что он с сыном должен был проводить, а не нашей ерундой заниматься, ну и так далее и тому подобное — депрессия, короче. Возможно, он даже умом слегка тронулся.

Андрей вспомнил сегодняшнюю жуткую ухмылку стоявшего в конце цепочки Вити — вот это, наверное, и есть: умом тронуться.

— Он улыбался сегодня странно, — сказал мальчик.

— Да он в последнее время вообще вёл себя странно, — кивнул учитель. — То несколько месяцев вообще к телефону не подходил, а то вдруг сам позвонил, с неделю назад, может, чуть позже. Попросил о срочной встрече. Очень надо, говорит, пожалуйста! Голос вроде трезвый — договорились в кафе пересечься.

— А я где был?

— В школе, где ж ещё! Мы в мой обеденный перерыв встретились. Посмотрел я — действительно трезвый вроде, правда выглядел — краше в гроб кладут — и не ел ничего, а только воду глушил… в общем, по виду, алкаш настоящий, ненадолго из запоя вынырнувший. Про тебя вдруг спросил.

— Про меня?! — удивился Андрей.

— Да, я тоже поразился: думал, он, в своём постоянном угаре, так и не понял, что у меня ты появился, а он вдруг: как там твой воспитанник? Мол, только вы у меня и остались, познакомиться хочу, да и вообще со всеми нашими повидаться. Давайте все, в субботу, ко мне приходите.

— Вот в эту субботу? — мальчишка почесал затылок. — Сегодня?

— Ну да. А когда я сказал, что не получится, потому что у нас включение малых «лампочек», он сразу пристал, что хочет звеном быть. Прощения вдруг стал просить за своё поведение, полезным, мол, быть хочу, пожалуйста…

— И ты согласился?!

— Нет, — покачал головой учитель. — Во-первых, все звенья уже были собраны, а во-вторых, не поверил я, если честно, в завязку его. Боялся, что он в последний момент или напьётся, или ещё чего отчебучит неподобающее. Уж больно странным было это его внезапное раскаяние… — он нахмурился и умолк.

— Так как же он тогда у нас оказался-то? — Андрей нетерпеливо заёрзал, ожидая объяснений.

— Ну, так — обстоятельства! — очнувшись от задумчивости, ответил Василий Семёнович. — Так получилось, что завтра — включение малых «лампочек», а девятый человек до нас не доехал.

— Как это — не доехал? — удивился мальчишка.

— Да заболел! Не успел в наш город прибыть, как отравился чем-то и слёг с температурой и поносом, — бросив быстрый взгляд на вытаращившего глаза воспитанника, учитель улыбнулся: — Да ты не переживай, мы звонили ему сегодня перед включением, он сказал, что поправляется, слабость ещё сильная, а поноса нет уже.

— Фигасе! — протянул Андрей, снова уставившись в окно. — И чего?

— Да ничего, Витю вместо него поставили. Я сам ему позвонил и попросил поучаствовать. Он, надо сказать, молодец, обиду не вспомнил и сразу согласился, а то — как бы мы? Дело-то срочное!.. Чёрт… — учитель вдруг как-то разом сник, морщины на лбу и от носа к губам углубились и стали резче. — До сих пор не могу поверить, что его больше нет!..

— Так от чего он умер-то? — спустя полминуты спросил мальчишка, внезапно сообразив, что за всё время толкотни в загородном доме так этого и не понял.

— Вскрытие покажет, — ответил Василий Семёнович. — На теле нет серьёзных повреждений, только след от ожога на груди — такой странный, в форме кольца и такого размера, будто кто-то взял раскалённую рюмку и к солнечному сплетению приложил…

— Чего, прям на огне рюмку грели?! — восхитился Андрей.

— Да нет! Это я так, для сравнения… хотя… — он поднял брови, — если рюмка металлическая… мало ли с кем он мог пить?.. Нет! — чуть подумав, решительно опроверг сам себя учитель, — бред это всё, конечно! Не знаю, как он мог так обжечься, но в любом случае, к смерти след от ожога никакого отношения не имеет. На самом деле, я думаю, сердце у Витьки не выдержало, он ведь пил много до этого, хотя, когда приехал, его светотень ничего угрожающего не показывала, но с сердцем-то как раз так и бывает: всё ничего кажется, пока нагрузки нет. А потом напрягся — бах, и инфаркт! Ему ведь за пятьдесят уже было — поздно он женился и ребёнка поздно завёл… да уж…

— А зачем полиция приезжала?

— Так положено, когда не в больнице, а в чьём-то доме умирают. «Скорая» констатировала смерть и вызвала полицию — неизвестно же, сам он умер или кто-нибудь помог ему в этом.

— Из наших?!

— Слушай, Андрюш, ну это ведь просто правила! Мы-то с тобой, конечно, знаем, что никто из тех, кто был в доме у Брызгалина, к смерти Вити не причастен, но для полиции — под подозрением сразу все, понимаешь? Пока вскрытие не сделают.

— Ясно.

Какое-то время они ехали молча, потом Андрей спросил:

— Учитель?

— А?

— У тебя шоколадки нигде не завалялось?

— Кажется, нет… Проголодался?

— Ага.

— Посмотри в бардачке, а вдруг?

— Нет, тут только жвачка, — грустно доложил воспитанник.

— Ну, до дома нам осталось минут двадцать. Если совсем невтерпёж, можно на заправке остановиться, там что-нибудь перекусишь.

— Не, фиг с ним, — чуть подумав, решил Андрей. В памяти всплыл учитель в фартуке у плиты — он всегда старался кормить воспитанника правильно, а сейчас выглядел таким несчастным, что захотелось сделать ему приятное: — Давай лучше до дома, котлет твоих хочу — остались ещё?

— Остались! — сразу просиял Василий Семёнович. — И гречка варёная тоже есть, и помидорчик… Поешь, как человек!

— Ну и норм, — одобрил Андрей и зевнул.

— Устал?

— Ага.

— Ну, ты уж прости, видишь, как оно получилось! Скомкано всё, ни объяснить вам, малым «лампочкам», ничего не успели, ни поговорить.

— Да чего объяснять-то, я всё понял!

— То, что увидел, понял, конечно, — согласился учитель. — А вот что и как с этим делать, знаешь?

— А разве можно с этим что-нибудь сделать?

— Кое-что, — кивнул Василий Семёнович. — И это немало. В ближайшее время будет отдельное собрание, где мы вам всё подробно расскажем. А пока тебе надо просто отдохнуть — день сегодня выдался очень тяжёлым.

Андрей молча кивнул, вспоминая, как с кончика «змеиного» хвоста сорвалась и улетела за «камень» багровая капля.

Включение малых «лампочек» специально проводили в субботу, ибо планировалось, что в загородном доме Льва Михайловича Брызгалина — так звали седовласого старика — все останутся до воскресенья, чтобы спокойно поговорить о том, что видели дети, отдохнуть и обсудить стратегию жизни посвящённых. Внезапная смерть Виктора Семёновича Индукина сбила первоначальные планы, ввергнув гостей в глубокий шок. Никто не захотел оставаться в загородном доме не только на ночь, но даже на лишний час: большинство предпочло забрать детей и уехать ещё до приезда «скорой» и полиции, чтобы, и так получивших двойной стресс малых «лампочек» не растревожить ещё сильнее. Да и врать при них стражам порядка о цели собрания взрослые не хотели, к тому же уверенности, что дети, в данных обстоятельствах, не сболтнут полицейским лишнее, ни у кого не было.

Смертей во время включения раньше никогда не случалось, никто даже и не думал, что такое может случиться в принципе, а потому и не видел, что произошло с самым последним звеном, когда змея возвращалась назад. Сумел ли, успел ли так скоропостижно умерший Виктор применить главное умение «лампочки», когда душа покинула его тело? Никто за этим не проследил! Проскочить мимо лысорей, сохранив своё светящееся осознание, вот главная задача всех «лампочек», и всю свою жизнь они посвящали подготовке к этому последнему решающему шагу. Именно это взрослые как раз и собирались объяснить детям после их включения, а тут вдруг — такое!

Медики констатировали обширный инфаркт, смерть была признана естественной, так что «лампочек» полиция больше не беспокоила, однако это, естественно, никого не успокоило. Все прекрасно помнили светотень явившегося на включение Виктора — она вовсе не выглядела, как у больного сердечной недостаточностью человека, он казался совершенно здоровым, даже пятна от душевных страданий были почти незаметны!

В общем, никто так и не понял, как это Виктор умудрился так неожиданно взять и умереть, да ещё и во время включения, но все догадывались, что ничего хорошего ждать от этого не приходится. И оказались правы.

Глава 6. Пробитая защита

Жуткий тип из ателье так напугал Веру, что она бежала, пока ноги не отказались двигаться. Только тогда она остановилась и, опершись о первую попавшуюся стену, согнулась, жадно хватая ртом воздух.

— Девушка, вам плохо?

Вера повернула голову: остановившаяся рядом пожилая женщина тревожно смотрела ей в лицо.

— Нет… — с трудом пролепетала Вера, потихоньку выпрямляясь и вытирая рукавом пот со лба. — Всё нормально, спасибо.

— Может, всё-таки «скорую»?

Светак старушки имел длинную тёмную полосу: что-то страшное, смертельное и явно неизлечимое почти раскололо его пополам — да ей самой впору было вызывать «скорую»!

— Не надо.

Чужой светак вдруг дёрнулся и, изогнувшись, потянулся к Вериному, та едва успела заставить свой отпрянуть и, повернувшись к старушке спиной, быстро поковыляла прочь, стараясь держать свою световую тень прямо перед собой и не отпускать дальше нескольких сантиметров от тела.

Это было невежливо — вот так резко отвернуться и уйти, Вера понимала, но сделать ничего не могла. Чужой светак дёргался и бился, вытягиваясь до предела и пытаясь догнать уходившего собрата, старушка что-то говорила вслед, но нельзя было позволить себе ответить, остановиться или обернуться, это нарушило бы концентрацию, на которую у Веры почти не осталось сил.

Только сейчас она поняла, какую роковую ошибку совершила в парке, зарастив порванную связку швеи за счёт ресурсов собственного организма. Естественная защита её светака оказалась пробита! Это не было заметно сразу, но теперь, когда светак полностью затянулся и расправился, брешь в защите стала не просто видна, а засияла, как приглашение, и любой больной человек, сам того не осознавая, стремился им воспользоваться, чтобы высосать из Веры всю оставшуюся энергию.

Шарахаясь от прохожих, она шла, выбирая для передышек самые безлюдные уголки: умереть прямо на улице, вылечив ещё пару-тройку незнакомых людей, совсем не хотелось. Спускаться в метро было чересчур рискованно, идти пешком слишком далеко и тоже не безопасно… Вера с тоской огляделась, не зная, что делать, как вдруг увидела затормозившее неподалёку такси. Мимо по тротуару шли два вроде бы здоровых человека, и она, лавируя между ними, бросилась к проезжей части. И едва не столкнулась с вылетевшим откуда ни возьмись больным светаком. Таксист?! Вера в ужасе отпрянула, хватая за плечи незнакомого, но здорового парня и закрываясь им, как щитом. Парень охнул, не понимая, что происходит, когда на его светотень вихрем налетел больной чужак. Светаки врезались друг в друга, на краткое время перепутавшись цветами, и Вера увидела, что таксист-то здоров! Больным оказался пассажир — молодой человек с рукой на перевязи — он только что вылез из машины и растерянно мялся на тротуаре, пока тот, с кем столкнулся его светак, качался, как пьяный, пытаясь сохранить равновесие.

— Стойте!! — отчаянно закричала Вера уже собравшемуся отъезжать таксисту. — Остановитесь! — Она успела схватиться за ручку дверцы, прежде чем машина тронулась.

— У меня заказ! — заявил таксист, но нежданная пассажирка, не слушая его, уже бухнулась на сидение и захлопнула дверцу.

— Пожалуйста! Хоть докуда-нибудь, пока по дороге! — в окно было видно, что светаки почти распутались и больной уже потянулся обратно в сторону Веры.

Таксист пожал плечами и отъехал от тротуара, вливаясь в транспортный поток.

* * *

Вере повезло: такси заказали из её района, так что доехать удалось почти до самого дома. Пробок, к счастью, не было, автомобили двигались быстро, с дистанцией, и светаки других людей держались внутри машин, поближе к своим хозяевам.

Такси притормозило метрах в ста пятидесяти от дома, но народу вокруг оказалось немного, и, легко проскочив улицу, Вера с облегчением нырнула в арку — до подъезда оставалось чуть-чуть. Сверкнуло цветными красками пятно в стене, и, краем глаза заметив что-то, Вера остановилась. Сейчас было, конечно совсем не до изучения радужного прохода, но пропустить такое не смог бы никто: с правой стороны чётко виднелась тонкая чёрная линия. Очень чёрная! Пока Вера, открыв рот, застыла, удивлённо подняв брови, её светак двинулся к светившемуся прямоугольнику и, мгновенно подстроившись под его переливы, коснулся радужного полотна. И тогда оно вдруг стало сужаться: тонкая линия справа превратилась в быстро расширявшуюся полосу черноты. Это действительно была дверь, и она открывалась! Светак ринулся внутрь, и всё окутало непроницаемой чернотой: глаза перестали видеть, сердце захолонуло, волосы встали дыбом, а уши засекли тихий осторожный шорох: что-то шевелилось там, в кромешной тьме! Вера потянула светака назад, но он не поддался, будто кто-то невидимый схватил его и потащил к себе. Она в панике продолжала дёргать светак снова и снова, пока окружавший мрак вдруг не взорвался белыми искрами. Мир вновь обрёл краски, а радужная дверь захлопнулась, оставив справа тонкую чёрную линию. Голова пульсировала от боли, а светак от середины и до нижнего края разделялся надвое. «Это я порвала его! — с ужасом поняла Вера. — Никто его не хватал, это всё брешь в защите, он зацепился ею за что-то там, в чёрной тьме, а я тупо тянула, и вот результат…»

Оглядевшись вокруг, она заторопилась к подъезду, молясь, чтобы никто ей сейчас не встретился: с таким повреждением от больных светаков уже ни за что не отбиться! Голову по-прежнему терзала боль, ноги еле слушались, но, к счастью, до квартиры удалось добраться без приключений — там Вера упала на кровать и отключилась.

Разбудил её городской телефон — пиликал и пиликал, пока она наконец не встала, чтобы взять трубку, но звонки к тому времени уже прекратились. Ну и чёрт с ним, это наверняка спамеры, подумала Вера, беря в руки старенькую радиотрубку и снова радуясь, что, в отличие от смартфона, примитивный дисплей ксеноновой фарой не светился. Дата и время повергли в изумление: проспать почти сутки — ничего себе! Вера глянула на свой светак и поняла, что не зря столько продрыхла: разорванное место срослось, брешь в защите закрылась, ура! Однако впредь надо быть осторожнее: нельзя вот так, очертя голову, бросаться исцелять кого-то такой ценой! Вчерашние злоключения могли очень плохо закончиться, да что там — плохо! — повезло, что вообще сумела добраться до дома живой…

Вздохнув, Вера нажала кнопку, посмотреть, с какого номера сегодня утром звонили, и обомлела: на дисплее значился телефон ателье на Старокисловской! Господи…

Какого чёрта она звонила туда со своего городского телефона?! Оставила этому жуткому типу свой номер! А по номеру адрес найти — раз плюнуть — базы, вон, прямо в интернете продаются…

Стоял тёплый летний день, но Веру вдруг пробил озноб.

Не надо было вообще звонить по записанному на фото номеру! Сон ведь ясно предупреждал: кровь пойдёт, если туда полезешь, вот какая же она дура!.. Теперь-то ясно, что и фото, и номер были приготовлены вовсе не для неё! А для кого? Да мало ли! Ведь не в вакууме же бабуля с дедулей жили и действовали, были и другие посвящённые: да вот хотя бы тот дядька с золотыми усами и прозрачными глазами… Вера нахмурилась, усиленно роясь в памяти, но — увы! Ни имени, ни фамилии врача, к которому водил её дед, вспомнить не удалось — это было так давно, она училась в третьем классе!.. да и не факт, что ей вообще сказали, как того дядьку зовут…

Ладно, бог с ним! Сейчас главное решить, что дальше делать.

Уехать куда-нибудь из Москвы? скрыться? Но куда?.. Загород? Бессмысленно: если он найдёт её московский адрес, то потом узнает и про дачу — это, конечно, не так легко и быстро, как адрес по телефону, но в наш век информационных технологий тоже вполне решаемая задача. Так что сидеть в загородном доме — лишь небольшая отсрочка… а потом он всё равно придёт за ней!

Тот, у кого нет светака. Он называет себя главным закройщиком Антоном Шигориным, но ведь «людей без светотени не бывает…» — значит, он — НЕ человек… а кто?!

«Мы должны разобраться с этим гадом из ателье… уничтожить это дерьмо!» — так хотел дедушка, да видно не успел… а бабушка? Зачем она там, в этом проклятом ателье, заказала себе платье?! Подобраться к этому «закройщику» поближе?.. Ничего себе подобралась — в дурдоме оказалась! Вот не зря тётя говорила не ходить на Старокисловскую, надо было послушаться. Чёрт… да кто ж ещё, кроме этого Антона мог сляпать такое жуткое платье? Стопудово он причастен к сумасшествию бабули… и, наверное, к смерти дедушки тоже!

Может, обратиться к следователю Василькову? Но он, если не умер, то сейчас в больнице, до того ли ему?.. да и что Вера ему скажет? «Мне угрожает закройщик из ателье». — «Почему вы так решили?» — «Потому что он — не человек». Ну и бред! Вам, девушка, скажут, самое место в дурдоме, а как узнают про бабу Клаву, так вообще ни у кого сомнений не останется: наследственная шиза цветёт махровым цветом, ясен пень!.. Никто в такое не поверит… никто, кроме тёти! Она-то ведь явно что-то знает, раз не велела ходить на Старокисловскую, а «плохое платье» выкинуть.

Вера схватила мобильник и, включив, уже привычным движением на ощупь ткнула тётин номер.

На этот раз она, слава Богу, сама подошла к телефону. Голос был хриплый и заспанный, но на предложение племянницы прямо сейчас заглянуть ненадолго в гости, тётя Соня ответила, что она сегодня дома и будет ждать.

* * *

Вера выскочила из подъезда и, прижав светак к груди, бросилась к арке. Даже просто смотреть в сторону радужного прохода — после недавнего приключения во мраке за дверью — совсем не хотелось. Выбежав на улицу, она припустила к метро.

Спустившись в подземку, Вера так озиралась вокруг, словно за каждым углом таился дикий зверь, готовый броситься на неё и разорвать. Взгляд метался от одного человека к другому, выискивая такое же существо, как Антон. Но страх оказался напрасным: и на платформе, и в вагоне все люди были со светаками. Расслабиться, однако, всё равно не удалось, и к дому дяди с тётей, она, спустя полчаса, подходила на взводе.

К домофону тётя не подошла, заставив Верины, и без того натянутые нервы, задрожать, будто на них, как на струнах, играл сам дьявол. Чертыхаясь, она полезла в карман за мобильным, но тут дверь подъезда открылась, выпустив на улицу целое семейство: мама, папа, сын и ещё малыш в коляске. Вера поздоровалась и проскользнула мимо них в подъезд.

В квартиру пришлось позвонить дважды, прежде чем дверь, наконец открылась, и на пороге возникла заспанная тётя Соня.

— О-о! Верунчик! Приветики! — она впустила племянницу и, закрыв дверь, обернулась, вытянув губы трубочкой и распространяя стойкий запах перегара.

— Здравствуйте, тёть Сонь, — Вера чмокнула её в щёку. — Я ненадолго, хотела у вас кое-что спросить…

— Проходи, вот тапочки! Покушать хочешь?

— Нет, спасибо. Мне бы про то чёрное платье узнать, мы недавно о нём по телефону говорили, помните? Ну, бабушкино платье, которое она в ателье на Старокисловской заказывала.

— Далось тебе это платье! — проходя на кухню, мрачно буркнула тётя. — Садись! Конфетку хочешь? — она полезла в карман халата.

— Давайте, — опускаясь на стул, кивнула Вера, но, взяв угощение, удивлённо подняла брови: — Это же леденцы от кашля!

— Да? — уже запихнувшая за щёку леденец тётя подслеповато прищурилась, глядя на упаковку. — О-оо, ну… зато они — такие сладенькие, с ментолом… что, не будешь?

— Нет, спасибо… — племянница положила леденцы на стол. — Ну, так что насчёт платья, тётя Сонь, почему плохое, что вы имели в виду?

— Похоже, ты не отстанешь… — тихо и неразборчиво пробормотала та, задумчиво глядя в пол.

Её блёклый, словно застиранный, светак безжизненно маячил за хозяйкой размытым пятном — наверное, обессилел и выцвел от постоянных возлияний, подумала Вера. Опасных повреждений она не видела, а без серьёзной причины устанавливать контакт — теперь избегала, и потому, пытаясь вызвать ответную откровенность, честно призналась:

— Оно мне тоже кажется странным, это платье. Ненормальным даже, я бы сказала!

Тётя вскинула голову и молча посмотрела на племянницу хмурым похмельным взглядом.

— Расскажите, пожалуйста, тёть Сонь! Что б там ни было, я не подумаю, что вы… — Вера замялась, опасаясь ляпнуть что-нибудь не то, а потом выдала, решив идти ва-банк: — Да оно же без швов, застёжек, подол не раскрывается, как бабушка вообще могла его натянуть?! — это невозможно, я пробовала!

— Что? — тётя вдруг округлила глаза. — Не вздумай!

— Блин, опять! Ходить в ателье не вздумай, теперь ещё чего-то не вздумай, вы можете объяснить, наконец?!

— Надевать! Платье это! Не вздумай! Никогда! Лучше сожги его… к чёртовой матери!

— Почему?!

— Да какая разница, Верунчик, — голос родственницы внезапно смягчился, — просто сожги, да и всё…

— Я так не могу, я должна знать, в чём дело!

— Мишка считает, что я… ку-ку, — тётя постучала пальцем себе по виску.

— Нет! Нет, я так не думаю! — горячо заверила племянница, схватив её за руку. — С платьем что-то не то, это факт! расскажите, что вы видели?.. Ну, блин, тёть Сонь, ну пожалуйста!

— Ладно, — та с хрустом раскусила остаток леденца. — Платье это чёртово и правда ненормальное… в общем, когда Клавдия его надевала, я не видела, а вот как снимала… Было это сразу после поминок — девятый день, мы тогда на ночь у вас остались.

Вера кивнула: она в тот вечер сразу в комнату свою прошла, на кровать упала и до утра не вставала — всё о дедуле думала. Плакала.

— Перед самым сном я решила проверить, как там Клавдия, — продолжила тётя Соня. — Валерьяночки прихватила и тихонько к комнате её подошла: может, вдруг уснула уже, думаю, стучаться не стала, дверь тихонько приоткрыла. Смотрю, она стоит и платье это через голову стягивает… а за тканью, — чёрт, ну, прям оторопь до сих пор берёт! — тянется ещё что-то, телесное такое, будто кожа к ткани прилипла и отрывается… Вот я сейчас рассказываю и понимаю, какой чушью это звучит, но я видела, понимаешь?

Вера снова молча кивнула, глядя на неё во все глаза.

— Застыла на пороге соляным столбом и таращусь, взгляд оторвать не могу! Тело Клавдии будто уменьшается и меняется, а хреновина за платьем всё тянется и тянется! Мерзкая такая, мягкая, телесная… — тётя передёрнула плечами и умолкла.

— И что? — свистящим шёпотом вопросила племянница, тронув её за локоть. — Что потом?!

— А потом она повернула голову и я увидела, что лица у неё будто уже и нет!

— Как это?!

— Да не знаю я! Рассмотреть не успела — Клава, видно, меня засекла. Р-раз, и платье на место легло! И лицо на место вернулось, губы шевелятся. Чего тебе? — говорит. Я валерьянку протягиваю. — Спасибо, не надо, ложусь я уже. — А я стою, как дура, что сказать, не знаю, пальцем в платье только тычу. А Клава мне: Ничего не надо! — и вдруг нахмурилась, злобно так на меня зыркнула: Уходи, Соня, я устала! Рукой от себя так вот махнула и сказала, будто сплюнула: Иди! Ну, я дверь закрыла и ушла. Долго потом уснуть не могла, растолкала всё-таки Мишку и рассказала ему, что видела, а он: пить надо было меньше на поминках! К стене отвернулся и захрапел. А утром, когда Клавкино сумасшествие обнаружилось, и мы тогда у вас ещё на несколько дней остались, пока её в клинику устраивали, я платье Клавкино стала рассматривать, а оно странное такое… и маленькое! Ну, я вечером снова к Мишке привязалась. Стала платье это показывать: застёжек, мол, нет, ткань слиплась — надо всё-таки Вере, про то, что я видела, сказать… предупредить… да Мишка и смотреть даже не стал, только взбесился: Ты совсем, дура, рехнулась — своими пьяными глюками ребёнка пугать?! Не смей! У неё и так большой стресс, оставь девочку в покое! Нашёл у Клавы в комнате какую-то жестянку, выхватил у меня платье, сунул его туда и крышку захлопнул. Всё, забудь, говорит, я это в помойку на улице выкину!.. Ну, я посидела, подумала и почти убедила себя, что и впрямь глюки словила, всё-таки пила же я на поминках, чего уж… И тут вдруг этот тип к Клаве заявляется!

— Какой тип, куда заявляется?

— Да в квартиру вашу, куда же! Тебя тогда дома не было, в институт, что ль ушла, не помню. В общем, ни тебя, ни Мишки, я одна. Он в дверь звонит. Я: кто? А он: Клавдию Викторовну можно увидеть? Ну, пришлось открыть. Объяснила ему, что Клавдия в клинике, а он вдруг прошёл прямо в её комнату и стал про чёрное платье спрашивать, представляешь?! Я из ателье, говорит, где она это платье заказывала, где оно? — и зырк, зырк по сторонам! А в чём дело-то? — спрашиваю. Да выяснилось, говорит, что партия молний, которые мы весь последний месяц использовали, бракованная, и теперь мы их меняем. Бесплатно. Клавдии Викторовне дозвониться не смогли, но она в своё время доставку заказывала по этому адресу, поэтому я лично пришёл: реноме, мол, репутация… всё такое! Короче, бред полнейший!

— Но там же вообще никакой молнии нет, я сто раз смотрела! — воскликнула Вера.

— Да даже если б была! — улыбнулась тётя. — Будут они обзванивать клиентов по такому поводу, как же! Только отнекиваться будут, и то если сам обратишься. А уж лично являться — сказка для дурачков, смешно просто! В общем, сказала я ему, что платье вообще не расстёгивалось, и потому мы его в помойку выкинули. А он вдруг как засуетится: Кто выкинул? Когда? В какую помойку?! Пару дней назад, говорю, в контейнер на улице, куда ж ещё? А он прямо в лице, знаешь, так переменился, побледнел и чуть ли не в обморок падать собрался. Господи! Пришлось на кровать Клавкину усадить. Хотела я «скорую» вызвать, а он: не надо, дайте водички, пожалуйста, у меня так бывает, это просто обезвоживание. Ну, я сходила на кухню, принесла ему стакан, он залпом выпил, чуть отдышался, извинился за беспокойство и ушёл. Странный тип, противный!

— А чем противный-то, внешностью?

— Да нет, внешность вроде обычная: высокий, черноволосый, кареглазый, плотной такой комплекции…

«Антон! — сразу поняла Вера. — К бабушке приходил Антон Шигорин! Выходит, он давным-давно знает, где я живу, мог бы уже подловить, если б хотел…»

— Но вот глаза! — продолжала тем временем тётя Соня. — Смотрел он так… не могу объяснить даже… неприятно, короче, смотрел! И обезвоживание это его странное, я потом даже стала смотреть, не спёр ли чего!

— И что?

— Да ничего… Всё на месте осталось, — пожала плечами тётя. — Да и не похож он на вора был, ну, совсем не похож, я ведь людей хорошо чувствую, ты знаешь! И всё равно, когда он ушёл, я так разволновалась, что успокоительное выпила…

«Ага, сорокаградусное», — мрачно подумала племянница.

— …и уснула, а на следующий день уже снова дела, заботы, в общем, забылось как-то всё это. Да и не приходил ведь он больше… или, — она вдруг вытаращилась на Веру, — приходил? К тебе, без нас, приходил?!

— Нет, тётя Соня, не приходил. Это я сама просто платье нашла.

— А где ж ты его нашла? Я думала, Мишка эту коробку в помойку выкинул.

— Нет, она на даче в бабушкином гардеробе лежала.

— На даче?! А-а… ты знаешь, Верунчик, он ведь ездил туда, после тех поминок, на дачу-то к вам, вещи кое-какие отвозил, чтоб тебе тут не мешались, помнишь?

— Угу, было такое.

— Вот тогда, наверное, коробку эту тоже прихватил и там оставил.

— Наверное…

«…Вещи кое-какие не мешались…» На самом деле это были вещи деда, и их увезли, чтобы не попадались племяннице на глаза и не напоминали об утрате… Дядя с тётей заботились о ней, беспокоились…

— Спасибо, тёть Сонь! — Вера порывисто обняла родственницу.

— Ну, что ты, милая!

Она стала нежно гладить племянницу по спине, и та вдруг осознала, как мало осталось вокруг близких людей… Вот как тётя Соня… и пусть она слишком много пила, из-за чего оказывалась порой недоступна, но ведь она действительно любила её — Вера так остро это чувствовала, что даже контакт светаков был не нужен.

— А платье это, Верунчик, ты лучше всё-таки выкинь… Очень тебе советую!

— Я поняла, тётя Соня! Спасибо.

Чуть меньше десяти лет назад (2010 год)

Лысорской обработки Виктор Индукин не помнил: он просто очнулся у себя дома, на полу, в одних трусах и с мерзейшим привкусом на шершавом языке — прямо не рот, а давно не чищеная клетка хомячка. Индукин медленно поднялся и побрёл, шатаясь, в ванную, где долго чистил зубы, стараясь изгнать отвратный вкус и запах, но помогало плохо. Всё тело ломило, голова раскалывалась, и хотелось лишь одного: немедленно выпить.

Прополоскав рот и плеснув в лицо водой, Виктор выпрямился и, глянув в зеркало, поморщился: мешки вокруг глаз, небритая щетина, скулы обтянуты сухой, как пергамент кожей, — тот ещё видок… Снизу вдруг полыхнул странный красноватый отсвет — Индукин отпрянул от зеркала назад и замер, вытаращив глаза: там, где солнечное сплетение, горела красным светом окружность, миллиметра два толщиной и диаметром, наверное, сантиметра три.

И тогда Виктор вспомнил. Это было как удар под дых, заставивший его задохнуться, а потом тихо осесть на пол, обхватив руками голову: «Чёрт! Чёрт!! Чёрт!..» Сознание обрушилось на него лавиной, буквально придавив к земле, он повалился на бок и долго лежал на холодной плитке пола, прежде чем заставил себя подняться. Светящееся кольцо, конечно же, оставалось на своём месте.

Тяжело, со стоном, вздохнув, Виктор вышел из ванной. На кухонном столе стояла почти допитая бутылка водки — там было грамм сто — он застыл, пожирая её глазами, пока всё его существо, весь организм прямо-таки вопил о необходимости срочно, вот прямо сейчас, промочить пересохшее горло. Проклятье… Он закрыл глаза, вспоминая, как умирал Митя, и Виктора затрясло, заколотило, затопило невыносимой болью, так, что невозможно думать, стоять, дышать. Он схватился за косяк, вновь переживая всё, что тогда чувствовал… Нет! Нет, пожалуйста! Он не сможет, больше не сможет такое вынести, это хуже смерти, и надо сделать всё, чтобы спастись из адова круга, который он так нелепо сам себе создал.

Конвульсивно сглотнув, он повернулся к водке спиной и проковылял в комнату, разыскивая свой мобильный телефон, но всё вокруг вдруг расплылось, мешая видеть, и Виктор с изумлением понял, что по щекам его потоком струятся слёзы.

Стерев их кулаками, Индукин тряхнул головой и, переборов накатившую слабость, вновь осмотрел комнату. Телефон отыскался на полке с книгами: сплошные пропущенные вызовы, в основном от брата Васьки.

Ладно… Ладно, сейчас! Виктор прошёл на кухню, схватил бутылку и, не медля, не думая ни секунды, опрокинул её над раковиной и туда же бросил, едва вылилась последняя капля водки. Потом, залпом осушив два стакана воды подряд, сварил себе кофе — обжигающе горячий и адски крепкий. Виктор долго цедил его маленькими, скупыми глоточками, думая, сколько драгоценных часов, которые он мог бы провести с сыном, отняла у него эта чёртова «лампочная» деятельность. И что в итоге? Помогла она вообще хоть кому-нибудь? Куда они там, мимо этих проклятых лысорей, проскочили? И действительно ли эти проскочившие смогут что-то сделать, чтобы прекратить вечное пиршество монстра? Или они только напрасно тратят силы и время? Кто может рассказать, а? Ну, кто?!

Когда он снова взял телефон и позвонил брату — руки почти не дрожали.

Васька звонку удивился — похоже, давно уже списал запившего братца со счетов. Знал бы он!.. — мелькнула сумасшедшая мысль рассказать всё, как есть, но стоило коснуться собственного солнечного сплетения, как порыв мгновенно сошёл на нет. Чувствуя пальцами, как тёплую кожу рассекает холодное, гладкое и скользкое, будто лёд, кольцо, Виктор торопливо договорился о срочной встрече и нажал отбой.

Увиделись они тем же днём, в кафе, в Васькин обеденный перерыв.

— Привет! — брат тепло обнял Виктора. — А ты похудел.

— А-а, ага… но это… ерунда.

— Садись! — Вася подвёл его к столику в углу и жестом подозвал официантку. — Заказывать что будешь? Я угощаю!

— Да нет, спасибо, я только что поел, — соврал Виктор. — Если только водички…

— С газом, без? — осведомилась официантка.

— Без.

Пока брат заказывал себе обед, Виктор отключил мысли, чтобы сделать то, для чего пришёл: совместить свою светотень со светотенью брата. Это оказалось непросто. Управлять движением цветного двойника и так-то было трудно, а за несколько месяцев тупого пьянства Виктор совсем потерял сноровку. Понадобилась целая минута предельной концентрации, прежде чем его тень сдвинулась с места и медленно поплыла к тени брата.

От усилия затошнило, и на лбу выступила испарина. Наконец, два переливавшихся пятна совместились, и Виктор почувствовал, будто внутри него вдруг возникли тончайшие, но очень быстрые потоки и устремились к чужой светотени, по дороге собираясь в нечто, твёрдое в центре, но мягкое по краям. А потом это нечто скользнуло внутрь светотени брата.

Тот кашлянул и замер, нахмурившись. Виктор моргнул, впуская мысли:

— Что с тобой?

— Да так… — Василий поднял взгляд от меню и уставился прямо в глаза брату. — Сердце кольнуло.

— Простите, — вклинилась топтавшаяся с блокнотом официантка. — Ещё что-нибудь заказывать будете?

— Нет, это всё, спасибо.

— Так, значит, вода без газа, салат… — стала уточнять официантка.

Холодея от страха, Виктор вновь удалил мысли и постарался побыстрее развести светотени — его собственная выглядела не ахти. Однако увидеть, что именно перешло от него к брату, и вообще заметить чужую обработку не удалось: Васькина светотень выглядела здоровой, а у него самого все тёмные пятна и вмятины казались оставленными горем от потери сына и последующим пьянством…

Виктору вдруг почти захотелось, чтобы брат догадался, в чём дело, тогда не пришлось бы вот так… втихаря… — рука сама потянулась к груди и, хотя рубашка не давала почувствовать пальцами кольцо, оно было там. Сознание этого отрезвляло и даже заставило испугаться: что если брат сумел продвинуться и обрести способность считывать со светотени конкретные болезни и события? Многие считали, это вполне достижимо, но пока даже самые талантливые среди «лампочек» понимали только, в какой области у человека непорядок: скажем, сердце под угрозой или желудочно-кишечный тракт слабоват, или вообще проблема не в физическом теле, а с психикой — короче, видели общее направление. Однако точно поставить диагноз или определить, что именно послужило причиной нервного срыва, получалось плохо. Тем не менее все «лампочки» верили, что научиться этому вполне реально и даже более того — ходили разговоры, что когда-нибудь появится суперлампочка, которая сможет не просто считывать болезни, но и лечить их, напрямую исправляя дефекты светотени.

— Что, изжога мучает? — спросил Василий.

— А-а?.. — опомнившись, Виктор убрал с солнечного сплетения руку. — Есть немного… прошло уже! — Он схватил только что принесённый официанткой стакан воды и отпил сразу половину. — А ты? Сердце больше не колет?

— Нет вроде…

— Вроде… Ты бы ЭКГ сделал, сердце ведь всё-таки.

— Да ладно, здоров я, это так… межрёберная невралгия.

— Что ж, ты врач, тебе виднее, — Виктор вытер салфеткой лоб.

Девушка тем временем принесла салат и суп, стала расставлять их перед Васькой.

Виктор снова сосредоточился и глянул на светотень брата — нет, вряд ли он обрёл какие-то сверхвозможности, переливы цветов выглядели вполне обычными для физически и психически здорового человека, и была ещё пара фиолетовых облаков — свидетельство средних способностей «лампочки». И чтобы это увидеть, всем им приходилось учиться. С детства.

— Как там твой воспитанник?

— Да нормально. Притёрлись уже друг к другу, — Васька улыбнулся и принялся за салат. — Сам по себе Андрюшка — мальчик славный, хоть детдом, конечно, его и подпортил. Сам понимаешь, жизнь без семьи — не сахар, а уж когда ты — не такой, как все… В общем, трудновато с ним было поначалу, ну, да ничего, справились!

— Рад за вас, — натянув ответную улыбку, сказал Виктор, с раздражением наблюдая, как брат уплетает закуску и даже не догадывается, как погано бывает на свете — причём и на этом, и на том! — другим людям.

— Что-то ты кислый какой-то! — Василий уставился на брата. — И не ешь ничего.

— Да говорю же, обедал уже.

Взгляд брата сделался рассеянным, проникающим, словно он смотрел сквозь Виктора куда-то в немыслимую даль.

— Надеюсь, в запой ты больше не ударишься, — закончив разглядывать светотень, сказал Василий.

— Да уж не планирую, — скупо усмехнулся Виктор. Рука его снова было дёрнулась к солнечному сплетению, но он вовремя пресёк это движение, опустив её на колени — брат явно ничего странного не заметил, и это успокаивало. — Наоборот, знаешь ли! Делом снова готов заняться. Потому и просил встретиться. С работы я уволился, а на новую быстро не устроишься, так что пока свободен, я мог бы хоть для нас, «лампочек», чего-нибудь полезное сделать… Как там все, вообще, поживают? Повидаться бы, а то сижу в четырёх стенах — совсем одичал, на хрен!

— Да повидаешься, конечно, не проблема, — кивнул брат, отодвигая опустевшую салатную тарелку и придвигая суповую.

— Ты это… Ты уж прости меня, ладно?

Уже взявший в руку ложку Василий замер:

— За что?

— Да за всё! За поведение моё… несуразное…

— Ладно, проехали.

— Сын умер, жена ушла — из близких только вы с Андрюшей у меня теперь и остались! С мальчишкой твоим хочу познакомиться, что скажешь?

— Ну, познакомишься, чего ж, — Василий приступил к супу.

— И вообще со всеми остальными хотел бы встретиться! Всех собрать, пообщаться. Вот, например, в субботу!.. Устрою у себя сабантуй, приглашу всех, кто сможет! Телефоны у меня есть, позвоню, ну и ты, главное, приходи! С мальчишкой. Придёте?

— Нет, Вить, в эту субботу точно не получится.

— Почему?

Василий взял салфетку и, вытирая губы, посмотрел на брата изучающим взглядом — похоже, раздумывал, стоит сказать ему истинную причину или нет. Виктор молча ждал, стараясь выглядеть смиренно несчастным.

— У нас включение малых «лампочек».

— Серьёзно? — во весь рот заулыбался Виктор. — И твой тоже?!

— Ага. Как раз в эту субботу.

— Слушай, ну так ведь это же здорово! Я очень хочу принять участие — давай стану звеном! Пожалуйста!

— Слушай, я рад, конечно, твоему рвению, но тут — никак. Все звенья уже собраны!

— Не доверяешь? — улыбка погасла. — Я понял…

— Да брось! Не обижайся, ты ж понимаешь — родители! Как их не включить?

— А сколько деток-то?

— Пятеро.

— И что, прямо у всех, кроме Андрюшки, полный комплект родителей?!

— Нет, но мы у Брызгалина собираемся, он и возглавлять будет — давно уже договорено! Раньше надо было тебе объявиться, тогда б тебя приняли, а так мы уже Пашку Кремнёва вызвали, он издалека едет, отпуск за свой счёт специально для этого оформил, а теперь что — зря прокатился, езжай назад?! Как ты себе это представляешь? Он уже завтра здесь будет! Ну, а все остальные — родители. Так что не выйдет, уж прости! — Василий развёл руками.

— Ясно, — вздохнул Виктор. — Что ж… сам виноват, не надо было всех посылать в жопу и столько пьянствовать…

— Да брось, не расстраивайся… Можешь это… прийти потом, когда всё закончится, правда, там же будет ещё беседа с детьми, и все устанут — головы, как тыквы, ни с кем толком не пообщаешься… Нет, давай лучше — собери свой сабантуй потом, через пару недель! Все как раз отдохнут, встанут, так сказать, на привычные рельсы…

— Хорошо, Вась, я подумаю…

— Угу. Позвони, как надумаешь. Ну и так, вообще, — звони!

— Ладно, позвоню, спасибо!

— Да не за что!

Когда они уже вышли из кафе и распрощались, Виктор, повинуясь какому-то странному наитию, снова посмотрел светотень брата и вдруг заметил в ней изменение. Маленькое такое, замаскированное под цветовой перелив так, что вряд ли сам Васька или другая «лампочка» обратят на него внимание. Однако Виктор его всё же увидел — наверное, потому что догадывался, что именно искать. Тонкое-тонкое пёрышко — вот, оказывается, как выглядел маяк лысорей.

Через пару недель! — мрачно думал Виктор уже вечером, стоя перед зеркалом и разглядывая собственное солнечное сплетение: светившееся красным кольцо перестало быть замкнутым, разрыв составлял около двух сантиметров — такими темпами у него и недели-то нет, дней пять от силы! Чёрт, вот же неудача…

Уже после встречи с Васькой, Виктор дозвонился трём «лампочкам», но никто из них не смог — или не захотел? — с ним встретиться ни завтра, ни послезавтра… а потом уже — суббота! Может, и правда, явиться к Брызгалину вечером и там попытаться вступить, с кем получится, в световой контакт? Ну, и скольких он успеет там обработать — двух, трёх? Дело-то, как оказалось, не такое уж лёгкое, да ещё и заметить могут! Васька сегодня ведь что-то почувствовал, пусть и не понял, что именно, но всё равно — если бы не отвлекающая обстановка в кафе, не официантка, то кто знает, как бы всё обернулось. А в субботу «лампочки» вообще все на взводе будут, после включения-то!.. Заметят, разоблачат — что тогда делать?! Нет, плохой это вариант, плохой и опасный! А какой неопасный? Какой хороший?..

Только один! — поразмыслив несколько минут, пришёл к выводу Виктор. — «Змея» проникновения. Она — его единственный и неповторимый шанс получить сразу всё, причём не дёргаясь, не вызывая подозрений и не напрягаясь так, что глаза чуть на лоб не вылезают. Да! Там всё само собой сделается, если суметь звеном в цепочку встроиться… Найти способ… такой, чтоб не отказали…

Он оторвался от созерцания багрово светящегося разомкнутого кольца, открыл кран, набрал в пригоршни холодной воды и плеснул на лицо — раз, другой, третий.

Павел Кремнёв! — понял Виктор, отфыркиваясь и хватая полотенце. — Вот слабое звено. Оно выйдет из строя, и его срочно придётся заменить на другое, потому что просто не будет выбора: слишком близко дедлайн. Как и у Виктора. Он снова взглянул на разорванное кольцо, светившееся красным. Только его дедлайн, в отличие от того, что был у них, имел сугубо прямой смысл.

Глава 7. Добрая женщина

После разговора с тётей Вера решила поехать домой: ей надо было прийти в себя, подумать обо всём, разобраться. Рассказ следователя о том, как дедушка воткнул себе в горло нож за пару секунд до наезда, но не умер, пока не исчез из реанимации и тело его не взорвалось изнутри, настолько потрясал своей странностью и бессмысленностью, что от мыслей о нём становилось нехорошо. Особенно, если вспомнить, как он заранее позаботился о бабушке, предполагая, что после его смерти она потеряет связь с реальностью. С тем, что Вера узнала о платье, дело обстояло не лучше: зачем бабушка его заказала, надевала на поминки девятого дня, какнадевала, и что происходило, когда снимала? То, что видела тётя Соня, не могло быть просто пьяными глюками, ведь с платьем объективно что-то не так! Причём «что-то» — это весьма мягко сказано, на самом деле «не так» всё: ткань, размер, отсутствие застёжки, а если ещё вспомнить, кто его шил!..

И зачем он потом приходил к бабушке? Тётя неспроста почувствовала, что с ним что-то неладно: «лампочкой» она, конечно, не была, но кое-какие, слабенькие экстрасенсорные способности у неё проявлялись, особенно раньше. Соня приходилась матери двоюродной сестрой, так что вполне возможно, какую-то малую толику особой чувствительности тоже в генах имела. Зло, камни за пазухой и тому подобное определяла безошибочно, даже в незнакомых людях. Вера вспомнила, как, когда она была маленькой, и вся семья собиралась на праздники, дядя Миша порой говорил: «Надо Соньке его показать» — узнать, типа, можно ли иметь с кем-то дело. Ну, а потом… суп с котом! — проклятое пьянство почти всё уничтожило… Осколки какие-то только остались, но и их хватило, чтобы почуять нечеловека — существо без светака.

Антон Шигорин — кто он?

У Веры не было ни одной версии, и она по-прежнему его боялась, инстинктивно… и ещё из-за сна-воспоминания, где дед называл его гадом, хотел с ним разобраться и «уничтожить это дерьмо»… Однако бабушка не была в восторге от этой дедушкиной идеи, она сомневалась, внучка хорошо это помнила. Баба Клава ходила в ателье, к этому самому «гаду», и вовсе не уничтожать его, а заказать платье — причём даже адрес свой там оставила! И Вера давно в этой квартире живёт, причём совершенно одна, но Антон ничего ей не сделал… К тому же тётенька эта… швея, как же её… — а, неважно! — работает вместе с Шигориным, тоже жива и относительно здорова, уж к её гастриту и гипертонии закройщик точно не причастен. Хорошая женщина, огурчики на даче выращивает! Хотела Веру с Антоном познакомить, плохого ничего про него не говорила… так может, не надо так панически его бояться? Опасаться, ясное дело стоит, ведь у него нет светака — мысль об этом заставила зябко передёрнуть плечами — но, с другой стороны, с чего она взяла, что он хочет навредить? Чуть ли не убить! Это ведь только домыслы, а на деле был один телефонный разговор — причём она сама же звонила и просила о встрече, и ещё звонок, когда она не подошла к телефону… Ни то, ни другое ещё не говорит о дурных намерениях Антона. Единственное, что объективно должно пугать, это как он погнался за ней — в парке — прямо через кусты и газоны… так не бегают, чтобы просто поговорить, тем более с незнакомым человеком! Ведь они раньше никогда не пересекались, а он ринулся за Верой, словно полицейский за преступником, которого выслеживал лет десять, и вот наконец выпал долгожданный шанс его задержать. Если б не собака, догнал бы точно: очень уж быстро бегает, не закройщик прямо, а настоящий спринтер, отлично тренированный! Собаке, кстати, он тоже совсем не пришёлся по вкусу. Или, наоборот, пришёлся? — усмехнулась Вера, представив, как пёс кусает Антона за мягкое место.

В общем, не чисто с этим закройщиком, ох, нечисто!.. Чёрт… как бы понять, можно ли с ним встретиться, или это слишком опасно?..

Глубоко погружённая в размышления, она не заметила, как проскочила сквозь арку, даже не посмотрев, что там с дверью. Мелькнула мысль развернуться и проверить, но, взглянув на одно из окон своего подъезда, про арку Вера тут же забыла. На лестничной площадке её этажа стояла, глядя через стекло во двор, женщина, и не узнать эту немолодую, чуть всклокоченную тётеньку с добрым лицом и увесистой сумкой в руке было невозможно.

Вера приветственно махнула рукой и поспешила к подъезду, женщина помахала в ответ и широко улыбнулась. Столь безрассудно отданная девушкой жизненная энергия крепко прижилась в чужом организме и теперь заставляла обеих, несмотря на разницу в возрасте, чувствовать такую близость друг к другу, словно они были лучшими подругами или даже сёстрами.

«Мария, Мария… — поднимаясь в лифте, твердила про себя Вера, отчаянно пытаясь выудить из памяти отчество — оно вертелось где-то поблизости, но в фокус никак не попадало. — Мария…»

— Михайловна! — вдруг выпалила она, уже выходя из лифта.

— Так меня только одна старая подруга называет, — рассмеялась женщина. — Здравствуй, Верочка.

— Здравствуйте, Мария Михайловна, я просто…

— Да ладно, — отмахнулась тётенька. — Скажи лучше, как себя чувствуешь?

— Да нормально, спасибо! — Вера достала ключи.

— Я тут тебе свежей зелени, помидорчиков привезла, — швея покачала сумкой. — В твоём положении…

— Мария Михайловна! — решительно перебила её Вера, распахивая дверь. — Вы уж простите меня, я… тогда, в парке… как-то глупо всё получилось… — она избегала смотреть на швею, пока та заходила в квартиру. — Даже не знаю, как… в общем, не беременна я, извините, что не сказала сразу!

Чувствуя, как полыхают огнём щёки, Вера подняла глаза на Марию Михайловну: та, замерев на мгновение, вроде как в замешательстве, смотрела себе под ноги, потом вдруг спросила:

— А тапочки есть?

— Да так проходите!

Скинув туфли, швея босиком прошлёпала на кухню.

— Я имела в виду, в туфлях! — вскричала Вера, устремляясь за ней с тапками в руках.

— Ай, брось, лето же, тепло! — отказалась Мария Михайловна. — Да и ноги заодно отдохнут.

Она принялась деловито выкладывать из сумки помидоры, огурцы и пакет, набитый зеленью.

— Мария Михайловна, ну зачем? Я ж говорю, что ввела вас в заблуждение…

— В холод убери, не то быстро испортятся! Зря, что ль, я это всё тащила?

— Спасибо! — не желая обидеть добрую женщину, Вера стала аккуратно перекладывать овощи в холодильник.

— А в заблуждение я сама себя ввела, — улыбнулась швея. — Ты побледнела, в обморок чуть не упала, вот я и подумала… а тебе объяснять всё незнакомому человеку не с руки было, вот и… а что это на самом деле? — перебила она сама себя, обеспокоенно поглядев на девушку.

— Ничего опасного, поверьте, просто… — Вера скользила взглядом по светаку женщины, отмечая, как её спонтанное лечение не только срастило порванную связку, но и частично выправило вмятины от хронических недомоганий. — Это долго рассказывать… можно, я потом как-нибудь?

— Ладно, — легко согласилась Мария Михайловна, — как хочешь, главное, ничего не запускать… я имею в виду болезнь.

— Нет-нет, я ничего не запускаю, всё в порядке, — Вера вымыла один из помидоров и надкусила сочный красный бочок. — Ух ты, какой!.. Сладкий… и пахнет настоящим помидором… м-м-м… супер!

— Не то что из супермаркета, правда? — улыбнулась швея.

— О-о-о, вообще не сравнить!

— Ну, вот и кушай, на здоровье! — Мария Михайловна опустилась на стул. — Хотя пришла я к тебе не за этим, ну, вернее, не только за этим.

— А зачем? — проглотив последний кусочек помидора, Вера села за стол напротив. В голове вдруг всплыл простой вопрос и она тут же его задала: — Откуда вы узнали, где я живу?

— От Антона. Он сказал, что его самого ты вряд ли впустишь в квартиру, и поэтому попросил меня. Почему ты его боишься, Верочка?

— Я не боюсь.

— Чего ж тогда в парке от него драпала?

— Помутнение, — упрямо поджав губы, продолжила Вера отрицать очевидное.

Понимала, как глупо это звучит, но ничего не могла с собой поделать: правду сказать было слишком сложно, а выдать на ходу придуманную чушь язык не поворачивался.

— Ну ладно, — выдержав небольшую паузу, сказала Мария Михайловна, стараясь не показывать обиду и, конечно же, не зная, что светак выдаёт её с головой. — Наверное, это как-то связано с твоей семьёй, раз Антон адрес твой знает, а ты про бабушкино платье, год назад у нас пошитое, расспрашивала, но это, видимо, не моё дело, лезть не буду! Я… — она открыла молнию на внутреннем кармашке сумки и достала оттуда что-то серебристое. — Я пришла, потому что Антон просил меня передать тебе это.

Она положила на стол брошь: изящный серебряный завиток вокруг большого чёрного камня, с замком, как у английской булавки.

— Брошка?

— Антон сказал, ты поймешь, — пожала плечами швея, — а если нет, то звони ему напрямую, — она положила на стол визитную карточку ателье, где от руки был написан личный мобильный телефон Антона, и встала: — Мне пора.

Вера взяла брошку в руки, и её чёрный глаз так холодно и злобно блеснул, что по спине побежали мурашки.

— Нет, Мария Михайловна, подождите! — бросив украшение обратно на стол, Вера вскочила: оставаться наедине с этой вещью совсем не хотелось. — Не уходите! Это и правда связано с моей семьёй, хотя я сама ничего толком не понимаю. Пожалуйста! Я вам сейчас платье покажу, можно?

— Ну хорошо, — швея с озадаченным видом села на место.

Вера метнулась в комнату и, спустя полминуты вернулась на кухню с туго скрученным платьем.

— Вот! — она положила его рядом с брошкой и отвернулась к плите. — Вы посмотрите, а я пока чай поставлю.

Подняв брошку, Мария Михайловна аккуратно раскатала платье на столе и положила украшение сверху на ткань.

— Ух ты, как подходит, будто специально к этому платью сделана! — гостья повернулась к хлопотавшей у плиты хозяйке: — Верочка, посмотри!

Та, поставив чайник, подошла к столу и ахнула, не веря собственным глазам: платье имело нормальный размер, молнию сбоку и небольшой разрез вверху спереди, где у горловины лежала брошка.

— Здорово, правда? — Мария Михайловна попыталась поднять брошку, но за ней потянулась и ткань. — О… — швея нахмурилась, изучая серебряный замок. — Это я, наверное, уже приколола?.. Автоматически! — она растеряно посмотрела на Веру.

Та только молча таращилась на платье. Не дождавшись ответа, гостья вернулась к изучению наряда:

— Ткань — полиэстер, похоже, с небольшой добавкой хлопка, и ещё в составе наверняка есть лайкра, видишь, как хорошо тянется?

Слово «тянется» мгновенно вызвало из памяти рассказ тёти Сони, как бабушка снимала это платье. Вера опустилась на стул, стараясь избегать взглядом неприятно сверкавшей брошки.

— Молния какая мягкая, качественная, вообще не чувствуется, как едет, прелесть просто, — продолжала меж тем Мария Михайловна, гоняя замочек туда-сюда. — Наверняка дорогущая! У нас-то в ателье попроще будут, и вообще я таких не встречала. Ну и платье это не шила, точно, я б запомнила.

«Вот тебе и бракованная молния! — вспомнила Вера рассказ тёти Сони. — Откуда она вообще взялась?!» В голове стали рождаться разные варианты, которые могли бы объяснить такие невероятные изменения платья, один нелепее другого, например, что кто-то, подкравшись со спины, пока она шла по улице с рюкзаком, незаметно достал из него коробку и подменил её содержимое.

— Что-то ты бледная — опять неважно себя чувствуешь? — сочувственно спросила швея.

— А-а? — откликнулась девушка, вспоминая, когда последний раз разворачивала платье: это было вечером перед тем, как она должна была встретиться с Антоном. — Нет, это я…

Щёлкнул, отключаясь, чайник.

— …пить просто хочу! — она встала и принялась заваривать чай, вспоминая дальше, как она посмотрела платье, скрутила, положила в коробку и убрала в рюкзак, а утром поехала в ателье. Больше она платье не доставала и к тёте его не брала, опасаясь, вдруг та схватит его и что-нибудь с ним сделает… А может, это Мария Михайловна прямо здесь и сейчас ловко его подменила? — Вера взяла чашки и повернулась.

— А что это ты на меня так странно поглядываешь? — убирая со стола платье, поинтересовалась швея. — Говорю же, не я это шила! да и… чего в нём такого-то? Сделано хорошо, качественно, какие претензии, не налезало что ли? — Она повесила наряд на спинку свободного стула.

Вера посмотрела на светака Марии Михайловны: спокойный, без багровых затемнений и пурпура, свойственного тем, кто постоянно что-то скрывает, он переливался праведной синевой и просто не мог принадлежать лживому человеку с камнем за пазухой.

— Да налезало, просто… — она отодвинула стул с платьем к окну, достала из-под стола табуретку и села, — бабушка моя… она мне его оставила зачем-то, а зачем, я никак понять не могу.

— В смысле — оставила? В наследство? — удивилась швея. — Слушай, Верочка, это не моё дело, конечно, но одежду покойников лучше не носить, это точно.

— Нет-нет! Бабушка жива, только она ничего не понимает: с ума сошла… после смерти дедушки.

— Ох, боже мой, как печально!

— Да, — Вера заметила, как светак Марии Михайловны немного потемнел, забрав на себя часть дурной, вызванной отрицательными эмоциями, энергии: швея ей искренне сочувствовала, и от этого становилось заметно легче. — Она год уже как в спецклинике, не узнаёт никого, но я всё равно её иногда навещаю.

— А родители?..

— Родители умерли. Разбились в автокатастрофе.

— Господи, Верочка, прости! — швея в ужасе закрыла рукой рот.

— Да ничего, это случилось давно, мне тринадцать лет тогда было. Я потом с бабулей и дедулей жила… А давайте чай пить — наверняка уже заварился! У меня и баранки есть.

Она поднялась и, порывшись в шкафчике, извлекла пакет с сушками. Высыпав их на тарелку, принялась разливать чай. Гостья молча наблюдала за действиями хозяйки, явно потрясённая её рассказом.

— Что ж ты, получается, совсем одна живёшь?

— Ну… есть двоюродные дядя с тётей, они, случись чего, помогают… а так вообще — да, одна… ну и что? — Вера снова уселась, с вызовом глядя на швею. — Я ведь совершеннолетняя!

— Ну, знаешь, — улыбнулась та. — Я вот сто лет уже, как совершеннолетняя, но жить совсем одной — это трудно! Мне бы, честно скажу, не хотелось.

— Да я привыкла уже, — пожала плечами Вера. — Даже нравится. Никто не командует, мозг не выносит…

Гостья не ответила, грызя баранку и прихлёбывая чай. Хозяйка последовала её примеру и несколько минут они просто наслаждались горячим ароматным напитком, потом Вера, покосившись на стул возле окна, спросила:

— Если не вы шили это платье, то кто?

— Возможно, Марина? Работала у нас раньше, рыженькая такая, молоденькая и симпатичная, постарше тебя, конечно, но для меня всё равно девчонка ещё совсем.

— Раньше? А сейчас что?

— Сейчас уже не работает… — швея прикусила губу, явно жалея, что сболтнула лишнее. — Ушла…

— Уволилась? — быстро взглянув на светак гостьи, стала допытываться хозяйка.

— Ну… а можно мне ещё чайку?

— Конечно! — внимательно поглядывая на чужой светак, Вера наполнила чашку. — Так что с этой Мариной случилось? Умерла? — ляпнула она наобум.

Швея подавилась чаем и закашлялась.

— Ой, простите! — Вера растерялась, не зная, как помочь. — Я не хотела… вот салфетка.

— Убили её, — сдавленно сказала Мария Михайловна, промокнула рот и, сделав осторожный глоток, снова откашлялась и продолжила: — в лесопарке, около дома… Я не хотела говорить об этом, у тебя и так… — она смущённо умолкла.

— И так много смертей вокруг, — закончила за неё Вера. — Ничего, Мария Михайловна, я не слабонервная, не беспокойтесь.

— Да я вообще зря про неё вспомнила, — махнула рукой швея. — Ты ведь сказала, платье бабушка твоя год назад шила, верно?

— Да, примерно.

— Ну вот, значит, это летом было. А Марину-то убили в самом начале зимы, и не этой, а прошлой, то есть гораздо раньше.

— А как?

— Что? — не поняла Мария Михайловна.

— Как её убили?

— Зарезали. Точно в сердце ножом пырнули, скончалась мгновенно.

— Какой ужас!.. а за что?

— Не знаю, Верочка. Может, ограбить хотели?

— Вы же сказали: ножом точно в сердце — как-то не похоже на обычных грабителей!

— Ну, драгоценности-то с неё сняли, сумку и смартфон тоже забрали. А так — Бог его знает… версии были разные, к нам в ателье сто раз менты… в смысле, полицейские, приходили, работать не давали, допрашивали, да всё без толку — убийцу так и не нашли.

— И вас тоже допрашивали?

— Да меня-то один раз всего, — Мария Михайловна снова отхлебнула чаю, — а вот Антона! Его много трясли, и в ателье, и повесткой к себе вызывали.

— Он что, попал под подозрение?

— Да просто у ментов никого больше на примете не было, вот они и прицепились! Меня, помню, пытали: были ли у них с Мариной отношения, не ревновал ли он её к кому-то… ну, и так далее.

— А вы?

— А что я? Правду сказала. Про отношения, мол, не знаю, свечку не держала, но Марина Антону нравилась, да и она ему глазки строила — я ж не слепая! Во всяком случае, до пожара…

— Какого ещё пожара? — изогнула бровь Вера.

— Да Антон квартиру снимал, а она сгорела, сосед чего-то там с газом понаделал, сам погиб, и весь дом пострадал. Это мне, кстати, Марина рассказала. Говорила тогда, что Антон, хоть сам вроде и не пострадал, но странный какой-то стал, на себя не похож. Переживал, наверное. Они даже незадолго до её смерти поссорились.

— Ну вот, а говорите, менты зря к нему прицепились, может…

— Нет, Верочка, не может! Антон — хороший человек и Марину любил, не стал бы он её убивать, что за глупости! Возможно, какое-то время после пожара он и правда был сам не свой — ну так стресс ведь какой! Что с того, что они с Мариной разок поссорились? Милые бранятся — только тешатся. Зато потом… знаешь, как он страшно переживал её смерть, не знал от горя куда деваться, я видела! И до сих пор он о ней грустит, то и дело вспоминает, девушку другую так до сих пор и не завёл, даже случайных связей, по-моему, сторонится… В общем, не верю я, что он мог быть причастен, добрый он человек.

«О как же вы насчёт человека ошибаетесь!» — подумала Вера, а вслух спросила:

— А кто теперь вместо Марины работает?

— Да никто. Антон никого нового так пока и не взял… Кризис сейчас, народу меньше приходит, вот он сам и кроит, и заказы принимает.

— Так может и платье это он сам сшил?

У Марии Михайловны запел телефон. Извинившись, она ответила на вызов и пообещала кому-то скоро быть.

— Пора мне! — убирая телефон, сказала она, а куда, уточнять не стала — видно, не хотела травмировать оставшуюся без семьи девочку тем, что её очень ждут дома родные. — Спасибо за чай, очень вкусно.

— Да не за что, Мария Михайловна, вам спасибо. — Вера посмотрела на стоявший возле окна стул: брошка оказалась за спинкой, через которую было перекинуто платье, и её не было видно.

— Может, стоит тебе всё-таки позвонить Антону? — перехватив её взгляд, сказала швея. — Раз он адрес твой знает, то, наверное, и с бабушкой был знаком? Ей-богу, никак понять не могу, чего ты его вдруг так испугалась?

— Да что-то с головой… у меня бывает, — взяв оставленную гостьей визитку, промямлила хозяйка, — магнитные бури, наверное…

Телефон швеи снова зазвонил.

— Да-да, уже еду! — бросила она в трубку и поспешила в прихожую, Вера двинулась за ней.

— Прости, Верочка, но мне действительно надо идти! — сказала Мария Михайловна, обуваясь. — Ты вот что: запиши-ка мой телефон тоже. Бумажка, ручка, есть? Давай-давай, быстренько!

Уже стоя в дверях, она нацарапала номер на поданном Верой листочке:

— Вот! Звони, если что, не стесняйся, пока!

Около семи лет назад (2013 год)

Настоящие серьёзные неприятности начались только спустя года три после того рокового включения малых «лампочек» и неожиданной смерти Виктора Индукина.

Первым погиб седовласый Брызгалин — гулял над обрывом вдоль реки неподалёку от своего загородного дома, оступился и, падая, ударился головой о торчавший из земли валун. Врачи констатировали черепно-мозговую травму, несовместимую с жизнью. Смерть выглядела некриминальной, а «лампочки», успевшие за три года расслабиться, давно уже не ждали ничего дурного, поэтому сразу не сообразили, что происходит. Только позже, осенью, когда так же внезапно погибли кудрявый очкарик и его отец — попали в ДТП, у «лампочек» забрезжило понимание, что эти смерти не случайны, хоть доказательств тому и не было.

А потом, зимой, Викина мама увидела нечто невероятное, чего быть не могло, и успела сообщить об этом, прежде чем её убило свалившимся с крыши огромным куском льда. После этого среди «лампочек» вспыхнула настоящая паника. Они стали активно беречься, а многие из тех, у кого подрастали малыши, предпочли всячески ограждать их от «светомузыки», надеясь, что они так и останутся обычными людьми.

Росшая без отца Вика, лишившись ещё и матери, осталась жить со старой, не обладавшей даром «лампочки», ни во что не посвящённой бабушкой. Девочке тогда и пятнадцати не исполнилось, и учитель потратил много сил и средств, чтобы уговорить старушку перевести внучку на домашнее обучение у него в квартире. Ходить в обычную школу, после того, что увидела погибшая мама, включённым малым «лампочкам» стало слишком опасно.

— Мы засветились, — с горечью в голосе объяснял ученикам Василий Семёнович. — Не знаем, как и почему это случилось, но теперь уже совершенно ясно, что всем «лампочкам» угрожает смертельная опасность. Мы всегда верили в нашу миссию, в то, что рано или поздно добьёмся освобождения человечества от лысорей. Вряд ли с Земли, конечно, ибо эти порождения тьмы так чудовищно мощны, что побороть их сможет только такая же безмерно могучая, суперсветлая сила. Бог! К Нему-то мы всё время и обращались: проскакивали мимо лысорей, сохранив весь сознательный опыт, чтобы донести его до Всевышнего! Многие, правда, возражали, что Бог и без «лампочек» всё знает, на то он и Бог, но мы всё равно верили, что как-то ему помогаем… Никто не ждал, конечно, немедленных результатов, ведь человеческая жизнь — лишь кратчайший миг по меркам Вселенной. Но мы никогда не сомневались в успехе и чувствовали себя спокойно, потому что лысори о нас ничего не знали, но теперь!.. Теперь многие уже вообще не понимают, во что верить, ибо всё изменилось: проклятые твари как-то сумели обнаружить нашу деятельность и истребляют «лампочек» прямо тут, на Земле!

— А как они нас находят? — спросил Андрей, искоса поглядывая на Вичку — после смерти матери она ненавидела уменьшительно-ласкательные формы своего имени, вот почему он теперь её всегда, даже про себя, так называл.

Появившаяся в доме Василия Семёновича девчонка оказалась гораздо противней, чем думалось поначалу, когда Андрей познакомился с ней на включении. Мало того, что, по строгому указанию учителя, надо было спускать ей любую выходку, потому что у неё, видите ли, недавно умерла мама — а у Андрея как будто родители не умерли?! — так ещё и в учёбе Вичка, хоть и была на полтора года младше, нередко превосходила его, схватывая всё на лету. Жутко неприятно, особенно учитывая, как внезапно она ворвалась в его жизнь, разбив уже сложившийся счастливый уклад и нагло похитив сразу половину внимания человека, сумевшего стать для мальчишки всем: отцом, наставником, другом…

— Очевидно, по нашим светотеням, — ответил учитель.

— Потому что мы «лампочки»! — завопила девчонка.

Выскочка! Метнув на неё испепеляющий взгляд, Андрей обратился к учителю:

— Но как же лысори сюда, к нам, попадают? Вы ведь всегда учили нас, что это невозможно!

— Невозможно, — подтвердил учитель. — Лысори не могут прийти на Землю, так же как и мы, пока живы, не можем попасть на тот свет…

— Значит, приходит кто-то другой?! — вытаращив глаза, выпалила Вичка.

Опять! Вот же дура!

— Не нужно меня перебивать, Вика, я ведь не твой приятель, — к вящему удовольствию Андрея, пусть и мягко, но всё же поставил её на место Василий Семёнович. — Я учитель, а учителей надо внимательно слушать и говорить, только когда они спросят, ясно?

Девчонка слегка насупилась и кивнула.

— Однако по сути — да, ты, Вика, права: убивают «лампочек» не сами лысори, а их агенты. Одного из них заметила твоя мама и успела нам об этом сообщить. Кто эти существа, нам ещё не очень понятно, — выглядят они как люди, однако людьми не являются. Как оказываются здесь, тоже пока неизвестно. Но их количество увеличивается. Недавно родители Нины видели ещё одного. К счастью, они уже были предупреждены и сумели уйти. Так что, мои дорогие, все мы теперь должны быть предельно внимательными и на улице никогда не расслабляться. Враги организуют аварии, пожары, нападения так, чтобы всё выглядело естественно, и если вы заметили агента лысорей, то немедленно бегите, прячьтесь и сообщайте мне об этом при первой же возможности. Понятно?

— Да, — кивнула Вичка.

— Вопросы? — учитель посмотрел на молчавшего Андрея.

Тот поднял взгляд — лицо сосредоточено, брови сдвинуты:

— Вы сказали, они похожи на людей, но людьми не являются.

— Верно, — кивнул учитель. — Полагаю, вы должны догадаться, как их отличить… Ну, кто первый?

— По светотеням! — в своей идиотской манере радостно заорала девчонка. — У них светотени, наверняка, другие, чем у людей!

— Ну, а ты, Андрей, что скажешь? — спросил учитель.

— Не другие, чем у людей! — возразил парень Вичке, уже скорчившей торжествующе-презрительную гримасу. — Я думаю, что светотеней у них нет! Вообще.

— Правильно, — кивнул учитель. — Светотеней у агентов лысорей нет.

Настал черёд Андрея победно смотреть, как сползает с лица девчонки высокомерие, сменяясь растерянностью.

— Отсутствие светотени хорошо помогает определить агента, — продолжал меж тем Василий Семёнович, — но ведь в устранении «лампочки» не всегда участвуют только сами посланники лысорей. Они могут нанимать для этого обычных людей, и тогда определить убийцу будет не просто. Поэтому никогда не теряйте бдительности, даже в окружении тех, кто имеет светотени. С этого момента все мы должны, как говорится, спать вполглаза и быть постоянно начеку.

Так все они с тех пор и поступали, но, несмотря на предельную осторожность, «лампочки» всё равно продолжали погибать, иногда целыми семьями. Уберечься было сложно, но взрослые не сидели сложа руки, стараясь разработать различные способы маскировки. При этом многие предпочитали держать своих детей подальше от всего, что связано с тайными знаниями, и даже искали способы воздействовать на детские светотени, с целью задавить природные способности и не дать им сделаться «лампочками».

Учитывая ситуацию, в которой все они очутились, это было вполне разумным выбором, который, как показала практика, вкупе с маскировкой и всеобщей бдительностью, пусть и не сразу, но всё-таки принёс ожидаемые плоды: спустя два года убийства «лампочек» прекратились.

* * *

После ухода Марии Михайловны Вера долго сидела на кухне, глядя на платье и вспоминая, какие тяжёлые выдались последние дни. Все эти разговоры: с дядей, следователем, тётей, швеёй — теснились в голове, поражая своей странностью, и нарастало ощущение, что всё это плохо закончится. Забывшись, она включила телевизор, но загоревшийся экран так резанул по глазам, что Вера на мгновение ослепла, судорожно шаря по столу рукой. Нащупав пульт, она нажала на кнопку выключения и разрыдалась. Казалось, весь мир стал враждебным и теперь медленно сжимается вокруг неё по совершенно неизвестной причине. Скоро её сдавит и расплющит, как букашку, а она так и не успеет ничего понять…

Громко хлопнула форточка, заставив Веру перестать плакать. Глаза пришли уже в норму, и она увидела кружившийся пропеллером прошлогодний кленовый носик. Он медленно спускался вниз, пока не приземлился точно на самый верх спинки стула, через которую было перекинуто чёрное платье.

— Дедушка! — шмыгнув носом, обрадовалась Вера, вспомнив, как недавно точно такой же носик помог ей найти закопчённое стёклышко, чтобы выудить телефоны дяди и тёти.

Захлопнувшаяся форточка открылась от нового порыва ветра, и летучее семечко скользнуло вниз, скрывшись из поля зрения. Вера встала и заглянула за спинку стула: носик зацепился за брошку и торчал, словно маленькая стрела, пробившая серебряный завиток. Ухватившись за серое крылышко, девушка потянула его на себя — носик сидел на удивление крепко и казался странно холодным, будто с прошлой зимы так и не согрелся. От брошки же, напротив, шло ощутимое тепло, и чуть поколебавшись, Вера дотронулась до серебряного завитка — он был почти горячий! Нагрелся от попадавшего в окно солнца?.. Нет! — здесь, в кухне, оно бывает только в первой половине дня, а когда она принесла швее платье, солнце уже давно перешло в комнату.

Тогда что это значит? — гадала Вера, разглядывая, как мягко поблёскивает крупный чёрный камень. Он уже не казался злым, пугающим глазом, как было отдельно от платья, сейчас брошка выглядела просто частью наряда, идеально подходящим аксессуаром. Вот только почему серебряный завиток такой сильно тёплый? А дедушкин носик, напротив, холодный… Вспомнилось, какими ледяными были бабушкины пальцы, когда Вера приходила в клинику её навестить. Раньше, когда бабуля заботилась о внучке, пребывая в добром здравии, руки её всегда были тёплыми.

От воспоминаний отвлекло протяжное урчание в животе. Помидор и одна сушка с чаем за весь день вынудили желудок открыто выразить праведное возмущение столь наплевательским отношением к организму. Сглотнув слюну, Вера полезла в холодильник: там нашлись яйца, сыр, майонез и, конечно, свежие овощи и зелень Марии Михайловны!

Нет, — улыбнулась Вера, подставляя ароматный укроп и рукколу под струю воды, — мир не сжимается вокруг враждебным кольцом, пока есть такие милые женщины! Да и двоюродные дядя с тётей тоже любят её, пусть и не так, как любили бабуля с дедулей, но они всегда готовы помочь — разве этого мало?

Уплетая сыр вместе с баранками, ибо за хлебом идти не хотелось, и закусывая помидором, Вера вернулась мыслями к бабушке. Сидит там, в клинике, одна-одинёшенька, а внучка только раз и приходила — стыдобища!.. Ну и что, что не узнаёт и никак не реагирует — никто ведь не знает, что у неё там, в голове творится! А может, она всё понимает, только выразить не может? Врачи, правда, говорят, что… — да плевать, что они там говорят! — оборвала себя Вера. Потеряла связь с объективной реальностью, а кто сказал, что именно эта наша реальность и только она — объективна, как люди могут это гарантировать?.. Не осознаёт, что происходит — да откуда вы знаете? Кто, блин, вообще доподлинно знает, что такое сознание?! Его же ни пощупать, ни измерить, ни разглядеть! Да в душу никаким прибором не заглянешь!..

А вот ледяные пальцы очень даже можно согреть.

И носик — дедушкин вестник — уж точно не просто так к платью прицепился!

От девяти до четырёх лет назад (2011 — 2015 годы)

Быть пером лысорей оказалось не так уж и плохо. Нет, понятное дело, Виктор пошёл на это, чтобы выйти из круга самоубийц — хуже которого ничего не могло быть в принципе — но он никак не ожидал, что это сможет приносить ему массу удовольствия. Лысори обещали только избавление от боли, поэтому он был готов к блёклому существованию в полубессознательном состоянии. Однако когда багровый сок из стержня вышел, и перо заколыхалось в общем ритме чёрной тьмы остальных щетинок, выяснилось, что Виктор получил доступ к ощущениям самого монстра-потрошителя.

Если сильно упростить деятельность лысорей, то они походили на разбойников с большой дороги: сидели в засаде и грабили путников, несущих свои дары Богу. Что привело многоголового монстра на эту «дорогу» и как он сумел устроить такую засаду, оставалось загадкой: слишком уж чуждыми были и сами лысори, и их помыслы — бывшему человеку не разобраться! Во всяком случае — пока… Возможно, со временем?..

А сейчас с лихвой хватало и того, что став — пусть и микроскопической, но на удивление полноправной — частью монстра, Виктор тоже мог потреблять богатство людских сознаний, неустанно пожираемых монстром.

Конечно, для новоиспечённого «пера» это потребление сильно отличалось от того, что чувствовали лысори, ведь они качественно отличались от людей и пребывали в ином измерении. Даже их непостижимое как бы слияние и проникновение друг в друга невозможно было описать человеческим языком. Не единое существо, не кластер, не отдельные особи — лысори представлялись Виктору каким-то многосторонним — порождённым вечной, глубокой и бесконечной тьмой — процессом невероятной сложности, постичь который он был совершенно не в состоянии. И это ему нравилось: абсолютно чуждая, но безмерная мощь подавляла муки совести, делая его предательство таким же неизбежным и неотвратимым, как разрушение пляжного домика, если с моря идёт цунами.

Поэтому, спустя какое-то время — пусть даже человеческое понятие времени вряд ли тут вообще было применимо — Виктор окончательно успокоился и приноровился понемножку тянуть из общего лысорского «котла» «соки», с интересом исследуя собственные ощущения.

Человек может приспособиться ко всему, вот и Виктор, привыкнув к бесконечному и стремительному потоку людских жизней, вскоре перестал замечать всё подряд, научившись вылавливать нужные пакеты информации, словно рыб, и у него, как у любого рыбака, появились свои способы, секреты и навыки выуживания желаемого.

Так он узнал, что переданные им позывные маячков позволили лысорям установить постоянную связь с земным миром. Монстр изучил человеческие тела и в течение нескольких земных лет разработал метод создания искусственных существ, которые были способны действовать среди людей, не привлекая внимания. Сами лысори, являясь качественно иным бытиём, проникнуть, тем более незаметно, в Земной мир, не разрушив в нём всё до основания, никак не могли, а убивать курицу, несущую золотые яйца, кто ж захочет? Землю как вечный источник богатства следовало беречь, поэтому монстр и сотворил трёхмерных устранителей, которые должны были находить и убивать именно «лампочек», ибо те собственное богатство отдавать не желали, да ещё и распространяли свои навыки, как заразу, прививая их детям.

Устранители выращивались искусственно, прямо на Земле, в специальных бассейнах, и первым таким бассейном стала могила самого Виктора. Он даже и вообразить себе не мог, сколь далеко идущие последствия имело его уникальное попадание к лысорям. Таймер с дедлайном — истинное назначение которого мог видеть только обработанный монстром Виктор, а для остальных он выглядел застарелым ожогом кольцевой формы — оказался не единственным внедрённым в него иномирным артефактом. Были и другие, незаметные для людей, но способные скрытно воздействовать на телесные останки, гроб, почву — в общем, на любую материю нашего трёхмерного мира, переделывая и перекраивая её под нужды лысорей. В итоге могила послужила питательным бассейном, где незаметно от чужих глаз, под землёй, спустя несколько лет после похорон Виктора, «сварился» первый устранитель. Выбравшись наружу, он смог замаскировать место своего выхода и организовать в глухих лесных местах другие бассейны, откуда вскоре вышли его соратники.

Первыми жертвами устранителей стали «лампочки», помеченные маячками, — их можно было быстро вычислить, а затем ликвидировать, стараясь, чтобы смерть выглядела естественной и не вызывала у властей подозрений. Шумиха лысорям была ни к чему, и в этом плане устранители со своим заданием прекрасно справились, вот только вдруг обнаружилось, что сознания убитых «лампочек» к лысорям по-прежнему не попадают. Расчёт, что внезапная и скоропостижная смерть застанет их врасплох, не оправдался. Подготовка и знания «лампочек» всё равно позволяли им, незаметно миновав монстра, уйти в измерение, которое было выше лысорского, а значит, объединённые монстры туда доступа не имели и понять, где там собираются сохранившие сознание «лампочки» и чем это в итоге грозит, никак не могли.

Пришлось потрошителям приостановить ставшие бессмысленными убийства и срочно придумывать, как создать оружие, способное добраться не только до тела «лампочки», но и до её души. Нет, саму бессмертную душу они убить, конечно, не могли, а вот лишить сознания — это пожалуйста! Если заставить «лампочку» позабыть, кто она, то все её навыки станут бесполезны, и избежать встречи с лысорями уже не удастся.

Разработка такого оружия — учитывая, что сделать его надо было на Земле руками устранителей и из подручных материалов, — оказалась задачей далеко не простой и потребовала от лысорей много сил и времени, в течение которого «лампочки» получили передышку. И, наверняка, решили, что нашли способ скрыться от устранителей, думал Виктор, так вот рождаются заблуждения и ложная уверенность в собственных силах… впрочем, какое было ему до этого дело?.. Он ведь уже сделал свой выбор, и то, что на самом деле ждёт «лампочек» — последствие этого выбора! Глупо теперь терзаться… Да и что он, вообще, может — одно из триллиона перьев?! А, к чёрту! Раз уж так вышло, то надо получать удовольствие от своего положения, и гори всё остальное синим пламенем!

И Виктор получал. Считывал первые попавшиеся жизни, чтобы погрузиться во внутренний мир человека, как в сказку, примерить его на себя, прочувствовать, а, когда надоест, перейти к следующему. Большинство, кстати, оказывались жутко скучными, и Виктор их быстро бросал, перескакивая с одной жизни на другую, словно каналы на телевизионном пульте перещёлкивал. Но иногда попадались такие потрясающие истории, что, когда они заканчивались, становилось жаль и хотелось сразу же найти что-нибудь настолько же стоящее, не увязая в нудном «болоте» подавляющего большинства. Это заставило научиться одним махом просматривать сразу много внутренних миров, выбирая для себя наиболее интересный.

Так Виктор довольно долго балдел, пока однажды вдруг не наткнулся на нечто очень знакомое, отозвавшееся такой щемящей болью, что он замер, не зная, как поступить.

Всё его существо вдруг охватили страх, волнение и интуитивное понимание, что как только он погрузится в эту жизнь, всё изменится, причём безвозвратно. Плюнуть, отпустить, оставить всё как есть! — вдруг яростно зашептало нечто трусливое, проросшее из самых низов загубленной души, нечто, когда-то сделавшее Виктора «пером» и накрепко связавшее его с лысорями. Оно было очень настойчиво, это нечто! И, возможно, право?..

Возможно, — кивнул сам себе Виктор и бросился в поток, догоняя ускользавший от него внутренний мир. А едва догнав, сразу нырнул в него, не мешкая ни секунды.

«Папа! Папа!» — мальчик вскочил и протянул руки, чтобы обнять отца, и тот подхватил его, поднял в воздух и прижал к себе. «Привет, сынок! Ну, как вы тут?» — «Нормально!» — «А где мама, в кабинете?» — «Ага! Я говорю: там папа приехал! А она — ну иди, подожди его там, на диванчике, я через минуточку, только дядю-доктора ещё одну вещь спрошу, ты только не убегай никуда! А как же я убегу, если ты уже здесь, в коридоре? За нами приехал?» — «Как ты узнал? Мы же должны были на улице встретиться, я случайно раньше успел», — улыбаясь, спросил отец. Вопрос застал мальчика врасплох. «Я видел!» — чуть подумав, ответил он. «Как ты мог видеть, малыш? Я машину на стоянке оставил, из кабинета её не видно. И вход в больницу тоже». «Но я видел! — он упрямо поджал губы. — Видел!» Тут дверь кабинета открылась, и оттуда вышла мама: «Ты уже здесь?» «Привет милая», — ответил отец и ещё крепче прижал к себе сына. «Папа, а почему мама плачет?..»

Господи! Виктор ненадолго вынырнул из сознания мальчика в таком состоянии, что, имей он тело, задыхался бы от слёз. Митя! Да это же сознание его сына!!

Как такое возможно?! Почему другой мальчик — а физически это точно был другой мальчик, и родители его выглядели иначе, чем Виктор и его жена, имеет такую же жизнь, те же чувства, судьбу, мысли, что и Митя?.. Невероятно!

Чуть отдышавшись, Виктор снова осторожно погрузился в поток и с замиранием сердца — пусть даже на самом деле его сердце уже съели кладбищенские черви, неважно! — пропустил сквозь себя всю жизнь этого мальчика от начала и до конца.

Окружавшие люди, события и даже дата смерти заметно отличались от Митиных, но вот наработанный за недолгую жизнь багаж! Он совпадал полностью! Какая-то часть Виктора — может быть, все та же, что требовала не окунаться в этот кошмар — не верила и назойливо спрашивала: откуда ты знаешь? Ведь ты же не видел, что именно лысори выпотрошили из души твоего сына, так с чего? С чего ты взял, что сейчас видишь то же самое? «С того, что это мой сын! — думал Виктор. — У отца и сына особая связь — я не могу ошибаться: у этого мальчика Митина душа. Неважно как и почему, я это просто знаю. Мой Митя! Он родился сызнова, чтобы набрать тот же самый опыт — и этот опыт у него опять отобрали!..»

Глава 8. Страшная тайна

Вера сложила платье в пакет. С приколотой — всё такой же тёплой на ощупь! — брошкой, оно выглядело совершенно обычным: с застёжкой, лицевой стороной и изнанкой. Ткани из-за этого как будто стало больше, и потому скрутить платье так туго, чтобы запихнуть в коробку из-под чая, вряд ли бы получилось. Там осталась лежать только фотография с номером ателье на обороте. Подумав, Вера присовокупила к ней визитку следователя Василькова и, захлопнув жестяную «книжку», сунула, вслед за платьем, в рюкзак. В это время зазвонил городской телефон.

— Здравствуйте, Вера! — голос не имел того напора, что слышался в нём несколькими днями раньше, но узнать его было не трудно.

— Иван Игнатьевич! Добрый день, ну, как вы?

— Жив… благодаря вам, Вера. Звоню сказать вам спасибо.

— Вы в больнице? — догадалась она.

— Да… как вы и предсказывали. — Васильков кашлянул. — Никогда не верил я во все эти… штучки, да и сейчас, честно сказать… — он умолк, понимая, что говорит не о том.

— Вы всё-таки пошли в больницу! — весело воскликнула Вера.

— Пошёл. Тем же вечером. Решил: сделаю ЭКГ, так, на всякий случай, что от меня — убудет? Ну и… Короче, инфаркт случился прямо во время обследования! Такой инфаркт, что… В общем, врачи сказали, я выжил только потому, что оказался в тот момент в больнице. Был бы в другом месте — каюк! Спасти не успели бы, ни «скорая» и никто — такие дела… — Васильков глубоко вздохнул.

— Я очень рада, что всё обошлось!

— Спасибо вам, Вера. Не знаю, как вы это сделали… но вы — моя спасительница, как хорошо, что я вас послушал.

— Ну что вы, Иван Игнатьевич… Выздоравливайте!

— Спасибо, Вера! И я хотел ещё сказать: если вам что-нибудь надо, вы, пожалуйста, прямо ко мне обращайтесь — окажу любую посильную помощь, я теперь ваш должник.

Может, попросить его Антона Шигорина проверить? — мелькнула у Веры мысль, но рассказ швеи Марии Михайловны о закройщике, переданная им брошка и дедушкин кленовый носик — всё, в совокупности, рождало стойкое ощущение, что лучше пока с этим не торопиться. И тут она внезапно вспомнила электричку!

— Ой, Иван Игнатьевич! Я вот что хотела… Я недавно ехала в электричке и видела… мужчину… он похитил девочку, маленькую! и… он убил её, понимаете?

— Это были ваши видения? — уточнил Васильков.

— Да, — грустно признала Вера. — Вот как про ваше сердце. Так что доказательств у меня никаких нет… Но я могла бы рассказать, как он, ну, мужчина этот, выглядит, да и девочка — её, может, до сих пор ищут?

— Хорошо, Вера, я понял. Я попрошу ребят, чтобы они подняли дела о пропаже девочек, показали вам фото. Вы уверены, что она мертва? Девочка эта?

— Да, — перед глазами всплыла «чёрная дыра» светака похитителя, из которой тогда, в электричке, читались не только его действия, но и ощущения той малышки, её смерть. Вдруг стало понятно: будь она жива — увидеть через другого человека, что девочка чувствует, как умирает, — было бы невозможно. Именно убийство пробило ту жуткую «дыру», навсегда записав в неё мучения жертвы, и теперь, даже если мужика не поймают люди, от высшего возмездия ему уже не уйти — это интуитивное знание, можно сказать откровение, осенило Веру мгновенно, словно молнией ударило. — Он убил её, Иван Игнатьевич. Это точно. К сожалению.

— Что ж, если так, то особой срочности нет, ведь девочке уже не помочь… Однако если вы её по фото узнаете, то потом нужно будет составить портрет убийцы. Ну, а после — посмотрим, как всё это использовать… В общем, придёте в отделение, там ребята разберутся. Когда вам удобно?

— Давайте завтра, — чуть подумав, решила Вера. — С утра. Можно?

— Конечно, Вера, я позвоню — предупрежу там всех, чтобы были готовы.

— Спасибо, Иван Игнатьевич, а то мне эта мёртвая девочка покоя не даёт, вдруг вам удастся как-нибудь прижать этого гада!

— Будем надеяться, Вера, — голос Василькова стал совсем тихим, было слышно, что он сильно устал. — Всего доброго.

— До свидания, Иван Игнатьевич, поправляйтесь.

Вера нажала отбой, чувствуя, как отпускает что-то внутри, будто складки какие-то жёсткие расправляются. Следователь в порядке, слава богу! — она сумела спасти ему жизнь! — как же это было приятно! — Вера улыбалась во весь рот, надевая рюкзак и кеды.

История с девочкой тоже, пусть и задвинутая куда-то в дальний уголок сознания, а всё равно подспудно мучила Веру, причём довольно сильно — это стало понятно только теперь, когда ей, наконец, полегчало.

Закрыв квартиру, она сбежала вниз по лестнице, тихонько напевая себе под нос, — ощущение, что всё так удачно сложилось, здорово поднимало настроение.

Радужная дверь в арке по-прежнему сияла, обрамлённая справа чёрной полосой, но Вера не дала светаку к ней приблизиться — потом, потом, потом!

* * *

Получив пропуск, Вера прошла на территорию клиники: ухоженные дорожки, газоны и корпуса омывал солнечный свет — погода сегодня была преотличная, чуть жарковато, конечно, но куда ж деваться: лето ведь на дворе.

Бабушку как раз собирались везти гулять, и Вера, забрав у медсестры коляску, покатила её по двору к большому больничному скверу — тенистому, зелёному, с лавочками и беседками. На смену сопровождающего и весёлое «Привет, баба Клава!», старушка никак не отреагировала: её остановившийся взгляд был устремлён куда-то в немыслимую даль, может, вообще, в другую галактику. Светак её тоже словно застыл, погасив все свои переливы, его статичные цвета имели минимальную яркость, едва различимые на общем сероватом фоне, и казалось, за коляской волочится не светотень, а какая-то застиранная, выцветшая и выгоревшая на солнце тряпка.

— Ладно, бабуля, — бормотала внучка, направляясь к самому дальнему и укромному уголку сквера, где, под разросшимся до огромных размеров клёном, прямо на траве стояла, видно давно забытая, одинокая маленькая деревянная скамеечка. — Сейчас мы здесь вот остановимся и вдали от всех, в спокойной обстановке, поговорим.

Пристроив коляску напротив скамеечки, Вера сняла рюкзак и, сев, заглянула бабушке в лицо, но тут же отвела глаза: очень уж тяжело было вынести этот стеклянный, лишённый мысли и выражения взгляд, тем более близкого, родного тебе человека. Бабушкин светак валялся за спинкой коляски, словно отброшенная на землю серовато-белёсая тень. Внучка осторожно наехала на его краешек своим светаком — ничего! Она продвинула его дальше, потом ещё, но даже когда светаки совместились полностью, видений не последовало. Нет контакта! — с ужасом поняла Вера.

— Не знаю, слышишь ли ты меня, видишь ли что-нибудь, но… — отодвинув свой светак, она взяла бабушку за руку: несмотря на летнюю жару, её тонкие, морщинистые и сухие пальцы казались куриной лапкой из холодильника. — Но я всё равно хочу показать тебе это!

Открыв рюкзак, она достала оттуда пакет и, вынув платье, снова почувствовала, какой тёплой, почти горячей, остаётся приколотая к нему брошка.

— Вот, потрогай! — вскочив, внучка взяла бабушкину ладонь и положила на брошку. Рука соскользнула и упала на сиденье коляски, скрюченными пальцами вверх, замерев, словно опрокинутый на спину дохлый паук.

Вера аккуратно положила платье бабе Клаве на колени и снова накрыла её ладонью брошку. Убедившись, что бабушкина рука не падает, Вера села на скамеечку и, достав из рюкзака жестяную «книжку», сказала:

— Я нашла эту коробку в вашем с дедой гардеробе, на даче. В ней было платье и дедушкино фото.

Она открыла коробку и достала снимок, как вдруг краем глаза уловила какое-то движение. Вера подняла голову и замерла, сжимая в руке фотографию и глядя то на бабушкины колени, то на её лицо. Всё оставалось неподвижным. Показалось?!

И тут лежавшая на платье ладонь вздрогнула. Нет! не показалось!! Вера вскочила, пустая коробка со звоном грохнулась на землю, фото полетело в сторону.

— Бабуля! — внучка схватила её за руку: пальцы заметно потеплели. — Ты меня слышишь?

Бабушка молча моргнула и, всё так же глядя сквозь внучку, вдруг резко вытянула руки вверх.

— И что? Что это значит?.. Баба Клава!

Но та не отвечала, продолжая тянуться пальцами к небу. Вера повторила её жест и замерла в ожидании, но ничего не изменилось.

— Господи… — пробормотала она, спустя полминуты опуская руки.

И тут лежавший за спинкой коляски безжизненной тенью светак старушки вдруг выплыл вперёд, на глазах наливаясь цветами. Вера наложила на него свой и рассмеялась:

— Ах, вот в чём дело!

Она взяла платье, расправила его и, разомкнув застёжку, надела на бабушку, аккуратно просунув в рукава её поднятые руки. Ткань легко скользнула вниз, облегая плечи, грудь и талию, юбка, упав на сиденье, собралась складками. Баба Клава опустила руки и, толкнувшись от подлокотников, встала. Юбка тут же, с тихим шелестом, расправилась.

— Верочка, — прошептала Клавдия.

— Да, это я! — внучка бросилась к старушке и обняла.

— Здравствуй, маленькая! — бабушка поцеловала её в щёку. — Я рада, что с тобой всё в порядке.

— Здравствуй, бабуля! — Вера осторожно усадила её обратно на сидение, а сама присела на корточки и, обняв старушку за талию, уткнулась в неё носом.

— Ах, деточка! — сухая тёплая рука принялась нежно гладить девушку по голове. — Я тоже по тебе очень соскучилась.

— Это всё платье! — загнав выступившие слезы обратно, Вера отстранилась и посмотрела бабушке в глаза — родные, ласковые, добрые. — Это из-за него, да?

— У тебя проснулись способности! — вместо ответа сказала Клавдия, рассматривая внучкин светак. — Давно?

— Не очень… Неделю назад, может, чуть больше… — ответила та, гоня подспудный страх, что сейчас всё закончится, и бабуля снова станет растением.

— У-у-у, — Клава нахмурилась. — Не переживай так, миленькая моя, не стоит! Не знаю, о чём ты сейчас думаешь, только вижу, тут у тебя… — она легонько коснулась пальцем Вериного лба — настоящая буря!

Та сдвинула свой светак, совмещая его с бабушкиным:

— А теперь видишь?

— Что?

— Бурю!.. — и тут до Веры дошло, только сейчас, через контакт: — Господи! ты не видишь?! Инфу прямо со светака… считать — ты не можешь!

— А ты что, можешь?

— Конечно! Только… там ведь так много всего! Сразу всё не объять, частями, кусками… трудно порой быстро то, что хочешь, обнаружить, найти нужный слой, перелив, затемнение…

— Так вот в чём дело! — в голосе бабушки прорезалось торжество. — Ты… о боже! — разволновавшись, она задохнулась и умолкла, качая головой. Потом, взяв себя в руки, продолжила: — Ты так поздно включилась, я уж думала, тебя это минует, но Паша! Паша твёрдо верил, что твои способности откроются, и оказался прав! Ты не просто включилась, ты ещё и гораздо ярче нас!..

— Ты так говоришь, будто это плохо!

— И да и нет, девочка! Большие способности облегчат тебе путь… впрочем, об этом после, сейчас важнее другая сторона медали, а она плоха тем, что быть такой яркой «лампочкой» очень опасно… Скажи, сколько дней я уже здесь?

— Дней?! — Вера вытаращилась на бабушку. — Ты думаешь, ты здесь всего несколько дней?

— А сколько? — нахмурилась Клава. — …Месяц?

— Год! Бабушка! Ты здесь почти год!

— Так долго… — прошептала та. — Господи, как же… Нет! — вдруг решительно перебила она себя, поражая внучку способностью быстро собраться после такого шокирующего откровения. — Обо мне потом, сперва вот что скажи: тебя кто-нибудь преследует? Слежки не замечала?

— Антон! — Вера схватила валявшийся неподалёку снимок и ткнула пальцем в цифры на обороте. — Я позвонила по этому номеру… — и она рассказала бабушке про встречу в парке.

— Значит, он всё ещё с нами, слава богу! — воскликнула бабушка. — Ты испугалась, что у него нет светака, и это правильно, но Антон Шигорин — на нашей стороне!

— С чего ты так уверена?!

— Будь это не так, ты бы не выжила! — твёрдо заявила Клава, поспешив добавить: — Прости, но у меня, к сожалению, нет времени разводить антимонии, вот и леплю тебе прямым текстом. Жизнь твоя зависит от этого, берегись подобных Антону, он — единственный из всех устранителей, кто для тебя не опасен а, наоборот, обязательно поможет тебе…

— Устранителей? — Веру пронзила ужасная догадка: — Они что, устраняют таких, как я?

— Да! Да! «Лампочек»! Такие, как мы, называются «лампочками». Устранители нас разыскивают и убивают.

— А дедушка? Почему он так странно умер?! — Вера потрясла фотографией перед лицом Клавдии. — Неужели это тоже подстроили устранители? Наезд? Но почему же тогда нож в горле, следователь сказал, экспертиза доказала, дед его сам воткнул, но зачем?!

— Да, он действительно сделал это сам, пожертвовал собой, решил, что так надо…

— Надо?! Кому? — Вера уже почти кричала. — И зачем?!

— Тише, прошу тебя, милая, тише! — бабушка вытянула шею, испуганно оглядываясь вокруг, но, к счастью, никто их, затерянных среди зелени дальнего уголка парка, не услышал. — Я объясню тебе, обязательно, только давай не всё сразу, иначе ты ничего не поймёшь. Начинать нужно с азов!

— Почему же вы мне раньше-то эти азы не рассказали?! — понизив голос, возмущённо прошипела внучка. — Про устранителей не предупредили? Не подготовили?

— Нельзя рассказывать, пока способности не проявятся, особенно детям! Не только из-за того, что это — тайное знание, а мало кто из детей, тем более с ещё не проявленными способностями, в состоянии удержать язык за зубами, но и потому, что такой рассказ может спровоцировать раннее, неправильное включение. Это… ну, вот как сорвать ещё совсем зелёное яблоко — есть невозможно, только выкинуть… Нет, это даже хуже, потому что потеря недозрелого плода не вредит яблоне, а вот насильственное включение человеку вредит. Мы не знаем, что именно происходит с «лампочкой», когда она загорается, известно только, что организм, в частности мозг, должен к этому подготовиться, понимаешь? Теперь-то я понимаю, почему ты так долго не зажигалась: подготовка тебе требовалась особенная, серьёзнее, чем у обычных «лампочек». Неготовность приводит к потере контроля над собой и своими способностями. Я видела такое, и… это — ужасный опыт, поверь! В дурдом загреметь в этом случае — самое обычное дело…

— А ты? — встрепенулась Вера. — Ты почему в дурдом загремела? Тётя рассказала мне про это платье, какое оно… ненормальное, его этот твой Антон сшил? Зачем?!

— Для маскировки. От устранителей и их хозяев. Самая первая, сделанная Антоном, версия, скрывающая свечение «лампочки». Нормально работала, пока я платье мерила. Несколько раз надевала, снимала, мы думали, всё в порядке, но оказалось, нет. На примерке-то я недолго в нём была, а на поминках — целый день проносила, из-за этого, наверное, и возникли неожиданные последствия. Я ещё перед сном что-то не то почувствовала, но подумала, что просто расстроена и очень устала. А надо было не думать, надо было Антону сразу звонить!

— А ведь потом, когда ты уже в клинике была, он приходил якобы бракованную молнию заменить… а молнии-то на платье вообще не было, пока он брошку не… «Господи, так он же эту брошку, наверное, сам из квартиры тогда и забрал! Пока тётя за водой для него ходила!»

— Брошка включает платье, — кивнула Клава. — Это защита, чтобы никто случайный не надел. Так что же случилось? Почему Антон платье раньше-то мне не принёс?

— Тётя Соня сказала, что выкинула его в помойку, потому что оно не застёгивалось! — Вера рассказала про коробку и как совсем недавно обнаружила это платье.

— Ох, Соня, Соня! Значит, она думала, что Мишка и впрямь его выкинул, иначе Антон сразу бы по её светаку увидел, что она сочиняет.

— Но он не увидел, — кивнула Вера. — И поэтому ты здесь почти год…

— Милая моя! — бабушка ласково взяла внучку за руку. — Прости! Прости, что так получилось… Слава богу, что Мишка фото из коробки не вытащил! Это ведь я телефон написала! — она постучала по обратной стороне лежавшего на коленях снимка. — И в коробку фото сунула. Хотела и брошку туда положить, да видно, позабыла. На столе, наверное, оставила. Соображала-то я тогда, прямо скажу, не очень… ох! — она сокрушённо покачала головой. — Год! Столько времени прошло… что происходит, какая обстановка? Что с «лампочками»? Что лысори делают?

— Кто делает? Лысори?!

— Лысори, да! Хозяева устранителей. От слов «лысые орлы», они их своим видом немного напоминают. Они или он, ибо не совсем ясно, одно это существо или слившаяся совокупность многих.

— Орёл… — вдруг вспомнила Вера. — Что-то я про это у вас в библиотеке читала… чего-то там про видящих.

— Кастанеда, — кивнула бабушка. — У индейцев были видящие, которые могли узреть это существо из другого мира и как оно пожирает сознания умерших, в этом они были правы. А вот в том, что Бога нет, и наше сознание — дар Орла — они ошибались! На самом деле… ох, деточка, милая моя, как же много мне надо тебе рассказать! Боюсь, что за один-то раз мы не успеем. Сколько сейчас времени? До конца часов посещения ты должна будешь снять с меня платье и унести.

— А ты?!

— А я останусь здесь до следующего твоего прихода.

— Но зачем, бабуля? Разве нельзя просто сказать, что ты пришла в себя, и вместе уехать домой?!

— Нет, Верочка, нельзя! Если я уже здесь так долго, то вот просто так, с бухты-барахты, за пять минут, никто меня отсюда не выпишет! Поднимется шумиха, назначат обследования, экспертизу, начнут трубить о внезапном выздоровлении, себе приписывая заслуги, — нет, не годится, мы должны соблюдать осторожность и ни в коем случае не привлекать внимания. К тому же сейчас я снова свечусь, а двух «лампочек» засечь гораздо проще, чем одну, я не хочу подвергать тебя лишней опасности… ну-ну, миленькая, маленькая моя! — улыбнулась бабушка, заметив, что у внучки глаза на мокром месте, и ласково погладила её по щеке. — Не расстраивайся ты, время пролетит быстро, я ведь буду в отключке. А потом ты придёшь с этим платьем, и я снова — огурчик! Так что обо мне не беспокойся — я-то буду тут в безопасности, а вот ты! Ты срочно беги к Антону, поняла? Он объяснит, что делать, а чтобы ты ему больше доверяла, можешь почитать его так называемые терапевтические записи, они дома, лежат на одной из полок, за книгами, — Клавдия подробно объяснила, где именно. — Надо было, конечно, их уничтожить, но я как-то закрутилась, а потом уж вообще не до того стало… — она тяжко вздохнула. — Ладно, времени у нас не много, не будем терять его зря. Мне надо успеть рассказать тебе главное, чтобы ты в наших делах ориентировалась. Кто такие «лампочки», я думаю, ты уже поняла, а что касается лысорей… Знаешь, это довольно трудно объяснить словами, поэтому раньше взрослые периодически собирались по девять человек и прямо показывали уже подготовленным к этому детям, кто это такие — лысори.

— Если ты сосредоточишься и вспомнишь, как это проходило, я тоже смогу это увидеть — так будет быстрее и проще, — предложила Вера.

— Ой, точно! — обрадовалась бабушка. — А я-то об этом и не подумала! Ещё не привыкла, старая балда, к твоему таланту, не осознала до конца. У нас в роду таких мощных способностей ещё ни у кого не было!

— А дедушка? — возразила Вера. — Я помню, как ты просила его посмотреть, чем я расстроена, ну это в школе было, меня тогда ещё в «Волшебницы» не приняли. Как же он смотрел, если не по светаку?

— Ой, да он только видел свежую вмятину и мог определить, когда она появилась и где, но на этом всё! То есть он понял бы, что это случилось сегодня в школе, но увидеть, как именно это произошло — нет, он такого не умел! Мог лишь нажимать своей светотенью на твою вмятину, чтобы заставить тебя саму рассказать, что случилось. Родители твои, кстати, были против такого «развязывания языка», как говорила Света.

— Их убили устранители? Родителей? Это ведь была не просто авария, да? — голос Веры звучал излишне резко.

Бабушка кивнула, глаза её потемнели, морщины углубились, нос заострился, сделав похожей на злую птицу.

— Давай сначала про лысорей! — твёрдо сказала она. — Ты готова?

— Да, — кивнула внучка.

— Мы называли это включением малых «лампочек».

Терапевтические записи Антона Шигорина (2016 год)

Запись 1

Я вспомнил огонь, а в нём — лица: мужчину со светлыми прямыми волосами и женщину в каштановых кудряшках…

Нет, неправильно: лица же были снаружи, а в огне находился я сам, и тело моё горело, и что-то жутко шипело, трескалось у меня внутри. А их я видел сквозь пламя. Ой, нет! Снова неправильно — почему у меня всё так путается?! — я же видел их уже потом, когда оказался на улице, возле стены дома, за деревьями. К тому времени я перестал помнить, кто я, и совсем не понимал, что надо делать. Но они! Те, чьи лица были снаружи, — они понимали… я почувствовал, как они схватили меня, а потом всё провалилось в черноту.

«Ты чуть не сгорел на пожаре», — объяснила кудрявая шатенка, когда тьма перед моими глазами расступилась.

«Кто я?»

«Пока не знаю, — как-то странно ответила она, целясь в меня из ружья. — Но, возможно, ты скоро вспомнишь, кто ты, так же, как вспомнил об этой яме».

«Яме? Какой яме? Я ничего такого не помню!»

«Ты сообщил нам координаты этого места», — возразила шатенка.

«А зачем тебе ружьё?» — спросил я, но ответа не услышал, поле зрения резко сузилось, превратившись в проделанный во тьме туннель, а потом стенки его стали сжиматься, пока на меня снова не навалилась чернота.

В следующий раз я очнулся под утро — только светать начало.

«Я — Антон!» — заявил я, однако мне никто не ответил. Я сел и увидел женщину с ружьём: она тихо посапывала метрах в десяти правее, прислонившись спиной к дереву. Вспомнилось, что эта женщина и мужчина привезли меня сюда после огня, пока я был в беспамятстве.

На вид углубление действительно походило на вырытую в земле яму, хотя на самом деле это был восстановительный бассейн — вдруг всплыло в памяти правильное название! Вот только… — я сел, с изумлением рассматривая стенки бассейна, — он не работал! Вернее, работал, но не так, как ему положено, поскольку соединение с врачами отсутствовало, причём по их инициативе, ибо я видел значки, которые говорили: «в доступе к бассейну отказано». Это значило, что мне не предоставили никакого лечения. Однако оно всё равно происходило, ибо кто-то, вытащив ушедшие в гнёзда провода с датчиками, трубки с иглами и прочие медицинские штуки, подключил меня к бассейну вручную. Он как-то умудрился запустить восстановление в урезанном, автономном режиме, касавшемся лишь физических параметров. Диагностика же правильности реакций, проверка психологического профиля и верификация мыслительного процесса не проводились, ведь сканирование и лечение сознания могло происходить только при связи с врачами, а её не было! То есть происходило абсолютно автономное, грубое, чисто физиологическое восстановление тела, без соответствующей отладки повреждённых нейропутей…

Едва я понял это, как меня охватил сильный страх: мозг ведь тоже затронуло огнём, а значит, порождаемое им сознание могло принять уродливую, далёкую от первозданного идеала, форму! Раз я сейчас думаю, значит, мой, залатанный грубо и чисто физически, без оглядки на тонкие нематериальные структуры, мозг самостоятельно и непонятно как наладил производство сознания — а это могло привести к сумасшествию с непредсказуемыми последствиями.

О, нет, я вовсе не хотел стать невменяемым!

Поэтому принялся быстро отлеплять датчики, вырывать иглы из тела и вообще отсоединять от себя всё медицинское оборудование, желая немедленно прекратить этот ужасный, неправильный в корне, можно даже сказать, преступный процесс. Охватившая меня паника заставила выбраться из бассейна и ринуться прочь, не разбирая дороги, ударяясь о стволы деревьев, падая, вскакивая и пускаясь бегом, пока не отказали ноги. Я был ещё жутко слаб, поэтому далеко не убежал — упал на землю, едва дыша, и спустя пару минут отключился.

Сколько я так провалялся, не знаю, но пришёл в себя, лишь когда в спину мне стали тыкать чем-то твёрдым. Я повернул голову и увидел кудрявую шатенку с ружьём в руках — его ствол упирался мне под лопатку.

«Вставай!» — велела женщина.

Пришлось подчиниться.

«Туда», — она махнула головой, указывая направление, и подтолкнула меня ружьём.

«Я — Антон!» — заявил я.

«Угу, — кивнула она. — Имя своё знаешь, уже неплохо. А теперь иди».

Я поплёлся, куда она велела. Оказалось, мы пришли обратно к бассейну.

Она подвела меня к самому краю: «Полезай в яму!»

Я развернулся к ней лицом: «Нет!»

«Полезай, Антон, не то пристрелю! Ты ведь не хочешь умирать, верно?»

«Не хочу, — подтвердил я. — Но жить дурной, неполноценной жизнью — это ещё хуже!»

«С чего ты взял, что тебя ждёт такая жизнь?»

«У меня нет связи с врачами!»

«Врачами? — она прищурилась. — А как ты узнал?»

«Я видел, что в доступе к бассейну мне отказано».

«А знаешь почему?»

«Почему?»

«Да потому что они тебя бросили! Врачи эти твои. Ты обгорел и сразу стал им не нужен! Решили, лечить слишком накладно, пусть подыхает, и выкинули тебя на помойку, как отслужившую своё старую драную тряпку».

То, что женщина говорила, было мне неприятно, и хотя мысли всё время разбегались, я слышал в её словах определённую логику.

«А теперь подумай, — вкрадчиво продолжила она. — Чего ты больше хочешь: быть послушным идиотом, угождая тем, кто вышвырнул тебя умирать, или залезть в бассейн и восстановиться, чтобы потом самому во всём разобраться?»

Голова моя закружилась, и произносимые женщиной слова стали слышаться гулко, будто она говорила в ведро, в мозгу явно что-то происходило, и я никак не мог это контролировать.

«Кто ты?»

«Я — Клавдия, и я спасла тебя от смерти. Мы это сделали вместе с моим мужем Павлом».

«А ружьё?.. — с трудом проговорил я. — Ты хотела меня пристрелить…»

«Нет, Антон, всё наоборот: я хочу, чтобы ты вылечился. Иначе зачем мне заставлять тебя лезть в яму?»

«Кто-то взломал бассейн, чтобы он восстанавливал моё тело, несмотря на отказ в доступе».

«Это были мы».

Она подошла ко мне, взмахнула ружьём и сильно толкнула меня прикладом. Я опрокинулся в бассейн и оказался слишком слаб, чтобы вылезти назад. В голове помутилось, и я снова отключился.

«Вы кто?» — спросил я, когда снова очнулся. На этот раз я чувствовал себя гораздо лучше и, увидев, что все контакты и трубки убрались в землю, полез наружу.

Они подхватили меня с двух сторон, мгновенно вытащив из ямы. Смеркалось — значит, уже наступил вечер.

«Я — Павел».

«А я — его жена Клавдия».

«Нет… не то… — покачал я головой, мучительно ловя и связывая свои разбегавшиеся мысли. — Кто вы такие?»

«Ты же говорила ему про нас! Почему он не помнит?» — обеспокоился Павел.

«Ну, хоть соображает, о чём именно спрашивает!» — вздохнув, возразила Клавдия.

«Идти сам сможешь, Антон?»

«Вы мне не ответили!» — возмутился я.

«Мы те, кто тебя спас, когда ты выбежал из своей горящей квартиры, постарайся уже хотя бы это больше не забывать!»

В голове у меня поплыли образы, но очень нечётко и непоследовательно, одно налезало на другое, кругом огонь, пожарные машины, бегущие люди…

«Расскажите подробнее!» — потребовал я.

Они переглянулись, на лицах — усталость и разочарование.

«Успеется! — отрезала Клавдия. — Сперва доедем до дома, а потом будем разговаривать».

«Почему?»

«По кочану! — буркнул Павел. — Делай, что говорят, сил уже нет с тобой возиться».

«Но я так не согласен!»

«А нам плевать! — поддержала мужа Клавдия. — Давай, Антон, шевели плавниками! Достало уже сутками в этом чёртовом лесу торчать!»

Стало очевидно, что они разбираются в ситуации гораздо лучше меня, поэтому пришлось подчиниться. Плавников у меня не было, лишь ноги и руки, но, к счастью, ни в какую воду мы не полезли, только долго плелись через лес, потом меня посадили в машину, и там я почти сразу уснул. Проснулся, когда мы приехали, уже в квартире — её сняли для меня Клавдия с Павлом, — и записал всё, что вспомнил после пожара, поскольку есть риск: а вдруг я это снова позабуду. Потом я подумал и решил, стану и дальше записывать, что происходит, пока в голове моей не сложится полная картина мира и моего прошлого. Назову это терапевтическими записями, ибо мне кажется, они должны помочь мне прийти в себя.

Запись 2

Итак, пожар случился не по моей вине: дом загорелся из-за неправильного обращения с газом соседа снизу, а сам он при пожаре погиб.

Клавдия сказала, что сгоревшую квартиру я снимал у человека, который деньги с меня брал неофициально, нигде сдачу жилплощади не регистрировал, так что в поле зрения полиции я не попал.

«Ты теперь — призрак», — подытожил Павел.

«Призраки не материальны, а я имею тело», — возразил я.

«Не надо всё понимать так буквально. Я имею в виду, что для всех — ты будто и не существуешь вовсе».

И он был прав, хотя понял я это далеко не сразу. Сперва я с ним категорически не согласился, заявив, что пусть в квартире я официально и не был зарегистрирован, но ведь есть же ещё моя работа, и уж там-то я точно не призрак, а официальный сотрудник.

«Это хорошо, что ты вспомнил про работу, — усмехнулся Павел, и было в этой его усмешке что-то неприятное, хотя сам он казался мне человеком славным. — Вижу, несмотря на своё безрассудное поведение, когда ты вдруг прервал лечение…»

«Лечение было неправильным!» — горячо воскликнул я.

«А без всякого толка носиться по лесу, словно сбежавший из силка раненый зверь, правильно?»

«Так ведь это как раз одно из следствий!»

«Следствий чего?» — не понял Павел.

«Того, что физическое тело восстанавливалось без привязки к ментальному!» — выпалил я и сам удивился вдруг всплывшей в голове формулировке.

«А по-моему, это как раз очень даже на пользу, — усмехнулся Павел. — Твой разум активнее ищет новые пути и включает логику».

Перед глазами всплыло сообщение: «В доступе к бассейну отказано».

«А почему не было связи с врачами? — спросил я. — Почему отказ?»

«О! — с довольным видом кивнул Павел. — Вот как раз об этом-то я и говорю!»

«Об отказе?»

«О твоём разуме! что запущенный процесс восстановления продолжается, и ты задаёшься логичными вопросами».

«И какими же будут ответы на мои логичные вопросы?»

«Будут, — непонятно отозвался он, и внутри у меня что-то задрожало — противно так, словно разряд электрического тока через солнечное сплетение».

«Да ты, никак, злишься?» — Павел удивлённо вскинул брови.

Это застало меня врасплох, и я замер, анализируя собственные ощущения: похоже, я и правда злился! Злился и терял терпение.

«Ладно… — он потёр лоб. — Давай по порядку. Ты помнишь, где именно работал?»

«Конечно! В ателье на Старокисловской улице».

«Отлично! Вот туда-то мы и направимся, — кивнул он и, встретив мой взгляд, поспешил добавить: — Как раз тебе за ответами».

Павел сказал, что пойдём мы туда позже, ближе к концу рабочего дня — так надо, и я сам пойму почему, когда увижу то, что он собирается мне показать. Ну, не знаю… я пока ничего не понял, но согласился подождать. Теперь вот жду, а заодно пополняю свои записи.

Запись 3

Прошла пара дней, прежде чем я нашёл в себе силы записать, что случилось в тот вечер, когда мы с Павлом отправились в Ателье на Старокисловской. Раньше я был просто не в состоянии излагать мысли связно, настолько кипело, билось, дрожало всё у меня внутри…

Потрясение — вот как называется то, что я тогда почувствовал.

Начать, однако, стоит не с ощущений, а с фактов, и вот первый из них: ателье работало как обычно — исчезнувшего сотрудника, похоже, никто не искал. Чёрт, даже когда пропадает собака, хозяева беспокоятся и расклеивают по всему району объявления… а тут! Прежде чем идти к моему бывшему месту работы, Павел при мне туда позвонил и попросил к телефону Антона, и ему — я сам слышал по громкой связи — ответили, что Антон сейчас занят с клиентом! Я вытаращил глаза: как такое может быть?! и тут же хотел заорать в трубку, что вот он я — Антон! — здесь, а вовсе не с клиентом, но Павел уже нажал отбой.

На все мои возмущённые возгласы он только спокойно покачал головой, сказав, что догадывается, в чём дело, но объяснять ничего не будет, ибо «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» и сделал приглашающий жест рукой: мол, прошу за мной. Поняв, что воплями ничего не добьюсь, я вздохнул и потащился за Павлом. Идти почему-то надо было обходными путями и следить, чтобы меня не увидел кто-то из знакомых. Мне к тому времени уже так надоели вопросы без ответов, что я больше ничего не спрашивал, а только мстительно представлял, как разорву своего провожатого на куски, если в конце нашего похода так ничего и не прояснится.

Остановились мы в маленьком скверике напротив здания, где располагалось ателье и, притаившись среди деревьев и кустов, стали наблюдать за дверью. Круглые часы рядом с входом в сквер показывали 19:50, стало быть, до конца работы ателье оставалось всего десять минут.

Первой вышла одна из работниц нашего ателье Марина — стройная, рыжеволосая девушка с нежно-белой кожей и веснушчатым лицом. Она принимала клиентов и была закройщицей, а иногда и швеёй, когда было много заказов и рук не хватало. Я вдруг понял, как сильно по ней соскучился и ринулся наперерез, но Павел железной рукой ухватил меня за локоть и, рванув к себе, прошептал в ухо: «Стоять!». «И молчать!» — быстро добавил он, стоило мне только повернуться к нему и открыть рот. «Да отстань от меня, какого хрена?! — прошипел я. — Кто ты такой вообще, чтобы…» «Да заткнись ты!» — он толкнул меня, разворачивая лицом к ателье. В этот момент дверь снова открылась, и я покорно заткнулся, ибо увиденное лишило меня дара речи, заставив тупо по-рыбьи хлопать ртом.

«Понял теперь?!» — тихо проговорил Павел, отпуская мой локоть.

Ни хрена я в тот миг не понял, лишь таращился на вышедшего следом за Мариной парня, не веря глазам своим, всё пытаясь найти изъяны, отличия, обнаружить то, что позволит успокоиться, выдохнуть и облегчённо пробормотать: «Показалось… он просто похож». Но увы! Парень был не просто похож, он выглядел, в точности как я: одежда, обувь, причёска, рост, походка, фигура, черты лица — совпадало абсолютно всё! И то, что мы с Павлом смотрели с расстояния в несколько метров, никакой роли не играло: я видел, чувствовал, чёрт, да я просто знал, причём знал наверняка: вышедший из ателье парень — это я! Но как такое может быть?.. Откуда взялась эта моя копия? Клон?! Я никогда не видел клонированного человека и не слышал, чтобы кто-то этим занимался, но теоретически такое возможно… хотя ведь с момента моего исчезновения прошло-то всего несколько дней, неужели кто-то вырастил клона заранее? Кто?! Мысли метались, как очумелые, судорожно ища приемлемую комбинацию, в которую можно уложиться, чтобы избежать безумия, но не получалось.

И тут парень-клон вдруг остановился и посмотрел прямо на нас. Павел резко дёрнул меня назад, увлекая за кусты, но я успел ощутить этот странный, чужой и одновременно будто бы свой, обжигающий нервы взгляд. Стало мучительно страшно, дыхание перехватило, перед глазами поплыли круги, ноги подкосились, и я чуть не грохнулся оземь — благо Павел успел меня подхватить и прислонить к дереву.

«Эй-эй! Антон! Слышишь меня? — он отвесил мне пощёчину, а за ней ещё одну и ещё — голова моя моталась из стороны в сторону. — А ну, не раскисать! Не смей, не смей!»

«Хватит… — почувствовав, что лицо уже горит от ударов, пробормотал я, и, стряхнув дурноту, перехватил его руку: — Да хорош лупить уже, мать твою!»

Павел удовлетворённо кивнул и, отпустив меня, осторожно выглянул из кустов.

«Ну, что там?» — ещё вздрагивая от накатившей минуту назад жути, спросил я.

«Сам посмотри!» — огрызнулся он.

Отлепившись от дерева, я высунулся из нашего укрытия.

Подложный «я» догнал Марину, и теперь они стояли друг напротив друга, о чём-то напряжённо беседуя на повышенных тонах. По узкой улочке мимо сквера то и дело проезжали машины, заглушая её слова, но девушка явно была недовольна, губы сжаты, брови нахмуренны. Я расслышал лишь обрывки, из которых выходило, что мой клон на чём-то настаивает, а Марина не соглашается: «Нет, Антон, я не хочу…» «Ты стал какой-то странный!»

Он схватил её за руку, но девушка вырвалась: «Да что с тобой, в самом деле?!»

Лже-я отступил, развернув руки ладонями к Марине: спокойно, мол, я тебе ничего не сделаю, но кривая ухмылка на его лице мне совсем не понравилась, и Павел с трудом удержал меня на месте, не дав вмешаться.

«Она уже уходит, успокойся! — шипел он мне в ухо. — И никто её не преследует».

«Самозванец разозлился, потому что она видит: это — не я! Она его раскусила!»

«Возможно, — согласился Павел. — Однако ты не должен являться ему на глаза! Если засветишься, то потеряешь преимущество и уже ничего не добьёшься!»

Девушка уходила в сторону метро, а подложный «я», не отрывая от неё взгляда, достал телефон и стал кому-то звонить. Говорил он тихо, но мне отчего-то казалось, речь идёт о Марине.

«Он что-то задумал! — прошептал я. — Что-то очень нехорошее…»

«Нехорошее! — передразнил Павел. — Да он же занял твоё место, Антон!.. Надеюсь, теперь-то ты понимаешь, почему не было ни лечения, ни связи с врачами?»

Я, конечно, догадывался, куда он клонит, но было слишком страшно сказать это вслух.

«Понимаешь, — внимательно изучив моё лицо, кивнул Павел. — Что ж, отлично».

Клон закончил говорить по телефону и, сунув аппарат в карман, пошёл почему-то не домой, а обратно в ателье.

«И что мне теперь делать?» — проследив, как хлопнула дверь, спросил я.

«Ну, для начала ты должен вспомнить всё, чем занимался до пожара».

«Зачем этот хрен снова попёрся на работу?»

«Всё! — подчеркнул Павел. — Поразмысли об этом на досуге, а я, со своей стороны, тоже постараюсь придумать, как ускорить процесс восстановления твоей памяти».

Запись 4

Я пытался выполнить указание Павла и долго размышлял, на что могла быть похожа моя жизнь до пожара, однако кроме нежного лица Марины и ателье, где я вроде бы снимал мерки, в голову так ничего и не пришло.

Когда я сообщил об этом Павлу, он проворчал, что я сам виноват: не надо было прерывать процесс восстановления и вылезать из бассейна раньше времени.

«Но ведь это было неправильно! — возразил я. — Я увидел, что нет связи с врачами, и испугался…»

«Лучше бы ты о себе что-нибудь понял, а не об этих чёртовых врачах, которые просто сразу списали тебя со счетов, да и думать об этом забыли!»

«Но почему они так поступили? И кто этот парень? Почему он так на меня похож — это же полная моя копия?!»

«Вопрос надо поставить по-другому: почему вообще они у тебя есть, эти якобы врачи, Антон? Посмотри вокруг — разве кто-то ещё из людей знает о восстановительных бассейнах и что там есть связь с врачами? Мы с Клавой, например, не можем лечиться в таких ямах-бассейнах, нам больница нужна. И всем остальным людям тоже».

«То есть выходит, я не такой, как все?»

«Да, ты — другой».

«И что?»

«Найди десять отличий», — улыбнулся Павел.

«От вас с Клавдией или от остальных людей?»

«А есть разница?» — в нём явно проснулся интерес.

«Ну, разумеется. Вы с Клавдией… ярче всех остальных».

«Так-так-так! — сильно оживился мой собеседник. — Ну? И что же это значит?»

«Это значит… — в голове моей вдруг вспыхнула жуткая мысль, настолько чудовищная, что я задохнулся. — Нет!»

«Что это значит? — глаза Павла сузились, он впился в меня взглядом, и лицо его закаменело, словно перед ним стоял враг. — Ну?! Говори!»

Ужасная мысль снова кристаллизовалась в моём сознании, и я больше не мог её прогнать, перед глазами поплыли пугающие картины, мёртвые люди и собственные окровавленные руки…

«Говори! — продолжал наседать он. — Что ты должен делать с теми, кто ярче других? Что это значит?! Ну же!!»

Я застыл, пытаясь справиться с нахлынувшими образами: в голове творился настоящий бедлам. Павел схватил меня за плечи и зверски тряхнул: «Давай!», а потом вдруг отвесил мощную оплеуху, заставив выпалить:

«Это значит — я должен вас убить!»

Мир вдруг стронулся с места и стал кружиться вокруг, набирая обороты, словно кто-то дёрнул огромный рычаг и слил меня в гигантскую воронку, за которой ждала глухая чернота беспамятства.

Запись 5

Несчастья валятся на меня, словно листья на землю осенью. Сначала пожар, потом врачи отказали мне в восстановлении, выкинули, можно сказать, на помойку, в то время как место моё занял самозванец, а теперь вот — ещё одна беда: Марина — да, та самая Марина из ателье на Старокисловской, где я раньше работал, прекрасная девушка с нежно-белой кожей и веснушчатым лицом — погибла!

Найдена мёртвой в лесопарке на окраине Москвы. Убита ножом в сердце! Следствие предполагает, что с целью ограбления, ибо кто-то забрал её сумочку и снял все украшения! Но даже дураку понятно: вещи забрали для прикрытия, ибо простой гопник вряд ли способен нанести столь точный, профессиональный удар. Нет, конечно же, это не ограбление! Марину зарезали по приказу моей копии. За то, что она не поверила самозванцу, заподозрила неладное и точно поняла: он — не я! И тогда он нанял профессионального киллера. Ему-то он и звонил по телефону, после того, как она с ним говорила… Да, сомнений не было: Марина попыталась разобраться, в чём дело. В памяти всплыло, как однажды в её блокноте я увидел нарисованный от руки старинный корабль с подписанными парусами, мачтами и верёвками.

«Зачем тебе это?» — удивился я тогда, а она ответила, что блокноту уже сто лет, и рисунок этот старый, сделан ещё в детстве, когда она начала читать книгу про морские приключения тех времён, и, чтобы понимать отданные матросам команды, тщательно изучила парусное вооружение судна.

«Не выношу, если чего-то не понимаю!» — заявила Марина.

«Неужели эти несколько команд были так важны для текста и сюжета?»

«Да нет, — пожала она плечами, — просто стало интересно… я люблю во всём разобраться!..»

Я пролистал блокнот и поразился, сколько там оказалось рисунков, таблиц и кратких записей обо всём на свете: генах, вирусах, звёздах, дельфинах, строении мозга… — господи, и чего только там не было, даже листочек с основами квантовой механики!..

В общем, да! — любила Марина докопаться до сути, ничего не скажешь… поэтому наверняка и тут стала доискиваться, что происходит, и вот к чему это её привело!

«Самозванец! — сказал я. — Это он убил её!»

«Да, я тоже так думаю», — согласился Павел — он, кстати, и принёс мне эту кошмарную весть о смерти Марины.

Мы с ним сидели на кухне, в снятой для меня квартире.

«Я уничтожу его! Разорву на куски!»

«И что?» — скривился Павел, глядя на меня, как на полоумного.

«Как что?! Он — не должен больше жить, поэтому умрёт, вот что!»

«Толку-то, если завтра на его месте появится очередная копия?»

«И что? — передразнил я Павла. — Какое мне дело до этой копии — ведь не она же убила Марину?»

«Да какая разница — эта копия или другая? Да вспомни же ты, наконец, себя вспомни! — вдруг взъярился мой собеседник. — Ты-то сам разве не убивал, дери тебя все черти вселенной?! — его прямо-таки затрясло от бешенства, так что он с трудом смог договорить: — …про нашу дочь и зятя, сволочь, вспомни!.. что ты сделал!..

Павел вдруг с дикой силой двинул ногой по моей табуретке — она опрокинулась, и я грохнулся на пол. Не дав опомниться, он бросился на меня сверху, схватил за плечи и стал трясти с таким зверством, будто хотел, чтоб у меня голова оторвалась и улетела прочь. — Но я! Я же тебя… — тут он крайне грязно выругался, — не убиваю!!»

От удара об пол, всплеска адреналина и бешеной тряски в голове моей на миг помутилось, а потом! Потом словно плотину прорвало, и воспоминания хлынули бурным потоком, разом сметая все блоки, препоны и затворы, что возникли после пожара и хранили моё сознание в неведении…

Шок. Ужас. Отрицание: нет! это не я!..

«Господи…» — Павел отпустил меня, позволив свернуться клубком, закрываясь руками, словно это могло спасти меня от прошлого. От того, что я уже сделал…

«Что, всё-таки вспомнил про наших детей?» — голос Павла прозвучал так неестественно спокойно, что я отнял руки и посмотрел в его посеревшее лицо.

«Они были ярче других, — прохрипел я севшим голосом. — Они светились… «Лампочки»… ваша дочь и её муж были «лампочками»…»

Они ехали по загородному шоссе, когда случилась авария. Грузовик столкнул их машину с путепровода — она упала с такой высоты, что шансов выжить у сидящих внутри людей практически не было. Виновного в ДТП водителя так и не нашли. Он бросил грузовик и сразу же убежал в лес — так подумали полицейские.

Однако на самом деле, прежде чем скрыться с места преступления, водитель спустился вниз и удостоверился, что люди-«лампочки» мертвы.

И мне известны все подробности, потому что это был я! Я угнал грузовик и столкнул машину с путепровода…

«Вставай!» — он схватил меня за локоть и дёрнул вверх.

Я убил детей Павла! И не только их. Я охотился и за другими «лампочками». Обнаруживал и уничтожал разными способами — такая моя настоящая служба! И работа в ателье не имела ничего общего с тем, что думала про меня Марина и все остальные сотрудники. Нет, обычную одежду я, разумеется, тоже шил — для прикрытия, но это была лишь крохотная макушка огромного айсберга, основная часть которого таилась в глубокой тьме под чёрной ледяной водой, а основное моё «шитьё» происходило после того, как ателье закрывалось.

В моём распоряжении оказывалась масса времени, а точнее — все ночи к ряду, ведь я почти не спал, ибо два-три часа отдыха вполне достаточно моему организму…

Сознание всего этого настигало меня так мощно и неотвратимо, словно лучи фар — кролика, не давая уйти в сторону и заставляя бежать всё быстрее и быстрее, пока не умрёшь от шока и потери сил.

Но я не умер, я же не кролик…

Павел дёрнул меня за локоть вверх, и я поднялся.

«Похоже, ты вспомнил всё», — сказал он, мрачно уставившись прямо в мои зрачки и будто чего-то ожидая.

Интересно — чего? Извинений?.. Так это же глупо!

Ждать извинений можно от человека, а я — не человек.

Я — устранитель.

Запись 6

Стоило мне вспомнить свою жизнь, как шок сменился яростью и всепоглощающим желанием убить Павла — я успел ринуться к столу и схватить нож, прежде чем в голове раздался адский звон и мир погрузился во тьму.

Медленно выплыв из беспамятства, я с трудом навёл резкость и увидел Клавдию со сковородкой в руках. Она смотрела с подозрением, явно готовая, если что не так, снова огреть меня по башке. Рядом стоял Павел и, сдвинув брови, внимательно изучал моё лицо.

«Остаточные явления, — спустя полминуты проронил он. — Вряд ли он ещё раз бросится».

Слова еле доносились сквозь не стихавший в голове гул. Бросится?.. Вспомнив про нож, я непроизвольно дёрнулся, и Клавдия замахнулась.

«Не надо!» — закрываясь руками, промычал я — так жалобно, что её брови удивлённо взлетели вверх, а чугунное оружие, наоборот, опустилось.

«Ты больше не хочешь нас убить?» — поинтересовался Павел странно нейтральным тоном, словно спрашивал, который час.

Я попытался ответить, но слова разлетелись перепуганными воробьями и сформулировать мысль не получилось — пришлось просто помотать головой.

«По-моему, ты слегка перестаралась», — вздохнул Павел.

Клавдия пожала плечами, а я закрыл глаза и свернулся на полу калачиком — со мной творилось что-то жуткое… словами неописуемое, я будто взлетал и падал одновременно, от чего сильно тошнило и продолжало звенеть в голове, пока меня вдруг не захлестнул холодный поток воды, вынуждая сесть, кашляя и отплёвываясь.

«О! — обрадовано сказал Павел, отставляя в сторону пустое ведро. — Видишь? А ты говорила: не поможет!»

«Ты хоть что-нибудь соображаешь, Антон?» — поинтересовалась его жена.

Я только молча таращился на неё, смаргивая текущую в глаза воду.

Отложив наконец свою ужасную сковородку, Клавдия вытащила откуда-то фотокарточку размером с половину книжной страницы и сунула мне её прямо под нос: «Узнаёшь?»

Конечно, я узнал: это была Марина — с таким пронзительно живым взглядом, словно душа её, уйдя из тела, теперь смотрела в наш мир через снимок.

Я протянул руку: «Можно?»

Клавдия отдала фото, и я осторожно принялся его поворачивать, то придвигая, то отодвигая подальше — эффект живого взгляда сохранялся при любом положении. Как странно! Я и раньше выдел много фотографий умерших, но никогда такого не замечал — да и как мог заметить, если мне доподлинно известно, что на самом деле происходит с душами людей, когда они уходят из тела? Ведь я же устранитель!.. Был… Был устранителем, ибо я чувствовал, вот прямо сейчас, остро чувствовал, глядя на это нежное веснушчатое лицо с сиявшими глазами, что я больше никогда не стану делать то, что делал раньше. Я изменился!

«Марина», — прошептал я, вдруг отчётливо понимая, что готов отказаться от своего предназначения устранителя только лишь для того, чтобы, несмотря на все свои знания об устройстве Вселенной, видеть такой вот живой взгляд Марины и верить, будто сейчас душа её смотрит на меня прямо через это глупое, напечатанное на обычном принтере фото!

Не знаю, сколько бы я ещё мог сидеть и таращиться на снимок, если бы Павел не тронул меня за плечо.

«О чём ты думаешь?» — настороженно спросил он.

Я оторвался от созерцания и перевёл на него взгляд: «Кто я?»

«Да ты что, бес тебя раздери, опять всё забыл, что ли?!» — разъярилась Клавдия, однако, помимо злости, в голосе явственно слышался ужас от того, что причиной новой амнезии мог стать её удар сковородкой.

«О чёрт!» — нахмурился Павел, всматриваясь в моё лицо.

Их страх доставил мне удовольствие, и я специально затянул с ответом, наслаждаясь растерянностью обоих.

«Что будем делать?» — напряжённо спросила Клавдия.

«Успокойтесь! — смилостивился я. — Меня зовут Антон, и я помню, кем был и что делал. Однако это было раньше, а теперь я уже не могу быть тем устранителем… Всё изменилось, и я больше не знаю, кто я».

Запись 7

На мой вопрос «Кто я?» Павел ответил: «Ты — человек!».

Тогда я не согласился, но теперь, подумав, решил всё-таки придерживаться этой версии, хотя вспомнил всё и прекрасно знаю своё происхождение. Однако Клавдия убедила меня: то, что я никогда не рождался и у меня нет родителей, в данном случае роли не играет.

«Знал бы ты, какие жуткие нелюди вырастают порой из самых обычных младенцев!» — сказала она.

«Да, продукт не есть то же самое, что производитель», — философски заметил Павел.

Я попросил пояснить, и он сказал: «Ну, вот взять, например, такой продукт, как интеллект. Он может быть человеческим, а может — компьютерным, и тогда его называют искусственным. Однако если этот интеллект способен мыслить не хуже человеческого, то в чём разница? В том, что произведён он электроникой, а не органикой? И что? Это ведь отличие производителя, а вовсе не того, что произведено! Сам продукт-то тут при чём? Интеллект он есть интеллект, разве не так?»

«Так, — кивнул я и принял аргумент Павла как опору для самоопределения, а потом уточнил у Клавдии: — А кто такие «нелюди»?»

«Это те, кто творит зло нечеловеческое, — туманно ответила она и, увидев моё замешательство, добавила: — Одного ты знаешь — он Марину убил».

«Самозванец!» — воскликнул я, и сразу же все пояснения обрели окончательную ясность.

«Не он один, таких много», — последовал ответ Павла.

«И уничтожить одного, да даже десять, — недостаточно!» — поддержала его жена.

«Значит, уничтожить надо не только продукты, но и их производителей», — понял я и вдруг ощутил нечто новое: оно было как волна и захлестнуло всё моё существо, пропитав сознанием правоты и желанием действовать.

Нет, я, конечно, и раньше испытывал такое желание, только возникало оно не изнутри, а потому что мне приказывали. Я должен был что-то сделать, и делал, однако, если приказ вдруг отменяли, отступал без всяких мыслей и переключался на другую задачу. А сейчас! О, сейчас всё стало по-другому: потребность действовать определённым образом была моей собственной, и никакие сторонние силы не могли заставить меня от неё отказаться.

Я больше не собирался выполнять чужие приказы, теперь я сам знал, что нужно делать: те, кто убил Марину, поплатятся за это! А ещё за то, что смели запускать в этот мир таких, как я. И командовать ими, как зашоренными лошадьми, ничего не объясняя и не спрашивая согласия, используя как тупое орудие в своих, абсолютно чуждых человеку, целях.

Ну уж нет, хватит! — теперь всё изменилось, я — изменился, и со мной этот номер не пройдёт! Отныне я сам принимаю решения, готов за них биться и даже умереть, если придётся!..

Вот с тех пор я — на стороне людей и всеми силами помогаю Павлу с Клавдией, ведь я и сам — человек, пусть и не рождённый естественным путём, что с того, если всё остальное во мне вполне человеческое?

Глава 9. Вживлённое перо

Следующим утром Вера пришла в отделение Василькова, где, пересмотрев фото пропавших девочек, опознала ту самую, что видела сквозь «чёрную дыру» в светаке похитителя. Оказалось, за неё требовали выкуп, но дело это вели в другом районе, и местные оперативники ничего о нём не знали. Они позвонили Ивану Игнатьевичу, и он договорился, что Вера подъедет в это другое отделение, чтобы рассказать там всё, что ей известно. Следователь по делу девочки не жаждал, конечно, этой встречи, но с Васильковым был давно и хорошо знаком, так что, из уважения к Ивану Игнатьевичу, согласился.

Вера долго тряслась на общественном транспорте, потом ещё топала пешком, пока наконец не разыскала нужную улицу. В отделении ей были, мягко говоря, не рады, поэтому почти всю информацию Вера самостоятельно считала прямо со светака следователя, решив, что, потратив столько сил и времени, имеет на это право. Опыт последних дней не прошёл даром — находить и фильтровать нужные воспоминания стало проще, считывать тоже получалось значительно быстрее. В общем, прогресс был на лицо, Вера уже не падала в обморок, как в самый первый раз, и почти не чувствовала дурноты. Всё шло к тому, что скоро она возьмёт свои новые способности под полный контроль и сможет пользоваться ими так же, как зрением или слухом, то есть ни мало об этом не задумываясь.

Из воспоминаний следователя выяснилось, что отец пропавшей девочки принялся собирать деньги, чтобы отдать похитителю, однако мать не верила, что он сможет найти такую большую сумму и, ничего ему не сказав, пошла в полицию. Была подготовлена операция по освобождению ребёнка, однако похититель больше не позвонил, и найти его по горячим следам не удалось. Отец девочки обвинил в этом её мать, кричал, что теперь их ребёнок мёртв, а всё из-за того, что она обратилась в органы правопорядка. В приступе ярости он так дико скандалил и бил жену, что соседи вызвали полицию. Женщину увезли в больницу, а мужа привлекли к уголовной ответственности за нанесение тяжких телесных повреждений. Заподозрив, что муж — совсем не тот человек, которого она столько лет знала, и именно он виноват в похищении дочери, жена, выйдя из больницы, начала собственное расследование. Обнаружив, что муж был связан с криминалом, она передала всё, что смогла разузнать, в полицию и там уж раскрутили это дело по полной. Оказалось, отец девочки воровал и мошенничал, а полученные за это деньги от жены скрывал, вот она и не верила, что он может найти названную похитителем сумму. Бедная женщина в итоге повесилась, а мужа её посадили в тюрьму. Ребёнка больше никто не искал.

Потрясённая этой жуткой историей Вера долго и детально описывала мужика из электрички, просматривала фотографии фигурантов дела, возбуждённого против отца девочки, ещё каких-то криминальных элементов, но так никого не узнала, только фоторобот похитителя и убийцы составила. Поняв, что лучше поменьше болтать о своих возможностях, на вопрос, откуда ей известно, как выглядит похититель, Вера отделалась общей фразой, что она — экстрасенс и часто помогает полиции в поиске пропавших людей. Сотрудники незнакомого отделения полиции посмотрели на неё странными взглядами, но фоторобот забрали, видно, под нажимом Ивана Игнатьевича, настаивавшего, что этой девушке можно верить.

В любом случае, больше — для маленькой мёртвой бедняжки — Вера сделать ничего не могла, и так полдня на это дело потратила, да и голова, после всех разговоров, считываний и перемещений из одного отделения в другое, была уже как котёл.

Перекусив на ходу первым попавшимся фаст-фудом, Вера поспешила в клинику.

* * *

— Прости, ба, я опоздала! — едва платье оказалось на бабушке, проговорила внучка. — Очень долго в полиции проболталась, да ещё и на другом конце города.

— В полиции? — на лице Клавдии отразилось беспокойство. — Что ты там делала, в полиции?!

Вера вкратце рассказала про похищенную и убитую девочку.

— Господи, Вера, ты что, с ума сошла?! — вдруг зашипела бабушка, едва только она закончила говорить.

— П-п-почему? — заикаясь от такого внезапного и резкого наскока, пролепетала Вера, щёки и уши её вспыхнули.

— Ездишь по всей Москве, способностями своими кичишься! Совсем мозгов нет?! Я же тебя предупреждала, как это опасно, про устранителей объяснила, а ты бегаешь по городу, ёлкой новогодней светишься — вот она я, «лампочка», ярче которой на свете ещё не было! Проклятье!

— Но… я же… — растерялась Вера. — Я только помочь…

— Себе сперва помоги, глупая! — голос Клавдии немного смягчился. — Сюда шла, слежки за собой не заметила?

Вера помотала головой, до боли закусив губу — очень уж обидным и неожиданным было это бабушкино нападение.

— Ты и не смотрела! — уверенно заключила Клавдия, сверля внучку взглядом. — Даже не думала об этом, и у Антона до сих пор не была! Я же тебе сказала: беги быстрей к Антону, а ты?

— Я… не успела.

— Не успела! Господи, детка, ну это же первое, что ты должна была сделать! Ну, как же ты не понимаешь?!

— Ах, не понимаю?! — кровь бросилась Вере в лицо: ну, сколько уже можно орать и отчитывать её, будто нашкодившую пятилетку?! — А почему? Почему не понимаю, ты не знаешь? А? Бабушка! Ты вообще где была всё это время, забыла? А дед? Кто-нибудь что-нибудь мне вообще хоть когда-нибудь объяснял? — Она вскочила и нависла над Клавдией, сдвинув брови и уперев руки в боки. — А если бы мне тот сон не приснился? Если б я не поехала на дачу и не полезла в ваш дурацкий гардероб, чтобы найти эту чёртову коробку с платьем?! Я тогда бы только тупо таращилась на светаки и совсем ни о чём, ни о какой этой твоей ужасной опасности не подозревала! Укокошили бы меня эти твои устранители, а я так и не поняла даже, что, блин, вообще происходит! Ты об этом не думала, ба? А? Ну, скажи! Не думала?!

— Тише! — Клавдия рванула её за руку, усаживая на скамеечку. — Не вопи ты так, а то набегут сейчас санитары, проблем не оберёшься.

— Чёрт, — осознав свою ошибку, прошептала Вера, оглядываясь по сторонам: к счастью, пока всё вроде было спокойно. — Извини… но ты тоже! — набросилась на меня, как… — хотелось сказать «собака», но она сдержалась, — …не знаю кто!

— Ладно, не будем ссориться, — примирительно сказала Клавдия. — Всё получилось, как получилось, и обсуждать это сейчас нет ни смысла, ни времени. Я понимаю, как трудно тебе пришлось, маленькая. И я совсем не хотела тебя обидеть. Просто я очень за тебя беспокоюсь, ведь я же люблю тебя, Верочка! Наша семья и так многих потеряла… — голос её дрогнул.

— Ой, бабулечка, ну, пожалуйста, не плачь! — Вера обняла худенькие старческие плечи, поцеловала Клавдию в щёку. — Я прямо завтра же с утра пойду к Антону, обещаю! Терапевтические записи я уже нашла и прочитала.

— Очень хорошо, молодец. Теперь ты знаешь, что Антон — «крот» в лысорском стане и наш друг. Он уничтожил присланного на замену ему устранителя и занял его место.

— Да. Я так и поняла, что он перевоспитался.

— Он не просто так перевоспитался. Да, пожар, конечно, пришёлся нам на руку, мы ведь в тот момент как раз следили за ним, выжидая удобного случая, у Пашки даже ружьё охотничье с собой было, под плащом прятал. Я ему: совсем ты, старый, спятил, как в городе стрелять, услышат же?! увидят, арестуют! А он: мало ли что! — короче, готов был даже в тюрьму сесть, вот как хотел поквитаться, и тут вдруг — такое! Взорвалось что-то и полыхнуло так неожиданно, огонь — прямо под квартирой Антона, быстро наверх распространился, дымом густым всё заволокло, ничего не видать! Пожарные приехали, тушить принялись, людей выводить, но нашего среди них не было. Мы заметались, что делать не знаем. Пропустили, может? Или сгорел? Паша его всё равно кокнуть собирался, так, если сдох, думаем, туда ему и дорога — он был совершенно убеждён в его причастности к смерти Светы с Димкой, а вот я была не совсем уверена, хотя косвенных доказательств удалось нарыть предостаточно…

И вот уже когда все «скорые» отчалили, мы вокруг дома стали обходить, и вдруг глядим… — ползёт! Он, точно, ибо ни один нормальный человек подальше от помощи не будет стремиться! Вдоль стены соседнего дома, за небольшой зёлёной зоной, по отмостке шурует, за деревьями от любопытных глаз хоронится. Сумел как-то из горящего дома незаметно от всех выбраться — из окна какого-то, улучив момент, когда никто не видит, выпрыгнул или ещё как-то — бог знает, он это потом так и не вспомнил.

Подбежали мы с Пашкой поближе, а он ползёт быстро, скрыться от пожарных и медиков, видно, торопится: нельзя ему под прицельное наблюдение-то попадать: ну, как заметят странности, да и раскроют природу его нечеловеческую. Не вздумай стрелять, Пашке говорю, зря внимание привлечёшь, он и так подыхает. Схватили мы его за руки и за ноги — одна точно сломана, а он, представляешь, дёргаться и брыкаться стал, но не долго — ослаб уже, к тому времени, здорово, почти всё тело у него обгорело, в некоторых местах прям до углей! И тут он глаза вдруг открыл и губами шевелит. Я прислушалась: цифры какие-то называет. Несколько раз повторил, и я успела их быстренько в телефон записать.

— Везёт тебе, ба, — грустно прокомментировала Вера. — А я вот теперь совсем не могу смартфоном пользоваться — слепит и глаза режет, жуть!

— Правда? Ох, маленькая! Это всё от того, что способности у тебя выше моих, наверное, на целый порядок. Я мобильником всё время пользовалась, ничего, дед тоже, хотя, если долго в экран смотрел, то у него глаза начинали сильно слезиться… А очки? Ты очки тёмные пробовала?

— Не помогают, — вздохнула Вера. — Ну да фиг с ним, бабуль, зря я тебя перебила, прости! Что там дальше-то было? Время не ждёт!

— Да, — кивнула Клавдия и, погладив внучку по руке, продолжила: — Дальше… что дальше?.. Когда я Пашке стрелять запретила, он хотел Антона кирпичом по голове раз десять звездануть и тут прямо бросить, но я не дала. В каршеринг, говорю, обратись, увезём его отсюда подальше, а там разберёмся! Что это за цифры, надо же понять, да и вообще… если есть шанс выяснить, что к чему, как и откуда он такой, без светака, взялся, глупо же этим не воспользоваться! Пульс прощупали: есть. Живой, но в бессознательном, искорёженном состоянии, вреда нам — по крайней мере, в ближайшее время — причинить вряд ли сможет. Свяжем его, придёт в себя — допросим с пристрастием! Когда ещё нам такое удастся? В общем, Пашка с моими доводами согласился и пошёл за машиной, а я стала крутить названные Антоном цифры так и эдак, в интернете рыться, пытаясь сообразить, что с ними делать, и довольно скоро дошло до меня: чёрт возьми, да ведь это же географические координаты!

Ну, и когда Паша на прокатной машине подъехал, я сразу ему о своём прозрении и сказала. Координаты указывали на какую-то точку в лесу. И тогда я предложила срочно на это место рвануть, чтобы, пока наш погорелец совсем не окочурился, попытаться выяснить, что там находится. Не зря же он их назвал — значит, важное там что-то, и, в случае чего, прямо там, на месте, заставим его очнуться и всё объяснить. А если там нас ждут враги, то у нас ведь ружьё есть, в лесу-то стрелять куда как безопаснее, чем в городе! А ещё лучше используем Антона как заложника или прикрытие — типа, мы с ним заодно, — короче, на месте сориентируемся. Паша не сильно этой идее обрадовался, но я его убедила. Всё равно, говорю, надо куда-то подальше ехать, не домой же его, на глазах у изумлённой публики, тащить?! Побурчал Пашка, побурчал, да и согласился. Погрузили мы Антона в машину и погнали на место. Доехали до куда вышло на машине, а потом пришлось его так, руками, волоком, через лес тащить.

Несколько лет назад (2015 — 2016 годы)

Чем больше Виктор думал о Митиной душе, тем острее понимал, что изменился. Ещё «вчера», избежав круга самоубийц, он был так благодарен за это своим новым хозяевам, что расслабился, пытаясь просто получать удовольствие от пребывания в форме лысорского пера, а «сегодня» этот тупой балдёж навсегда закончился. Не то чтобы Виктор этого сильно хотел, но смотреть на деятельность лысорей так, как раньше, он уже не мог. Любая гадость, если она убирает твои мучения и дарит сносное существование, кажется приемлемой, пока не коснётся чего-то настолько глубоко личного, что твой выбор меньшего зла из двух мгновенно переворачивается с ног на голову.

«Неужели так происходит с каждым? — окончательно убедившись в совпадении души своего сына с той, что была у другого мальчика, думал Виктор. — И все мы — не новые люди, а одни и те же души, вынужденные возвращаться, чтобы снова и снова нарабатывать тот же опыт?!»

Чтобы это проверить, надо было посмотреть, как обстоит дело у других, не знакомых ему, людей. Сделать это оказалось крайне затруднительно: разрыв между старым и новым воплощением человека мог составлять десятки лет, а у некоторых даже — столетия, однако положение Виктора позволяло соединиться с любой частью лысорей, причём — в связи с ничтожностью проявляемой одним «пером» активности — совершенно не тревожа хозяев.

Стал бы человек — даже если б мог — отслеживать ток крови в каждом мельчайшем капилляре собственного тела? Или бояться, что какой-нибудь волос на голове вдруг взбунтуется?

Вот так же и лысори воспринимали Виктора — как полностью подчинённую частичку себя. Они не могли поглотить его сознание, уже отравленное адским кругом самоубийц, — это вызвало бы у них жестокое «несварение», но и заморачиваться на этот счёт не собирались. Поняв, что навсегда потерял возможность душой вернуться к Богу, Виктор был сломлен, раздавлен и яростно ненавидел весь человеческий мир, а превращение в перо должно было окончательно деформировать его личность, поэтому монстру и в головы не могло прийти, что бывший человек сумеет сохранить свободу воли и вдруг начнёт действовать совершенно самостоятельно.

Ослеплённые собственным могуществом и занятые делами, куда как более глобальными и важными, чем контроль за искусственно высаженным, микроскопическим, по их меркам, «пером», лысори не обращали на него никакого внимания. А «перо» тем временем стало распускать массу корешков — тонюсеньких, но вездесущих, проникавших всё дальше и глубже, во всех направлениях, без какой-либо объективной, жизненной на то необходимости, но это тоже осталось незамеченным. Тем более что процесс проходил медленно и мучительно — Виктору катастрофически не хватало сил, знаний и опыта, — однако мотивация поистине творит чудеса, и в итоге, «перо» с поставленной самому себе задачей справилось. Подозрения оправдались, и вывод, к которому пришёл Виктор, глубоко потряс всё его существо до самого основания.

Пожирая людские чувства, переживания, воззрения, постижения, инсайты и массу всего прочего, что составляло наработанный за целую жизнь световой багаж души, лысори не просто её «обескровливали», нет, они совершали гораздо худшее преступление!

Потеряв свой внутренний мир, бессмертная душа являлась к Богу в том же виде, что был у неё, когда она только покидала своего Отца. Понять, как, где и что происходит во время их встречи, Виктору было не дано, но, после того, что он увидел, обнаружив и изучив реинкарнации многих людей, стало ясно: человеческие души раз за разом являются на Землю, чтобы без конца отрабатывать одно и то же. Лысори обрекали их на вечную стагнацию и отсутствие эволюции, когда целые жизни проживались напрасно, не обеспечивая людям никакого духовного роста. Всё человечество застряло на месте, не имея возможности перейти на следующую ступень развития.

И так будет продолжаться, пока живы эти чёрные многоклювые твари. А живы они будут, похоже, вечно — осознал Виктор. И если раньше хотя бы «лампочки» имели шанс не попасть в этот бессмысленный круговорот, то скоро не станет и их! А причиной тому был не кто иной, как он — бывший человек, неудавшийся самоубийца, которого, сделав своим «пером», поглотила настоящая тьма.

Кусок чумного мяса, брошенный в колодец, откуда пили те, с кем он много лет бок о бок постигал тайные знания и готовился выполнить главную задачу «лампочки».

Это было, словно удар молнии, ярко высветивший всю грязь и неприглядность собственного существования после смерти сына. Митя! — любовь к нему была так сильна и неуничтожима, что никакой адский круг, никакие лысори ничего не могли с ней поделать. И даже здесь, в сумрачном логове монстров, когда чистая детская душа дотянулась до разбитого и, казалось, окончательно смирившегося со своей судьбой Виктора, живая любовь к сыну оказалась способной не просто заставить отца очнуться, но и вообще полностью перевернуть взгляд на своё пребывание «пером», придав ему совершенно новый смысл.

Виктор принялся искать пути, которые могли бы хоть как-то помочь бывшим соратникам да и вообще всем людям, а заодно снова сделать сносным и собственное существование тоже.

Он стал внимательно изучать последствия того, что сделал, действие расставленных маячков, связь монстра с устранителями и способ их выращивания, начало которому положила его, Виктора, могила на Земле — в общем, всю ту лысорскую кухню, к созданию которой так безрассудно оказался причастен.

«Корешки» пера продолжали расти и ветвиться, потихонечку проползая везде, обзаводясь полезными связями, нащупывая варианты противодействия, пока ещё слабого и незаметного, но с большим заделом на будущее.

Он работал. Долго, много и методично, до полного одурения, до отключения перегруженного огромными объёмами информации сознания — это помогало отвлечься от мыслей о масштабе своего предательства и одновременно внушало надежду на лучшее…

И вот однажды его неистовое упорство принесло наконец плоды. Виктору улыбнулась удача! Мерзкое чувство от того, что его, напичканное иномирными артефактами, тело стало питательной средой для создания первого устранителя, сменилось радостью, что, оказывается, теперь он может использовать это в собственных целях.

Надежда, что кусок брошенного в колодец чумного мяса может превратиться в исцеляющую сыворотку, наполнил Виктора таким энтузиазмом, что он снова, без передышки, очертя голову ринулся в работу. Главным теперь было успеть! Успеть до того, как закончится разработка оружия, которое заставит «лампочек» забыть, кто они. Как только это случится, приостановленные на время убийства снова возобновятся, и тогда уже ни одна «лампочка» не сможет проскочить мимо лысорей, сохранив своё сознание. Поэтому действовать надо было срочно, прямо сейчас.

Личная связь Виктора с собственной могилой на Земле позволила ему сначала выйти на первого — выращенного непосредственно из его тела — устранителя, а затем и на другие, сделанные уже этим устранителем питательные бассейны, откуда позже вылупились все остальные агенты лысорей. Так, по цепочке, Виктор постепенно добрался до них до всех и отслеживал их деятельность, когда они приходили к питательным бассейнам за указаниями, обновлениями и расходными материалами. Всё пытался придумать, как, не привлекая внимания хозяев, внедрить хотя бы одному из устранителей указание рассказать какой-нибудь «лампочке» о подготовке лысорями спецоружия да и вообще о том, что происходит. Крайне трудновыполнимая задача! Не только по части внедрения в сложнейшую программу лысорей, да ещё так, чтобы они ничего не заметили, но ещё из-за осторожности самих «лампочек», которую они теперь, наверняка, соблюдают после столкновения с убийцами. Лично он бы, в таких обстоятельствах, на пушечный выстрел не подпустил бы к себе устранителя…

Вот если бы кто-то из «лампочек» пришёл к бассейну и согласился наладить связь — о, как это было бы здорово! — порой мечтал Виктор во время кратких перерывов на отдых. Он даже молился об этом Богу, хоть и понимал, что сейчас из всех людей мира именно у него — самые ничтожные шансы быть Им услышанным. Да и вообще, если Бог допускает бесчинства лысорей… — дальше он мысль свою не пускал, заставляя лучше вдумываться в пусть и расхожую, но верную в его случае фразу: «Пути господни неисповедимы».

И вскоре, совершенно неожиданно, Виктор и правда, на собственном опыте, убедился в истинности этого посыла. К одному из бассейнов вдруг пришли люди!

Мужчина с ружьём на плече и женщина! Причём пришли они не одни, а вместе с устранителем, которого несли через лес на руках. Это было столь невероятно, немыслимо и неправдоподобно, что бывший человек не поверил и даже подумал, что просто сошёл с ума от постоянного напряжения.

Подключившись к сенсорам следящей программы бассейна, Виктор приноровился чётко видеть и слышать всё, что делается в радиусе метров двадцати от края земляной ямы, дальше картинка размывалась, и можно было только опосредовано, по «показаниям» лысорских «приборов» понять, что там происходит. Вот он и решил, что неправильно трактует информацию, пока люди не подошли ближе и не положили устранителя на край бассейна. Агент лысорей был повреждён, похоже, обгорел, местами сильно, до чёрных углей, кое-где даже виднелся скелет. Интересно, насколько пострадал его мозг? — задавался вопросом Виктор, наблюдая, как мужчина, сняв ружьё с плеча, с тревогой вглядывается в окружавший лес, будто ожидал нападения.

— Зря мы вот так открыто его сюда притащили! — сказал он. — Надо было сначала проскользнуть потихоньку… посмотреть…

— Брось! Всё это слишком долго! — возразила женщина.

Она склонилась над устранителем и долго его трясла, пытаясь привести в чувство, но так и не смогла.

— Чёрт, столько сил потратили! — пожаловался мужчина. — Ведь говорил же: давай его просто пристрелим!

— Нет! Надо сперва разобраться!

— Да как?! Как, чёрт побери, можно ещё с ним разобраться, с убийцей, Клава?! Тут нет никого и ничего, в сознание эта тварь не приходит, осталось тебе только поцеловать его, может, тогда принц горелый очнётся?!

— Хватит орать, Паша! Мы уже пришли сюда, ты согласился, вот и давай лучше подумаем, что дальше делать! Проверь ещё раз координаты — где, конкретно, указанная им точка? Что, прямо вот в этой яме? — показала на бассейн женщина.

Пока они спорили, Виктор, поняв наконец и поверив, что дождался — а может, Бог дал?! — настоящей удачи, был охвачен единственным стремлением: подать людям знак, что у них есть союзник, и выйти с ними на связь! Вот тут-то и пригодились те пустые, как он раньше думал, мечты, в которых он не раз проигрывал ситуацию, когда «лампочки» сами приходили к бассейну. «Ах, я бы тогда сделал то, предпринял бы сё… Жаль, что всё это никогда не сбудется…»

А оно вдруг взяло и сбылось!!! И теперь Виктор жалел, что не продумал всё тщательней и приходится быстрей-скорей лепить из подручных материалов устройство сопряжения, в надежде, что как-нибудь, да получится.

— Да! — убрав оружие и достав телефон, подтвердил Паша. — Прямо вот в этой самой яме.

Из земли выдвинулось нечто, похожее на провод с USB-разъёмом, заставив мужчину попятиться и снова сдёрнуть ружьё с плеча:

— Что ещё за чертовщина?

— Ну вот! — торжествовала Клава. — А ты говоришь: ничего нет! Вот же… — она осторожно приблизилась к «проводу».

— Что?!

— Не знаю… может, к нему можно подсоединить телефон? Ведь был же у него телефон? — показала она на всё так же лежавшего без движения устранителя.

— У всех есть телефоны, только ведь его-то, наверное, сгорел!

— А ты по карманам у него посмотри!

— Какие карманы, издеваешься? — возмутился Паша, продолжая целиться в провод. — У него вся одежда оплавилась и с кожей спеклась, местами вообще — угли!

— Но не зря же он нам назвал эти координаты! Возможно, что-то в этой яме реагирует на его присутствие.

— И что ты предлагаешь, Клава? В жопу ему эту хрень воткнуть?!

— Ну, кстати, — почесав нос, заявила Клава, никак не реагируя на грубость спутника. — А может, у него и правда, в теле какой-нибудь разъём есть?.. Кто знает, что там у него внедрено… и вообще внутри делается?

— На вид обычная плоть, — пожал плечами мужчина.

— Но на самом-то деле она не обычная! Ты же сам орал, что людей без светотени не бывает! Да человек и не выжил бы с такими жуткими обгорелостями! — женщина подошла к устранителю, склонилась над ним, прикоснулась к шее, потом к губам, слегка потрясла, побила по щекам, и, выпрямившись, сказала: — Он ещё жив! Но в сознание, наверное, не придёт.

— Так давай его просто добьём, на хрен, да и всё!

— Слушай, Паш, ну уймись уже, а? Стоило, ё-моё, тащить его сюда, чтобы слушать, как ты тупым попугаем повторяешь одно и то же!

«Господи, да когда ж вы догадаетесь, что надо сделать?! — переживал Виктор. — Сколько можно спорить?! Я уже и контакт доработать успел, пока вы препирались! давайте, давайте же ребята, действуйте!» В отчаянии он даже подвигал проводом.

— О, смотри, шевелится! — воскликнула Клава.

— Где? — не понял Паша, разглядывая устранителя.

— Да не он! Фигня! Фигня в яме шевелится! — женщина показала пальцем. — Как будто подключиться требует! Давай попробуем? — она достала из кармана свой телефон.

«Молодец, соображаешь!» — обрадовался Виктор.

— Да ты с ума, что ль, сошла? — нахмурился Паша. — Какая-то хрень неизвестная, а она свой телефон совать собралась! Ты ещё палец сунь!

— Думаешь, это так опасно? — Клава отступила.

«Проклятье! Что же делать?!» — Виктор в панике заметался, не зная, что предпринять, потом стал спешно вылеплять на одном из энергетических выводов бассейна простенькое устройство.

— Конечно, опасно! — уверенно кивнул Паша. — Зачем рисковать?.. Давай лучше пальнём в эту шевелящуюся фигню, потом в горелого козла, а позже я добуду взрывчатку, мы вернёмся, бросим его в яму и подорвём всю эту хрень к чёртовой матери, чтоб уже никогда и никому навредить не могло!

«О нет! Господи, нет! Только не это!» — взмолился Виктор.

— Ты считаешь, так будет лучше? — с сомнением протянула женщина.

— Ну, а чего не лучше-то, Клав? Сама же сказала — эта штука, скорее всего, предназначена для его, — он махнул в сторону устранителя, — обработки и, возможно, связи с кем-то… куратором там… координатором, или другими такими же — бог знает? Факт тот, что он — убийца, а значит, и все кто за ним стоит, тоже опасны и враждебны, понимаешь? Мы обнаружили их устройство, так давай уничтожим его, да и дело с концом!

«Нет! нет, не вздумайте! — ужаснулся такой перспективе Виктор. — Вы мне так нужны! Сейчас…»

— Огонёк! — Клава удивлённо подняла брови. — Там огонёк!.. Мигает!

— Да и фиг с ним! Мало ли чего он там… что-о-о?!

— Вот! — торжествующе возопила женщина. — Ты видишь?!

— Три коротких, три длинных, три коротких! — мрачно подтвердил её спутник.

— А я говорила, я тебе говорила! — она приплясывала от нетерпения.

— Это может быть ловушка! — не сдавался Паша.

— Ну и отойди тогда подальше вместе со своим ружьём! — решительно заявила Клава, поднося телефон к разъёму. — А лично я готова рискнуть! Я просто не могу игнорировать SOS!

* * *

— Так вот мы с этим бывшим Виктором, а теперь — лысорским «пером», и познакомились, — сказала Клава. — На экране телефона появился текст, где он кратко рассказал свою историю и заявил, что хочет помочь, что стал «пером» ещё в десятом году, и за это время научился добираться до любой информации лысорей. Что наш обгорелый тип — устранитель, убивавший «лампочек». Что здесь, в таких вот бассейнах-ямах осуществляется изготовление и ремонт устранителей, сюда же они приходят для связи с лысорями. Здесь, в этом бассейне, сварился только один — Антон Шигорин, и он повинен в смерти нескольких «лампочек». Виктор перечислил каких, и мы услышали имена Светы и Димки, твоих родителей. Он в подробностях поведал, как и когда были совершены убийства — про Свету и Димку с тем, что знали мы, всё точно совпало, да плюс — Виктор пролил свет на неизвестные нам детали, так что картина стала понятной и полной.

Потом он сказал, что сейчас в устранениях «лампочек» перерыв, но вовсе не потому, что мы нашли способ маскировки, а из-за того, что лысори разрабатывают новое оружие, которое заставит таких, как мы умирать, забывая, кто они есть.

— А мама с папой? — взволновалась Вера. — Они сознание сохранили?

— Да, — кивнула Клава. — Как и все, кто был убит в первую волну, с две тысячи тринадцатого, когда был разработан и внедрён первый устранитель, и по пятнадцатый год примерно. Потом лысорей достало, что «лампочки» к ним не попадают, они попытались узреть, куда уходят их сознания, но не сумели, и посчитали это опасным. Сейчас они разрабатывают новое оружие, которое позволит исправить эту ситуацию. Как только оно будет готово, убийства «лампочек» возобновятся.

Мы, конечно, этому Виктору не то чтобы сразу поверили, но с другой стороны, зачем бы врагам вываливать нам столько информации, секреты открывать и объяснять про устранителей? Допустим даже, всё точно рассказав про твоих родителей, про оружие он выдумал, и чего? Что это ему даёт? Какого чёрта вообще было с нами разговаривать? Если уж он умеет трансформировать материю так, чтобы сделать провод с USB-разъёмом, то наверняка мог придумать, как прихлопнуть нас здесь: взять, к примеру, и током меня долбануть, когда я телефон подключала, Паша кинулся бы на помощь и тоже попал под удар… ну, или ещё как-то… Но разводить беседы, целые страницы печатать!..

В общем, когда Виктор-перо сказал, что может попытаться сделать из нашего устранителя «крота», который станет помогать нам, а не лысорям, мы этим предложением заинтересовались. Стали обсуждать, а наш невидимый друг тем временем напечатал: «Решайтесь быстрее, устранитель вот-вот помрёт!» Ну, мы и решились: столкнули Антона в яму и отошли. Телефон мой тоже в яме остался, но с него по Bluetooth всё на Пашин мобильник передавалось. Я читала, что пишет Виктор, а Паша с ямы глаз не спускал, держа Антона под постоянным прицелом, — мало ли что!

«Чёрт, всё оказалось не так просто! — спустя минут пять написал наш новый друг. — Лысорской «кибернетике» проще и быстрее сделать нового устранителя, чем исправлять старого. Поэтому мне надо срочно сымитировать поломку этого бассейна, чтобы они не запустили изготовление прямо здесь и сейчас! Я вынужден на время отключиться от нашей беседы. Ждите!»

Прождали мы, наверное, минут двадцать, теряясь в догадках, чем всё закончится, за это время Антон несколько раз дёргался, заставляя Пашу замирать с ружьём наизготовку. Потом, когда я заметила, что чернота на щеке нашего погорельца треснула и, отвалившись чешуйкой, обнажила новую, розовую кожу, Виктор снова вступил в контакт.

«Всё, я сымитировал поломку, и искусственный интеллект, созданный лысорями для управления техникой, начал изготовление замены этому устранителю в другом ближайшем бассейне. Так что через три дня оттуда выйдет Антон Шигорин номер два».

«И что?! — в ярости взревел Паша. — Оттуда выйдет такая же живая здоровая сволочь и заменит этого жареного козла, будто ничего и не было?»

«Да. Причём параллельно лысорский искин попытается отремонтировать и этот бассейн, а я буду ему всё время мешать, но осторожно, чтобы не вызвать подозрений».

«Ну, и на хрена? Для чего ты всё это устроил?!» — продолжал беситься Пашка.

Я, надо сказать, была с ним согласна:

«Если лысори выпустят нового Антона, то зачем переводить этот процесс в другой бассейн? Пусть бы сварился здесь, а ты б его перепрограммировал!»

«Ты, Клава, слишком хорошего мнения о моих способностях и возможностях! — ответил Виктор. — Я не могу перепрограммировать устранителя, да и программирование — не подходящий термин, он ведь не робот! Он — человек, хоть и искусственный. У него есть мировоззрение, свобода воли, чтобы принимать решения и тайную деятельность организовывать, и вообще всё, что необходимо, чтобы нормально жить в обществе людей! Нельзя вот так просто взять и перепрограммировать человека! Я собираюсь лишь сохранить повреждения спёкшихся контуров в его мозгу, чтобы восстанавливалось только физическое тело».

«Подожди, я не понимаю: на хрена нам тело, без исправления спёкшихся контуров? — возмутился Пашка. — «Крот» без мозгов?!»

«Да не без мозгов, о господи! Мозг — это тоже тело! Спёкшиеся контуры относятся к психике, а не к физической основе! По виду обгорелостей было совершенно понятно, что огонь сильно повредил его мозг, а это наверняка уничтожило навязанные лысорями психоустановки. Если восстановить мозг без их возобновления, то Антон станет обычным человеком, и его можно будет перевербовать».

«Перевербовать?! — возопила я. — Ты… чёрт! Ты издеваешься?»

«Нет».

Слова кончились, ибо это был настоящий шок. Пашка просто застыл, пытаясь осмыслить сказанное и понять, как мы, два взрослых опытных человека-«лампочки» могли так опростоволоситься! Вот он — стереотипный подход! Мы оба отчего-то были совершенно уверены, что Виктор собирается просто перепрограммировать устранителя, после чего он станет беспрекословно нас слушаться.

«Почему же ты сразу нам это не сказал?» — очнулся наконец Пашка.

«Вы не спрашивали».

«Не спрашивали, потому что думали, ты просто промоешь ему мозг, идиот!» — не выдержала я.

«Так я и промою! Выйдет отсюда с отмытым от лысорской мути мозгом — я уже начал его восстанавливать, видите? — С лица Антона отвалилась ещё одна чешуйка. — Да поймите вы: тупую марионетку с программой вместо человеческого мышления сразу раскусят! Он должен сам захотеть перейти на нашу сторону».

Ненадолго воцарилось молчание, потом Паша сказал:

«В таком случае, новый устранитель из другого бассейна нам даже на руку — никто ничего не заметит».

«Правильно, — согласился Виктор. — У вас будет сколько хотите времени на перевербовку погорельца: следите только, чтоб он раньше времени не высовывался, и тогда никто ничего не заподозрит».

«Снимем ему на месяц какую-нибудь затрапезную однушку на самой окраине, дальше посмотрим…»

«Что?! — перебила я Пашу. — Ушам своим не верю! Ты действительно хочешь пытаться его перевоспитать? Серьёзно?»

«Чёрт возьми, Клава, ты же сама не дала мне его уничтожить, сюда привела, жизнью рисковала, чтобы на SOS ответить, что теперь — всё похерить?!»

«Это реальный шанс заполучить «крота», пока в убийствах «лампочек» технический перерыв, нельзя от такого отказываться! — поддержал его Виктор. — Лысори вот-вот завершат разработку нового оружия…»

«А ты вообще сейчас лучше заткнись, врун несчастный!» — я так разъярилась, что бегала вокруг бассейна, пиная ногами мелкие камушки.

«Спокойно, Клава, спокойно! — Пашка сунул телефон в карман, ухватил меня за руку, остановил, я пыталась вырваться, но он прижал меня к себе и стал тихонько покачивать, успокаивая. — Ты думаешь, мне это нравится? Нет, мне это совсем не нравится! Но Вера! Наша Верочка, она ведь скоро включится, мы должны позаботиться о её безопасности».

«Ты действительно веришь, что, если мы сумеем перевербовать Антона — если сумеем! — он реально поможет уберечь Веру? Один винтик в системе?»

Я ждала, Паша начнёт мне что-то объяснять, приводить какие-то доводы, а он просто кивнул и сказал:

«Да!»

И тогда я подумала, что ошиблась, и винтиков — не один, а, по крайней мере, два: ведь есть же ещё Виктор… он вообще сидит в самом глубоком тылу врагов и тоже нас поддержит…

«Ладно, — я отстранилась от Паши, чтобы он достал свой телефон. — Сколько времени займёт восстановление Антона?»

Ответа не было.

«Виктор, ты где?» — обеспокоилась я.

«Сама же сказала заткнуться».

«О боже, ну хватит!»

«Пара дней».

«Будем дежурить здесь по очереди, — сказала я. — Не хочу оставлять его без присмотра».

«Согласен, — кивнул Пашка. — И надо уже квартиру подыскивать».

«Хорошо, поезжай займись этим, а я здесь посижу. Ружьё мне оставь. На всякий случай».

Восстановление заняло больше двух суток. Пашка был сильно занят, так что чётко по очереди не получалось: дежурила, в основном, я. Виктор несколько раз выходил со мной на связь, печатал, что не всё идёт так гладко, как хотелось бы. Писал, что сознание — вещь очень сложная, будьте, мол, настороже, когда к Антону начнёт возвращаться память: хоть навязанных лысорями установок уже и нет, всё равно могут возникать остаточные явления.

Ну, а как конкретно мы с Пашей обрабатывали Антона ты, Верочка, у него читала, чего я буду пересказывать.

— Он убил маму с папой, — тихо сказала Вера, глядя в землю. — Он в этом признался… вспомнил, как именно.

— Ах, милая! — Клава прижала внучку к себе, нежно поглаживая по спине. — Ты не должна на этом концентрироваться. Хоть и тяжело, и хочется — уж я-то знаю, поверь! Мёртвых не воскресить, а Антон — уже совсем не тот, что был раньше, и после пожара сделал для нас очень много хорошего, помни об этом! Сейчас он — другой. Давно уже не устранитель, а человек. Наш человек! И тебе — в сотый раз уже повторяю! — нужно срочно с ним встретиться! У тебя телефон с собой?

— Да, в рюкзаке болтается, выключенный.

— Выключенный? — удивилась Клавдия, но тут же вспомнила: — А-а, глаза!

— Да, — вздохнула Вера. — Но я всё равно иногда пользуюсь. Тычу на ощупь номера, что на главном экране.

— А номер Антона там есть?

— Нет, только дядя с тётей… подожди, у меня с собой фото! — Вера извлекла из рюкзака коробку и достала оттуда снимок. — Вот!

— Отлично, — кивнула Клавдия. — Давай мне свой телефон, я позвоню, договорюсь, что ты сейчас прямо к нему подъедешь.

— Но…

— Никаких «но»! Время посещения вот-вот закончится, пора уже платье снимать, так что давай быстрее.

Вера включила мобильник и, зажмурившись, протянула бабушке.

Глава 10. Многоцветная выкройка

Вера стала снимать с бабы Клавы платье, как вдруг услышала за спиной шаги и женский голос:

— Девушка?

Одним резким движением стянув платье, Вера обернулась: возле их с бабулей уединённой, стоявшей прямо на траве под огромным старым клёном, маленькой лавочки стояла медсестра. Раздался громкий стук: это бабулины поднятые вверх руки безжизненно упали вниз, громко стукнувшись о коляску.

— Что это вы делаете? — медсестра нахмурилась. «Лариса Вельдина» — значилось на приколотом к медицинской форме бейджике.

— Ничего, — проклиная собственную суетливость, Вера поспешно скрутила платье, скрыв внутри ставшую горячей брошку.

— Покажите ваш пропуск!

Сунув платье и валявшуюся на земле чайную коробку с фото в рюкзак, Вера достала из кармашка на молнии пластиковую карточку:

— Вот, пожалуйста, — она старалась не смотреть на остекленевшее бабушкино лицо. — Я внучка Клавдии Викторовны Острожской.

— А что это за тряпки вы тут на глубоко больного человека пристраивали, госпожа Острожская? — светак Вельдиной пылал жёлтыми разводами праведного гнева.

— Мы здесь просто гуляли, — Вера потянулась за пропуском, но медсестра отдёрнула руку, явно не собираясь отдавать пластиковую карточку.

— Нет, — она убрала пропуск в карман и достала оттуда телефон, намереваясь куда-то позвонить, скорее всего, охране. — Я всё видела! вы играли с ней, словно с куклой, это недопусти…

Вера резко толкнула свой светак к медсестринскому — Вельдина замолчала и замерла, к счастью, не успев вывести телефон из спящего режима и тем ослепить девушку. Несколько раз моргнув, медработница уставилась на гостью непонимающим взглядом:

— Что?..

— Я говорю, — проследив, как остатки желтизны то ли утонули, то ли растворились внутри чужого светака, Вера разорвала контакт, — не могли бы вы сами отвезти мою бабулю в палату, а то я очень спешу?

— А? — медсестра тупо посмотрела на телефон в руке, потом, сунув его в левый карман, взглянула на посетительницу уже вполне осмысленным взглядом. — В палату?.. Конечно!

Она поспешила к Клавдии и, встав сзади, взялась за ручки прогулочной коляски.

— Спасибо вам большое, Лариса! — Вера подскочила к бабушке, наклонилась и, чмокнув её в щёку, левой рукой быстро вытащила из правого кармана медсестры свой пропуск. — Пока, бабуля, увидимся!

Взгляд Вельдиной потеплел.

— Как хорошо, что вы находите для неё время, — улыбнулась она и толкнула коляску, выкатывая её с травы. — Но гулять лучше всё-таки по дорожкам.

— Здесь было не так жарко, — пробормотала гостья и, ещё раз поблагодарив медсестру, побежала к проходной, так и сжимая в левой руке пропуск.

«И когда только эта Вельдина успела так тихо к нам подкрасться?» — удивлялась Вера, заходя в проходную и отдавая пропуск охраннику. Его светак был пробит чёрным разводом больной печени, но к Вериному, слава Богу, не рвался. Значит, на этот раз она всё сделала правильно: не пыталась избавить светотень медсестры от жёлтого развода, а просто утопила его внутри других переливов. А может, растворила — порыв был интуитивным и оттого не совсем понятным, но вот что она точно контролировала — так это собственную световую энергию. Вливать чужаку силу, создавая брешь в собственном светаке, как получилось со швеёй в парке, Вера точно больше не собиралась и, к счастью, смогла не повторить той глупой ошибки. Тем не менее, она снова проявила необычную для «лампочки» активность, за которую уже получала сегодня от бабушки мощный втык. Но, блин! — что ей ещё было делать?! Дождаться, когда медсестра вызовет охрану, чтобы её выпроводили вон и, возможно, больше вообще к бабуле никогда не пустили?..

Ох, ладно! Что было, то прошло, просто ещё один опыт, думала Вера по дороге к ателье на Старокисловской. Чужие светаки к ней не льнули, однако нервы отчего-то натянулись прям до предела: всё время казалось, что за ней следят, может, это такое последствие воздействия на светак медсестры? Может, но… вон тот парень, почему он так долго на неё смотрит? Светак вроде нормальный… ой! ой-ой! — Вера зарделась и выскочила из вагона метро, оставив парня внутри. Прямой контакт светаков обнаружил, что он просто хочет её как женщину и в красках представляет себе весь процесс! Блин! Вера заторопилась к выходу в город. Нет, решила она, хватит необязательных контактов, нельзя так нагло подсматривать за людьми, это жуть какая-то!..

* * *

Антон Шигорин ждал на улице, возле входа в ателье, прогуливаясь туда-сюда по тротуару. Вера сразу замедлила шаг, перебарывая оторопь от отсутствия светака у существа, внешне выглядевшего совершенно обычным человеком. Увидев девушку, он поспешил навстречу, схватил за руку и потащил в ателье — от неожиданности она стала вырываться, но хватка Антона была железной: он явно превосходил по силе любого здорового мужчину. Верин светак, вопреки данному минут двадцать назад обещанию поменьше вступать в контакты, дёрнулся, мучительно желая наслоиться на чужого собрата, но — увы! Собрата не существовало в принципе. «Как же я узнаю, что у него на уме?! — с ужасом подумала Вера, проносясь вместе с Антоном мимо приёмщицы, весьма удивлённой таким поведением главного закройщика. — И как баба с дедой могли быть уверены в его верности?..»

Они пробежали по короткому коридорчику в комнату с огромным столом, за которым, ковыряясь в целой куче разнообразных деталей одежды, сидела женщина средних лет, и нырнули в маленький кабинет. Марии Михайловны Вера не увидела — видно, сегодня была не её смена.

— Кто будет спрашивать, я ушёл! — на ходу бросил Шигорин. — Нет меня, Алина Георгиевна, и когда буду, вы не знаете, понятно?

— Понятно, — буркнула женщина, не отрываясь от своих выкроек.

Захлопнув за собой дверь, Антон нажал кнопку на ручке, запирая замок. Потом повернулся и, увидев Верино лицо, спросил:

— Ты чего?

— Чего?

— Такая напуганная. Клава же тебе всё объяснила: бояться надо вовсе не меня! Я — твой друг! — он прищурился, глядя в пространство позади неё.

«Светак изучает!» — догадалась Вера.

— А то, что силком тягал, так это для скорости! Очень уж опасно стало для тебя в городе. Нужна срочная — я бы даже сказал: наисрочнейшая! — маскировка.

Антон подошёл к шкафу возле дальней стены — он был плотно забит папками. Просунув руку меж тех, что стояли на второй полке сверху, Антон встал на цыпочки, нашаривая что-то на стене, пока не раздался тихий щелчок. «Неужели потайная комната?» — изумилась Вера, и тут же шкаф и правда отъехал в сторону, открыв узкую, запертую на замок дверь. Шигорин приложил к замку большой палец, и там так противно захрустело, что сразу представилось, как прямо из подушечки вылезает кость и проникает в скважину. Так ли это на самом деле — Вера предпочла не уточнять.

Антон отнял палец от замка и толкнул дверь — та распахнулась.

— Прошу, проходи! — пригласил он.

Гостья с опаской заглянула в открывшееся помещение. Там тоже стоял огромный длинный стол, нет, скорее тумба с прозрачной передней стенкой, за которой булькала какая-то мутная субстанция, то и дело отправляя к поверхности серии пузырьков. Сверху на тумбе лежал небольшой рулон то ли ткани, то ли толстой плёнки, рядом ножницы, иглы и ещё какие-то швейные штуки, названия которых Вера не знала.

В одном углу громоздились бочки и большие ящики, в другом — непонятная установка. На стенах висели полки: верхние заполняли лабораторная посуда и маленькие контейнеры, а на нижних лежали странного вида приспособления. Они были похожи на вылепленные из горячей стеклянной массы объёмные формы с наспех воткнутыми в них металлическими деталями, которые пустили разноцветные корни. Ветвясь, расходясь и переплетаясь, «корни» пронизывали «стекло» по всей толщине, создавая завораживающие глаз узоры.

— Обалдеть… — пробормотала Вера, заходя в комнату.

Она остановилась, глядя сквозь прозрачную стенку тумбы на то, чего не заметила из коридора: внутри сновали тёмные тени, словно плохо различимые в мутной жиже рыбы.

— Иди сюда, надо снять с тебя мерки, — сказал хозяин потайной… лаборатории?.. мастерской?

Вера вспомнила чёрное платье и попятилась:

— Какие ещё мерки?

— Для создания маскировки! — он снова схватил её за руку и потянул к установке: — Да не бойся ты, это не больно!

— Нет! — изо всех сил упиралась Вера. — Я не хочу!

— Ты что, дура?! — разозлился Антон. — Это всего лишь мерки! Пока они будут сниматься, мы сможем поговорить, просто нельзя терять времени, понимаешь? Тебя заметили, а в результате и меня тоже, я думаю, уже раскусили. Поэтому давай, пожалуйста, я Клаве обещал!

— А ты расскажешь мне про дедушку? Почему он так странно умер?

— Да, да, расскажу, только садись быстрее! Сначала мы должны запустить процесс.

— Ладно.

Вера уселась на сиденье, установленное среди разнообразных захватов, стараясь ничего не задеть.

— Сейчас! — Антон стал снимать с полок стеклянные формы и вставлять их в захваты — все они ловко защёлкивались вокруг, так что казалось, вокруг девушки вырастает гроздь разноцветных ягод неправильной формы. — Светотень подтяни к себе, будь добра, пусть тела твоего касается.

Только сейчас Вера обратила внимание, что её светак застрял возле прозрачной перегородки тумбы, переливаясь тёмно-фиолетовыми разводами. Обычно они появлялись, когда хозяйку одолевало предчувствие или она сталкивалась с чем-то потусторонним: призраком дедушки, например. Чем темнее был фиолетовый цвет, тем сильнее было проникновение за грань реальности. Что ж, спасибо нет красно-багровых переливов — предупреждения о вреде или опасности. Ещё хуже, когда выстреливает протуберанец с чернотой по краям, как было тогда у Василькова. «Господи, чего я сейчас об этом думаю?!» — одёрнула себя Вера, подтягивая светак к груди.

— Отлично, спасибо, — поблагодарил Антон.

Прикрутив последнюю «ягоду», он переместился к тумбе. Отмотав и отрезав от лежавшего на ней рулона здоровенный кусок, закройщик вернулся к установке и принялся ловко размещать его поверх и между «ягод», насаживая на торчавшие из них железки.

— Если ты собираешься сварганить мне платье, как у бабушки, — Вера обеспокоенно заёрзала на сидении, — то зря стараешься, я не стану овощем даже на время!

Антон не ответил, продолжая сосредоточенно насаживать то ли плёнку, то ли ткань: она противно хлюпала под его пальцами.

— Ты что, не слышишь? Я этот кошмар в жизни не надену!

— Никто не собирается делать тебя овощем, — сказал закройщик. — Успокойся.

— Почему я должна тебе верить?

— Потому что так делали Клавдия и Павел Острожские.

— Ага! После чего дед умер, а бабушка — в дурдом загремела, — вот уж хорошенькая рекомендация, ничего не скажешь!

— Действительно! — Антон рассмеялся, хлюпая рулонным веществом прямо над Вериной головой, потом сказал: — Всё, я запускаю.

Вокруг что-то тихо зашелестело, словно хор шепчущих голосов, «ягоды» засветились, и разноцветные корешки внутри них пришли в движение, создавая игру разноцветных световых теней и пятен, скользивших по всему телу. Кожу стало чуть-чуть покалывать.

— Не волнуйся, это не вредно, — успокоил закройщик. Его голос был громче издаваемого установкой шелеста, но мешаясь с ним, приобретал странные шепчущие интонации. — Можешь закрыть глаза, если тебе так комфортнее.

— Ну уж нет! — Вера тоже как будто пришёптывала. — Ни за что.

— Как хочешь, — пожал плечами закройщик. — Процесс не долгий, и это хорошо. Нам всё надо сделать как можно скорее, потому что тебя уже ищут.

— Устранители? — по спине побежали мурашки.

— Пока да.

— Что значит — пока?

— Они засекли, что было свечение, но где и кому оно принадлежит, ещё не поняли. Весь город поделен на зоны, каждая в ведении одного устранителя. В нашем районе этим занимаюсь я. В момент, когда пробуждаются способности, «лампочка» вспыхивает настолько ярко, что это видно на всю зону и продолжается примерно сутки. Позже организм, борясь с диким расходом энергии, берёт это дело под контроль, приспосабливается к своему новому положению и «прикручивает фитилёк», чтобы человек не «сгорел». И, если за сутки новую «лампочку» не засёк, то её можно определить только на близком расстоянии по светотени, которая сильно отличается от той, что у обычного человека.

Но как только устранители определят твою личность, они подключат людей, и это будет особенно опасно, потому что того, кто без светотени, ты определишь сразу и без труда, а вот с обычным человеком-убийцей, который знает, кто ты и как выглядишь, и может незаметно подкрасться — гораздо сложнее. Но пока — во всяком случае, я на это сильно надеюсь! — тебя ищут только устранители. А значит, если мы вовремя обеспечим маскировку, они тебя не найдут.

— А эта маскировка меня точно не того… — Вера постучала себя пальцем по виску.

— Точно! Маскировочное платье твоей бабушки — первое, что удалось сделать, причём всего за несколько дней, на примерке всё было нормально, и потом — я и предположить не мог, что кто-то чужое платье вот так вдруг возьмёт, да и выкинет!

— Никто ничего не выкинул, просто тётя моя двоюродная — у неё есть небольшие экстрасенсорные способности — увидела в нём опасность! А дядя не поверил и забрал его. Сказал, выбросит в помойку, а сам на даче в гардероб засунул! Я потом во сне его увидела и платье нашла.

— Ну и семейка у вас, чёрт! закачаешься. Хорошо, что я хоть брошку забрал.

— А я так и знала, что это ты! Припёрся к нам домой: «У меня обезвоживание…», а сам брошку спёр! Не зря тётя потом смотрела, всё ли на месте.

— Не спёр, а сохранил! — возмутился Антон. — Не то никогда б ты это платье на Клаву не надела!

— Блин! На фига вообще такие сложности, если ты всё по меркам определённого человека делаешь?!

— Это сейчас, потому что над твоей версией маскировки я работаю больше года — почувствуй, как говорится, разницу! Это даже не платье уже будет.

— А что?

— Браслет. Это будет браслет! Если мы, конечно, успеем. Ведь ты засветилась просто по полной, и теперь времени совсем не осталось.

— По полной — это как? — спросила Вера, подозревая, что именно за это бабушка её и ругала.

— Когда ты только включилась здесь, в нашем районе, я, конечно же, видел свечение, но всё это успешно скрыл, никто про тебя ничего не узнал. Но вот потом, когда ты вдруг стала снова ярко вспыхивать, вступая в контакты с чужими светаками в других зонах, тамошние устранители сразу это заметили. Вспышки эти, хоть и горели ярко, как включение, но, к счастью, так долго не продолжались — всего лишь время контакта, так я думаю, поэтому определить, кто это вспыхнул, было не так просто и быстро. К тому же раньше «лампочки» такого не делали, потому твои вспышки оказались и для меня, и для чужих устранителей неожиданностью — они не сразу сообразили, в чём дело. Как и я. В моём районе это впервые случилось, когда ты ждала меня в парке вместе с Марией Михайловной: такая яркая и продолжительная вспышка — офонареть можно! Чего ты с ней вытворяла?! Я потом её спрашивал, но она ничего вразумительного так и не сказала. Оступилась, мол, а ты подняться помогла и подобрала, что из сумки выпало.

— Да я ей сдуру связку порванную срастила, причём за счёт себя, — хмуро объяснила Вера. — Такую брешь в собственном светаке проделала, чуть не окочурилась.

— Ах, вот оно что… — Антон хмыкнул. — А она и не поняла этого даже, прикинь?

— Ну и фиг с ним… она — женщина очень хорошая!

— Конечно, — с улыбкой согласился закройщик. — Потому я её к тебе и отправил. Понял, что меня ты к себе хрен подпустишь.

— А на что ты вообще рассчитывал, припёршись без светака?!

— Я не думал, что кто-то мог тебе рассказать об устранителях! В моей зоне нет ни одной «лампочки», кроме Клавдии, но она не в счёт, а в других районах почти всех за последние месяцы перебили, остальные в убежищах закрылись и сидят, носа не кажут! Думал, ты удивишься, конечно, человеку без светотени, отнесёшься настороженно, но чтобы вот так перепугаться! — этого я от тебя не ожидал…

Установка пискнула, шёпот-шелест смолк, калейдоскоп световых пятен остановился.

— Готово! — обрадовался Антон. — Мерки сняты, сейчас я выкройку выну, подожди.

Он принялся шустро отсоединять «ягоды», складывая их на полку. На колени Вере выпало нечто кручёное, переливчатое и дырчатое, будто связанная из блестящих разноцветных жгутов салфетка неправильной формы. Закройщик взял выкройку и, открыв крышку тумбы, бросил её внутрь. Сквозь пузыристый кисель тут же метнулись тёмные тени, словно стая пираний, которым в аквариум бросили кусок мяса.

— Кто это там плавает? — нахмурилась Вера, слезая с сидения установки.

— Плавает? — удивился Антон. — Где?

— В тумбе!

— Ты про тени что ли?

— Ну да!

— Это не живые существа, это преобразователи, они превратят твою выкройку в маскировочное устройство.

— В браслет.

— Да, это удобно в использовании. Я, знаешь ли, не сижу тут сложа руки! Твой дед пожертвовал собой, отдав мне лысорские артефакты, так что я каждую свободную секунду работаю над усовершенствованием маскировочной системы!

— Стоп, стоп! Ты сказал «дед пожертвовал собой»? Это ты про нож? — Вера схватила рюкзак, достала оттуда коробку и, выхватив фото, сунула его Антону под нос. — Про это?

— Да, — взяв у неё снимок, кивнул закройщик. — Он убил себя прямо в момент наезда.

— Но зачем?! Блин! Какие ещё, на фиг, лысорские артефакты? Кто-нибудь объяснит мне наконец, или все только и будут обещать, а я, как дурочка, слушать про что угодно, только не про это?!

— Тихо, не вопи, стены здесь не из бумаги конечно, но специальной звукоизоляции нет…

— Ты расскажешь мне про деда или нет?! — перебив его, разъярённо прошипела Вера.

— Ладно, ладно, успокойся! Сейчас, — Антон собрался с мыслями. — Я не в курсе, о чём вы с Клавой разговаривали: про Виктора, как он стал лысорским «пером», она тебе рассказала?

— Ну, так, вкратце. Он, пьяный в хлам, наглотался таблеток, чтобы уснуть, но переборщил и чуть не умер, а лысори его на том свете как-то умудрились поймать. Так они узнали, что на Земле существуют «лампочки», и предложили Виктору на них поработать, чтобы не попасть в ад. Он согласился, и его отправили на Землю внедрять в «лампочек» маячки. Он выполнил задание, умер и стал лысорским «пером», а его могила — первым бассейном для устранителей. Через несколько лет, когда начались убийства «лампочек», он понял, что натворил, и решил стать, типа, партизаном в тылу врага.

— Всё верно. В целом! Но тут очень важны подробности: лысори поймали Виктора благодаря необычной ситуации, в которой он оказался. Наполовину самоубийство, наполовину несчастный случай — именно эта двойственность, плюс ещё способности «лампочки», и позволили Виктору «балансировать на краю» так называемого круга самоубийц — персонального ада суицидников, вот почему лысори и сумели его выдернуть.

— Ты хочешь сказать, — от волнения Вера даже охрипла, — что дедушка… о господи, но это же… — она умолкла.

— Да! Твой дед, Павел Острожский, сознательно создал такую же ситуацию, чтобы попасть к лысорям. Первая волна убийств «лампочек» закончилась, когда монстр окончательно убедился, что неожиданное и скоропостижное лишение жизни не приводит к получению сознания «лампочек», и они всё равно ухитряются проскочить к Богу, не отдавая накопленный багаж. Тогда, чтобы больше не упускать добычу, лысори прекратили убийства и стали разрабатывать средство, которое позволит уничтожать «лампочек», лишая их наработанных навыков. Как раз в этот период меня сильно повредило пожаром, но лысори отказались меня восстанавливать, зато Клавдия с Павлом спасли, заставив понять, кто я… осознать, что я тоже человек, пусть и другого, чем они происхождения, неважно… ведь я тоже умел любить! До пожара я любил девушку, а присланный лысорями на моё место двойник взял и убил её! Такое нельзя ни забыть, ни простить. А главное, теперь я мог сам выбирать, что делать. И у меня были друзья — твои бабушка с дедушкой, а с ними союзник — ставший «пером» Виктор. Да, ослабленный смертью сына, он предал человечество, но это была ошибка, которую он осознал и всеми силами пытался исправить. Павел и Клавдия сумели поверить ему и принять помощь, так же они поверили и мне, а ведь я, в своё время, тоже ошибался — ещё как!

— Ты убил моих маму с папой, — прошептала Вера.

— Да, но тогда я не мог мыслить сознательно. Прости! Если можешь, конечно… Твой дедушка…

— Что?! — она сжала кулаки, стараясь успокоиться. — Что мой дедушка?

— Когда Виктор сообщил, что средство получено, и лысори ищут ещё одну такую же, как он, душу «лампочки», твой дедушка решил предложить им себя. Для этого и была создана двойственная ситуация его убийства-самоубийства. Только так можно было гарантировано перехватить этот ужасный груз и передать мне для изучения, чтобы я, с помощью Виктора, придумал, как нейтрализовать будущее оружие. Павел страшно беспокоился, что ты скоро включишься, и очень хотел тебя защитить. Других «лампочек», конечно, тоже, но прежде всего — тебя! Вот зачем он воткнул себе в горло нож в момент наезда, а Виктор проследил, чтобы лысори не пропустили потенциального исполнителя. И это сработало! Павел и правда попал к монстру!

— Это произошло, когда он, несмотря на несовместимые с жизнью травмы, оставался живым в реанимации, — догадалась Вера, вспомнив встречу со следователем Васильковым.

— Да. Лысори обработали его так же, как в своё время Виктора, использовав душу «лампочки» для настройки и переноса артефактов, которые перейдут в тело и потом воздействуют на материю Земного мира, чтобы сделать оружие. Получив его, устранители смогут убивать «лампочку», одновременно уничтожая все её навыки, но не стирая при этом сознания и сохранив наработанный багаж внутреннего мира. Но твой дедушка не собирался этого допускать…

— Он отдал артефакты тебе! — перебила Вера. — Поэтому на следующий день его и обнаружили в парке мёртвым, с месивом вместо тела… Получается, это ты его так изуродовал! чтобы достать артефакты?

— Согласно замыслу лысорей, — проигнорировав вопрос, спокойно продолжил Антон, — Павел вернулся на Землю и в течение суток оставался живым, чтобы внедрённые артефакты соединились с телом, растворились, закрепились и стали незаметными при любом вскрытии. Потом, после похорон, оказавшись в земле, они — как и в случае с Виктором — должны были вступить в реакцию с материей тела, гроба, почвы, трансформируя её в оружие. Позже, когда, по расчётам лысорей, метаморфоза завершится, оружие потихоньку откопал бы и забрал устранитель из района возле кладбища. Но расчёты их не оправдались, потому что, едва очнувшись после лысорской обработки, Павел сбежал из больницы. Я привёз его к «сломанному» бассейну, где Виктор сумел вытащить эти артефакты.

— А-а, так, значит, это Виктор его изуродовал!

— Он сделал это так, что больно Павлу не было. Я забрал артефакты и стал их изучать. Мы с Виктором думали, у меня будет примерно три года, чтобы придумать, как спасти «лампочек».

— Три года? Почему?

— Ну, потому что до этого подобные «варке» нового оружия метаморфозы занимали именно столько времени. Лысори так долго живут, что для них несколько лет, как для человека — минут пять, наверное. Виктор умер в десятом году, а устранители появились в тринадцатом, оружие своё они тоже разрабатывали примерно столько же: убийства прекратились в пятнадцатом, а дедушка твой умер в восемнадцатом, вот мы и прикинули, что оружие они планируют получить году к двадцать первому. И почти целый год всё было спокойно, Виктор говорил, Павел тоже стал «пером» — значит, лысори сочли, что задание он выполнил.

— Дедуля стал «пером»? То есть я что, могу с ним связаться?! Как деда с бабой связывались с Виктором?

— Связь с Виктором прекратилась около полугода назад, — печально сознался Антон, — и я точно не знаю, что именно с ним случилось. Последний раз, когда я пришёл к нашему якобы сломанному бассейну, которым мы пользовались для связи, оказалось, им снова управляют лысори. Я, к счастью, сумел убедить их в том, что просто в очередной раз проверял, не починился ли ближний ко мне бассейн. А то приходится нерационально тратить время, так далеко добираясь за инструкциями. К тому времени я уже много месяцев «получал» положенные убитому мной самозванцу регулярные указания и обновления, и ничем себя не выдал, так что лысори мне поверили. Однако использовать ближний бассейн запретили, велев, как и раньше, ходить к дальнему. Спрашивать почему — значило навлечь на себя подозрения, поэтому мне пришлось просто уйти, однако, по некоторым признакам, я понял: в этом ближнем бассейне варится что-то новое. Я замечал кое-какие пертурбации в яме и раньше, когда ещё общался с Виктором, спрашивал его, что это значит, но он только напустил туману, заявив, что хочет что-то там попробовать, но что именно, не сказал. Может сглазить боялся? Не знаю… Остаётся только гадать — спросить теперь некого. Что с Виктором и твоим дедушкой — неизвестно.

— Дедушка был здесь! — возразила Вера. — Он говорил со мной, помогал, приходил призраком и во сне!

— Этого не может быть.

— Но это было! Было!

— Когда?

— Когда я только включилась и увидела светаки!.. — Вера задумалась, вспоминая, — …недели две назад? Господи, а кажется, лет сто уже прошло!

— Но это очень странно! Может быть, тебе всё-таки показалось?

— Ничего мне не показалось! — в глазах Веры сверкнул гнев. — Я не сумасшедшая.

— Но почему же Павел тогда и ко мне не пришёл?

— Не знаю!.. может, тебе просто не дано видеть вещие сны и слышать призраков? — пожала плечами Вера.

— Может… — взглянув на неё с интересом, согласился Антон.

За стенами каморки, где-то в здании, раздались голоса и шум.

Глава 11. Жёсткий подход

Полгода назад

Всё случилось внезапно. Да и как могло быть иначе? Ну не рассчитывал же он, в самом-то деле, что лысори снизойдут до объяснений с собственным пером?! Нет, разумеется, нет…

Просто, сказать честно, Виктор Индукин не думал над тем, что будет, если лысори его застукают. Не то чтобы он всерьёз верил в собственную неуловимость, однако и провала в ближайшее время совершенно не ждал. Использование якобы сломанного бассейна в течение долгих месяцев, удачная операция с Павлом Острожским, добавившая лысорям ещё одно фальшивое перо, так окрылили Виктора, что он, как говорится, совсем страх потерял. Чересчур увлёкся, разошёлся, стал строить собственные планы, а к лысорской «кибернетике», которая то и дело пыталась отремонтировать бассейн, стал относиться слишком формально. Бросал искину поддельные отклики, как собаке — кости, чтоб занять, пока нет хозяина, а сам тем временем пользовался бассейном, словно ничейным имуществом.

Личный проект запустил! Обнаглел настолько, что решил собственного искусственного человека получить — не такого, как Антон Шигорин, конечно, нет! Такое Виктору было просто не под силу, да он и не собирался: на фига ему андроид со свободой воли, когда он может сварить в бассейне пустышку и использовать её как свой аватар? Ведь Индукин — в отличие от иномирных пожирателей душ — был родом с Земли, связь с которой, благодаря лысорской обработке, не только сохранилась, но и весьма укрепилась за то время, что он общался с Острожскими и Антоном.

В благодарность за помощь в вербовке устранителя, информацию о планах лысорей и вообще всяческое сотрудничество, Павел, ещё когда был человеком, подарил Виктору планшет и смартфон, которые он разобрал и пустил в дело, здорово продвинувшись в воплощении своей новой идеи.

Антону о ней он говорить не стал — знал, что тот не одобрит. Скажет, слишком опасно и сложно, вряд ли андроид-аватар получится совершенно неотличимым от человека, а потому привлечёт излишнее внимание, к тому же есть гораздо более насущные задачи, над которыми прямо сейчас надо работать, — эх! Виктор всё это понимал, но… он просто хотел, очень хотел земной аватар! Но не имел ни малейшего желания объяснять это искусственному созданию лысорей, хоть и перевербованному. Пусть даже оно и считало себя человеком, действовало исключительно на благо «лампочек» и всё такое… У Виктора всё равно оставалось какое-то предубеждение против полной откровенности с Антоном. Возможно, неправильное, возможно, зря, но оно было! Поэтому подробности о своём новом проекте он рассказал только Острожскому.

И тот сразу же пришёл от этой идеи в восторг: видно, лелеял мечту когда-нибудь заполучить аватар и себе. Вдохновлённый своим замыслом Виктор не отрицал такой возможности, хотя и понимал: сделать это для Павла будет намного сложнее, ведь лысорские артефакты не успели соединиться с его похороненным на Земле телом, поэтому такой связи с человеческим миром, как у Индукина, у него не осталось. Зато здесь, в лысорском царстве, Виктору удалось быстро наладить с Острожским связь, и две бывшие «лампочки» могли теперь общаться, когда вздумается. Убедившись, что, занятый своими делами и разработкой нового оружия монстр практически не следит за двумя новыми перьями, уже считая их растворённой в себе частью, Виктор, совершенно одурев от безнаказанности, вовсю варил себе будущий земной аватар и почти не обращал внимания на лысорский искин, снова и снова пытавшийся починить восстановительный бассейн.

И однажды, когда фиксировавшие каждый шаг программы обнаружили, что время и ресурсы, затраченные на попытки ремонта, превысили все возможные расходы на поиски места и обустройство нового бассейна, искин отправил хозяевам соответствующий отчёт. Раз, второй, третий… пока лысори не обратили на него внимание, решив наконец разобраться, что же всё-таки происходит с одним из их бассейнов.

И вот тогда грянул гром.

Огромный острый чёрный клюв сомкнулся вокруг Виктора и с неистовой силой дёрнул его так, что мир вокруг помутился, превратившись в чёрную кашу, расцвеченную бликами светлячков. Остальные лысорские головы, как всегда, и не подумали хотя бы на секунду прервать своё жуткое пиршество, пока одна из них ухватила Виктора. Монстр поступал с ним, как с обнаруженной занозой: просто, без лишних разговоров, пытался вырвать вон и выбросить. Однако сделать это с первой попытки не удалось: заноза оказалась с корнями — целой сетью тонких и на первый взгляд незаметных, но зато ветвящихся по всему лысорскому телу, корней.

Всё существо человека-«пера» прострелило жаркой, неукротимой болью. Он содрогнулся в конвульсиях, отчаянно цепляясь за хорошо знакомую, давно и глубоко изученную «плоть» монстра. Озверев от ярости, что не уследили за таким наглым разрастанием чужеродной сущности, лысори потянули ещё сильнее, но Виктор, отринув боль, уже выпустил «когти», проникая в энергетические узлы. Выуживание нужной информации из «нервов» монстра, установление связи с земными «лампочками», создание поддельных команд, оборона от лысорской «кибернетики», варка аватара — всё это требовало колоссального количества энергии, и за несколько лет Виктор обзавёлся разнообразными механизмами её получения. Он приспособился потихоньку, по струйке, незаметно, но постоянно тянуть её из общего котла лысорей и накапливать в собственных хранилищах, чтобы потом аккуратно использовать в собственных целях. Но сейчас аккуратность уже была ни к чему, Виктор вонзил «когти» в узлы и потянул накопленные запасы энергии, пропуская её прямо через себя. Голова монстра затряслась в обжигающем потоке, синевато-оранжевое пламя таящегося в чёрном зрачке «автогена» рванулось наружу огромным лохматым факелом, но клюв по-прежнему крепко сжимал перо и тащил, тащил его навстречу уже открывавшейся серебристой трубе, ведущей в персональный ад круга самоубийц. Несуществующие внутренности сдавило, Виктор чувствовал, как лопаются корни, и «перо» медленно, но верно выходит наружу. В пока ещё полупрозрачной трубе уже зародился ветер, стремясь всосать обратно в круг когда-то посмевшую сбежать песчинку.

Виктор кричал, понимая, что всё кончено, что он, конечно же, не сможет противостоять такой неописуемо могучей силе, как лысори, и всё равно продолжал лить и лить энергию, в отчаянной горячке сумасшедшего желания во что бы то ни стало спалить этот чёртов клюв. «Ты отцепишься, мерзкая тварь, отцепишься, чего бы мне это ни стоило!!!» Голова монстра — всего лишь одна из многих! — билась в конвульсиях, полыхая из глаз бешеным пламенем вместо аккуратного факела автогена, но «пера» не отпускала.

Ещё часть корней лопнула, ведущая в круг самоубийц труба обрела плотность, ветер усилился, грозя перейти в ураган, как вдруг, сквозь собственный крик, Виктор услышал нараставший низкий вой высоковольтных проводов. Кто-то будто встал рядом, плечом к плечу, вливая в тело Виктора собственную энергию. Это был Павел! Поток резко усилился, несуществующие зубы будто электричеством прострелило, нервы вспыхнули жестокой, всепоглощающей болью, и крик Виктора оборвался.

Монстр взревел, но раздалось лишь сдавленное мычание: клюв не разжался. Он намертво сплавился с «пером», продолжая всасывать энергию. У Острожского её было не так много, как у Индукина, но хватило, чтобы окончательно расплавить и закоротить ещё не вырванные проводящие пути Виктора с телом монстра. Все ограничения пали, и энергия хлынула таким мощным потоком, что лысорская голова с адским грохотом взорвалась, выметнув целую сеть ярких молний. Ослепительный и невыразимо чистый белый свет был последним, что видел Виктор, прежде чем его душа перестала существовать, разлетевшись по многомерной Вселенной микроскопическими затухающими искрами.

Мощный взрыв выбросил Павла-«перо» из лысорской головы, и он, кружась так, что всё вокруг слилось в единую неразличимую кашу, полетел куда-то в неизвестность, пока его вдруг не подхватило вихрем и не пронесло сквозь внезапно вспыхнувшее прямо перед ним радужное сияние.

* * *

Раздался приглушённый двумя стенами женский крик. «Алина Георгиевна!» — догадалась Вера, вспомнив работницу за огромным столом с выкройками.

— Это они! — Антон рванулся к стеллажу, крышка одного из контейнеров полетела на пол.

Послышался грохот выбитой двери, а затем топот — уже прямо за стеной потайной комнаты. Шигорин повернулся, в руке его был пистолет. Он на секунду застыл, весь подавшись в сторону звуков и нагнув голову, будто собирался бодать стену.

— Это люди, не устранители! — свистящим шёпотом выплюнул он, распрямляясь. — Прячься!

Прятаться? Но куда? Вера бросилась к громоздившимся в углу бочкам и ящикам — между ними оказалось небольшое пространство. Она затолкалась туда и присела. Раздался скрежет, шорох, звук ломавшейся мебели, а затем громкие удары. Вера высунулась: ведущая в потайную комнату узкая дверь сотрясалась.

Антон едва успел скрыться за тумбой, когда дверной замок с хрустом вылетел, и из смежной комнаты раздались выстрелы, не давая Шигорину высунуться, и тот открыл ответный огонь наугад, выставив руки с пистолетом на крышку тумбы. Пули заколотили по прозрачным стенкам, но стекло — или из чего они там были сделаны — оказалось непробиваемым, словно броня.

Что-то просвистело так близко — плечо будто чиркнуло горячим пером, и Вера отдёрнулась за бочки. По руке что-то текло, она дотронулась пальцами до липкой влаги, поднесла к глазам — кровь! Вера сжалась в комок, не зная, что делать, как вдруг увидела вырвавшийся из чьего-то светака алый протуберанец, заливаемый по краям чернотой. Вера чуть подалась вперёд и выглянула из-за бочки: Шигорин продолжал укрываться за тумбой, по его правому боку текла кровь. На полу дёргался в конвульсиях человек — пуля Антона пробила ему шею. Миг, и чернота распространилась, поглотив алый протуберанец светака целиком, и человек замер. Ещё один светак, весь подёрнутый желтизной агрессии и красными разводами опасности, дрожал неподалёку, пока его хозяин — под прикрытием огня третьего, оставшегося возле двери, чужака — крался по комнате, стремясь обогнуть пуленепробиваемую тумбу и обезвредить раненого Антона. Вера увидела, как из её собственного светака вдруг вырвался алый протуберанец — по краю дрожала пока ещё едва заметная, рваная и тонкая, но уже чёрная линия! Значит, сейчас чужак достанет Антона и сразу после этого доберётся до Веры! Ощущение близкой гибели накрыло её с головой, такое острое и сильное, что её, полыхавший пурпурно-красным, светак буквально выбило навстречу чужой светотени. Вера ещё даже не успела сообразить, что делает, а контакт уже состоялся, и дальше всё случилось само собой, на инстинкте и интуиции.

Это было похоже на лечение порванной связки швеи, только «с обратным знаком». Не выправлять, разглаживать и заполнять вмятину, а рвать, мять и пробивать чужой светак! Будто тысяча иголок выстрелила у Веры из пальцев и вошла в тело незнакомого мужчины, чтобы потянуть из него энергию, направляя её в центр собственной груди. Чужой светак треснул, открывая ало-багровую внутренность, в середине которой уже зарождалось маленькое чёрное пятнышко. Незнакомец охнул и метнулся назад, ударившись плечом в стеллаж, колбы на верхней полке повалились и, подкатившись к краю, ухнули вниз, звонко разбившись об пол. Чёрное пятно в чужом светаке неумолимо разрасталось, поглощая кровавую внутренность, а в груди у Веры становилось всё горячее от чужой энергии. В голову ударила опьяняющая волна, и захотелось ещё. Ещё силы! Мужчина выронил оружие и рухнул на колени, ткнувшись головой в пол. Мёртв! Верин светак отпустил первую жертву и метнулся дальше, нащупывая светотень второго чужака. Крушить, мять, увечить и пить! Пить чужую силу!! Пальцы-иголки, жар, натиск, распоротый багровый рот, чёрная дыра! Ещё! Второй незнакомец с грохотом упал навзничь. В груди полыхал настоящий огонь, Вера хрипела, втягивая его вместо воздуха, обжигая горло, внутренности, в голову будто ударил кипящий гейзер, в ушах раздался адский звон, комната закружилась. Лежавший на полу чужак дёрнулся, испуская дух. Антон выскочил из-за тумбы, бросился к Вере, но подхватить не успел: она безжизненно завалилась на бок.

Полгода назад

После смерти любимого учителя — а умер Василий Семёнович по естественной причине, от разрыва в мозгу аневризмы, — Андрей, отгоревав тридцать девять дней, на сороковой, вместо того, чтобы пойти на кладбище, отправился в лес.

Тот самый лес, где он, ещё ребёнком, сбежав с автобусной экскурсии, заблудился. Мобильник тогда остался у детдомовских воспитателей, еды и воды тоже не было. Зато был страх. Глухая чащоба и бродивший вокруг зверь. И ночь! Жажда, голод, холод и тьма…

Андрей не забыл ни одно из тех ощущений и, даже став взрослым, мог последовательно прочувствовать каждую минуту той ночи, словно она была только вчера. Взяв запас воды, еды и полностью заряженный смартфон, он приехал на шоссе, в точку, где тогда, в двенадцать лет, выбежал из леса и увидел автомобиль с горящими фарами, а рядом — мужчину со светлыми волосами и пушистыми золотыми усами. Зачем Андрею понадобилось приезжать сюда — объяснить словами вряд ли было возможно. Но немалую роль здесь сыграла Вичка.

Когда, в пятнадцатом году убийства лампочек прекратились, Андрею исполнилось восемнадцать, он устроился на работу в гипермаркет и ушёл из дома учителя. Занятая им вакансия была, конечно, так себе — подай-принеси, как говорится, но зато он получал за неё деньги и мог жить отдельно. В то время включений малых «лампочек» не проводилось: за два года убийств, замаскированных под болезни и несчастные случаи, оставшиеся в живых «лампочки» научились держаться в тени и лишний раз не светиться. Минули в прошлое регулярные собрания, совместные учения и выработка общей стратегии. Стратегия теперь была только одна: каждый отвечает сам за себя. Вот Андрей и отвечал. Учителю он, конечно, звонил, интересовался делами и здоровьем, а про всё ещё проживавшую у Василия Семёновича Вичку старался не вспоминать.

Однако через пару лет она вдруг сама стала ему звонить и писать, всё с какими-то намёками и далеко идущими планами, настойчиво приглашая встретиться. Фотки свои присылала, и Андрей не мог не отметить, какая она стала красивая… В общем, как-то раз он сдался и согласился встретиться. Воспоминания детства, анекдоты и очень много вина… — короче, вечер закончился тем, что они переспали. Потом вроде бы даже стали регулярно встречаться, но довольно скоро связь эта стала Андрея тяготить. Вика постоянно ему писала, звонила, слала эсэмески, придумывала, куда пойти и чем заняться, являлась, не давая передохнуть. Её стало так много, что парень уже задыхался в её объятиях. Вежливые намёки и тактичные просьбы не помогали… В итоге Андрей сорвался и откровенно ей нахамил, Вика зверски обиделась, и они вроде как расстались.

Однако недавно она вдруг снова замаячила на горизонте, и вела себя так, будто они расстались добрыми друзьями, но Андрей больше не хотел наступать на те же грабли, всячески избегая встреч. Но тут, к несчастью, умер учитель, и встречаться всё-таки пришлось. Похороны, девять дней… теперь вот — сорок. А значит, снова поминки, общий стол, речи какие-то… Вика…

Андрей очень любил Василия Семёновича, но ведь здесь, на Земле, его уже не было! И всё, что его ученик за столом скажет, учитель всё рано не услышит… всё это нужно только для живых… для родных и близких.

Кто-то идёт в церковь и пишет записку за упокой, кто-то кладёт цветы на могилу или устраивает многолюдные поминки — но это лишь ритуалы!.. Способы отдать дань памяти дорогому человеку. Так почему бы не изобрести свой собственный?..

Примерно так он и сказал Вике, когда она позвонила узнать, не надо ли за ним заехать, чтобы вместе отправиться на поминки. Она стала настаивать, и тогда он честно ответил, что не хочет никого видеть, и, нажав отбой, сошёл с шоссе, чтобы углубиться в чащу.

Что-то глубоко внутри требовало повторить свой путь десятилетней давности и найти то самое кряжистое дерево, на которое он от страха залез и задремал, а потом проснулся, как от толчка, когда почувствовал связь с учителем. Место силы? — наверное! — Андрей не имел желания анализировать свои побудительные мотивы. Он просто хотел вспомнить, где находится то дерево. Но вспомнить не получалось, так что он долго плутал по лесу без всякого толка, пока не начало смеркаться.

Из-за сумерек искать, высматривая знакомые места, стало невозможно, и, выбрав более-менее гладкое и сухое поваленное дерево, Андрей уселся, чтобы выпить воды, а потом и не спеша перекусить. Смартфон исправно работал, навигатор показывал, куда идти, чтобы попасть на шоссе и поехать домой, но вставать так не хотелось, что Андрей сидел, пока окончательно не стемнело. Он задрал голову и посмотрел в просвет между ветками: с чёрного неба светил толстый, но уже идущий на убыль месяц, точно так же, как было в ту ночь, десять лет назад.

И тогда Андрей внезапно понял, что надо делать. Он удивился, почему же не догадался раньше?! — и сразу сообразил, что на самом деле догадался и просто гулял по лесу, ожидая именно этого конкретного момента. Момента, когда время той и этой ночи полностью совпадёт.

Он встал и закрыл глаза. Ему даже не потребовалось усилий, чтобы отключить мысли, они ушли сами, отступили, давая дорогу чему-то иному: могучему, таинственному и древнему, как сама Вселенная. Ноги сами пришли в движение, и Андрей побежал, безошибочно огибая деревья, перепрыгивая через ямы, легко проскакивая через бурелом, где, в обычном состоянии, запросто переломал бы ноги. Но обычное состояние сейчас было таким же далёким, как звёзды — они безмолвно взирали с небес на взрослого человека, который бежал навстречу себе же, двенадцатилетнему, и их сердца бились в унисон.

Андрей добежал до того самого кряжистого дерева, образ его чётко запечатлелся в мозгу, он помнил, как ладони коснулись коры, и тут вдруг что-то случилось. Ствол будто взорвался прямо перед носом радужным свечением, и дерево пропало. А сам Андрей ухнул куда-то сквозь разноцветные искры, внутренности подбросило к горлу, словно он сорвался откуда-то с большой высоты, а потом всё исчезло.

Очнулся он в странном месте без ориентиров, среди чего-то бесцветного и однородного, оно чувствовалось повсюду одинаково, словно находишься в толще бескрайнего океана, с той разницей, что, сколько не двигайся вверх или вниз, давление этой толщи не менялось, да и плотность в каждой точке оставалась одинаковой. В этой субстанции — Андрей назвал её «киселём» — виднелись хаотично разбросанные тёмные пятна, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся сгустками человеческих сознаний. Они ничего и никого не воспринимали, в отличие от Андрея — он, видимо, благодаря своим способностям «лампочки» видеть световые тени на Земле, мог теперь чувствовать присутствие людей и здесь.

Несколько дней ушло на то, чтобы растеребить их и заставить понять, что тут, в «киселе», есть кто-то ещё. Понятие «день», правда, было весьма приблизительным и исключительно субъективным, ибо здесь не существовало ничего, что указывало бы на смену времён суток или года, да и было ли оно тут вообще — время? Может, и нет, но субъективное ощущение безвозвратно уходящих минут у Андрея осталось.

Минуты складывались в часы, часы в дни, а бестелесные создания так и продолжали висеть в «киселе», не в состоянии понять, кто они есть, и почувствовать что-то, кроме присутствия рядом Андрея. Он оказался единственным, кто мог здесь перемещаться и помнил, как жил на Земле. У остальных не было ни привязанностей, ни целей, ни воспоминаний. Это и жизнью-то можно было считать только с огромной натяжкой!..

Но всё изменилось, когда, недели через две, Андрей, в поисках выхода из этого удручающего места, обнаружил в некоторых местах «киселя» щели — чёрные провалы, в которых клубилась подвижная тьма. Решив, что терять ему — кроме жуткой скуки, изматывающей разум не хуже любой не решаемой головоломки, — нечего, Андрей сунулся в черноту, надеясь пройти насквозь и оказаться в каком-нибудь другом мире. Но манёвр не удался: клубящаяся тьма прогибалась внутрь, словно мягкая резина, давая двигаться вглубь щели до тех пор, пока позволяло «натяжение». Насколько далеко — неизвестно, однако достаточно, чтобы внезапно почувствовать на другом конце… Земную жизнь! Да, она точно была там, с другой стороны щели! Его мир, мир, где ствол знакомого с детства дерева вдруг взорвался радужными искрами, отправив Андрея прямо сюда, в чёртов «кисель» с бездумно висевшими в нём клочками человеческих сознаний.

«Изнанка! — горестно подумал тогда Андрей. — Вот куда я провалился! На изнанку Земного мира…»

* * *

Вера открыла глаза: обшарпанный низкий потолок, в углу свисает отслоившаяся, пожелтевшая краска, замызганные старые обои с жуткими розовыми цветочками — комнатка была маленькой, кровать — жёсткой и старой, судя по тому, как жалобно она скрипнула, когда Вера села. Её светак болтался совсем рядом с телом и вид имел, прямо сказать, странный. Слишком блестящий, перенасыщенный цветами и будто уплотнённый, он совершенно не соответствовал её самочувствию. Веру одолевала слабость, чуть кружилась голова, а в груди немного пекло. Однако опасности для здоровья не было и дышалось легко. За стенкой послышался шорох.

— Антон?!

— Проснулась? — спросил из-за стенки знакомый голос.

— Где мы?

— На съёмной квартире, — ответил Шигорин, заходя в комнату, на боку сквозь футболку топорщился бинт. — Надеюсь, о ней никому не известно. Во всяком случае, пока.

— Ты ранен?

— Да ерунда, ничего серьёзного, важные органы не задеты.

— Но это же всё равно опасно, тебе надо в больницу!

— О-о-о, да ты, похоже, совсем забыла, кто я, — улыбнулся закройщик.

— Ах да… чёрт, я и правда немного… — Вера потёрла лоб.

— Как твоя рука? Не болит?

— Нет, — только сейчас вспомнив, как её будто горячим пером задело, Вера осмотрела правое плечо и, осторожно потрогав засохшую корку, сказала: — Царапина уже затянулась.

— Ты молодец! Быть бы нам уже трупами, если б не ты.

Воспоминания об уничтожении чужих светаков заставили Веру вздрогнуть и закашляться.

Антон подал ей стакан воды:

— Вот! Попей.

— Господи… — сдавленно прошептала Вера, с трудом сделав несколько глотков.

— Что с тобой, плохо? — с беспокойством спросил он, ставя стакан на прикроватную тумбочку.

— Я их убила, — тихо проговорила Вера. — Понимаешь? Убила!

— У тебя не было выбора, — ответил закройщик с кислым лицом человека, вынужденного объяснять прописные истины.

Вера вспомнила, как её светак выстрелил ярко-красным протуберанцем, самый край которого уже подёрнулся чёрным.

— Да, наверное, но… я… мне… — она закусила губу и нахмурилась, потом подняла глаза на Шигорина и выпалила: — Я себя не контролировала, убивала, и мне это нравилось!

— Природа! — пожал плечами Антон. — Горячка боя, гормоны, адреналин… Ты жизнь свою защищала. Это было правильно!

— Два человека… может, у них были дети, я даже не посмо…

— Я тоже убил двоих, — перебил её Шигорин таким голосом, будто речь шла о тараканах. — Есть хочешь? Можно яичницу пожарить. Ещё есть печенье. И чай.

— Я видела только одного, — словно не слыша вопроса про еду, сказала Вера.

— Это в лаборатории, — терпеливо объяснил закройщик. — Второй прятался в ателье, я прикончил его, когда проверял выход на улицу, чтобы отнести тебя к машине! Помнишь, в соседней комнате женщина сидела, Алина Георгиевна?

Вера кивнула.

— Они ударили её прикладом по лицу. И только потом застрелили. Мирная женщина, безоружная… Кто-то из них выбил ей зубы, понятно? — не дождавшись ответа, Антон, схватил Веру за левую руку и рванул вверх, ставя на ноги. — Я спрашиваю тебя: понятно?

— Да! — взвизгнула она, шарахнувшись в сторону, но пальцы закройщика клещами впились в локоть, удержав на месте. — Пусти, больно!

Он разжал руку, и Вера, не устояв на ногах, плюхнулась на кровать:

— Зачем?

— Затем, что хватит! Хочешь выжить, не жалей! Ни их не жалей, ни себя!

Антон сел рядом и умолк, сдвинув брови и уставившись в стену перед собой. Сквозь повязку на боку проступила кровь.

— Так что там насчёт еды? — потирая локоть, спросила Вера.

— Пойду готовить, — закройщик встал. — Ты можешь пока умыться, в ванной есть мыло и полотенце.

— Спасибо, мамочка, — скорчив насмешливую рожу, проблеяла Вера, поднимаясь.

Когда, спустя минут десять, она вошла в кухню, стол был уже накрыт: с тарелки таращилась двумя жёлтыми глазами яичница, рядом исходила паром большая кружка с чаем и лежала вскрытая пачка крекеров.

— Здорово! — одобрила Вера, прежде чем жадно наброситься на еду.

— Я тут всё думаю о вчерашнем нападении, — присев напротив и постукивая по столу пальцами, задумчиво сказал Антон, — и меня сильно беспокоит одна вещь.

— Всего одна? — с набитым ртом промычала Вера.

— Ну, видишь ли, разгром ателье был, в общем-то, ожидаем. Тебя вычислили, понятно. Я попался — это тоже закономерно, но вот почему среди вломившихся не оказалось ни одного устранителя?

— Да, — прожевав, согласилась Вера. — Это действительно странно. С устранителями нам пришлось бы туго. Светаков у них нет, так что я не смогла бы… хотя, — перебила она сама себя, — откуда им было знать, что я вообще способна убивать людей собственным светаком? Я и сама, до вчерашнего дня, этого не знала!

— Всё равно, — покачал головой Антон. — Устранитель должен был быть — хотя бы для борьбы со мной.

— Может, тот, кто планировал операцию, счёл, что и так хватит? Четыре человека против одного устранителя — достаточный перевес, а меня они, наверное, вообще в расчёт не брали… и это была их бо-о-ольшая ошибка!

— Так устранители сами такие операции и планируют!

— Ну, значит, он просто решил отсидеться? В сторонке, так сказать, постоять…

— Нет, нет, это невозможно, прошивка в мозгу! Она бы ему никогда не позволила!.. Если только… — Антон вдруг замолк, удивлённо вскинув брови.

— Что? — Вера замерла, ожидая продолжения.

— Если только устранители не проходят сейчас какое-то новое необычное обновление. Вот чёрт! Может, они все сидят в бассейнах?!

— Прямо все? разом?

— Именно! Вчера я тоже должен был явиться на обновление, но позвонила Клавдия и подняла панику, что твою безумную яркость наверняка засекли, а значит, вычислили и меня, ибо я ничего о включении необычной суперлампочки им не доложил. Опасаясь, что лысори меня на этом обновлении прикончат, я к бассейну не пошёл, с тобой вместо этого встретился.

— Но они могли бы подождать, пока другие устранители обновятся, — возразила Вера. — Чтобы послать их за тобой. Куда б ты делся?

— Раз не стали ждать, значит, обновление сложное и долгое. А это очень плохо! Чёрт! — Антон потёр руками лицо, потом откинулся на спинку стула, глядя в окно. — Это означает, лысори затеяли какую-то глобальную переделку устранителей! Те, наверное, пришли в бассейны ещё вчера, но вместо обычных пяти минут застряли там на несколько часов, а может и вообще на всю эту ночь, кто знает! Один я не явился, и тогда кто-то из устранителей, прежде чем залечь на этот мощный апгрейд, позвонил своим людям и отдал приказ со мной разобраться. — Он перестал смотреть в окно и перевёл взгляд на Веру. — Не было вчера никакой команды на уничтожение «лампочек», как я подумал, громившие ателье боевики пришли за мной — тебя трогать они вообще не планировали!

— Почему?

— Да потому что тобой и всеми другими «лампочками» займутся уже обновлённые устранители!

— Но ведь это только твои догадки!

— Нет, это моё логическое заключение, — закройщик вскочил и принялся мерить шагами кухню. — Чёрт, как хорошо, что Клава тогда позвонила! Конец бы мне, явись я на это обновление, некому уже было бы о тебе позаботиться… Я думаю — да нет, я уверен! — он остановился напротив Веры. — Для «лампочек» готовится нечто ужасное!

— Ох, не пугай меня так, пожалуйста!

— Я не пугаю, но мы должны трезво оценивать ситуацию и понимать, что нам грозит… подожди секунду! — Антон ринулся в комнату, откуда послышалось яростное шуршание. — Вот! — вернувшись через пару минут, сказал он, протягивая браслет. — Надевай прямо сейчас.

— Это то, что сварилось в пуленепробиваемой тумбе?

— Да, маскировка. То, что скроет от устранителей твою лампочную природу. Неизвестно, когда выйдут на охоту новые устранители — вдруг уже вышли? Нельзя ни секунды оставаться без маскировки, ты очень яркая! Ярче всех «лампочек», которых я когда-либо видел.

Вера взяла браслет — он представлял собой тонкую плоскую пластину, пару сантиметров шириной, покрытую многоцветным фрактальным рисунком.

— Давай! Ничего плохого с тобой не случится, — заверил её Антон. — Зря, что ли, я целый год корпел?!

Замка не было, проходя через кисть, браслет просто растянулся, ничуть не побледнев при этом красками, — казалось, он может так растягиваться до бесконечности, увеличивая и открывая всё новые и новые повторения узора — а потом сжался вновь, плотно охватив запястье. Пластина почти ничего не весила и не чувствовалась, зато нескончаемо ветвящийся разноцветьем рисунок завораживал.

— Очень красиво! — признала Вера, с трудом оторвав от браслета взгляд.

— А главное, работает! — улыбнулся Антон, рассматривая её светак — он и правда, поблёк и утерял многослойную трёхмерность, сделавшись похожим на плоские светотени обычных людей.

Вера вскочила и бросилась к окну, посмотреть на прохожих: она по-прежнему могла видеть их светаки, только менее чётко, чем раньше. Вздохнув было с облегчением, она привычным усилием хотела подтянуть свой светак поближе к окну, но тот не двинулся с места.

— Браслет не даст тебе управлять светотенью и входить в активный контакт с другими, — сказал Антон, подходя к окну. — Это нарушило бы маскировку…

Вера резко повернулась, собираясь что-то сказать, но, передумав, только молча посмотрела ему в глаза.

— Надеюсь, ты понимаешь, — не отводя взгляда, проговорил закройщик.

— Но ведь я могу… — Вера вдруг испугалась и принялась дёргать браслет, пытаясь стащить его с руки, но ничего не выходило. — Блин, Антон, он что, не снимается?!

— Конечно снимается! — успокоил её Шигорин. — Надо только дотронуться до определённых точек в узоре. Последовательность я покажу, когда перестанешь беситься.

— Господи, Антон!

— Предосторожность, чтобы никто не мог стащить браслет, чтоб случайно не потерялся…

— Надо было сказать мне об этом заранее!

— Да я просто не успел, вот, смотри, — он показал, куда и в какой последовательности надо нажимать.

Стянув браслет, Вера снова его нацепила, потом, нажав пять точек, сняла.

— Если наигралась, то настоятельно рекомендую надеть его обратно, — сказал закройщик.

Чуть помедлив, она всё же последовала его совету и, разглядывая, как фракталы свиваются нескончаемыми повторениями, спросила:

— И что мы дальше будем делать?

— Ты останешься здесь, а я схожу на разведку.

— А может, лучше я? Устранители же теперь меня не заметят! — Вера покрутила рукой с браслетом.

— Они наверняка знают тебя в лицо. Так что лучше тебе не высовываться.

— Будто тебя они не знают! — возмутилась Вера.

— Я - мужик, устранитель, я сильнее тебя и быстрее!

— Да что ты? А как же ателье? Или ты забыл, кто там со всеми разобрался?

— Тогда тебя не искали обновлённые устранители, вообще никто не искал.

— И чего, мне сидеть тут вечно?! — Вера фыркнула и уставилась на Антона. — Это же бред! Я не крыса за плинтусом!.. Выходить всё равно придётся!

Никак не отреагировав на её выпад, закройщик молча смотрел в пространство, явно о чём-то размышляя.

— Надо посмотреть новости, — вдруг выдал он неожиданное заключение и достал из кармана смартфон.

— Ух ты! — удивилась Вера, обнаружив, что с браслетом зрительная чувствительность меньше и «ксеноновая фара» больше не бьёт по зрачкам.

— Вроде пока всё спокойно, — спустя минут пять, заключил Антон. — Никаких странных убийств, кроме странного разгрома в ателье на Старокисловской.

— В перестрелке погибли пять человек: четверо мужчин и одна женщина… — прочитала Вера. — Перестрелка! — она саркастически хмыкнула. — Причины нападения на ателье выясняются, в подсобном помещении обнаружена частная лаборатория, ведётся следствие… Чёрт, Антон! Тумба?!

— То, что не разнесли пулями, я сложил в ящик — он в машине лежит, тумбу тоже разобрал, пока ты была без сознания… ничего они не поймут!.. Одно плохо: второй браслет доработать уже не получится, мерки давние и такие неточные, но уж какой есть…

— Второй браслет? Для кого?

— Для Клавы.

— Господи, бабушка! — кровь бросилась Вере в лицо, заливая щёки краской стыда: как же могла она совсем позабыть о бабуле?! — Нам надо забрать её из больницы!

— Согласен, — кивнул Антон. — Если они знают, кто ты, то и бабушку твою, когда будут зачищать лампочек, тоже найдут, несмотря на маскировку.

— Так поехали быстрее, чего мы сидим-то?!

— Я, вообще-то, собирался сделать это один.

— Ещё чего! Ты меня тут не удержишь! — Вера вскочила. — Где мой рюкзак?

— Послушай…

— Нет! не буду я ничего слушать, я иду с тобой! Что ты сделаешь? Силой меня здесь оставишь?! Запрёшь? Я дверь сломаю или в окно вылезу, да я…

— Перестань орать!

— …я браслет твой сниму!

— Хватит! — взревел Антон, грохнув ладонью о стол. — Не собираюсь я тебя запирать, уймись!

Вера умолкла, переводя дыхание и съедая его взглядом — руки в боки, брови нахмурены.

— Ладно, хорошо, — сбавив тон, спокойно продолжил закройщик. — Пойдём вместе, пока тихо: судя по новостям, устранители на охоту ещё не вышли. Вопрос в другом: куда вам с Клавой деваться, когда это случится! Орать-то каждый может, а вот толковые предложения — они у тебя есть?..

— Вернёмся сюда?

— И чего, сидеть тут вечно?! — Антон фыркнул, изображая Веру, когда она пять минут назад сказала эту фразу. — Мы же не крысы за плинтусом!

— О-о! — Вера закатила глаза, воздев руки вверх. — Ладно, не знаю я, что делать! — она хмуро посмотрела на усмехавшегося Шигорина. — Нет у меня толковых предложений, доволен?

— Да не особо. Лучше б были, сама понимаешь, — вздохнул он. — Впрочем, одна идея у меня всё-таки есть.

— Какая?

— Расскажу по дороге, — усмехнулся закройщик, поднимаясь из-за стола. — Твой рюкзак — в тумбочке возле кровати.

Чуть меньше двух недель назад

Обнаружив за щелями родной мир, Андрей сутками — нет, наверное, даже целыми неделями — торчал в проходах, изыскивая способ проникнуть обратно на Землю. Растягивал всячески не пускавшую туда мембрану, силился её прорвать, найти слабые места, но всё без толку. Много раз пытался докричаться до кого-то с той стороны, но никто его так и не услышал. Бился, как муха в спрятанной ото всех и обитой звукоизоляцией банке, а когда уставал, то просто сидел, закрыв глаза и стараясь медитировать, чтобы успокоиться.

Вот в один из таких моментов он впервые и почувствовал Земного обречённого. Кто это: таракан, зверь, птица или даже человек — понять было невозможно, чувствовалось только, что это существо, которое скоро умрёт. Изучая необычное ощущение, Андрей тихо и сосредоточенно ждал, когда оборвётся земная жизнь, и как только это случилось, сумел уловить нечто новое.

Оно было похоже на струю горячего пара, который если вдохнуть, то в голове возникал образ определённого тела и держался там, пока не выдохнешь. Самый первый «пар» Андрей так и донёс — прямо у себя внутри, выпустив, только когда добрался до бесформенных сознаний. Пришлось залезть прямо внутрь одного из клочков, чтобы понять, как и куда надо приложить «пар», но Андрей — видно, и здесь ему помогли способности «лампочки» — с этой задачей справился. Множество тонких потоков распределились внутри аморфного клока и придали ему определённую форму, после чего он затвердел, превратившись в жителя изнанки, который смог говорить, двигаться и даже испытывать эмоции.

Полученный «пар» Андрей назвал формакодом и, воодушевлённый своим открытием, принялся каждый день по нескольку раз обходить щели, чтобы не пропустить следующего Земного обречённого и добыть «тела» для всех остальных бесформенных сознаний — пребывание на изнанке сразу же приобрело смысл и интерес.

За несколько месяцев Андрей успел тщательно изучить явление и сильно расширить радиус считывания формакода, а главное, нашёл способ его хранения: выдыхал остывшую уже субстанцию в специальный сосуд и затыкал его пробкой. Это было гораздо проще и удобнее, чем таскать уже остывший «пар» в себе, рискуя случайно выпустить его в «кисель», где он мгновенно и бесследно растворялся. Сосуды, похожие на бесформенные пакеты с узким горлышком и пробками, наподобие винных, Андрей вылеплял сам и всегда носил с собой, притороченными к поясу. «Пар» придавал сосуду форму, в которой угадывался носитель формакода, то есть после особо удачных вылазок на поясе Андрея могло висеть сразу несколько уменьшенных и лишённых мелких деталей копий разных тел.

С момента, как он впервые считал формакод, минуло примерно полгода и сейчас получившие «тела» жители уже образовали небольшое поселение, где каждый имел собственное имя, характер и мысли о происходящем. Они звали Андрея теловиком и постоянно обсуждали всё подряд, в том числе и свои превращения.

Вадим, видимо, бывший в земной жизни генетиком, говорил, что формакод чем-то сродни ДНК, Боря сравнивал с программой, Слава — с чертежом, а Света заявляла, что это как длинный и сложный кулинарный рецепт. В общем, каждый тут имел собственное представление о формакоде, хотя и не знал, как и почему он работает. Даже одни эти разговоры и размышления уже делали существование болтавшихся тут обитателей куда как веселее и интереснее, но главным достоинством вновь обретённого «тела» была, конечно же, возможность организовывать окружавший «кисель» в «предметы быта», похожие на те, которыми в прошлой жизни пользовались попавшие сюда люди.

Поэтому теперь изнанка выглядела уже совсем не такой, какой несколько месяцев назад увидел её Андрей. Часть пространства приобрела вид деревни. Вдоль одной, главной, улицы выстроились «дома», причём некоторые даже с заборами и подобием палисадников. Лепить из «киселя» было непросто и не у каждого получалось, поэтому многие жилища выглядели кособокими и оплывшими. Некоторые пытались сотворить что-то особенное, экстравагантное, но это, как правило, заканчивалось совершенно неудобоваримым видом строения.

Самые лучшие дома принадлежали Славе — возможно, при жизни на Земле он работал архитектором? — и Андрею — за то, что он добыл для Славика человеческий формакод. Это было большой редкостью: ведь мало того, что люди умирают гораздо реже животных, так ещё и делают это чаще всего в местах, куда совершенно нет доступа. Вот если бы все люди погибали прямо на улице возле щелей — о, тогда бы Андрей мог обеспечить человеческим телом всех желающих… ну, или не всех?.. Да, пожалуй, не всех! Зачем просто так разбазаривать столь ценный ресурс? — пусть сперва каждый страждущий сделает для теловика что-нибудь полезное! Как Славик, который сразу, едва получив крысиное «тело», заявил, что готов работать за человеческое.

Крысиные «тела», надо сказать, были самыми частыми. «Плодоносила» ими одна из первых обнаруженных Андреем щелей — видимо, она располагалась неподалёку от постоянного источника пищи для грызунов. Бог знает, что это было: склад зерна, свалка мусора или помойные контейнеры с пищевыми отходами возле какого-нибудь ресторана — определить, где именно в Земном мире расположен вход в щель, Андрей не мог. Ничего, кроме клубящейся тьмы, он там не видел, однако присутствие на той стороне обречённого чувствовал и часами сидел во мраке, ожидая его кончины, чтобы считать формакод, который становился видимым только в момент смерти, и, чем ближе Андрей оказывался к умирающему существу, тем вернее и лучше выходило потом «тело». Случаи, когда удавалось слепить точную копию обречённого, были крайне редки, поэтому обычно «тела» получались с дефектами, иногда настолько явными, что облагодетельствованный формой обитатель изнанки ходил настоящим уродом — и всё равно это нравилось ему гораздо больше, чем полная бесформенность.

Сегодня Андрей, как всегда, сидел в щели, выжидая, когда выплеснется формакод, и не хотел покидать свой пост, несмотря на всё возраставшую странность происходящего. Во-первых, время! Пусть тут, на изнанке, и не было смены времён дня, любой получивший «тело» приобретал субъективное ощущение времени. Андрею казалось, прошло уже несколько дней, а обречённый всё никак не отдавал концы, хотя и чувствовался поблизости. Выходило, некто сутками топчется возле щели, но не умирает — раньше такого никогда не случалось! Андрей ежедневно обходил известные щели и если чувствовал обречённого, смерть наступала почти сразу, ждать приходилось несколько минут, ну, порой чуть дольше… до получаса, пожалуй, не больше…

Мысли прервало усиление «ветра» — о, наконец-то! Похолодало, и теловик замер, готовясь поймать истекающий формакод и заполнить наконец хоть один из сосудов. Сегодня все они были пусты: обнаружив приближение обречённого, теловик сидел здесь уже чёрт-те сколько времени, боясь отойти, чтобы проверить остальные щели, ибо, как говорится, лучше синица в руках, чем журавль в облаках. Нет ничего проще, чем отвернувшись даже на минуточку, пропустить формакод, однако, теперь, после такого долгого мучительного ожидания, когда его терпение вот-вот будет вознаграждено, отвлечь Андрея уже не могло ничто: он застыл, словно гончая в охотничьей стойке.

Горячая струя формакода ударила точно в лицо, теловик резко вдохнул, но вместо чёткого образа будущего тела, в голове вдруг взорвался разноцветными сполохами яркий свет. Грудь распёрло, и внутри будто огонь вспыхнул. Теловик поднёс ко рту сосуд, но выдохнуть не получилось! Такого с Андреем ещё не было: наоборот, всегда приходилось следить, как бы случайно не выпустить «пар» раньше времени, но сейчас! Сейчас он даже не остывал! Жёг изнутри и никак не выходил наружу! Бросив сосуд на землю, Андрей ударил себя по груди, выбив натужный кашель. Давясь и бешено тряся головой, он лупил себя кулаками, пока вдруг остатки этого чёртова ненормального формакода наконец не вылетели всей массой вон. Собравшись в единый — всё ещё горячий! — ком, они рванулись обратно к выходу в земной мир, словно с той стороны кто-то дёрнул их нитку, после чего бесследно исчезли.

Андрей выполз из щели и упал на землю, жадно хватая ртом воздух.

Глава 12. Чёрный язык

— А ты уверен, что там не… ну, не знаю, безвоздушное пространство, например? — спросила Вера. — Почему ты думаешь, там можно выжить?

— Ну, на сто процентов я, конечно, не уверен, сам не был, но я видел там кого-то с головой, руками и ногами. Смутно, да, но фигура точно человеческая. И она, то есть он, в смысле человек, двигался. И вроде как говорил, что именно, я из-за мембраны не разобрал, но это точно был мужской голос. Нельзя говорить в безвоздушном пространстве.

— Это точно, — согласилась Вера, даже не улыбнувшись. — Вот только воздух — это ещё далеко не всё…

— Я понимаю твои опасения, — остановив машину на светофоре, Антон повернулся к ней. — И не предлагаю сигать туда прямо сейчас, но если тут начнётся… — он чуть не сказал «резня лампочек», но вовремя остановился, — в общем, если припрёт… — зажёгся зелёный сигнал, и он отвернулся, чтобы следить за дорогой.

— Не знаю… — Вера посмотрела в окно, вспоминая свои ощущения, когда радужная дверь в арке вдруг открылась. — Светак нырнул внутрь, и на меня навалилась такая тьма, а в ней — шорохи, у меня от страха волосы дыбом встали! Никаких фигур, голосов, чернота одна и как будто кто-то жуткий подкарауливает…

— Ну, так ты же тогда была не в кондиции, забыла? Сама мне рассказывала, как пробила защиту так, что потом все увечные светаки на тебя кидались высосать всё, что осталось.

— Но не только же в этом дело! Я ведь тогда ещё и светак там окончательно повредила: дёрнула, а он зацепился за что-то и практически пополам разорвался… А ты предлагаешь мне снова туда полезть! Если припрёт! Сам-то ты полез бы после такого?

— Так я и полез! Ты светаком дверь открыла, а у меня его нет, зато брошка Клавдии имеется. Силы в ней, разумеется, меньше, чем у светака, но кое-что есть… В общем, приколол я её себе на грудь, и — вперёд! Иду, будто резину растягиваю и чем дальше, тем труднее, — но я боролся. Сначала вокруг была только чернота, потом она стала светлеть, но сопротивление выросло настолько, что со всей мочи толкать приходилось. Ну, да ничего — я ведь сильный, сумел до такого места дойти, откуда уже что-то различить можно. Вот я и различил. Человека.

Антон замолчал, выискивая, где бы припарковаться, чтобы получилось как можно ближе к забору, окружавшему территорию клиники с задней стороны. Наконец, место нашлось, они вылезли из машины и через дорогу направились туда, где забор полностью скрывали кусты и деревья, чтобы осмотреться и решить, где лучше перелезть.

— Думаю, если ты, со своими способностями, пойдёшь за своим светаком, то мембрана тебя пропустит, — сказал закройщик. — Возможно, она даже и другую «лампочку» пропустит.

— Хочешь сказать, я могу взять с собой бабулю?

— Кто знает?

— А дедушка? То, что он помогал мне во снах и призраком — что это значит, как думаешь?

— Ну, возможно, это тоже как-то связано с тем, что сделал Виктор: ведь они оба были перьями, причём на одной лысорской голове…

— А что, что он сделал-то, этот твой Виктор? Я так и не понимаю!

— Так я сам не понимаю, просто эти радужные двери — они ведь тоже полгода назад появились, когда пропала связь с Виктором. Что-то тогда случилось, я это почувствовал, какой-то отдалённый удар, но не здесь на Земле, а где-то в междумирье, и эхо от этого удара до всех других миров докатилось, аж нервы завибрировали. Такое вот было ощущение. Я тогда к нашему связному бассейну сразу рванул, пытался контакт наладить, узнать, в чём дело, но так до Виктора и не достучался. Зато там, в лесу неподалёку, я на первую радужную дверь-то и наткнулся. Раньше в этом месте совершенно точно ничего такого не было, я лес тот как свои пять пальцев знаю! Потом уж я и другие радужные проходы обнаружил, они явно все одновременно возникли. Удар, двери, исчезновение Виктора — это не может быть просто совпадением. Это наверняка проявления какого-то одного события, и появление призрака Павла Острожского, возможно, тоже, просто полгода назад ты ещё не включилась, потому его и не видела.

— Как и последние дни… — вздохнула Вера. — Когда я только включилась, он часто появлялся, а потом всё реже, реже, а сейчас вообще перестал приходить, совсем…

— О, смотри-ка! Да нам тут ни лестница, ни верёвки не понадобятся! — сказал, останавливаясь, Антон.

Со стороны ворот и главного входа забор был кирпичным, красивым и ухоженным, здесь же, на задах, он превращался в обычные серые унылые секции, ограждавшие подобные учреждения ещё с советских времён. В середине одной из секций бетон раскрошился, обнажив крупную металлическую сетку, в ячейки которой легко было просунуть ногу.

— Хороший знак! Будто приглашение. Здесь-то мы и перелезем.

— Может, я лучше через главный вход? — засомневалась Вера.

— Зачем лишний раз светиться? Меня уже, после перестрелки и разгрома ателье, полиция разыскивает. А когда Клава после твоего посещения пропадёт — та же участь и тебя постигнет.

— Захочу, не постигнет, — Вера рассказала Антону, как во время последнего посещения сумела заморочить голову медсестре.

— Но ведь для этого тебе придётся снять браслет и на весь район вспыхнуть, а время-то идёт! Вдруг устранители уже покинули бассейны? Браслет — эх, жаль я обновить его не успел! — на Клаву вместе с платьем наденем, никто её свечения даже не заметит. По-тихому смоемся, пока ещё есть такая возможность. Тогда и дверь можно будет спокойно осмотреть и решить, что дальше делать.

— Ладно, убедил! Полезли.

Антон подсадил Веру, перелез сам и помог ей спуститься. Внизу их ждала могучая, в человеческий рост, крапива.

— Любой псих здесь сбежит, как нефиг делать, — заключила Вера, оказавшись с внутренней стороны забора и потирая обожжённую крапивой руку, ноги, к счастью были в джинсах. — Странно, что никто ещё эту лазейку не обнаружил — по виду, ей лет сто уже…

— Ну, буйных тут, наверное, за решётками держат и свободно гулять повсюду не пускают, а остальные — в собственной реальности, наверное, не до этого им…

— Нам туда, — Вера показала пальцем. — Вон бабушкин корпус, там её палата, но я думаю, её уже на прогулку вывезли, так что искать надо во дворе.

Прячась за деревьями, они пересекли зелёную зону и вышли на ведущую к корпусу дорожку, сделав вид, что идут от главного входа.

Клавдия Острожская и правда была во дворе, как всегда неподвижно сидя в коляске. Рядом гуляли и другие больные: вяло бродили по дорожкам или стояли, глядя в одну точку или будто прислушиваясь к чему-то, а одна женщина, раскинув руки, методично нарезала круги вокруг клумбы. На лавочке возле корпуса сидела знакомая Вере медсестра. Она, судя по всему, должна была следить за гуляющими, но вместо этого смотрела исключительно в свой смартфон. Передав Антону рюкзак с чёрным платьем, Вера остановилась, внимательно наблюдая за обстановкой, пока закройщик прошмыгнул к Клавдии и, положив рюкзак ей на колени, осторожно покатил коляску по дорожке. Он почти дошёл до угла, собираясь свернуть за корпус, а медсестра так и не подняла головы, продолжая увлечённо тыкать пальцем в экран. Удостоверившись, что всё вроде спокойно, Вера двинулась следом за Антоном, когда сзади раздался рингтон медсестринского смартфона.

— Молодой человек, стойте! — зычно крикнула медсестра, в последний момент, за пять секунд до поворота, углядев коляску.

Вскочив со своего места, она рванула по дорожке к Антону, но Вера преградила ей путь:

— Здравствуйте, я внучка Клавдии Острожской, помните?

— Добрый день, — медсестра её явно узнала, но, обойдя, крикнула, продолжая почти бежать по дорожке: — Стойте!

Шигорин свернул за корпус.

— Да это мой дядя! — поравнявшись с ней, воскликнула Вера. — Мы просто не хотели вас отвлекать…

— Глухой он у вас, что ли, дядя ваш?! Я сейчас охрану позову!

— Да в чём дело-то? Мы просто все вместе немного погуляем… — это была последняя Верина попытка договориться миром.

— Сегодня прогулка отменяется, — медсестра остановилась. — У вашего дяди телефон есть? У меня указание прямо сейчас срочно привезти Острожскую к главврачу.

— Я их сейчас догоню и верну!

Не дожидаясь ответа, Вера двинулась быстрым шагом за угол, но увидев, что из административного корпуса прямо к ним бегут два человека, остановилась. «Раз, два, три, четыре пять, вышел зайчик погулять…» — браслет обмяк и легко стянулся с руки. Мужчины — один белобрысый, другой лысый и коротконогий — тем временем добрались до медсестры, и та указала пальцем в сторону Веры. «Не получилось по-тихому, Антон, уж прости!» — сунув браслет в карман, она выметнула свой светак навстречу бегущим — они, к счастью, были людьми.

Первым остановился коротконогий: его светотень так просела и выцвела от регулярного пьянства, что достаточно было чуть толкнуть в нужном месте, чтобы слои сами сместились в привычный узор беспамятства. Лысая голова опустилась на грудь и, коротконогий, зашатавшись, побрёл к ближайшей лавочке. Блондин, оказался куда как крепче, вредных привычек не имел, зато имел большие проблемы с пищеварением. Вмятина в нужном месте заставила его взвыть, скрутившись пополам от боли в животе, пока Вера топила жёлтые завихрения, лишая его понимания, зачем он сюда бежал. Последней была медсестра, бросившаяся на помощь белобрысому — осталось лишь немного глубже провалить и так уже пришедшие в движение слои, чтобы затереть причину, по которой она стояла тут на дорожке, оставив только желание оказать первую помощь больному.

— Вот так, — пробормотала Вера и, бросив последний взгляд на обезвреженных людей, нырнула за угол: Антона там уже не было.

Она рванула через газон, дорожки и зелёные зоны прямо к дырявой секции бетонного забора. По пути попалась ещё какая-то сотрудница клиники, и Вера, не снижая скорости, дёрнула из глубины её светака какой-то первый попавшийся детский страх. Женщина взвизгнула и, забыв обо всём на свете, принялась вертеться на месте, вытряхивая что-то из-под одежды — то ли муравьёв, то ли пауков, Вера разбираться не стала, стремительно убегая дальше, где за деревьями уже был виден бетонный забор.

Антон стоял к ней спиной, натягивая на бабушку платье.

— Надень браслет! — не поворачиваясь, рыкнул он.

Вера обернулась: всё было спокойно — никто её не преследовал.

— Немедленно!

— Ладно, ладно! — тонкая пластинка с фрактальным узором вновь плотно обхватила запястье.

— Верочка!

— Бабуля! — внучка обняла Клавдию, чью руку тоже охватывал браслет с другим, чем у Веры узором: какая-то разновидность сложного меандра, с множеством штрихов разной толщины и цвета.

Бабушка попыталась встать с коляски, но беспомощно повалилась вперёд, Вера едва сумела её удержать и усадить обратно.

— Проблема, — сказала Клавдия. — С этим браслетом мне отсюда не встать.

— Чёрт! — ругнулся Антон. — Вот я так и знал, что мерки слишком неточные, только для радикального варианта и годятся. Браслет даёт маскировку, но лишает платье некоторых свойств.

— Как он снимается? — спросила Вера.

— Тут есть замок, — ответила Клава, нажав пальцем на внутреннюю сторону браслета.

Раздался щелчок, и пластина разомкнулась — бабушка сунула её под платье, в карман больничных штанов.

— Ладно, наденем в машине, — сказал Антон. — Без браслета платье должно скомпенсировать атрофию, так что вставай.

Клавдия поднялась и сделала несколько шагов к забору, не сказать, чтоб уверенно, но ноги держали.

— Давайте, давайте, поторопимся!

Антон подсадил бабушку, помогая забраться на забор, затем взлетел туда сам и наклонился, протягивая руки Вере, чтобы помочь залезть наверх. Клава тем временем стала аккуратно спускать ногу на другую сторону, нашаривая металлическую сетку, как вдруг что-то буквально сорвало её с забора, так быстро — пикнуть не успела!

— Бабушка! — испугано вскрикнула внучка — ей показалось, Клава упала.

Втянув Веру на забор, Антон обернулся: внизу стоял человек с пистолетом и держал его на мушке, в то время как ещё двое схватили Клаву и волокли через дорогу.

— Слезайте! — приказал тот, что целился в закройщика. — Тоже пойдёте с нами! Оба!

«Раз-два-три-четыре-пять-вышел-зайчик…»

Нет, она больше не собиралась убивать, в тупую выкачивая жизнь, чтобы потом самой грохнуться в обморок. Личный опыт учит лучше любой теории, как действовать тоньше и для себя безопасней. Зачем вытягивать силу, если её можно сразу, прямо на месте, развернуть против хозяина?

Человек с пистолетом вдруг захрипел и покачнулся, широко раскрыв глаза. Колени его подогнулись, он выронил оружие и рухнул на асфальт, глаза вылезли из орбит, руки стали царапать горло. Когда Антон с Верой спрыгнули вниз, он уже неподвижно лежал с синими губами и вывалившимся языком. Антон подобрал пистолет, Вера бросила светак к тем двоим, что волокли бабушку, но он вдруг будто споткнулся, выстрелив алым протуберанцем, по краям которого стала проступать чернота. Что это? Вера инстинктивно дёрнула свою светотень обратно.

— Стойте! — крикнул в это время Антон, целясь в волочивших Клаву парней, но тут из-за поворота вылетел автомобиль, чуть не сбив перебиравшуюся через дорогу троицу. Взвизгнули тормоза, раздался вой клаксона, одного из мужчин слегка задело, и он отлетел к противоположной стороне. Клава упала, а второй парень, испугавшись столкновения, выпустил её руку и рванулся назад к забору. Антон выстрелил в него, но не попал, а машина, дико вильнув, умудрилась объехать бабушку и, взревев, унеслась прочь — водитель, не желая словить пулю, нажал на газ. Клава поднялась и, прихрамывая, побежала вдоль шоссе, петляя и вытянув вперёд руки, словно слепая.

— Бабушка! — внучка бросилась было за ней, но тут, из припаркованной рядом с авто Антона машины, вдруг вымахнуло нечто чёрное, острое, и Вера едва успела среагировать, прежде чем оно клюнуло асфальт в том месте, где только что был её светак. Смысл алого протубернаца с чернотой стал ясен: Из открывшейся двери, двигаясь рывками, словно сломанный робот, вылез человек. Нет, не человек — устранитель! Светака у него не было, а было какое-то чёрное нечто, и оно вырвалось прямо из его рта, словно невиданных размеров язык с твёрдым и острым кончиком. «Язык» снова метнулся к Вериному светаку, но она прижала его к себе, и остриё щёлкнуло в нескольких метрах, не сумев дотянуться. Что за чертовщина?! Устранитель сделал несколько шагов вперёд, содрогаясь, словно марионетка на шарнирах, но тут Антон выстрелил, и пуля опрокинула устранителя на спину. Из его рта снова выметнулся чёрный «язык», но вместо того, чтобы достать Веру, неожиданно шарахнул куда-то вправо, она не успела увидеть куда: один из раньше тащивших бабушку парней — тот, который, уходя от столкновения с машиной, рванул через дорогу назад, — перегородил обзор, выхватив пушку.

— На землю! — заорал он, целясь Вере в лицо.

«Да пошёл ты!..»

Ноги парня взметнулись вверх, будто кто-то резко выдернул из-под него ковёр, и он грохнулся навзничь, конвульсивно спустив курок. С хрустом врезавшись затылком в асфальт, парень замер, устремив взгляд в небеса, словно хотел рассмотреть ушедшую туда пулю.

Но Веру он больше не интересовал, ей было нужно увидеть, что с бабушкой, и она увидела. Клаву трясло, словно под током, а её светак истекал последними красками: они бежали по чёрному «языку» прямо в глотку лежавшему на земле устранителю — голова была чуть приподнята, распластанное на земле тело содрогалась от попадавших в него пуль. Это стрелял Антон — бежал к устранителю и стрелял, не давая подняться: раз, второй, третий.

— Не-е-т! — внучка бросила свой светак к бабушкиному, накрывая, защищая, пытаясь сохранить целостность, остановить истечение, но вместо этого сама угодила в ловушку: казалось, немыслимый великан сжал её мозг в кулаке и стал глотать потёкший меж пальцев светящийся сок. Хрипя и беспорядочно маша руками, Вера повалилась на бок, сотрясаясь в конвульсиях.

Последняя пуля, выпущенная практически в упор, разнесла устранителю голову, и «язык» обмяк. Не успевшее пройти весь путь до чёрной глотки разноцветное сияние Вериного светака всей массой обрушилось назад, разливаясь по её светотени, после чего «язык» рассыпался мгновенно исчезнувшей чёрной пылью. Вера со свистом втянула воздух и, оттолкнувшись дрожавшими руками от земли, встала на колени.

Сильная рука Антона обхватила её под мышки, помогая подняться на ноги.

— Ба…ба… — начала Вера, но увидев Клавдию, поняла: её уже не вернуть.

Тварь с чёрным языком выпила бабушку досуха, и на дороге лежало мёртвое, будто даже схлопнувшееся, старческое тело. Слёзы хлынули из глаз, что-то беззвучно бормоча, Вера, вися на руках Антона, всем телом потянулась к бабушке, но Шигорин развернул её в другую сторону, таща через дорогу к припаркованному авто. Парень, которого задело машиной, лежал ничком в луже крови.

— Я его застрелил, — буркнул Антон, не давая Вере остановиться. — Быстрей, быстрей, надо уходить отсюда!

Он практически нёс её так, что ноги лишь иногда касались земли.

— Бабушка! — уже возле машины выкрикнула Вера, пытаясь вырваться, но закройщик без церемоний затолкал девушку внутрь.

— Ты ей ничем уже не поможешь! — он захлопнул дверцу и побежал к водительскому месту. — Где твой браслет? — спросил он, заводя двигатель. — Надевай!

Вдали, быстро приближаясь, слышались полицейские сирены.

— Надевай, убьют! — громовым голосом гаркнул закройщик, из зеркала заднего вида Веру прожёг яростный взгляд.

Вздрогнув, она полезла в карман и вытащила браслет.

Антон резко, царапнув соседний авто, вырулил с парковки, и машина рванулась в противоположную завываниям сторону.

Чуть меньше двух недель назад

— Эй, Андрейка, ты чего?

Лежавший в позе эмбриона теловик открыл глаза: прямо перед носом топтались огромные птичьи лапы.

— Мишка… Чего тебе?

— Да мне-то ничего, — пожал оперёнными плечами обладатель птичьих лап. — Это ты здесь, скрученный, валяешься, будто гусеница, только что с дерева упавшая.

— Уже не валяюсь, — Андрей медленно сел. В горле запершило, и он закашлялся.

— Чего случилось-то? — стукнув его чёрным крылом по спине, осведомился Мишка.

— Эй-эй! — Андрей чуть носом в землю не ткнулся. — Полегче лупи-то, совсем уже, что ли?

— Прости! Никак не привыкну — думаю, это как руки, а они, вишь, насколько сильнее… — гигантский птах вытянул крыло и пошевелил маховыми перьями, словно пальцами.

— О, — глядя на это, прыснул теловик, — а вот так делать — точно ни одна птица не умеет!

— Так я и не птица, — не поддержав веселья, мрачно заявил Мишка. — Я человек, которому ты уже второе воронье тело всучил…

— А что, собственно, не нравится-то?

— Да летать ни хрена не выходит, вот что не нравится! Какой же это птичий формакод, если в воздух подняться не получается? А, Андрейка-канарейка?

— Сам ты канарейка! — возмутился Андрей и стал, с кряхтением, подниматься. — И с чего ты взял, что дело именно в формакоде?

— А в чём? — нетерпеливо осведомился Мишка.

— В тебе! Может, это лично у тебя ни хрена не выходит! Ты посмотри, ты же с меня ростом — разве птицы такими бывают? Перьями, как пальцами шевелишь, да ещё и разговариваешь, а должен бы… — теловик схватился за огромный клюв собеседника и крепко сжал его двумя руками.

— Что должен бы? — несмотря на невозможность открыть клюв, вполне разборчиво спросил Мишка.

— Каркать должен бы только и всё! — убрав руки, заявил Андрей. — Однако ты говоришь, причём, даже если зажать твой птичий орган речи, ничего не меняется.

— К чему ты клонишь? — Мишка склонил голову на бок, живо сверкнув чёрным вороньим глазом.

— Сам сказал, что ты — не настоящая птица, да и вообще, всё здесь не настоящее! Всё здесь на самом деле — не то, чем выглядит. Поэтому причина вовсе не в этом якобы теле.

— А в чём?

— Покопайся у себя в сознании, может, узнаешь. — Андрей повернулся и пошёл в сторону деревни.

— А если не узнаю? — ловко перебирая лапами, ворон-переросток резво поскакал вслед за ним.

— Уже полученный формакод обмену и возврату не подлежит. Покупай новый, если этот не устраивает. Наслаивай третью ворону.

— Думаешь, поможет?

— Почём я знаю? — пожал плечами Андрей. Потом окинул Мишку критическим взглядом: — Голова и нога, во всяком случае, после второго наслоения выправились.

— А крылья? — ворон взмахнул ими, громко прошуршав перьями.

— Да вроде не изменились… ну, так они и не были дефектными… вроде.

— Да вроде… — кисло согласился Мишка и, чуть проскочив вперёд, преградил теловику путь. — А что-нибудь новое у тебя есть?

— Сейчас ничего, сам же видишь! — теловик остановился, показывая на свой пояс с пустыми сосудами. — Подожди немного: что-то когда-то будет.

— «Что-то» — это крыса!

— Скорее всего.

— На фига мне крыса?

— Слушай, ну чего вот ты от меня хочешь? — возмутился Андрей. — Ты зачем, вообще, сюда, за поселение, припёрся?

— Потому что тебя долго не было. Прошёлся по деревне: тебя никто давно не видел, ну, я и прошёл проверить. Ходил везде, искал…

— Нашёл?

— Нашёл.

— И что, будешь теперь за мной таскаться? — Андрей уже не сдерживал раздражения: приключение с неправильным формакодом сильно выбило его из колеи — он никак не мог понять, что это такое и как реагировать — а вдруг так теперь каждый раз будет?

— Таскаться? — ворон возмущённо встряхнулся. — Да я просто волновался!

Он остановился, глядя как теловик, не замедляя шага, уходит вперёд.

— За тебя, дурак! — бросил Мишка в спину Андрею — тот не ответил и не обернулся.

Чуть постояв, ворон обиженно махнул крылом и, развернувшись, быстро потопал прочь.

— Не летает он! — бормотал себе под нос теловик, пытаясь разозлиться на Мишку, чтобы не чувствовать вины за собственную грубость. — Претензии предъявляет… словами, между прочим! а кто ему эту способность-то подарил? Так и висел бы себе в киселе дурак-дураком, если б не я!..

А сейчас — гляди-ка! — уже молча думал Андрей, проходя мимо торчавших по обеим сторонам дороги сооружений, — ходит, рассуждает о чём-то, жильё себе сделал. Он окинул взглядом «дом» Ворона — нечто среднее между гнездом и норой, с неправильной формы входом и торчавшими во все стороны пуками не пойми чего вместо крыши. Да, по части строительства и проектирования жилья Мишка был явно не мастак. Зато деревья у него вышли, ну, просто на загляденье! — оценил Андрей маленькую апельсиновую рощу, — может, на Земле, до смерти, он был где-то в южных районах садовником? Кто знает, вздохнул теловик, разглядывая аккуратный, не слишком коротко стриженый газон, обрамлявший кривобокий шалаш-берлогу. Над входом была кое-как прикреплена палка с кольцами, на которых висела занавеска наподобие душевой. Возле стены, напротив апельсиновых деревьев, стояла — тоже, как и дом, не слишком ровная — лавочка. Вокруг ножек росли цикорий и полевые ромашки. Притулившиеся в местах, куда никак не подобраться газонокосилкой, они бы выглядели точно, как настоящие, если бы их жёлтые серединки не улыбались, словно компьютерные смайлики.

Подмигнув весёлым ромашкам, Андрей присел на лавочку — невзирая на несколько кособокий вид, она оказалась очень удобной. Чудной он, всё-таки, Мишка-ворон, — качнул головой Андрей, с удовольствием рассматривая сочные оранжевые плоды, прятавшиеся среди зелёной листвы. Растения получаются идеально, а с домом чёрт-те что… — может, это не только от человека, но и от формакода зависит? Тогда непонятно, почему у драного Юрика корабль вместо собачьей будки получился… хотя собака-то бродячая была, болталась в городе, стало быть, о будках никакого представления не имела… А с другой стороны — ну, не залаял же Юрик, когда тело получил, хвостом вилять тоже потребности не имеет, да и Мишка, будь дело в формакоде, летать-то уж первым делом сумел бы. Нет, тут дело в чём-то другом, а в чём — век не разобраться.

Да и как разобраться, если самое главное неизвестно: почему все эти люди здесь? Если умерли, то отчего ни к лысорям, ни к Богу после смерти не попали? А если не умерли, то как тут оказались? Случайно, как и он, провалились? Почему именно эти люди, а не другие? Кто они?.. Фиг поймёшь, ясно только — это не «лампочки», как Андрей, иначе помнили бы, кем были при жизни. А они ни хрена про себя не помнят, даже как звать! Имена-то дал им всем Андрей, русские, естественно, так ему привычней, но где, в какой части света на самом деле жили эти люди?

— О, Андрэ, приветик!

Перед теловиком возникла белая крыса.

— Здорово, Светка! Ну, как, достроила башенки?

— Не-а, — грустно покачала она головой. — Вот как одна вышла, так и всё, остальные не держатся: то оплывут, то свалятся.

— К Славику обратись.

— Больно много твой Славик за это хочет! — яростно сверкнув красными глазами, крыса гордо вскинула голову.

— Что, большого зеркала уже не достаточно?

Светка была единственной среди обитателей, кто мог слепить зеркало, причём практически любого размера. Андрей первым получил этот интереснейший предмет быта, причём, как ему казалось, самый качественный среди всех сделанных Светкой впоследствии.

— Зеркало я уже до этого ему слепила, за французское окно в спальне, а теперь… — она умолкла, скривив кислую морду.

— Что теперь? — не дождавшись ответа, спросил теловик.

— Да так… неважно, — пробормотала Светка и резко перевела разговор на другую тему: — А ты чего, Мишку, что ль, ждёшь? Так он это… тебя искать попёрся.

— Зачем?

— Да он тут это… мерцание какое-то в небе увидел, пока тебя не было.

— Мерцание?

— Ну, мне лично он так сказал. «Знамение, знамение!» Прыгал тут возле дома, прыгал, крыльями махал, как сумасшедший. Я подошла и спрашиваю: чего это ты делаешь? А он ругается, что взлететь не может, пером вверх тычет: видишь? Мерцание видишь? Нет, говорю, не вижу. Он тогда плюнул себе под ноги и пошёл к твоему дому, а потом смотрю, назад скачет: пропал наш теловик, пропал! — панику навёл и туда помчался, — крыса махнула лапкой за спину Андрею, потом внимательно посмотрела в лицо: — А тебя ведь и вправду долго не было.

— Ничего не долго, — пробурчал теловик. — Обычная охота. А Мишка твой постоянно знамения какие-то видит…

— Это точно! — улыбаясь, согласилась Светка. — Призрака святой девы помнишь?

— Ещё бы! Всех тогда с ней замучил… может, он в средние века жил? Так и помер, с башкой, дремучими суевериями пропитанной.

— Всё может быть, — как-то неуверенно сказала крыса, задумчиво почесав нос.

— Ты что, веришь его видениям? — поднял брови Андрей.

— Не знаю… нет, наверное… но тут, правда, такое дело…

— Какое?

— Да я, понимаешь, не знаю, верю ли я вообще хоть во что-нибудь.

— В смысле?

— Ну, кто мы, как тут оказались…

— Подозреваю, что умерли, — пожал плечами Андрей. — Но до этого все мы жили на Земле, это факт!

— С чего ты взял, что это факт, а не голословное утверждение! — заупрямилась Светка. — Где доказательства?

— Но я знаю это! Я помню всё, что было со мной на Земле, потому что я всю свою жизнь посвятил практике сохранения сознания, у меня были для этого способности и я их не просрал! — разозлился Андрей. — Я видел то, чего не видят другие, тренировался, и…

— А если ты всё это выдумал?

— Зачем?!

— Потому что помер с башкой, дремучими суевериями пропитанной? — усмехнулась крыса.

— Ах так? Ну, тогда сама себе другой формакод добывай! — теловик рванул мимо Светки, намеренно задев её плечом, и, не оборачиваясь, крикнул: — Или нет: так лучше вечно сиди! Крысой красноглазой!

— Подумаешь! — белая морда скривилась, глазки сделались узкими багровыми щёлками. — Тоже мне, божок выискался, ходит тут, выпендривается! — Пару секунд Светка сверлила удалявшуюся спину недобрым взглядом, потом, повысив голос, крикнула: — Да в крысах нет ничего плохого, чтоб ты знал!

* * *

Когда Вера проснулась и приплелась на кухню, Антон смотрел новости.

— Ну, как? Лучше тебе? — спросил он, гася экран смартфона.

Она молча покачала головой.

— Чай будешь? — спросил Антон.

— Лучше бы кофе.

— За кофе надо идти… давай лучше, я сделаю тебе чай покрепче, прям очень крепкий, хочешь?

— Валяй, — Вера упала на табуретку. — Что там, в новостях, про нас — есть?

— А то как же! — Шигорин поднялся и, заваривая ей чай, стал рассказывать: — Странное происшествие в психиатрической клинике, кто-то украл пациентку, нарядил в чёрное платье, потом перетащил через забор и бросил прямо на дороге. Старушка мертва, но следов насильственной смерти на ней не обнаружено. Рядом найдены ещё четыре трупа: погибли в перестрелке. Трое связаны с криминалом и давно известны полиции, личность ещё одного выясняется. Какое отношение имела к ним пожилая, давно потерявшая связь с реальностью, женщина, пока остаётся загадкой. Полицию вызвал свидетель, который уверяет, что видел старуху бегущей по шоссе, но врачи уверены: передвигаться самостоятельно она не могла.

— Свидетель, наверное, тот водитель… Он нас видел.

— Наверное, — Антон поставил перед ней исходившую паром кружку. — Но особой роли это не играет: я и так уже в розыске, а тебя ищут как Клавину внучку, которая в последнее время вдруг стала часто навещать бабушку.

— Господи… — Вера вздохнула, накладывая в чашку сахар.

— Да если б нас искали только люди! — Антон присел напротив, пододвигая ей печенье. — Всё было бы не так плохо… Но эти новые твари! Я три пули в него всадил, но… Тело, конечно, упало, да, но вот это чёрное, изнутри…

— Язык!

— …ну, да, чем-то похоже, хотя… ладно, неважно, я хочу сказать: оно мгновенно выпило Клаву, и тебя выпило бы так же быстро, если б я не разнёс ему череп вдрызг. Стрелять пришлось в упор, прямо в лицо, только тогда эта сволочь угомонилась!

— Похоже, это и есть та великая и ужасная переделка устранителей, которой ты так боялся.

— И правильно боялся, между прочим! — Антон нахмурился, глядя, как Вера, обхватив двумя рукам кружку, маленькими глоточками втягивает сладкий чай. — Тебя вчера чуть не сожрали, ты согласна?! За каким хреном ты вообще полезла под этот чёртов… язык!

— А по-твоему, — Вера стукнула чашкой, с силой поставив её на стол. — По-твоему, я должна была просто тупо смотреть, как жрут мою бабушку?

— Чёрт, — он с досадой откинулся на спинку стула. — Я всё понимаю, но… но нельзя же так бездумно подставляться!

Вера опустила голову и уставилась в чашку.

— Ладно-ладно, извини… — Антон хотел погладить её ладонь, но она отдёрнула руку. — Ты молодец, ты хотела спасти бабулю и сражалась, как настоящий солдат… просто хорошо бы быть немного осторожней… Ладно?

Она слабо кивнула.

— Пока ты спала, я пытался связаться с некоторыми «лампочками» из тех, кто постоянно общался с Клавой и Павлом. Найти удалось только одного — Женю Морозова, и он был в такой панике, что ни поговорить, ни списаться нормально не получилось, но я понял, что «лампочек» уже убивают, одну за другой, одновременно во всех районах.

— Новые устранители, — хмуро проговорила Вера и стала допивать чай.

— Да. Они вышли на охоту, и противостоять им ни у кого не выходит. А нормальной маскировкой я так никого и не успел обеспечить… а ведь уже на следующей неделе планировал «лампочек» оповестить и начать снимать мерки, времени совсем чуть-чуть не хватило!..

— Вот так оно всегда и бывает!

— Чёрт, я даже не знаю, понял ли Женя мой совет про двери или мимо ушей пропустил.

— А что ты ему сказал?

— Что теперь единственный шанс «лампочек» — это попытаться пройти в ближайшие радужные двери, вот только… хватит ли на это хоть у кого-то из них способностей?.. Не знаю, я уверен только в тебе.

— С чего это?

— То, что ты можешь, ни одна «лампочка» не умеет, да им всем твои операции со световыми тенями и не снились! Если уж кто и пройдёт в радужную дверь, так это ты, сила твоя постоянно возрастает, и я даже не знаю, есть ли предел твоим возможностям.

— Есть! Ты же сам видел, что вчера было!

— Я имел в виду возможности воздействия на людей, а не на этих лысорских тварей, я понять даже не могу пока, что этот новый устранитель вообще такое!

— И почему он так странно двигался? — подхватила Вера. — Ты видел? Как его ноги плохо слушаются?! Сила сумасшедшая, а тело при этом… будто чужое! Это очень странно…

— Подожди! — Антон вдруг вытаращил глаза. — Что ты сказала?!

— Что странно это, — озадаченная такой реакцией, проговорила Вера.

— Нет, нет, про тело! Что ты сказала про тело?

— Плохо слушается… — она нахмурилась, — будто чужое…

— Вот! Чужое! — Антон вскочил и принялся бегать по кухне, вернее, попытался бегать, но из-за микроскопического размера помещения вышло только дёргаться из стороны в сторону. — Тело чужое!

— В смысле… — его метания сбивали Веру с толку, и, тряхнув головой, она воскликнула: — господи, Антон, да сядь уже, ты всё заполонил!

— Это не устранитель! — обрушив руки на стол, закройщик навис над ней так, будто проглотить собирался. — Это лысорь!

— Что-о?! — Вера непроизвольно отпрянула. — Но… — «что за бред?» — пронеслось у неё в голове, и тут же в памяти всплыло, как, пройдя по чёрному языку, сияние проглоченного бабушкиного светака мгновенно исчезло, словно провалилось куда-то в тартарары, как потом рассыпался и бесследно испарился сам язык. — Ты хочешь сказать, они… лысори — прямо оттуда?..

— Да! Да! Жрут «лампочек» прямо оттуда. Это не чёрный язык, это клюв! Новый устранитель — больше не искусственный человек со свободой воли, он — аватар лысорей!

Глава 13. Радужная дверь

Дома было хорошо: тихо, спокойно и уютно — спасибо, вылепленная собственными руками из «киселя» мебель вышла удобной. Может быть, потому что Славик отличный дом ему сделал — Андрей чувствовал, что прямые углы, прекрасно слепленные ровные стены помогли соорудить шкафы, стол со стульями и кровать, ибо было от чего оттолкнуться. Даже перина получилась пухлой и мягкой, — Андрей с удовольствием завалился на неё прямо в одежде и ботинках — какая разница, если грязи тут не существует? Ха! А что здесь, на изнанке, вообще существует? И что значит само это слово «существовать»?..

Недавний спор с Крысой всплыл в сознании, лишая покоя и возможности расслабиться. Он взял с прикроватной тумбочки настольное зеркало — произведение Светкиного искусства и посмотрел на своё отражение: оно выглядело так же, как и на Земле, хотя, если зреть в корень, и стекло, и тело были всего лишь киселём. Причём зеркало сформировала Крыса, а лицо Андрея сорганизовалось само собой — сразу, как он сюда провалился. Он оттянул щёку на сантиметр и понял-почувствовал, что может тянуть её и дальше, вообще в нитку вытянуть, наверное, и оторвать даже получится?! Мысль была неприятна, и проверять никакого желания не возникло: Андрей просто отпустил щёку — она тут же вернулась на место — и поставил зеркало обратно на тумбочку, решив подумать о чём-нибудь другом.

Мишка-ворон, значит, пошёл искать его, потому что увидел какое-то мерцающее «знамение» — может, это связано с неправильным формакодом? Ворон, однако, при встрече почему-то про это ничего не сказал — видно, насмешек боялся. Хотя со Светкой поделился — ну, ещё бы! — парит Мишке мозг, что серьёзно к его бредням относится… А на самом деле ни ему, ни вообще кому бы то ни было, включая Андрея, не верит! «С чего ты взял, что это факт?» — «Да с того, чёртова пасючина, что я это помню!» — мысленно возопил Андрей, гоня от себя подспудную мысль: а вдруг крыса права?! Что если все его воспоминания — всего лишь фантазии? А сам он — пациент какой-нибудь психбольницы, давно утерявший связь с объективной реальностью.

Кровать внезапно вздрогнула. Землетрясение? Андрей сел и, свесив ноги, почувствовал волны вибрации — нет, не в полу, — а повсюду вокруг. Ну, правильно! — какое, на фиг, землетрясение, если на изнанке нет никакой земли? Зато есть «кисель»! Серия новых толчков заставила тумбочку развалиться, превратившись в невразумительное, всплывшее над полом завихрение. Чёрт! Андрей выбежал на улицу. Навстречу ему бежал, смешно подскакивая на птичьих ногах, Ворон.

— У меня апельсины слетели! — увидев теловика, завопил он.

— А у меня — тумбочка!

— Что это такое?! — заорала выскочившая из самого роскошного во всей деревне дома Светка.

Следом за ней, оправляя на ходу одежду, выбежал сам обладатель шикарного жилища — Славик. Остальные к тому времени были уже на улице, так что все селяне, галдя и размахивая конечностями самого разного вида, оказались в сборе — все десять обитателей изнанки, включая Андрея.

— Киселетрясение! — крикнул Андрей, не в силах отделаться от непрошенной картины того, чем человек с крысой занимались в доме Славика. Пусть это не настоящая крыса, а женщина в зверином теле, и ростом она со Славика, но всё же…

В небе взорвались всполохи разноцветного сияния, выкинув посторонние мысли из головы.

— Знамение! — тыча туда крылом, воскликнул Мишка. — Ага! Я же вам говорил! А вы не верили! Теперь-то видите?!

— Вижу, — сказал Андрей и вздрогнул, почувствовав, как в спину дохнуло свежим ветром.

Он повернулся и побежал за деревню.

— Куда?! — Ворон бросился за ним.

— На кудыкину гору, — пробормотал Андрей, ловя источник ветра: да — это совсем близко — щель за деревней!

Крыло стукнуло его по плечу, опрокинув на землю.

— Совсем идиот?! — он вскочил и замахнулся на Мишку, намереваясь врезать, но Ворон проворно отскочил, вытаращил глаза и, развернув маховые перья на концах крыльев, словно ладони поднял, затараторил:

— Прости, прости, я снова не рассчитал, хотел только узнать…

— Потом, всё потом, мне сейчас некогда!

«Чёртова курица!» — выругался про себя Андрей и рванул было к щели, но тут кисель снова задрожал, да так сильно, что все обитатели повалились.

— Можно мне с тобой? — подкатившись, будто пингвин на брюхе, спросил Мишка.

— Нет, это слишком опасно! — поднимаясь и вновь убегая навстречу стремительно холодевшему ветру, прокричал через плечо Андрей. — Сдохнуть хочешь?!

Полежав немного на животе, Ворон толкнулся крыльями от дороги — слепленной из киселя совместными усилиями всех жителей деревни — и встал.

— Может быть, и хочу, — глядя вслед скрывшемуся за домами теловику, задумчиво проронил он.

Но Андрей этого уже не слышал: щель приближалась, и воздух вокруг неё был уже не просто холодным — ледяным! Теловик едва успел протиснуться внутрь, как брызнула первая струя «пара» — он вдохнул её с некоторой опаской, но обошлось: это оказалась обычная крыса. Едва он выдохнул формакод, как струя ударила снова. Ещё крыса! А потом ещё, ещё и ещё! Что же это за мор там у них такой, о господи?! Андрей едва успевал заполнять сосуды, а когда тара кончилась, стал дуть туда по второму и третьему кругу. В итоге, в каждом пакете оказалось сразу несколько крысиных формакодов — такого урожая за все полгода ещё не случалось ни разу!

Не зная, радоваться ли этому странному явлению, учитывая киселетрясение и радужные всполохи в небе, Андрей пополз из щели назад, когда сзади вновь налетел ледяной ветер, и теловик понял: это ещё не всё. Он обернулся, и в лицо ударила такая острая, игольчато-ледяная крупа, что Андрей зажмурился, стараясь перетерпеть разрывавшую глаза боль. «Это было только начало!» — осознал он и на ощупь ринулся наружу. Ветер внезапно стих и резко похолодало. А потом щель затряслась, и сзади послышался гул, словно с огромной горы сходила лавина. «О, это точно не крыса!!»

* * *

На улице было хорошо — пасмурно, но с высокой, не предвещавшей дождя, облачностью, без изнуряющей летней жары. Антон с Верой вышли из дома — тянуть с этим походом, как считал закройщик, значило давать лысорям время для их розыска и более тщательной подготовки к захвату.

— Если я прав, и тот устранитель с языком-клювом был их аватаром, то лысори самолично видели, на что ты способна, стало быть, наверняка предпримут соответствующие меры. Да и управление телом, я думаю, тоже вопрос времени и тренировки, — говорил Антон, с подозрением оглядывая окрестности из окна, ещё до того, как они вышли из дома. — Всё тихо вроде. Пока. Только обычные люди со своими обычными делами… ну, насколько я могу судить по их светотеням. Хочешь, сама посмотри!

— Да ладно, пошли, — Вера надела рюкзак. — Я в браслете.

— Браслет браслетом, но ведь они знают тебя в лицо, твоё фото, сто процентов, уже есть у всех лысорских людей-агентов!

— Пусть только сунутся! Отвечу — мало не покажется!

— Я ценю, что ты так быстро избавилась от пагубной жалости к врагам, как было после ателье, — улыбнулся Антон, открывая дверь, — но не зарывайся: лысори не идиоты, тупо людьми разбрасываться не станут.

— Они убили бабулю! Твари поганые…

— Да… Клава была дорога и мне, поверь! Но мы всё равно не должны забывать об осторожности.

— А похороны? — словно не слыша его слов, воскликнула Вера. — Я даже не знаю, когда похороны — надо позвонить дяде с тётей!

— Ну, похороны точно ещё не сегодня, поэтому давай сейчас на другом сосредоточимся, а дальше видно будет. — Антон распахнул перед ней дверь подъезда. — Главное, ты сообщила им, что жива и здорова, и этого пока достаточно.

«Да уж, достаточно!» — саркастически фыркнула Вера, вспомнив, как едва дядя с ней поздоровался, быстро, чтобы он не успел перебить, сообщила о необычайной удаче: её, мол, нежданно-негаданно отобрали для стажировки заграницей, и она срочно уезжает — ну и бред! «Потом, потом, всё расскажу потом, дядь Миш, сейчас совершенно нет времени, пока-пока, тёте Соне привет…» После разгрома ателье Антон выкинул Верин телефон, сказав, что по нему её отследит любой дурак, даже если он выключен, поэтому звонила она с городского таксофона — оказалось, работает ещё такая связь в Москве — вот удивительно! В интернете нашёлся даже список адресов, где есть действующие таксофоны, и они воспользовались одним по дороге к бабушке в клинику. А теперь бабуля мертва, а до внучки не дозвониться «абонент сейчас недоступен…». После той перестрелки на дороге родственников наверняка пытают, где же их двоюродная племянница, да ещё и платье это на бабушке осталось — тётя, как узнает, сразу в запой уйдёт, дяде одному с похоронами крутиться придётся.

— Клавдия не хотела бы, чтобы ты из-за неё подставлялась, — сказал Антон, расценив это молчание и вперенный в землю взгляд, как глупое упрямство ребёнка, который не понимает, чем рискует. — Они с Павлом очень любили тебя и делали всё, чтобы оградить от опасности.

— И оба погибли! Из-за меня! — Вера подняла глаза от земли, и в них не было слёз, только ярость, и Антон подумал, что — нет! — она, хоть и очень молода, но давно уже не ребёнок.

— Да не из-за тебя! — искренне возмутился закройщик. — Из-за лысорей! Во всём виноваты исключительно эти чёртовы твари! Не будь их, Клава с Павлом прожили бы совершенно нормальную жизнь, согласна?

— Ну, наверное, — подумав, признала она, потом обратив внимание, что они прошли уже пару кварталов, спросила: — А мы что, так и пойдём пешком?

— Да. Дверь здесь недалеко, минут двадцать идти. Я потому подходящую квартиру именно тут, в этом районе и искал, как знал, что такая близость пригодится.

— А сколько их вообще, дверей этих?

— Точно не знаю, в Москве я за полгода только две обнаружил, но прицельно на этот счёт весь город не прочёсывал, вот в центре искал специально, чтобы в случае чего из ателье туда добраться, но нашёл только одну. Вторую случайно обнаружил — был в этом районе и наткнулся.

— Одна есть в арке около моей квартиры, значит, уже, как минимум, три — подытожила Вера.

— Нет, есть и ещё: в лесу, около бассейна, да и в городе тоже — Женя, тот парень-«лампочка», с которым я сегодня связался, точно понял, про что я говорю, другое дело, будет ли он пытаться пройти или мой совет в одно ухо влетел, а в другое — вылетел…

— Или его уже съели, — мрачно проронила Вера.

— Могли, — вынужден был согласиться Антон. — Браслета у него нет — нашли по свечению — и каюк.

— Почему они жрут только «лампочек»?

— Как почему, — удивился закройщик столь глупому вопросу. — Потому что если их просто убить, то их души мимо проскочат.

— Нет, я имею в виду, почему они, помимо «лампочек», не жрут ещё и обычных людей? Ведь изначальная их цель именно в этом? Жрать души умерших людей? Бабуля показала мне, как это пиршество детям демонстрируют.

— Возможно, начнут, кто этих тварей знает, хотя, скорее всего, нет. Люди — их постоянная кормовая база, понимаешь? Если они сейчас всех их здесь перебьют и сожрут, то сразу нарушат давно устоявшееся равновесие, которое позволяет, ничего не делая, иметь постоянный приток пищи. Зачем рисковать, так глобально нарушая установленный порядок вещей, в который они сумели давно и очень удачно встроиться? Души плывут мимо них, они их потрошат и отправляют дальше, а те потом снова возвращаются на Землю, набирать новый сок, чтобы после смерти опять попасть к лысорям в клюв. Бесконечный круговорот. Единственные, кто туда не попадает, это «лампочки», они после смерти проскакивают мимо лысорей, сохраняя весь накопленный душой багаж, и за череду Земных воплощений могут так преумножить его, что скопят огромную духовную силу. Вот почему лысори их боятся и хотят изничтожить, всех до единого! Ибо если этого не сделать, то однажды, с Божьей помощью, появится такая «лампочка», которая положит конец их пиршеству.

— Жалко, что это не я, — вздохнула Вера.

— Как знать, — совершенно серьёзно откликнулся Антон. — Радужная дверь на соседней улице, за поворотом сразу после банка, видишь?

И Вера увидела. На углу стоял человек, будто бы ждал кого-то. На вид совершенно обычный мужчина, и светак его тоже не выражал никакого волнения, в нем не плавали ядовито-жёлтые разводы гнева, не горели красным всполохи скрываемой, но готовой в любой момент проявиться, агрессии, он был спокоен. Лица Веры коснулся ветер, мягко так, необычно, но в то же время знакомо. «Дедушка?» Дрогнула крона растущего возле банка дерева, сбросив на стоявшего рядом человека пару листьев, один застрял в волосах, но человек не стал его стряхивать. Он спокойно смотрел в сторону поворота к радужной двери, и светак его был спокоен. Странно спокоен. Чересчур!

Вера остановила Антона, схватив за руку. Он всё понял и попятился назад, чтобы спрятаться за остановкой, но до неё оказалось слишком далеко. Человек на углу уже повернулся в их сторону.

— Бежим! — Вера развернулась и промчалась назад по улице. Антон не отставал ни на шаг. Нырнув в первую попавшуюся арку, они пробежали через двор и метнулись за мусорные контейнеры.

— Что ты увидела? — спросил закройщик.

— Засада!

— Устранитель?!

— Нет, пока только люди.

— Чёрт, это я виноват! Зря я сказал Жене Морозову про двери.

— Почему?

— Если лысори его сожрали, то знают, что мы туда сунемся, чёрт! какой же я болван! Они выставили посты! Возле каждого прохода!

— Сейчас я всё узнаю.

«Раз-два-три-четыре-пять…» — стянув браслет, она сунула его Антону, и, закрыв глаза, бросила свой светак через арку на улицу. Никогда раньше Вера так не делала, мысль, что у светака есть собственное зрение, даже не приходила ей в голову, но она действовала так, словно знала об этом всегда. Инстинкт или наитие, но это сработало: Вера и правда увидела, что происходит там, за аркой, только сейчас в приоритете были светаки, а сами люди будто померкли, скользя малозаметными тенями. Вот тогда-то и стало понятно, почему светак того человека выглядел таким неестественно спокойным: он был закрыт! Человек быстро шёл по улице в сторону арки, и его светак был закрыт для воздействия, Вера поняла это по странному прозрачному налёту, ясно видимому теперь, когда она смотрела не человеческими глазами, а через светака.

— Защита! — громко прошептала она Антону. — Вот блин! Они поставили от меня защиту!

Она хотела исследовать эту бликующую субстанцию, но та вдруг пришла в движение, и Вера дёрнула свой светак назад, уходя от контакта. И очень вовремя! Налёт на чужаке уже собрался в складку, из которой выстрелило прозрачное щупальце.

— Чёрт!

— Что?!

— Я ничего не могу сделать, Антон! — прибрав светак к себе, сказала Вера. — Нельзя контактировать — оно… оно кусается!

— Проклятье! Этого-то я и боялся!

— Что же нам делать?!

— Дверей наверняка больше, чем устранителей, но постовые с ними на связи! Тебе надо бежать обходными путями, пока они не вызвали сюда ближайшего аватара.

— А ты?

— Я задержу их здесь! — Антон достал пистолет. — Беги к двери!

— Куда? — Вера растерянно озиралась, пытаясь прикинуть, где тот поворот у банка. — Блин! Куда?!

— Туда! — махнул рукой закройщик, открывая огонь по показавшемуся в арке человеку. Тот прыгнул за припаркованный во дворе автомобиль. На улице раздались крики.

— Беги, я прикрою!

Вера стремглав бросилась в узкий проход между домами, сзади гремели выстрелы, а в спину вдруг ударил ветер, толкая вперёд.

«Дедуля, помоги!»

Что-то пощекотало щёку, скрутилось в тонкий вихрь и вдруг — нырнуло прямо в ухо!

«Не бойся! — голос деда, казалось, раздался прямо внутри головы, а потом ноги словно обрели собственное сознание, самостоятельно выбирая дорогу. — Я поведу тебя, отключись от тела, следи за световой обстановкой».

Вера подтянула к себе светак и, закрыв глаза, скользнула внутрь него. Дух захватило, будто с горы вниз ухнула. И сразу же ярко вспыхнули вокруг светотени, а сами люди померкли, едва заметно скользя рядом. Справа появился окутанный прозрачной дрянью чужак, и ведомое дедулей тело успело среагировать, скрывшись за огромным толстым тополем, прежде чем из-за домов показался сам человек. Он пробежал мимо, прозрачные щупальца его светака мерзко шлёпнули, дёрнувшись к недостижимой, не засечённой хозяином, цели. Дождавшись, когда он скроется за поворотом, Вера рванулась вперёд, обгоняя собственное бегущее тело и стараясь смотреть сразу во все стороны, выслеживая залитых слизью светаков. Впереди их не было, зато, когда она посмотрела назад, увидела сразу двоих: один новый, а другой — тот, что недавно шлёпнул щупальцем возле тополя. Вернулся, гад! Верино тело сделало резкий рывок, уходя за детскую площадку, пригнулось, перемещаясь вдоль улицы под прикрытием припаркованных машин. К счастью, в отличие от Вериного, залитые светаки не могли двигаться самостоятельно, тупо болтаясь на коротком поводке человеческой тени. Они разделились, обегая площадку с двух сторон, а Верино тело уже нырнуло в ближайший проход к следующему двору. Но агенты больше не старались её найти, они и так знали, куда бежит девчонка и, смысла хватать её уже не было, потому что неслась она прямо в лапы прибывшему минуту назад устранителю.

Прыснули из-под ног голуби, шарахнулись в сторону прохожие, с изумлением пропуская девушку, которая с закрытыми глазами умудрялась нестись, сломя голову, через дорожки, газоны, бордюры и ни разу не споткнуться.

Впереди, прямо в торцевой стене дома, рядом с чёрным входом в супермаркет, где громоздились набитые отходами контейнеры, уже сияла радужная дверь.

Ведомое дедулей тело вдруг резко затормозило и бросилось в сторону, пока светак, повинуясь переселившейся в него хозяйке, перелетел через выскочившего навстречу устранителя. Чёрный язык хлопнул по ногам, но физическая часть Веры ничего не почувствовала. Аватар лысорей развернулся — движения его больше не были угловатыми! — и снова выметнул клюв, но Верин светак вновь успел увернуться от контакта. Сзади уже показались залитые кусачей мерзостью чужаки. Язык лупанул снова, Верин светак отскочил, стараясь оказаться как можно выше, но подниматься было так трудно — метра два с половиной оказались пределом! — и она чуть не свалилась прямо в глотку лысорскому аватару, отпрянув в сторону в самый последний момент. Не ожидая, что светак упадёт так близко, устранитель хлестнул языком на полметра дальше. Вера покатилась назад, но с той стороны уже надвигались агенты, и их светаки хищно сверкали, вытягивая вперёд свои щупальца. Она попыталась обогнуть их, но вдруг — застряла! Быстрый взгляд назад подтвердил то, что и так уже было понятно: устранитель схватил её тело!! «Деда?!» Вера заметалась, пытаясь проскочить к двери, но там был аватар со своим жутким языком-клювом, что щёлкал всё быстрее, точнее и ближе, а её — зажатое устранителем и почему-то оставленное дедушкой — тело резко ограничивало свободу передвижения светака. Сзади неумолимо надвигались щупальца ядовитых «медуз» — её брали в клещи!

«Де-е-е-ду-у-уш-ка-а!!!»

Сужавшийся пятачок пространства заставлял увёртываться с какой-то уже неправдоподобной, космической скоростью, и всё равно «краем глаза» Вера внезапно уловила новое движение со стороны мусорных контейнеров: какая-то тень — огромная и тёмная! — ползла по земле, быстро приближаясь к аватару. Язык замедлил своё движение, устранитель развернулся лицом к надвигавшейся тёмной массе, захватом сзади удерживая тело девушки, выставляя его перед собой как щит. Агенты тоже остановились, их светаки замерли на месте, но продолжали тянуть щупальца, а чёрный язык, хоть и медленнее, но всё ещё раз за разом выстреливал в Верину сторону, по-прежнему заставляя метаться между ним и «медузами».

Тёмная масса выползла на солнечный свет, и тогда даже смутно видевшее физические тела светаковское зрение смогло разобрать, что это — крысы! Сплошное, будто сотканное из тысяч тёмных телец, полотно крыс, над которым парит что-то маленькое, почти прозрачное, но знакомое… так хорошо знакомое!

— На хрен! — пятясь, пробормотал один из агентов, а другой просто развернулся и рванул прочь — щупальца сдёрнутого с места светака бессильно плеснули в воздухе. Помедлив ещё секунду, первый последовал за ним.

Без приближавшихся с каждой секундой «медуз», увёртываться от языка стало намного легче, а опасаться за своё физическое тело нужды больше не было, ведь над ордой крыс плыл призрак любимой Маньки! Это она вела их к аватару, кто-то вызвал её дух из небытия и наполнил силой. Дедуля! — осознала Вера, легко уходя от последних, судорожных попыток аватара пригвоздить её светак к земле, чтобы выпить сознание «лампочки», — Маньку вызвал дедуля!

Крысиный ковёр добрался до ног аватара и принялся взбираться вверх, обходя Верино тело, над которым парил маленький, почти прозрачный, призрак. Шустрые зверьки пролезали за её спиной, единой массой поднимаясь по телу устранителя. Когда они добежали до его рук, захвативших Верины горло и грудь, и стали подниматься по плечам, устранитель выпустил девушку и принялся яростно отрывать от себя грызунов.

Вера скользнула в своё падавшее тело, едва успев выставить руки, чтобы не грохнуться оземь. Вскочив, быстро подтянула к себе светак, но опасения оказались напрасными: аватару было уже не до языка. Лицо устранителя полностью скрыла мохнатая шевелящаяся масса, он ничего не видел, кружась и пытаясь вслепую отбиться от наползавших на него всё новых и новых зверьков, сворачивал им шеи, разрывал на куски, со всей силы шмякал о землю и давил ногами, но грызунов было слишком много. Они ползли и ползли на устранителя, ни на секунду не останавливаясь и не замечая гибели собратьев. Аватар бил их быстрее и быстрее, уже на пределе возможностей, и всё равно не справлялся. Он заорал, отчаянно, во всю мощь своих искусственных лёгких, но вопль мгновенно заглох: там, где был рот, лицо провалилось, и крысы сплошной цепочкой потекли внутрь. Устранитель зашатался и упал, дёргаясь в предсмертных конвульсиях.

Призрак Маньки совсем истончился и таял на глазах, но дедушка, оказывается, ещё не ушёл! Просто больше не управлял её телом, но оставался здесь, и сейчас, вернувшись в свою физическую оболочку, внучка чувствовала его родное присутствие.

Раздался резкий звук автомобильных тормозов и шин. Вера обернулась: возле шлагбаума на въезде во двор остановился внедорожник. Бросив светак как можно дальше вперёд, она со всех ног бросилась к радужной двери.

Из машины выскочил человек без светотени и кинулся в погоню за Верой. Сбежав из двора, агенты с «медузами», видно, сразу вызвали подкрепление. И сами уже спешили следом за новым устранителем. Призрак Мани исчез, и крысы прыснули врассыпную.

Сзади раздались знакомые кошмарные щелчки языка по асфальту. Верин светак метнулся к двери, а сама она резко прибавила ходу. С правой стороны радужного полотна — о, слава богу! — чётко виднелась тонкая чёрная линия. Мгновенно подстроившись под дверные переливы, светак коснулся полотна. Сзади раздался новый удар языка. Тонкая линия превратилась в быстро расширявшуюся полосу черноты, и Вера одним длинным прыжком влетела в открывшуюся дверь.

* * *

Андрей успел вывалиться на утоптанную за много месяцев площадку возле прохода и, распластавшись, закрыть руками голову, прежде чем из щели вырвался раскалённый радужный вихрь такой силы, что, казалось, по спине, дробя кости в труху, на скорости сто километров в час промчался объятый огнём грузовик.

К счастью, настоящих костей у теловика не было, поэтому, спустя несколько секунд после того, как вихрь пронёсся, он отнял руки от головы и осторожно повернулся. Прямо перед его носом оказались женские ноги в джинсах и кедах, причём и одежда и обувь выглядели, как настоящие, а не наспех слепленные из «киселя». Андрей подтянул под себя ноги и сел, таращась на худенькую молодую девушку, которая, тяжело дыша, уставилась туда, откуда появилась, и была явно готова, чуть что, унестись со всех ног подальше отсюда.

Громовой удар заставил его вскочить и, развернувшись в сторону щели, увидеть, как оттуда выдулся тёмный пузырь. Он уже стал спадать, когда из середины выметнулась быстрая чёрная тень и, процарапав чем-то острым утоптанный кисель прямо возле ног Андрея, убралась обратно.

— Что это за хрень?! — теловик отскочил к девчонке.

Снова раздался грохот, и темнота провала опять выгнулась пузырём.

— Есть чем подпереть? — крикнула гостья, беспомощно озираясь кругом. — Скорее!

Андрей суетливо слепил из «киселя» нечто наподобие длинной рогатины и упёрся ею в пузырь, стараясь затолкать его обратно в провал. Повторив его манипуляции, девчонка мгновенно слепила гораздо более толстую, крепкую и ровную палку, на конце которой была не рогатина, а плоская пластина. Из частично спавшего пузыря, над рогатиной, снова выметнулась чёрная тень, но гостья прижала её пластиной, и налегла на палку всем телом. Андрей бросил рогатину и стал ей помогать — вдвоём они затолкали пузырь обратно в щель. Но следующий удар чуть не отбросил их назад.

— Держи! — приказала девчонка, отпустив палку и вытянув руки вверх.

Теловик быком упёрся в пузырь, пытаясь не дать ему выдуться, пока гостья сосредоточенно лепила что-то из «киселя». Но долго сдерживать натиск не получилось: ноги Андрея поехали по земле, и пластину стало выдавливать наружу.

— Отпускай! — крикнула девчонка.

Он выпустил палку, и та отлетела в сторону. Пузырь рванулся наружу, выпуская из середины чёрную тень, но тут откуда-то сверху обрушилась плита. Даже не обрушилась, скорее, молниеносно скользнула вниз, словно нож гильотины, оставив на земле яростно извиваться, будто перерубленный лопатой дождевой червь, чёрное щупальце. Не обращая на него внимания, девчонка принялась бешено махать руками, бросаясь киселём в плиту, утолщая, меняя, переделывая. Удары с той стороны становились всё тише, пока спустя минуту не смолкли совсем. Упавшая сверху плита тем временем превратилась в массивную металлическую гермодверь с колесом.

— Охренеть! — прокомментировал работу гостьи Андрей.

Чёрное щупальце, меж тем, продолжало извиваться и, втыкаясь в кисель острым твёрдым кончиком, перепрыгивало с места на место. Заметив, как далеко оно уже ускакало, теловик слепил из киселя кособокую банку с крышкой и дунул внутрь, закрепляя стенки. Увидев это, девчонка щёлкнула по сосуду пальцем, и он мгновенно выправился, стал прозрачным и затвердел, превратившись в стеклянную банку. Андрей накрыл ею щупальце и, подсунув снизу крышку, поднял и перевернул банку. Кончик принялся бешено стучать по стенкам, явно стараясь вырваться.

— Что это за чертовщина?

— Кусок языка… или, может, клюва?.. в общем, это такое проявление лысоря в чужом ему мире.

— Лысоря? — плотно закрутив крышку, Андрей уставился на гостью: ключевое слово затмило всё остальное туманное объяснение. — Ты — «лампочка»?!

— Ага! — она улыбнулась. — А ты, значит, тоже? раз спрашиваешь?

Он хмуро кивнул, уязвлённый тем, насколько лучше она управляется с «киселём». Теловик сидит здесь уже полгода, а она явилась пятнадцать минут назад и уже всё освоила! Радость от встречи с такой же, как он, посвящённой быстро сходила на нет.

— Меня Вера зовут, — она протянула ему руку.

— Андрей, — буркнул он и, нахмурившись, стал укладывать идеально ровную и прочную банку в свою далеко не идеальную сумку.

— Очень приятно, — так и не дождавшись рукопожатия, сказала она. — А что это за место? Где мы?

— На изнанке, — закончив возню с сумкой, ответил Андрей и наконец поднял на неё взгляд.

Своей решимостью, желанием командовать и непрошеной помощью девчонка живо напомнила ему Вичку, только та была гораздо выше и красивее.

— На изнанке чего? Нашего мира?

Теловик лишь пожал плечами.

— Ладно… — Вера кивнула и, оглянувшись, заметила спешившие к ним странные фигуры. — Ой! А это ещё кто?

— Жители. — «Хорошо, они не видели, как она банку мою переделала».

Девчонка была явно года на три младше Андрея, но банку поправила так мгновенно и небрежно, словно это он, наоборот, был малышом, а она — взрослым художником, который взял карандаш и тремя точными штрихами превратил детские каракули в профессиональный рисунок.

* * *

Когда Андрей кратко объяснил прибежавшим обитателям изнанки, что произошло, и их поднявшийся до небес гвалт улёгся, а Мишка-ворон, уразумел наконец, что Вера — вовсе не Святая дева, призрак которой ему недавно являлся, а такая же, как и теловик, гостья из Земного мира, все потихоньку потянулись обратно в деревню. Изнанка развлечениями не баловала, поэтому к месту событий селяне стеклись в полном составе, предвкушая новые интересные времена.

Жители во все глаза таращились на гостью, то отставая, то забегая вперёд, чтобы глянуть в лицо. Одежда тоже вызвала большой интерес, ведь она казалась такой настоящей! Драный Юрик — на вид огромная бродячая дворняга с ногами разной длины — даже подковылял сзади и отхватил зубами кусочек джинсов. От неожиданного рывка гостья вскрикнула и, отпрыгнув в сторону, вытаращилась на наглого пса, жевавшего выдранный клок.

— Извини, — Юрик оскалился в собачьей улыбке, от которой тоже вполне можно было взвизгнуть от ужаса. — Проверить просто хотел.

— И что?

— Кисель, — он плюнул остатки и потрусил вперёд на своих неровных ногах, качаясь, подпрыгивая и проседая, словно танцевал какой-то сложный ритуальный танец.

— Ясно… — Вера нагнулась и провела рукой по джинсам: под её ладонью оторванный клок тут же вырос заново, да так ловко, что все восхищённо ахнули и загалдели, обсуждая увиденное и вспоминая сотворённую пришелицей гермодверь.

Едва увидев идеально гладкую «металлическую» поверхность этой двери и пощупав ровное запорное колесо, «архитектор» Славик буквально засыпал Веру каверзными вопросами, но девушка сказала, что очень сильно устала, и расскажет всё, что знает, потом, когда хоть немного отдохнёт.

Теперь Славик и Андрей угрюмо плелись рядом, слушая, как всем вокруг любопытно, какой же дом сумеет слепить себе гостья.

— Ну, меня просить — ей смысла нет, — грустно пробормотал Славик.

— Это точно, — согласился Андрей, поправляя притороченные к поясу сосуды с формакодами крыс, на которые уже никто не обращал ни малейшего внимания.

Убежавший далеко вперёд Юрик вдруг, чуть ли не галопом — от чего мог в любой миг завалиться! — вернулся, явно осенённый какой-то чудо-идеей. Расталкивая остальных, он подскочил к Вере и, поднявшись на задние лапы, перегородил дорогу, вынуждая остановиться. Сунув гостье в нос передние ноги, Пёс снова осклабился:

— А ноги? Ноги ты мне выровнять сможешь?

«Началось…» — подумал Андрей, многозначительно переглянувшись со Славиком.

Глава 14. Кисельный берег

Темноты, как и солнечного света, на изнанке не было, однако ночь тут всё равно существовала. По всеобщей договорённости, её наступление обозначал сделанный Андреем толстый месяц, который он прилеплял над головой, когда чувствовал, что наступила тому пора. Месяц был точной копией того, что светил с тёмного неба, когда Андрей, двенадцатилетним мальчишкой, заблудился в лесу и залез на кряжистое дерево — в ночь первой встречи с учителем. И ровно такая же убывающая луна провожала Василия Семёновича в ночь, когда, на сороковой день после смерти учителя, уже взрослый Андрей снова пришёл в тот же лес и на то же место.

Картина того ночного неба никогда не стиралась из памяти, оставаясь яркой, будто тату, набитая прямо на мозге светящимися чернилами. Даже напрягаться не надо. Просто выйти на середину единственной в деревне дороги и, подбрасывая вверх утрамбованный кусок киселя, увидеть на чёрном небе тот самый месяц. Он возникал сам собой прямо здесь, над дорогой. Небольшой фрагмент ночного неба с убывающей, но ещё толстой луной и звёздами. Центр находился над головой Андрея, а по краям ночь постепенно растворялось в светлом мареве киселя.

Это был знак для всех обитателей деревни, что пора отправляться на боковую. Не имевшие настоящих тел селяне потребности во сне, разумеется, не испытывали, однако все, как один, ложились, умудряясь каким-то образом отключаться до самого «утра». И сам Андрей тоже.

«Я внёс в их существование порядок и смысл, — думал он, таращась в потолок. — Дал им тела! Пусть не идеальные, но вполне себе функциональные: и ходить могут, и говорить, и лепить из киселя всё, что вздумается. Целые дни по щелям потел, чтоб добыть формакоды, но кому теперь до этого дело?» Андрей покосился на лежавший на полу пояс с прицепленными к нему сосудами — из-за того, что в каждый было набито не по одному, а сразу по несколько формакодов, выглядели они обалденно, как настоящие крысы. Грызуны, казалось, замерли, поводя носами, но уже через секунду задвигаются, зашуршат, побегут по своим крысиным делам. Да вот хоть бы и правда убежали! Всё равно никому уже не нужны. Как и он сам. Андрей отвернулся и закрыл глаза, вспоминая жителей, в полном составе топтавшихся возле входа в наспех слепленный Верой дом. Наспех — только потому, что маленький и без изысков, а так — стены и крыша идеально ровные, окна тоже. На сделанный из бытовки летний дачный домик похоже. Сварганила девчонка его очень быстро, полчаса помахала руками — и всё, готово дело! Рожу Славика надо было при этом видеть — совершенно незабываемое зрелище! Андрей прыснул, вспомнив, как перекосило их местного архитектора и он, развернувшись, побрёл прочь, не желая смотреть, что будет дальше. А дальше было ещё полчаса внутри — и вот тебе уже стол, кровать, шкаф и прочая фигня — можно просителей принимать.

Ну, они и потянулись: одному ноги выровнять, другому жопу подрихтовать — всё-то Вера эта, чёрт возьми, может!.. Сначала понемногу за раз, но она, похоже, быстро учится. Началось всё с драного Юрика, ну, и потом уже пошло-поехало… Три дня только минуло, а все самые ужасные уродства уже остались в прошлом. Юрик-то вообще пёс-красавец стал: ни дать ни взять хаска-вожак благородных кровей — дважды в очередь на доработку становился. Остальные — пока обычные, но ведь продолжают ходить, придумывают что-то, просят!..

Андрей повернулся на бок.

Столько заказов было на формакоды, в том числе и на крыс! Четыре крысы, если быть точным, хотели свой внешний вид улучшить. Причём приобрели бы не по одному, а сразу по несколько крысиных формакодов, чтобы идеально выглядеть… Но что теперь вспоминать, если вот они — на полу, бесхозные, валяются, а жители про Андрея забыли: ну, правильно, на хрена нынче теловик? Никому на фиг не упёрся, если девчонка может сразу всё: и хвост укоротить, и глаза на место поставить, и даже масть поменять!..

Черт! Андрей снова перевернулся на спину и, открыв глаза, уставился в потолок. Ну, и что вот ему теперь делать, чем заниматься? По щелям завтра, что ли, снова пройтись? Но для чего? — он повернулся и посмотрел на свой пояс — сосуды и так от никому не нужных формакодов ломятся… Значит, надо наделать новых! Он сел на кровати и зачерпнул киселя. Наделать новых сосудов и снова пойти по щелям. Крыс он, разумеется, караулить больше не станет, но вот что-то другое… получше… — человек, например! Это, конечно, редкость, что и говорить, — Андрей скривил кислую мину, в то время как руки его продолжали работать, вылепляя новые вместилища для формокодов, — но всё же…

Чем чёрт не шутит?

Изготовив три сосуда, теловик прицепил их на пояс. Старые, набитые формакодами грызунов ёмкости он снял и сначала бросил на тумбочку, отчего чуть не свалилось Светкино зеркало, едва поймать успел. Андрей аккуратно водрузил его на место, а сосуды с крысами переложил на кровать. Потом, чуть подумав, вылепил прямо из стены полку и расставил на ней. Полюбовавшись ровной цепочкой бегущих друг за другом толстых и красивых крыс, Андрей снова лёг и, успокоенный работой и принятым планом действий, уснул.

А утром его разбудил громкий шум и крики.

Спотыкаясь спросонья, Андрей выкатился на дорогу и чуть не наступил на месяц. Окружённый куском темноты, он всё ещё светился, валяясь при этом прямо на земле. Теловик оторопело отодвинул его ногой, поражённый неслыханной наглостью кого-то, кто, не дождавшись заспавшегося хозяина, просто сдёрнул месяц с небес и бросил ему под дверь.

С дороги раздавались вопли и гвалт, и едва взглянув туда, Андрей мгновенно позабыл про свой месяц. Селяне, снова в полном составе, тыкали пальцами вверх, крича, свистя и улюлюкая, а над ними, то поднимаясь высоко в небо, а то проваливаясь чуть ли не до голов зрителей, остервенело махал крыльями Мишка-ворон.

Подёргавшись так с полминуты, он выровнялся и стрелой понёсся вдоль дороги.

— Ле-е-е-чу! — орал он, перемежая слова с диким хохотом. — Я лечу! Лечу-у-у!! Лечу!!!

Вера стояла чуть в стороне и, улыбаясь, следила за полётом Ворона-переростка.

— Твоя работа? — неспешно подойдя к ней, спросил Андрей.

— О, привет! — она перестала таращиться в небо и посмотрела на теловика.

— Доброе утро. Так твоя?

— Ты про Ворона?

Андрей не ответил, молча глядя ей прямо в лицо.

— Моя работа, — кивнула Вера и снова посмотрела вверх, где Мишка, уже вполне освоившись, нарезал в небе круги. — Он об этом мечтал.

— Серьёзно? — притворно удивился Андрей.

Теперь уже она не ответила, только улыбнулась, оторвавшись от наблюдения за Вороном и лукаво взглянув на собеседника.

— Вера! — отделившись от остальных, к ним прыгнула огромная кошка, бросив мимоходом: — Привет, Андрей!

— Здорово, Дина!

Но она уже не слушала:

— Вер, а Вер, а ты можешь… — сверкнув на Андрея зелёными глазищами, она вдруг умолкла.

Он ухмыльнулся, не тронувшись с места, и стал нагло разглядывать, как похорошело с позавчерашнего дня Динино тело. Из серо-бурого, с проплешинами на спине, котёнка с чересчур большой, ушастой, как у зайца, головой, она превратилась в стройную, гибкую кошечку. Невыразительные голубовато-серые глазки увеличились и приобрели изумрудный цвет, ровная, блестящая шерсть стала гуще, короче и отливала глубоким шоколадным оттенком.

Дина вытянула морду и зашептала что-то Вере на ухо.

— Ладно, пойду я, — не в силах больше ухмыляться, проговорил Андрей и, глянув на что-то горячо обсуждавших селян — даже крысы и те стали безупречно красивыми, — двинулся прочь.

— Эй, Андрюш, подожди!

Он остановился и обернулся. Оставив кошку, Вера поспешила к нему.

— Ты это… — подбежав, сказала она, — за месяц извини, пожалуйста, что без спросу сняли. Боялись, Мишка его собьёт, ну и…

— А разбудить? — поднял брови Андрей.

— Вера! — к ней уже спешили ещё несколько жителей, в том числе и приземлившийся, наконец, Ворон.

— Ну, прости! — развела она руками и, повернувшись, пошла назад к Дине-кошке и другим страждущим.

И на хрена им сдались все эти суперулучшения? — глядя ей вслед, подумал Андрей. Руки-ноги-лапы исправили, чтоб уродства пользоваться не мешали, да и ладно… Так ведь нет, нечто особенное всем подавай! Зачем, спрашивается, если на деле — это ведь всё равно только кисель? Теловик вспомнил, как драный Юрик отхватил у Веры кусок джинсов — с таким же успехом он мог и кусок ноги оттяпать, результат был бы таким же… Всё здесь из одного и того же материала сделано: дома, одежда. Тела Андрея и Веры тоже. От других жителей их отличает только память. Потому что они «лампочки» и сумели после смерти сохранить сознание — так считает Андрей, но девчонка с ним не согласна. Не с тем, что «лампочки», а с тем, что умерли. Она говорит, что до сих пор жива. Как и Андрей. Поэтому они и выглядят тут такими же, как и на Земле, людьми.

«И что же тогда делают наши настоящие тела?» — в ответ на это её высказывание пару дней назад насмешливо спросил теловик.

«Спят, возможно, не знаю, — пожала она плечами. — Но связь с ними сохранилась, иначе, попав сюда, мы, как и все остальные, оказались бы клочками сознаниями. Скорее всего, с сохранившейся памятью, потому что «лампочки», но при этом всё равно бесформенными».

Какой-то резон в этом её рассуждении, конечно, был, но… Андрей никому не сказал, куда пошёл, а Вике только грубо буркнул, что видеть не хочет и нажал отбой. Вряд ли после такого она стала сразу его искать. Если и забеспокоилась, то через несколько дней, когда его брошенный в лесу смартфон уже разрядился. Говорят вроде, что и выключенный телефон можно отследить, но даже если так — это дело полиции, а будет ли Вика писать заявление? Вряд ли, скорее подумает, что Андрей специально от неё скрывается. Родных у него нет, живёт один. Так что, даже если он возле кряжистого дерева и уснул, то никто его там, в глухом лесу, не нашёл, и за полгода — а по ощущениям столько времени и прошло — тело не только умерло, но и разложилось уже, если звери раньше не съели…

Вера тоже уверена, что щели образовались полгода назад, так ей тот друг сказал, который помог сбежать от устранителей.

Сама же она включилась совсем недавно, всего недели две назад. Зато «горела» ярче всех на свете «лампочек» и постоянно бегала мимо щели, и Андрей это чувствовал, думая, что там бродит такой вот странный обречённый… Ну, а потом, когда её нечаянно повреждённая светотень попыталась в радужную дверь проскочить, на изнанку вырвался тот самый странный «пар», что никак не остывал и выходить из груди не хотел! Кулаками пришлось выбивать, прежде чем горячий ком улетел обратно в щель — вот каким оказалось самое первое знакомство с девчонкой-«суперлампочкой», хотя тогда Андрей об этом даже не догадывался.

А уже вскоре, как она рассказала, «лампочек» вновь стали убивать, причём уже не обычные устранители, а аватары лысорей. И они не просто убивают, а жрут. Вот этим языком, кусок которого лежит сейчас дома, в банке. Жрут сознание напрямую, и спастись от них, по словам Веры, шансов практически нет. Погибли многие и, не исключено, что такая участь ждёт вообще всех «лампочек».

Такое известие должно было ввергнуть Андрея в настоящий шок, но этого не случилось. Слишком давно он, видно, сидел тут, на изнанке, и ни с кем из «лампочек» не общался. Смирился уже с тем, где он теперь был, поэтому земное прошлое казалось далёким и ненастоящим.

Он подумал: хорошо, что учитель ещё полгода назад умер, и никакой лысорский аватар ему не страшен.

А Вика?..

«Вичку, наверное, уже сожрали…»

Вокруг Веры, тем временем, уже собралась толпа. Все размахивали конечностями и галдели, перебивая друг друга. Мишка, заметив стоявшего поодаль Андрея, помахал ему крылом. Теловик поднял руку в ответ, сжав кулак, — мол, молодец, так держать! Ворон от счастья подпрыгнул. Андрей кивнул и потопал обратно домой, чтобы нормально одеться, взять пояс и сумку. Выскочив на крики, он только и успел, что штаны нацепить.

Подняв месяц, он зашёл в дом и, аккуратно положив его в шкаф, услышал цоканье, будто кто-то ногтем стучит по стеклу. Звук шёл из тумбочки. Андрей подошёл к ней и распахнул дверцу: щупальце яростно билось в «стекло», явно пытаясь выскочить наружу. Он достал банку, и исходящая от неё вибрация сразу же пронизала руку, а затем побежала дальше и вдруг ударила в голову, окутав приятным хмельком, будто он залпом выпил бокал шампанского. Захотелось ещё — и чтобы сильнее, больше! Вторая рука сама потянулась к крышке, чтобы открыть её и взять щупальце, почувствовать его без помех, чтобы насладиться сполна, когда блаженство растечётся по телу… по телу?.. Андрей быстро поставил банку в тумбочку и, тяжело дыша, отдёрнул руки. Нет тут, на изнанке, никаких тел, один только кисель — кому, как не теловику, это знать! Щупальце снова бешено заколотилось внутри обезумевшим червяком: возьми меня в руки, возьми, возьми! Но Андрей только покачал головой, инстинктивно чувствуя подвох. Словно поняв, что ничего не выйдет, щупальце стало биться всё тише, пока не успокоилось совсем.

— Что это ещё за чёртовы лысорские штучки? — нахмурился теловик, задвигая банку поглубже в тумбочку.

Он постоял несколько минут, раздумывая, как поступить, и решил посоветоваться с девчонкой. Неохота конечно, но надо. Чуть позже. Или даже завтра. В общем, когда жители хоть немного угомонятся.

* * *

Вера готова была помогать жителям деревни хоть круглые сутки — это отвлекало от мерзкого чувства безысходности, которое просыпалось, стоило только остаться одной и без дела. Антон оказался прав, здесь, в этом странном мирке, лысори её не достали, но что делать дальше?! Улучшать «тела» и быт местных? До какого предела? Да, благодаря лампочным суперспособностям лепить из киселя у неё получается несравнимо лучше, чем у других, но это всё равно лишь иллюзии. «Молочные реки, кисельные берега» — прямо как в старой сказке, куда Вера сбежала, пока тех, кто остался там, за радужными дверьми, продолжают пожирать лысори, и скоро всех «лампочек» истребят, ни одной не останется! Кроме Веры и Андрея. Он, судя по всему, провалился сюда случайно, когда двери только возникли, а больше ни одной «лампочке» это не удалось. Возможно, у них просто не хватило способностей, как и предполагал Антон? А сам Антон?!.. Господи! Его же, скорее всего, убили! Наверняка прикрывал её отход к двери, сколько мог, пока не погиб… Вера закусила губу, сдерживая слёзы.

Вспомнилась бабушка, кулём лежавшая на шоссе в своём чёрном платье. Чёртов аватар высосал её, как моллюска, а тело выплюнул, словно пустую раковину. Бедная бабуля, неужели её сознание теперь в лысорском пузе переваривается? — как же это невыносимо! Потерять всех: родителей, бабушку, Антона, дедулю! Они все столько сделали для неё! Дедуля вообще сам нож себе в горло воткнул, чтобы к лысорям проникнуть и не дать им новое оружие против «лампочек» сотворить: о Вере беспокоился, хотя тогда она ещё даже не включилась! Но он в ней не сомневался, он был уверен, что способности у внучки непременно пробудятся, и собственной жизнью ради неё пожертвовал. Стал лысорским «пером», а полгода назад, когда вскрылась подпольная деятельность Виктора Индукина, встал с ним плечом к плечу, вливая собственную энергию, чтобы помочь взорвать одну из лысорских голов.

Тогда же образовались и радужные двери, сквозь одну из которых обескровленную дедулину душу и выбросило в земной мир, где он стал призраком. Антон, похоже, так до конца и не поверил, что деда Паша больше полугода тенью болтался вокруг внучки, ожидая, когда ей понадобится помощь. Антон вообще не знал, что произошло, когда связь с Виктором прервалась, не видел, как лысори вырывали «перо»-Виктора и какой проект этот Индукин затеял, когда попался, но Вера! Вера теперь всё это знала, будто видела собственными глазами, — последний подарок от дедушки, когда его душа отдала последние силы, чтобы помочь ей избежать чёрного языка лысорского аватара.

Деда Паша помогал ей и раньше — особенно много вначале, когда она только включилась и не могла понять, что с ней вообще происходит, и потом, время от времени, когда возникала острая необходимость. Но помогая, он всё больше расходовался, терял себя и способность удерживаться от окончательного распада. Призраки — крайне тонкие образования, они тают, вступая с живыми в контакт, вот почему дедуля не мог являться по каждому её зову — тогда бы он слишком быстро распался и уже не помог бы ей тогда, возле радужной двери.

Там, в этой жуткой схватке с аватарами он отдал Вере всё! Даже крысу Маньку привлёк! Знал, что это его последний бой, и был с внучкой до конца, не ушёл из её тела и, когда она прошла через радужную дверь, окончательно растворился, передав самые важные, по его разумению, знания.

«Я должна! Я просто обязана придумать, как всё это использовать!» — думала Вера, сидя на кровати в слепленном собственными руками доме. Наступило очередное утро, а она так пока и не поняла, что делать дальше. Может, сегодня что-нибудь прояснится, придёт в голову, как-нибудь вскроется?.. Хотелось бы верить!..

Дверь в дом приоткрылась и в образовавшуюся щель пролезла собачья голова.

— Можно?

— Заходи!

— Светка говорит, у меня глаза человеческие, — едва переступив порог, заявил драный Юрик. Вернее, теперь уже вовсе не драный, а весьма, на взгляд Веры, импозантный, серебристо-чёрный Пёс.

— У всех хасок такие глаза, — улыбнулась она. — Особенно если голубые.

— Это понятно, — кивнул он, — но я не о том…

Он вдруг умолк и, уставившись на собеседницу, стал облизываться, словно съесть её собирался. Большие размеры, длинный собачий язык и острые белые клыки усугубляли иллюзию, так что Вера отвела взгляд и посмотрела в окно: там, как всегда, бродили, в ожидании своей очереди, остальные, желающие с ней пообщаться, селяне. Две крысы — Светка с Катькой и Боря-воробей — о, этот, наверняка, захочет летать, как Мишка-Ворон. А крысы?.. — ну, те, скорее всего, масть сменить — женщины ведь… А может, в доме чего подправить — с таким к ней тоже приходили частенько, а то и ловили на улице, стоит только решить прогуляться… Господи, сколько можно? Прошла уже целая неделя, наверное, а она только и делает, что исправляет, исправляет, исправляет — не продохнуть! Тела, дома, один даже с забором привязался! Вот на фига, спрашивается, ему тут забор?! — их всего тут, включая саму Веру, одиннадцать человек, от кого и зачем ему отгораживаться, Вите этому? Тоже крысе, кстати, — их тут, стараниями Андрея, больше всего! Вспомнив о теловике, Вера почувствовала себя неуютно, потому что была ему поперёк горла, как, впрочем, и Славке-архитектору…

— Даже не знаю, как попросить, это ведь уйма работы, — меж тем вновь заговорил Юрик. — А ты и так уже — выжатый лимон.

— Ну, спасибо!

— Да я это… — смутился Пёс, — не то хотел… просто ты… местами уже того… просвечиваешь, по-моему.

— Ты чего, серьёзно? — она принялась рассматривать собственное тело.

— Почти, — осклабился, вновь пугая рядом острых зубов с клыками, Юрик.

Вера уставилась на него взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Короче, если у меня глаза человеческие, то, может, и ещё что-нибудь можно попробовать человеческим сделать?

— Нет, — совершенно не удивившись, покачала головой Вера. — Это не получится.

— Слишком затратно? — предположил Юрик. — Так ты не волнуйся, я за это сделаю всё, что скажешь! Отработаю!

— Дело не в затратности… и не в работе, — вздохнула Вера.

— А в чём?

— В том, что любой формакод имеет свои пределы, понимаешь?

— Что-то не особо…

— Ну, формакод! Который Андрей тебе добыл, чтобы тело слепилось. Он же не зря его так назвал. Код формы. Определённой, въезжаешь? В твоём случае это — собака, поэтому никого, кроме собаки, я сделать из тебя не могу.

— А ты попробуй! — настаивал Юрик.

— Да пробовала уже! Думаешь, ты первый, что ли, с таким предложением пришёл?

— Другие тоже?! — искренне удивился Пёс.

— А то! Мишка только не просил, по-моему… да! Мишка не просил, ему и вороном отлично. Так летать нравится — ни за что от крыльев не откажется. Если только Ангела из себя сделать попросит, — Вера рассмеялась. — Хотя, думаю, вряд ли. Наглости ему на такое не хватит.

— А мне никто ничего не сказал! Я думал…

— Ты думал — ты один такой умный.

Пёс не ответил, мрачно изучая пол под ногами.

— Да ты не расстраивайся, — Вера дружески похлопала его по мохнатому плечу. — Каждый из них тоже так про себя думал.

— Знаешь, — Юрик поднял на неё свои небесно-голубые, красиво обведённые чёрным ободком, глаза. — С тех пор, как ты здесь появилась, мне всё время кажется, что я могу что-то про себя вспомнить. Даже сны вроде стал видеть… хоть и понятно, что мы здесь не спим по-настоящему, но я видел… что-то… я это точно знаю, когда открываю утром глаза, но вот что именно — припомнить не выходит… Помоги, а?

— Я подумаю. Нет, правда! — добавила Вера, заметив в его взгляде разочарование. — Я не отказываюсь, мне просто действительно надо подумать.

— Ну, ладно… — потоптавшись немного на месте носом в пол, словно настоящий пёс, Юрик развернулся и потопал к двери. На пороге он обернулся: — Тогда я пошёл?

— Да, давай, увидимся… ой, погоди!

— Чего?

— А где Андрей тебя, и вообще всех вас, обнаружил?

— В смысле?

— Ну, до того как тела вам формакодом вылепил, вы все где тут находились-то? Конкретно?

— Конкретно?.. — Юрик почесал лапой нос. — Так это… тут же вот и находились! Ну да! Там, где дорога сейчас идёт, мы все цепочкой и висели. Потому и дома тут же, рядом, слепили. Так здесь деревня и получилась.

* * *

Никогда ещё Андрей не обходил щели с таким энтузиазмом. Лез в самую глубину, сидел там, прислушиваясь, принюхиваясь, выгибал максимально мембрану, стараясь хоть кого-нибудь уловить. Но пока обречённых, тем более, людей, нигде не предвиделось. Ничего! Когда-нибудь попадётся, главное, быть внимательным и готовым к действию. Попался же тот мужик, формакод которого Славика «из обезьяны человеком сделал», значит, найдутся и ещё.

Славик, кстати, ему про Веру и доложил, что не в силах она расширить границы формакода! Так она сама сказала, это архитектору, в свою очередь, драный Юрик выболтал. Господи, ну, хоть что-то! — думал Андрей, подходя к очередной щели. — Хоть что-то у неё сделать не выходит, и то — хлеб. А то явилась тут такая — святая и всемогущая — с небес прямо сошла!..

Не тут-то было! Чтоб чужие-то формакоды переделывать — это ж иметь их для начала надо. А откуда они взялись? Кто их добыл? Вот то-то и оно! Нужен, стало быть, теловик-то, как ни крути!.. Разбежались они, ага-ага! Только не далеко получилось: как человеческий формакод захотели, так снова к Андрюше и кинулись, ну-ну!

Только, знаете ли, подождать вам теперь придётся, дорогуши, ох, как подождать!..

— Андрюха! — донеслось снаружи.

Знакомый голос — да ещё такой громкий и взволнованный, что только что вползший в щель теловик развернулся и полез обратно.

— Андрюха! — раздалось над головой вместе с хлопаньем крыльев.

— Мишка!! — заорал теловик.

Ворон, уже пролетевший было мимо, обернулся и крикнул:

— Беги в деревню, там такое!

— Что случилось?! — Андрей припустил к домам, благо эта щель была самой близкой.

— Там Светка, быстрее! — прокаркал Мишка, улетая вперёд.

— Чёрт бы тебя подрал! — ругнулся теловик. — Трудно сказать, что ли?

Бормоча себе под нос разные предположения, он добежал до дороги, посредине которой уже собралась толпа.

— Пустите, пустите! — растолкав жителей, Андрей протиснулся вперёд и ошалело застыл, глядя на лежавшую на земле женщину.

На вид она была не молода, за тридцать, наверное, лицо — так себе, некрасивое, но фигура хорошая. Он понял, что это Светка, только по остаткам белой шерсти на боках и загнутым розовым коготкам на руках. Рядом стояла на коленях Вера, стараясь удержать её бившуюся об пол голову — бывшую крысу колотило так, что всё тело ходило ходуном, а пятки молотили по утоптанному киселю, выбивая частую дробь. Рядом валялось расколотое настольное зеркало — точь-в-точь такое же, как стояло у него дома на тумбочке. Глаза Светки закатились, рот был широко открыт и чёрен, и что-то стучало в её грудь изнутри, словно стремилось вырваться наружу, как в старом фантастическом фильме «Чужие».

— Чёрт! — Андрея пронзила догадка, и он бросился к себе домой.

Зеркало исчезло, а тумбочка была распахнута, стеклянная банка валялась на полу. Схватив её, теловик выскочил на дорогу и заорал, потрясая пустой ёмкостью:

— Щупальце!

Вновь растолкав жителей, Андрей пробрался к Вере:

— Это щупальце, она проглотила щупальце! Ты слышишь?

Он бросил банку, взял девчонку за плечо и вдруг почувствовал ураганный ветер — он ударил сверху, прижимая теловика к земле. Он с трудом поднял голову и увидел серебристо-серую трубу, и как из Светкиного рта туда тянется нечто тёмное и полое, дрожит, будто мягкий шланг, по которому толчками струится светящаяся субстанция. Она просвечивала сквозь тёмные полупрозрачные стенки, втекая прямо в Светку. Нет, не в Светку — вдруг понял Андрей, — а в то, что билось у неё внутри, грозя разорвать грудь. В щупальце! Ветер ещё больше усилился, бросив теловика прямо на бывшую крысу.

— Прочь! — заорала Вера. — Прочь!!

Кто-то схватил Андрея сзади, и одновременно в солнечное сплетение стало ввинчиваться что-то острое. Он закричал, пытаясь сползти, но руки и ноги стали быстро неметь, отказываясь подчиняться, а крик перешёл в хрип. Андрея потянули назад, сначала мягко, потом со всех сил, и вот уже что-то впилось в загривок и рвануло так зверски, что он отлетел назад и упал на спину. Ветер исчез, серая труба тоже, теловик видел только склонившееся над ним лицо Славика и морду Юрика — в зубах клок куртки.

— Кажись, оторвали! — сказал архитектор. — Ты как?

Андрей молча тёр солнечное сплетение — никак не мог отойти от жуткого ощущения, как что-то ввичивается в тело и проникает внутрь, стремясь перехватить контроль.

— Нормально, — выплюнув клок, ответил за него Пёс и, отвернулся к Светке, продолжавшей содрогаться в конвульсиях.

Славик подал теловику руку, помогая встать.

— Спасибо, — прохрипел тот и — боясь подходить слишком близко, чтобы это… не-пойми-что не могло наброситься на него снова — вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что там с бывшей крысой происходит.

Конвульсии явно сходили на нет, шерсть на боках исчезла, розовые загнутые коготки превратились в человеческие ногти, теперь на земле лежала настоящая женщина, но там, где изнутри что-то билось Светке в грудь, стало стремительно расползаться красное пятно.

— Господи… — прошептал Славик.

Пятно лопнуло, и из его середины показался твёрдый чёрный кончик.

— Что-нибудь! — крикнула Вера, втолкнув кончик обратно и зажав ладонями дырку. — Любую ёмкость! Дайте! Быстро!

Андрей схватил лежавшую на дороге банку и, перевернув её вверх дном, подскочил к Вере.

— Руки! — скомандовал он и, едва девчонка отдёрнула ладони, накрыл банкой дырку в Светкином теле.

— Держи, не отпускай! — Вера накрыла руки теловика своими. — Крепко держи!

Твёрдый кончик снова высунулся и выдвинулся наружу, пытаясь тащить за собой щупальце, но то настолько раздулось, что уже не могло извиваться, а только медленно пёрло вверх, с трудом раздвигая дыру. Когда оно выдвинулось на пару сантиметров, Андрей, со всей мочи придавивший банку, увидел, как внутри щупальца дико пульсирует багровое свечение. Вера убрала руки, позволив Андрею навалиться на неё всем телом, и тут — бабах! — в стеклянные стенки ударило с такой силой, что теловик чуть не опрокинулся, с трудом удержав ёмкость на месте. Дождавшись, когда давление спадёт, он осторожно отодвинулся и удивлённо ахнул: банка оказалась пустой! Ни багровой светящейся субстанции, ни останков щупальца — вообще ничего!

— Можешь больше не держать, — Вера обессилено села на дорогу.

Бывшая крыса лежала теперь неподвижно, рот и глаза закрыты, руки и ноги вытянуты. Первым к ней подошёл Славик и молча опустился на колени, рассматривая тело. За ним, тихо переговариваясь, подтянулись остальные. Окружили Светку, растерянно поглядывая на Веру, не зная, видно, с каких вопросов начать — всё было так непонятно!

— Что с ней? Она умерла? — спросила наконец Дина.

— Она ушла, — сказала девчонка.

— Куда? — тупо спросил Андрей.

— Никуда. Ваша Света уже была мёртвой, когда попала сюда, и сейчас она просто ушла. Перестала существовать. Растворилась.

— А тело?

— Это не тело, это — кисель, сами прекрасно знаете, — вздохнула Вера.

— Но как? почему оно изменилось?

— Слушайте, люди! — она растерянно потёрла лоб. — Я постараюсь вам всё объяснить, но попозже, сейчас мне тяжело, я… должна отдохнуть…

Вера с трудом поднялась и, шатаясь, побрела в свой дом.

— Ворон видел, как Светка к тебе домой заходила, — раздался позади голос Славика. — Интересно, зачем?

Андрей обернулся. Хотел огрызнуться «А тебе-то что?», но потом вспомнил, как Светка выскочила из дома Славика, а он — за ней, на ходу застёгивая одежду, и спросил:

— Ревнуешь, что ли?

Архитектор подошёл ближе, сжимая кулаки и буравя теловика злобным взглядом.

— Да ладно, расслабься! — Андрей хлопнул его по плечу. Ничего у меня с твоей Светкой не было. К тому же мы с ней тут, на днях, поругались: она заявила, будто я про жизнь свою на Земле всё выдумываю, выпендриваюсь, мол. Ну, я, типа, обиделся.

— И чего? — нахмурился Славик.

— Да ничего! Просто потом появилась она, — Андрей махнул рукой в сторону ковылявшей прочь Веры, — и всё про меня подтвердила. Светке, наверняка, неловко стало… зашла, наверное, извиниться.

— А зеркало зачем взяла?

— Откуда я знаю? Меня в это время дома не было.

— Зато была эта твоя погань в банке!

— Да, — мрачно подтвердил теловик. — Оно там в стенки стучало, сильно так… Светка, видно, услышала, ну и… Мне, конечно, надо было спрятать его получше… может, закопать даже где-нибудь, зря я вот так банку оставил… Прости!

— Да пошёл ты! — Славик отодвинул его и, подойдя к неподвижному телу, сел возле него на землю и погладил Светкину руку.

— Я же не знал, что так получится! — пробурчал Андрей.

— А с телом-то что делать будем? — спросил драный Юрик.

— Как это — что? — вскинул голову Славик. — Похороним, конечно!

* * *

Принявший форму Светкиного тела кусок «киселя» залепили другим шматком «киселя» и утрамбовали всё в тот же «кисель»: полный бред! — считал Андрей, но мнение своё оставил при себе, не желая ввязываться в бесполезную дискуссию. Он давно понял, что мёртвому все эти ритуалы по барабану, нужны они только живым, чтобы было легче смириться с утратой, но Славик и живым-то не был — вот где ещё абсурдность ситуации! Тем не менее Андрей тихо стоял, склонив голову, и терпеливо ждал, когда всё это закончится, а потом даже сказал несколько слов об «усопшей», какая она была вдумчивая и любознательная, постоянно размышляла о жизни и всё подвергала сомнению.

Остальные тоже что-то промямлили, а потом все пошли к Вере, решив, что она достаточно отдохнула, и настала пора выполнить своё обещание объяснить происшествие на дороге.

Вера встретила их на улице и пригласила во двор, где уже слепила три длинных лавки, чтобы гостям было куда усесться, а себе принесла из дома стул и поставила его напротив.

— После того, что случилось со Светой, у меня для вас появились новости, — начала она, пока все рассаживались. — Новости интересные, хоть и не сказать, чтоб радостные…

— Хорош мозг канифолить! — пробурчал Славик. — Быстро выкладывай, что знаешь, а то терпение моё уже на исходе.

— Эй-эй! А ну не хами! — вступился за Веру Мишка. — А то крылья, знаешь, насколько сильнее рук? — подлетев, он приземлился на лавку и, хохотнув, махнул клювом в сторону теловика: — Вон спроси у Андрюхи!

Тот веселья Ворона не поддержал, как, впрочем, и остальные. Занимая места на лавках, они с тревогой поглядывали на Веру.

— Ладно, я постараюсь короче, но сначала всё равно надо кое-что прояснить. Насчёт тел… — она ненадолго умолкла, сдвинув брови, и, собравшись с мыслями, продолжила: — Вы все просили меня перекроить ваши «тела» из звериных в человеческие, но формакод, который их держит, — это жёсткие рамки. Суть задана и капитальные изменения невозможны. Только косметический ремонт без перепланировки, вот и всё, что я могу, понимаете?

— Ты это уже говорила, — пробурчал Юрик. — Мне, во всяком случае.

— И мне! — подали голос крысы.

— Понимаем, — ответили остальные. — И что?

— Ничего, просто напоминаю. Для ясности того, — Вера обвела их взглядом, — что есть только два способа заставить «кисель» сформироваться в человеческое «тело». Первый — это получить новый, человеческий формакод — когда Андрей сумеет его добыть. И второй: отказаться от формакода вообще и использовать собственные ресурсы.

— Да о чём ты, блин? Какие ещё ресурсы? Как?.. — раздались вопросы и возгласы.

— Так, как это сделали мы с Андреем, — ответила Вера. — Наши тела сформировались сами, когда мы сюда попали и выглядят они так же, как на Земле, потому что мы помним, кто мы есть. Вы же, к сожалению, ничего про себя не знаете, потому и висели тут бесформенными клоками. Однако! — она вздёрнула руку, предупреждая волну возмущения и новые выкрики. — Однако когда вы ходили ко мне за улучшениями или я посещала ваши дома, то поняла, что не всё так просто! Один хочет то, другой — это, предметы, которые вы лепите, тоже отличаются, у каждого что-то получается лучше, что-то хуже! То есть все вы — разные, понимаете? Причём от добытого Андреем формакода эта разница почти не зависит, иначе все крысы лепили бы одни и те же предметы и вели бы себя одинаково, а у Юрика дом выглядел бы как собачья будка, а не корабль. Понимаете, что это значит?

— Это значит, мы что-то помним! — вскричал Юрик. — Я знал это, я говорил!

— Ты даже говорил, что видишь сны, — улыбнулась Вера.

— Да врёт он всё! — возмутилась Катька-серая-крыса. — Какие ещё сны, мы ж не спим ни хрена, вид только делаем! Дин, ну, скажи! — толкнула она кошку в бок.

— Врёт, конечно! — согласилась та. — Сны мы не видим, но иногда… иногда как будто что-то и правда всплывает, только ухватить никак не удаётся.

— А я думаю… — начал Мишка, но голос его утонул во всеобщем гвалте.

— Короче, неважно, кому чего кажется, но полного беспамятства ни у кого нет, вот к какому выводу я пришла! — дождавшись, пока все более-менее успокоятся, подытожила Вера. — А раз так, значит, и память, и осознание собственной личности сохранились, ваш световой багаж не пожран лысорями, он сохранился и надо только найти к нему доступ. И я нашла! Но… Но!

— «Но» — это то, что случилось со Светкой, — мрачно предположила Дина.

— Можно сказать и так, — кивнула Вера. — Она была тут самой любопытной, любознательной, все разобраться во всём пыталась, понять, что это за место и кто она сама. Поэтому и готова была рискнуть. Я сказала ей, что вроде бы нащупала, как можно попытаться протянуть связь с её настоящим, полным сознанием, но это опасно! Очень опасно, ведь я понятия не имею, чем дело закончится. Самое безобидное — это просто ничего не получится, однако моё соединение может что-то нарушить или повредить, чёрт, да возможно даже полное уничтожение её сознания! Но Светка всё равно хотела попробовать.

«Знаешь, — сказала она, я больше боюсь узнать о себе нечто ужасное, шокирующее. Это будет пострашнее, чем просто распасться… что-то же отличает нас от других, раз мы тут оказались? Вдруг мы — жуткие садисты-психопаты, массовые убийцы или ещё какие-то кошмарные маньяки?»

«Я так не думаю, — ответила я, хотя, вообще-то, никаких оснований к тому не имела, так, чисто интуитивно предположила. — Но гарантировать, естественно, не могу».

«Ну и ладно, пусть! Я всё равно хочу знать, хватит уже тупо сидеть тут как тыква, это просто невыносимо! Говори, что делать».

Тогда я попросила её принести собственноручно слепленную вещь, которая получилась у неё лучше всего, это поможет мне нащупать ниточку, что протянулась к сознанию и, обнаружив его, установить прочную связь. Светка пошла к тебе, Андрей, и забрала слепленное ею настольное зеркало — сказала, оно лучшее. Выглядела она, когда вернулась, странновато… растерянно как-то, что ли… трудно объяснить, но я… в общем, я списала это на волнение и страх перед предстоящим экспериментом.

— Но это был не страх, на самом деле она проглотила щупальце, — вздохнул Андрей. — Я спрятал его в тумбочку, но оно громко стучало, Светка наверняка полезла посмотреть, что это…

— Но глотала-то она его на хрена?! — не мог уразуметь драный Юрик, как и остальные — они тоже загудели, выражая всеобщее изумление.

— Так оно завораживает, когда стучит! Берёшь банку, и вибрация такая пронизывает, будто спиртного выпил, в голову ударило, и хочется ещё, я сам чуть на это не повёлся, еле удержался, засунул дрянь эту подальше в тумбочку!

— Что ж ты не предупредил?! Какого чёрта? — взорвался Славик. — Не сказал никому!

— Да оно совсем недавно таким стало! — стал оправдываться Андрей. — До этого валялось себе в банке и ни гу-гу! Да и вообще, откуда я мог знать, что кто-то припрётся ко мне домой и в моё отсутствие станет шарить по тумбочкам?! И кого предупреждать-то, когда вам до меня давно уже дела никакого нет, улучшениями все заняты! Договариваетесь с ней, — он ткнул в Веру пальцем, — о чём-то втихаря, я здесь при чём? Мне разве кто-нибудь о её эксперименте с сознанием сказал?

— Эксперимент! Да ты больная, чтоб тебя! — Славик вперился в Веру ненавидящим взглядом. — Совсем уже, дура, сбрендила!

— Чего-о-о?! — разъярилась Вера, вскочив со стула. — Сбрендила?! Я? Да ты сам дурак, раз подруга с тобой планами своими не поделилась, — не доверяла, значит! Таскалась ко мне постоянно, блин, приставала, как банный лист: сделай человеком, дай человеческое тело, придумай что-нибудь, помоги вспомнить!! Ну, ведь вы же сами все здесь с этим ко мне с утра до ночи привязывались, а теперь — больная?! Да пошли вы к хренам! Достали!

Она повернулась, чтобы уйти прочь, но Катька-серая-крыса бросилась за ней, остановила.

— Да чего ты козлов этих слушаешь?! — зашептала Катька Вере в ухо, пока все орали и пререкались. — Мужики дурные, городят, сами не знают чего! Благоденствовали тут, раздувшись от собственной важности, а оказалось, ты лучше них всё делаешь, вот они теперь и бесятся, понимаешь?! Простить не могут, что девчонка их обошла!

— Брось, Вер, на дураков не обижаются, — сказала, подходя, кошка-Дина. — Смотри вон, Мишка-ворон за тебя на Славика попёр! Как сейчас отдубасит нашего архитектора, мало тому не покажется!

Вера повернулась: драный Юрик, на пару с Андреем, пытались предотвратить кровопролитие — Мишка рвался в бой, как сумасшедший, Славик тоже кидался вперёд, выкрикивая оскорбления, но натыкался на Борю-воробья и Витька-бурую-крысу, которые перегородили ему дорогу и толкали назад.

— Вот чёрт! — пробормотала виновница драки, сдерживая улыбку: заступничество Ворона приятно грело душу.

— Эй, люди! — громко крикнула Вера. — Хватит! Уймитесь и послушайте, это очень важно, клянусь!

Драчуны на пару секунд замерли, тяжело дыша и испепеляя друг друга взглядами.

— Света распалась и её не вернуть, но для неё это лучше, чем полное сознание!

— Много ты, дурила малолетняя, понимаешь, что для неё лучше! — прошипел Славик, и Мишка снова дёрнулся в его сторону.

— Не надо, Миш, пожалуйста! — Вера подошла и погладила его по крылу. — Он просто не понимает, потому что не видел того, что видела я.

— А что? Что ты видела? — раздалось сразу несколько голосов.

— Расскажу, если успокоитесь.

— Ладно, — Мишка освободился от объятий Юрика с Андреем и, отойдя от Славика, вспрыгнул на край свободной лавки, теловик опустился рядом.

Вера прошла к своему стулу и обвела сообщество взглядом:

— Хотите узнать, откуда вы все здесь взялись?

Славик протиснулся между Борей и Витьком, растолкав их плечами, и тоже сел. Подальше от Ворона. За ним потянулись остальные, занимая пустые места.

— Я сумела найти Светкину личность, но она оказалась там, куда никто не хочет попасть! — резко произнесла Вера, решив выложить всё побыстрее, без подготовительных речей. — Это круг самоубийц. Персональный ад, где душа мучается в навечно зацикленной ситуации непереносимого горя. Едва Светка себя вспомнила, как душа её ощутила мучения адского круга. И этот ад поглотил бы её навеки, если бы не щупальце, которое она проглотила. Щупальце стало жрать её сознание, но переварить не смогло: адский круг переполнил его так, что — ба-бах! — и твари конец! А вместе с ней взорвалось и проглоченное Светкино сознание. Только поэтому её и не затянуло в круг. Она распалась, но зато избежала вечных мучений — понимаешь теперь, почему это для неё лучше? — Вера посмотрела на Славика, но тот лишь угрюмо уставился себе под ноги, не удостоив девчонку ответом.

— Мне очень жаль, но и вы тоже обречены на этот адский круг! — чётко и раздельно произнесла она, переводя взгляд с одного селянина на другого. — Вы все — самоубийцы.

На минуту воцарилась мёртвая тишина — они переваривали услышанное, — а потом кисель-воздух взорвался всеобщим галдежом: никто не хотел верить, что он — чёртов глупый суицидник!

— Но это так, поверьте! — безжалостно подтвердила Вера, чувствуя себя хирургом, который должен отрезать балерине ногу, а иначе она не выживет. — Вы — самоубийцы. А этот мир, — она повела рукой, показывая на всё вокруг, — никакая не изнанка. На самом деле, это — небольшой пузырь, который выдуло из адского круга в результате взрыва. Тогда же образовались и щели — радужные двери, как я их называю, — через которые сюда и проникли мы с Андреем.

— Взрыва? Какого ещё взрыва? — спросил теловик, в то время как остальные снова притихли, осмысливая услышанное. — Что ты имеешь в виду?

— Это отдельная история, мне рассказал её дед, вернее призрак моего деда, он тоже должен был попасть в этот круг, но до того… в общем, давай я позже тебе… ну, и всем, кто захочет, расскажу. Сейчас важно другое! Если я помогу вам стать людьми и обрести полное сознание, то вы окажетесь в этом круге, адском круге самоубийц.

— Труба! — вспомнил Андрей. — Серая труба и ветер…

— Ты тоже видел? — Вера посмотрела на него с интересом.

— Когда взял тебя за плечо.

— А-а, через меня, понятно. Серая труба — соединение с адским кругом, не сомневайся, дедушка передал мне эти знания…

— Значит, нам нельзя вспоминать, кто мы есть, — уточнил Юрик, — и тогда мы в безопасности?

— Ну, пока существует этот пузырь! — кивнула Вера.

— А что… он может… того? — забеспокоился Мишка-ворон. — Лопнуть?

— Сам по себе, наверное, вряд ли, — пожала плечами Вера. — Но… я всё думаю о щупальце! — почему оно забилось? Лежало-лежало себе в банке спокойно, а потом вдруг взбесилось? И заставило Светку себя проглотить? Отсечённый кусок не может самостоятельно действовать, если только…

— Кто-то им управлял! — выпалил Андрей. — Лысори! Они им управляли.

— Думаю, да, — согласилась Вера. — Там, на земле, лысори научились использовать аватары, через которые проникали в наш мир и напрямую пожирали сознания.

— И что? Хотите сказать, теперь то же самое начнётся и здесь? — нахмурился Юрик.

— Уже началось, — мрачно заметил теловик.

Глава 15. Адский коктейль

На следующий день после буйства на всеобщем собрании и оскорблений в Верин адрес, архитектор подошёл к ней, но не с целью в очередной раз нахамить, как она подумала, а чтобы просто поговорить. И хотя извиняться он, по всему видать, даже не собирался, но выглядел несчастным, а голос звучал мягко и даже немного заискивающе:

— Можно тебя спросить кое-что? Про Свету?

— Ну, спроси, — осторожно ответила Вера.

— Ты говорила, что видела её личность… а то, как она, Света… ну, в смысле, почему она… — он замялся.

— Покончила с собой? Да, это я тоже видела… Ты хочешь узнать, из-за чего она это сделала?

Славик молча кивнул, и Вере вдруг стало мучительно его жалко. Надо же! А она и не думала, что архитектор, да и вообще все местные обитатели способны на такие глубокие чувства.

— Из-за парня. Света любила его, а он вытянул из неё все деньги, всё, что было у неё на счетах, а потом сбежал. Ещё и драгоценности, что в квартире хранились, с собой прихватил. Обчистил, в общем, по полной. Ради этого и знакомство с ней завёл. Света когда это поняла, у неё зеркало из рук выпало и разбилось. Она тогда взяла самый большой острый кусок и вены себе перерезала. — Вера замолчала, не зная, что ещё сказать.

Молчал и Славик, глядя в землю, долго, потом поднял взгляд на собеседницу и сказал:

— Вот, значит, почему она принесла тебе зеркало.

— Да, она слепила его первым, точную копию того, что перед смертью держала в руках, только тогда Света об этом не знала и просто подарила его Андрею за то, что он дал ей «тело». Крысиное.

— А то «тело», что мы хоронили… Она действительно так выглядела? При жизни, я имею в виду.

— Да, конечно. Такая она и была. Женщина тридцати четырёх лет, блондинка…

— Красивая!

— Красивая, — великодушно согласилась Вера, хотя на самом деле… впрочем, у каждого своё понятие о женской красоте.

— Жаль мы с ней, когда живы были, не встретились, — Слава улыбнулся, явно представив себе это, — было бы здорово!

— Не сомневаюсь!

— Интересно, где я был, что делал, и почему с собой покончил…

— Чтобы это узнать, нужно связать тебя с твоим истинным сознанием, но тогда… ну, ты сам знаешь…

— Я увижу адский круг.

— Не просто увидишь, ты там окажешься! Полностью и навсегда. А здесь существовать — перестанешь.

— Но почему? Почему я здесь существую? Вообще? Если моё сознание в адском круге самоубийц, то тут… что же находится тут? Кто я — тот, кто сейчас с тобой разговаривает?

— Какой-то отблеск твоего сознания, след души, я не знаю! — пожала плечами Вера. — Виктор Индукин, помнишь, я потом всем желающим позже вечером про него рассказывала?

— Да, я слышал, — кивнул Славик.

— Ну, так вот: он, даже став лысорским пером, всё равно был связан с адским кругом. Возможно поэтому, когда Виктор устроил взрыв, и выдавился этот пузырь, зацепив тех, кто был поблизости… Как именно, почему, фиг знает, это ж другие миры, измерения, а я — человек, вряд ли для людей это вообще постижимо… — она развела руками.

— Ладно, — чуть подумав, сказал Славик и медленно пошёл прочь, но через несколько шагов обернулся: — Спасибо.

— Не за что, — пробормотала Вера, глядя ему вслед.

Бешенство, овладевшее Славиком после гибели Светки, быстро сошло на нет, и он, мрачный и задумчивый, часами бродил по поселению и окрестностям, рассматривая землю.

А потом вдруг объявил общее собрание.

Вера в это время бродила возле щелей, размышляя, стоит ли заранее перекрыть их на всякий пожарный, не взирая на протесты Андрея, упорно желавшего охотиться на человеческий формакод. Или лучше подождать, а вдруг оставшиеся радужные проходы ещё пригодятся? Что, если Антон выжил и найдёт способ проникнуть через них сюда и помочь ей придумать, что делать? Глупо, конечно, но даже такая несбыточная надежда никак не хотела умирать, скрашивая Верино пребывание в пузыре.

Вздохнув, она всё же решила подождать и потопала назад, к деревне, где её ждал сюрприз в виде народа, стекавшегося во двор её дома.

— О, пришла! — завидев её, вскричал Мишка-Ворон. — А то я уж собрался за тобой лететь.

— А чего происходит-то?

— Да Славик общее собрание объявил.

— У меня дома?!

— Во дворе: там ведь лавки-то остались, ну вот он и решил, что так всем удобно будет.

— Мог бы и спросить, — усмехнулась Вера, — ну да фиг с ним, пусть… а о чём собрание-то?

— Без понятия, — помотал головой Мишка. — Говорит, приходите, мол, и всё узнаете. Он последнее время стал такой… — он постучал маховым пером на конце крыла по виску, — странный!

— Да ладно тебе, — Вера толкнула его в бок. — Человек горюет просто, чего ты издеваешься?

— И в мыслях не было, — опроверг он её предположение и, толкаясь сразу двумя лапами, резво поскакал к остальным.

Вера последовала за ним.

— Привет, кого не видела! — поздоровалась она, занимая свободное место на крайней лавке.

— Привет! Привет! — с разных сторон раздалось в ответ.

Славик меж тем прошёл к стоявшему напротив лавок стулу.

— Всем здрасьте! — сказал он усаживаясь. — Спасибо, что пришли.

— Пожалуйста! — буркнул Юрик и истинно собачьим жестом почесался задней лапой. — Ты давай, говори уже, чего хотел, не тяни!

— Я хочу… — архитектор замялся, явно пытаясь подобрать слова. — В общем, у меня к вам предложение!

Жители замерли, удивлённо ожидая продолжения, и оно последовало, огорошив всех до единого:

— Давайте убьём лысорей! — Славик обвёл взглядом обалдевших слушателей и добавил, видимо для окончательной ясности: — Я серьёзно.

«Господи! — подумала Вера. — Неужели он сейчас предложит то, о чём я со смерти Светки думаю, но никогда не решилась бы высказать?!» Она встретилась взглядом с Андреем — тот сидел на соседней лавке — он тоже был удивлён.

— А давайте без «давайте»! — огрызнулся Мишка. — Тебе надо, ты и убивай.

— Да я-то готов! Хоть прямо сейчас! Только боюсь, одного меня не хватит! — Славик посмотрел на Веру, явно ища поддержки, но та молча кусала губы, опасаясь нарваться на гнев остальных жителей, прослыть подстрекательницей.

«Чёрт, ну мог же заранее предупредить!..»

— Подождите! — вскочила со своего места Дина, озираясь на сидевших рядом жителей. — Он что, предлагает нам — как Светка? Я правильно понимаю?!

— Щупальца, что ль, глотать? — вытаращила глаза Катька-серая-крыса. — Ты спятил?!

— Зачем глотать? — ответил Славик. — Во-первых, у нас нет больше кусков, а во-вторых, оно само на меня набросится, если я буду у щели стоять. Вера замкнёт меня с моим полным сознанием, и аватар начнёт качать мою адскую круговерть.

— А мы при чём? — нахмурился Боря-воробей.

— Вы на подстраховке. Я думаю, меня одного не хватит: взорвётся опять одна голова, и лысори больше на эту удочку уже не попадутся.

— Даже если так, ну и что? — прищурился Юрик. — Давайте лучше не будем ждать, пока щупальце к нам полезет, а запечатаем все щели заранее, и будем жить тут, как жили!

— Да не будет этого, ну, неужели ты не понимаешь?! — взвился архитектор. — Рано или поздно они всё равно разнесут наш пузырь, и тогда конец всему! Хорошо, если мы просто перестанем существовать — это хоть и будет гибель без всякого толку, но, по крайней мере, без страданий! Только вот я уверен — мы так легко не отделаемся: когда пузырь лопнет, мы окажемся обратно в адском круге и будем мучиться вечно! А лысори тем временем, довольные и сытые, будут продолжать пожирать свет из душ мёртвых людей! Вы этого хотите?! Лично я — нет! Поэтому и предлагаю сработать на опережение и подготовиться. Пусть каждый, как Света, принесёт Вере собственноручно слепленную вещь, которая получилась лучше всего, тогда она сможет нащупать путь к нашим сознаниям, чтобы, когда возникнет в том необходимость, быстро протянуть связь. Ты ведь можешь так сделать, правда? — обратился он к Вере.

— Ну, в принципе… — она ненадолго задумалась, прикидывая варианты. — Да, это можно устроить. Если места над дорогой, где вы висели бесформенными клоками, соединить сделанными из киселя проводами и прикрепить к ним вещи, которые вы принесёте, предварительно тоже замкнув их в единую цепь, а потом сделать рубильник…

— Хватит! — вдруг на удивление резко прервал её Мишка. — Извини, Вер, я тебя очень уважаю и… даже обожаю! — без улыбки продолжил он. — Потому что без тебя я никогда бы не полетел, но то, что ты сейчас предлагаешь!.. это… — он ненадолго умолк, видимо сдерживая готовую сорваться с языка грубость, после чего заявил: — В общем, лично я точно не собираюсь в этой жути участвовать! Надеюсь, что и остальные тоже!

Он встал и, не удостоив никого прощанием, направился вон из Вериного двора.

— А ты не надейся! — крикнул ему вслед Славик, но никто его не поддержал: Катька и Вадим тоже встали, вроде собираясь уйти, но отчего-то мешкая, остальные не двигались, хмуро глядя Ворону вслед.

— Он… да он просто… ворона он, вот и всё! — махнул рукой Славик в сторону ушедшего Мишки. — Но мы! Мы-то ведь с вами — люди, хоть и в разном обличье, неважно! И мы… — он задохнулся, сглотнул и произнёс с такой болью, что Катька с Вадимом снова сели: — Вы просто послушайте! Мы с вами когда-то совершили ошибку. Огромную, безумную, самую страшную и единственную, которую Бог не прощает! Именно поэтому она привела нас в адский круг самоубийц, откуда нет выхода, и обрекла на вечные страдания. И тут вдруг невероятные, немыслимые обстоятельства — может, сам Бог их и создал, может, это такая его задумка! — подарили нам шанс, прекрасный шанс всё исправить! Послужить чему-то нужному, хорошему, правильному! Мы ведь не просто уничтожим тварей, которые грабят души мёртвых, не давая человечеству развиваться, мы с вами выйдем из адского круга! Пусть мы при этом умрём, пусть перестанем существовать, но это же всё равно лучше, чем тупо сидеть в чёртовом «киселе» и ждать, когда лопнет пузырь. И уж точно лучше адского круга — ну, неужели вы этого не понимаете?!

В глазах Славика вдруг заблестели слёзы. Смутившись, он сел и, опустив взгляд в пол, сдавленно произнёс:

— Я всё сказал.

Минуты три жители молча сидели, поражённые такой внезапной и пламенной речью архитектора, потом стали подниматься со своих мест. Некоторые, подходя к Славику, сочувственно хлопали его по плечу. Когда все потянулись к выходу из двора, архитектор встал.

— Подумайте! — повысив голос, твёрдо произнёс он, глаза его уже были сухи. — Просто подумайте над этим, ладно?

— Ладно. Да. Подумаем. Конечно. Обещаем, — тут же послышалось отовсюду.

* * *

Но подумать никто не успел: той же ночью вдруг грянуло киселетрясение. Выскочив на улицу, Вера столкнулась с Андреем. В небе взрывались всполохи разноцветного сияния и уже кружил Мишка-ворон.

— Все к щелям! — закричала Вера выбегавшим из домов селянам. — Скорее! Бросайте в них кисель, как можно больше киселя, плотнее! Старайтесь закрыть, не пускайте никого и ничего наружу! А я буду по очереди запечатывать! Давайте, давайте, бегом!

Андрей каждому уточнил направление, и жители стремглав бросились выполнять Верино распоряжение.

— Хватайся за шею! — опустившись на землю, предложил ей Мишка. — Так будет быстрее!

Не уверенная, что он сможет взлететь с таким грузом, Вера всё же последовала его совету, и оказалось, Ворону вполне хватало сил поднять её в воздух. «Это всё потому, что на самом деле нет здесь ни воздуха, ни тел, один только «кисель», сам в себе и в разных вариациях…» — мелькнувшую мысль тут же смыли куда как более насущные проблемы.

Сотворив первую герметичную дверь, Вера с помощью Ворона быстро переместилась к следующей щели, где Катька-серая-крыса усиленно бросала кисель в проход, навалив уже целую гору, хотя ничего особенного пока не происходило. Мгновенно переделав гору в дверь, Вера отправилась дальше, радуясь, что пока всё ограничивается только киселетрясением и радужными всполохами. Зародилась даже надежда успеть облететь все щели до того, как начнётся вторжение, но она всё равно попросила Катьку как можно скорее бежать на помощь остальным. И это было правильно: возле третьей щели — а вернее, четвёртой, если считать ту, что она запечатала, когда только попала в этот мир, — уже стало весьма неспокойно. В проходе бился тёмный пузырь, но накиданный Витей-крысой кисель, к счастью, не дал ему выдуться, позволив Вере быстро запечатать щель.

Интересно, что тут, на изнанке — Андрей про себя так и продолжал называть это место — щелей тоже обнаружилось всего девять, как и неподвижных клоков сознаний, цепочкой висевших над будущей дорогой. «Вот такое, наверное, и называют «мистическим совпадением», как и то, что я сюда провалился в миг, когда там, на Земле, совпало множество событий, связанных с моими лампочными способностями!» — подумал теловик, воздвигая возле своей щели целую «кисельную» плиту. Она вышла слегка кособокой, но зато неплохо блокировала начавший выдуваться тёмный пузырь. Навалившись на неё спиной, Андрей принялся лепить палки, чтобы воткнуть их в землю и подпереть плиту.

Он пока неплохо справлялся один, как и драный Юрик — тот стоял к щели задом и работал лапами со скоростью миксера, зашвыривая «киселем» проход. «Земля» летела с бешеной густотой и силой, бомбардируя выдувавшийся пузырь так, что комки намертво впечатывались в мембрану, мгновенно убивая её эластичность. Это была последняя лёгкая щель, когда Вере удалось почти без труда установить герметичную дверь.

Дальше дело пошло гораздо хуже, спасало только то, что теперь все жители объединились парами, что позволяло кидать вдвое больше «киселя». Однако и рвущееся наружу нечто, обнаружив, что половина щелей стала непроходимой, озверело, стремясь во что бы то ни стало прорваться сквозь остальные. Тёмные пузыри лопались, и оттуда, раскидывая комки накиданного «киселя» в стороны, лезли чёрные щупальца. Причём куски от них, как раньше, не отрывались, а втягивались обратно, даже если их со всего размаху придавливало плитой. Щупальца выстреливали по нескольку штук за раз, стремясь воткнуться в жителей, и в итоге почти все получили увечья, лишившись рук, ног, а то и большей части головы. Несмотря на то, что «тела» были всего лишь слепками «киселя», жители подсознательно всё равно считали их настоящими, поэтому повреждения воспринимались как всамделишные раны, заставляя корчиться и вопить от боли.

К счастью, внедриться в тело и подчинить обитателя, как это произошло со Светкой, у щупалец пока не получалось: работа в паре и помощь перелетавшей с места на место Веры делали своё дело.

Она сумела запечатать ещё три щели, включая ту, что караулил в одиночку Андрей, прежде чем из последней, девятой, лысорский аватар вдруг вырвался целиком. Развалив всё, что успели накидать уже израненные жители, из тёмного пузыря вылезло подобие чёрного осьминога с клювом. Толкнувшись от земли, «осьминог» подпрыгнул так далеко и высоко, что достал до подлетавшего к щели Ворона. К спине его, ухватившись за шею, приникла Вера, и аватар метил, конечно, в неё, но Мишка вдруг резко тормознул и, развернувшись, встал в воздухе вертикально, грудью встретив выстрелившее щупальце. Вера вскрикнула, сорвавшись от неожиданности вниз. Пока аватар не успел подчинить его своей власти, Ворон, крича от боли и ярости, дёрнулся вперёд и глубже насадился на щупальце, проткнув себя насквозь, чтобы приблизиться к «осьминожьей» голове. Хрипя и булькая «кровью», Мишка раскинул крылья и стал лупить ими по соседним щупальцам, пока вытянутые вперёд лапы царапали когтями вражьи глаза.

Получившая отсрочку Вера вскочила и быстро вылепила у щели гермодверь, оставив её распахнутой, а потом присоединилась к Андрею — он к тому времени уже налепил из «киселя» и раздал всем, кто ещё был в строю, мечи и копья. Ими жители, окружив с разных сторон ослепшего, с выцарапанными глазами, «осьминога», тыкали и били его, тесня копьями обратно к проходу.

Мишка обмяк, не в силах больше двигаться, и под тяжестью его тела щупальце упало, волоча Ворона по земле. Юрик ухватил его зубами за ногу и стащил прочь, резво отпрыгнув от освобождённого щупальца — хлестнув в сантиметре от собачьего носа, оно воткнулось в землю и глубоко проскребло «кисель», расплёскивая его, словно жидкую грязь. Пёс повернулся к аватару задом и, заорав: «В стороны!» привычной уже мельницей заработал лапами, навострившись придавать летевшим комкам твёрдость и остроту. Ударившая в «осьминога» шрапнель заставила монстра взреветь и, прикрываясь израненными щупальцами, рвануться назад, к проходу.

Когда Юрик остановился, высунув язык и качаясь от усталости, аватар был уже на пороге щели. В него тут же полетели мечи и копья, загоняя глубже и глубже, пока дверь, под нажимом Веры, не захлопнулась.

Жители бессильно попадали на землю, задыхаясь, словно только что пробежали марафонскую дистанцию. Из-за двери раздавался удалявшийся рёв монстра.

* * *

Вечер после нападения и весь следующий день ушёл на восстановление «тел» всех пострадавших в схватке с лысорским аватаром. Легче всего получилось с крысами: Андрей просто залил в них новый формакод, а то и сразу два — вот когда пригодились сосуды в форме грызунов, цепочкой расставленные на полочке, — и все раны Вити, Катьки и Вадима затянулись, а потерянные конечности сами собой отросли. Славика и Юрика удалось подлатать быстрее всех: раны оказались неглубокими, руки-ноги-лапы у обоих остались на месте. А вот Боре-воробью и Дине-кошке повезло меньше — Вера лечила их долго и в несколько приёмов, перемежая это занятие косметическими правками крыс.

Но сначала она, конечно же, бросилась помогать Мишке, геройски спасшему её от лысорского аватара ценой собственной целостности: в груди Ворона зияла огромная сквозная дыра, не только исключительно глубоко повредившая «тело», но и уничтожившая часть вороньего формакода. А ещё одного у Андрея — увы! — не имелось и теперь, в связи с запечатыванием всех щелей, не предвиделось, так что восстановить Ворона было невозможно. Пришлось просто залепить дыру «киселём», стараясь сделать вставку незаметной. Это Вере удалось, и с виду всё выглядело нормально, однако скрытый внутри пробой всё равно чувствовался: Мишка сделался молчаливым, мрачным, заторможенным, и к тому же — вот это было самым ужасным! — вновь лишился возможности летать.

Вера не оставляла попыток ему помочь, раз за разом пытаясь наладить «нервную связь» головы и крыльев, но её хватало лишь на пару минут, а потом способность подниматься в воздух будто утекала через дыру в «теле» и формакоде, как вода из пробитой кастрюли. Мишка отрывался от земли, пролетал несколько метров, после чего плюхался обратно.

Видеть это было крайне тяжело, но Вера старалась не падать духом — всё-таки с вторжением-то они справились! — хоть этому можно порадоваться… если, конечно, не думать о том, что причина всех обрушившихся на пузырь бедствий — это она сама.

Лысори знали, куда она скрылась, и теперь хотели во что бы то ни стало достать её и сожрать. И если до этого местные обитатели бытовали тут себе спокойненько, успешно прикидываясь живыми, то с появлением «суперлампочки» в пузыре началась настоящая свистопляска. Вера не говорила об этом с селянами, но думала, они догадываются, за кем тут идёт охота и понимают: лысори не остановятся, пока не получат то, что им надо…

Поэтому она решила снова всех созвать, чтобы поставить вопрос ребром. Сегодня вечером селяне должны были решить, что делать дальше, а пока Вера ходила и проверяла свои гермодвери, в то время как все остальные самостоятельно ремонтировали домашнюю утварь и мебель, попорченные киселетрясением.

Сами дома восстанавливал Славик, а Вера в это не вмешивалась: она устала от лечения, а жителям и главному архитектору заняться сейчас всё равно больше нечем. Попыток убедить селян в необходимости подготовить общую цепь для уничтожения лысорей, он больше не предпринимал, хотя свою слепленную лучше всего вещь — часы с кукушкой — Вере отдал, и когда она объявила о необходимости общего сбора, посмотрел на неё с надеждой.

Осмотрев все двери, Вера не нашла никаких признаков, что аватары пытались их взломать. Это не слишком её удивило: лысори никогда не были любителями тупо долбиться лбами в стену, предпочитая находить и разрабатывать новые способы достижения цели… Что-то они придумают в следующий раз?.. Неизвестно.

Но поселение в покое не оставят, так что пора двигать к деревне, скоро наступит время сбора.

* * *

Когда Вера пришла на собрание, многие уже сидели на лавках, в том числе и кошка Дина — шерсть её, после побоища, выглядела более тусклой и уже не такого изумительно шоколадного оттенка, как раньше.

— Ну, как, Вер, двери проверила? — спросила она, сверкнув зелёными глазищами: их изумрудный цвет, к счастью, восстановился в точности.

— Да! Пока всё тихо, но это только до поры.

Потрёпанный вид Дины да и всех других жителей вызвал у Веры чувство вины, ведь они пострадали из-за неё. Потому что она сбежала от устранителей и спряталась здесь, за их спинами.

— Привет, народ, как самочувствие, полечить никому ничего не надо? — голос оказался хриплым, и Вере пришлось откашляться, чтобы побороть волнение: то, что она собиралась сказать, требовало немалого мужества.

— Привет! Да нормально! Пока всё в порядке! — с разных сторон раздалось в ответ.

Молчал только Мишка, тихо устроившись прямо на полу, позади всех лавок.

Когда все заняли свои места, Вера описала создавшуюся ситуацию, сопроводив её неутешительным прогнозом, что лысори в ближайшее время нападут снова и отбиться так, как в прошлый раз, наверняка уже не удастся. А потом, собравшись с духом, выдала:

— В общем, если вы не хотите быть тупо размазанными по «киселю» без всякого толку, то есть только два пути остановить лысорей. Первый — это сделать то, что предлагал Слава, а второй — отдать им меня и, возможно, Андрея.

— Ч-что? — от неожиданности теловик стал заикаться. — К-как?..

— Насчёт тебя я на сто процентов не уверена, но думаю, аватар распознает в тебе «лампочку», и лысори не упустят возможности с ней тоже расправиться. Остальные в это время могут просто отойти в сторону, спрятаться и переждать, пока прорвавшиеся аватары будут нас пожирать. Если не будете им мешать, вас не тронут.

Во дворе Вериного дома воцарилась мёртвая тишина. Жители молчали, не сводя с неё глаз, а она чувствовала, как кровь приливает к лицу, пусть даже на самом деле никакой крови в её кисельном «теле» не было. Как не было и настоящих коленок, которые вдруг задрожали и ослабели. «Господи, что ж я говорю?! Мамочки!» Вера рухнула на стул, запоздало осознавая весь ужас своего заявления.

— Точно не тронут? — недоверчиво спросила Катька-серая-крыса. — Ты уверена?

— Чёрт! — схватившись за голову, глухо произнёс Андрей. — Чёрт!..

Мелькнула соблазнительная мысль сказать «нет, это лишь догадка», но Вера сдержалась. Нельзя идти на попятный, иначе зачем она собрала всех и предложила выбор? Покрасоваться?.. Закусив губу, она молчала, глядя в пол и вспоминая, как размышляла об этом, как готовилась сказать… Как думала о том, что Антон, скорее всего, погиб, да и все радужные двери теперь задраены, так что в любом случае оттуда никто не придёт ей на помощь… Она приняла решение. Пути назад не было.

— На Земле аватары охотились только за «лампочками», — сказала она, удивляясь, насколько спокойно звучит собственный голос. — Обычных людей они не трогали, чтобы не нарушать порядок вещей, в который эти гады сумели так давно и удачно встроиться. К чему рисковать, если и так имеешь постоянный приток пищи? Лысори потрошат души мёртвых и отправляют дальше, чтобы те потом снова вернулись на Землю набирать новый сок, который, после очередной смерти, опять потечёт в их поганые клювы. Бесконечный круговорот. Его нарушают только «лампочки» — они, после смерти, проскакивают мимо лысорей, ничего им не отдавая, а значит, развиваются и однажды найдут способ разнести их проклятую жральню к чертям. Вот почему на нас открыта такая жестокая охота! Особенно на меня, ведь я намного сильнее всех других «лампочек»… Так что — да, я уверена! Сожрав меня и, уж извини, Андрей, но очень вероятно, что и тебя, лысори уйдут, оставив этот пузырь в покое.

Шумно выдохнув, Андрей убрал руки, проведя ладонями по лицу, и безмолвно воззрился на Веру — сказать ему было нечего. Кошка Дина вдруг принялась умываться — типично кошачьим движением вылизывая лапку и проводя ею по носу, — словно всё это вообще её не касалось.

— Но… — Славик таращился на Веру, открыв рот, в глазах металось отчаяние. — Как же…

— Да вот так же! — подал голос драный Юрик. — Отдадим «лампочек» на съедение, и будем тут дальше сидеть. Только уже без изменений. Ведь ни Веры, которая может любую вещь или «тело» улучшить, ни теловика, который добывает формакоды, у нас больше не будет. Здорово? Как думаете?

Он встал и обвёл глазами жителей — многие заёрзали, кто-то что-то тихо бурчал себе под нос. На морде Пса появилась усмешка.

— Лично мне такая перспектива совершенно не нравится! — заявил он, а потом вдруг нырнул под лавку и вылез, держа в зубах слепленный из «киселя» компас.

— Вот! — Юрик подошёл к Вере и положил компас ей на колени. — Это мой предмет. Воспользуйся им, чтобы установить связь и прицепить меня к Славику — я тоже хочу накачать чёрных гадов своим адским коктейлем по самое не балуйся!

Вскочив, словно пружиной подброшенный, архитектор бросился к Псу, обнял и, уткнувшись в густую шерсть, неразборчиво что-то проговорил — видимо, слова благодарности.

— Да ладно, — Юрик хлопнул его лапой по спине и отстранился. — Я ж это… ради себя, если честно! Ошибку хочу исправить… ну, помнишь, ты говорил?

Славик кивнул — похоже, он был счастлив.

— Что ж, — закончив умывание, промурлыкала, нарочито подражая настоящей кошке, Дина и, раскопав под собой «кисель», извлекла оттуда розовую кружку с нарисованными на ней двумя слившимися сердечками. — Моя лучшая чашечка!

Дина протянула кружку Вере, улыбнулась и подмигнула Славику:

— Видишь, я тоже заранее подготовилась.

— Значит, трое! — расплылся в широкой улыбке архитектор. — Вера, нас уже целых трое!

— Четверо, — поправил Витя. — Я, знаете ли, тоже не собираюсь тут червяком в «кисель» зарываться, пока чёрные гады будут Веру с Андрюхой пожирать! Да и крысой быть надоело, — он встал. — Предмет сейчас принесу.

— Спасибо! — проглотив ком в горле, с трудом выговорила Вера, губы её дрожали.

* * *

В ночь после собрания Андрей не стал вывешивать месяц: не время спать, тем более не по-настоящему, когда каждая минута на счету. Все это понимали. Чувствовали, словно звери — приближавшийся ураган. Только, в отличие от зверей, люди прятаться не собирались, наоборот, готовились встретить и победить. В открытом противостоянии, обратив зло против зла. Им было очень страшно, ибо цена этой победы была известна.

Можно сколько угодно убеждать, что на самом деле они давно умерли, и всё здесь не настоящее, что в пузыре нет ничего, кроме «киселя», а их тела, боль, волнение и ужас — просто иллюзии, это ничего не меняло, ибо противоречило ощущениям. Ведь по ощущениям селяне провели здесь более полугода, общались, размышляли, строили дома, улучшали свои тела, обследовали окрестности… Это была их жизнь, какая-никакая, но жизнь, а теперь требовалось её отдать! Пусть они знали, что спасутся от адского круга и одновременно послужат великой цели освобождения всего человечества от кошмарного ига лысорей, — это всё равно не спасало от страха смерти и несуществующие поджилки тряслись у каждого, кто согласился присоединиться к общей цепи обречённых.

— Я боюсь! — честно заявила Дина, когда Вера готовила её для связи с полным сознанием. — Не могу не думать, что моё существование навсегда прекратится.

— Не прекратится! — возразил ей Славик с таким жаром, что сразу стало понятно: он давно и долго над этим размышлял. — В нашей Вселенной так не бывает. Ничто в ней никогда не исчезает, это закон! Любое существование не прекращается, а лишь переходит в иную форму. Когда существо умирает, оно разлагается на элементы, которые становятся пищей для новой жизни.

— А когда умирает звезда, она взрывается и выбрасывает в космос химические элементы: углерод, азот, кислород, железо… — в общем, всё, что необходимо для жизни, — сказал подошедший Андрей. — Звёзды умирают, чтобы мы могли родиться и жить. Поэтому все мы — лишь звёздная пыль, — как сказал один известный астрофизик, фамилию я, увы, забыл…

— Значит, мы просто вернёмся к началу начал, — изумрудные глаза кошки сверкнули серебром, словно была настоящая ночь и их осветил свет звёзд.

Вера промолчала, её тоже трясло, хоть она в этом и не сознавалась, прикидываясь, что уверена в своих действиях. На самом деле это, конечно же, было не так. То, что она собиралась сделать, имело миллион нюансов, сто вопросов без ответов, самым главным из которых был: а вдруг вообще ничего не получится? Например, язык-щупальце проигнорирует приманку и не воткнётся в возглавляющего цепь Славика? А даже если воткнётся, где гарантия, что у цепи будет достаточно мощности, чтобы удержать его и так накачать «адским коктейлем», как выразился Юрик, чтобы лысори лопнули?

Шесть человек… — достаточно ли этого? Вот девять было бы вообще идеально, но Светку они уже потеряли, а из оставшихся восьми — увы! — Катька и Мишка предпочли остаться в стороне. Серая крыса боялась аватара так дико, что, похоже, с этим просто ничего нельзя было поделать, а Ворон… — с ним и поговорить-то не получалось, таким замкнутым и странным — после частичной утраты формакода — он стал.

Почти завершив сборку цепочки, Вера уже собиралась слепить рубильник, когда Мишка, так и остававшийся всё это время сидеть позади лавочек во дворе её дома, вдруг с громким шуршанием выполз на дорогу. Кособоко подпрыгивая, сделал несколько шагов — одно крыло при этом волочилось по земле — и замер, глядя на Веру несчастными глазами.

— Миша! — она бросилась к Ворону — сердце сжималось от чувства вины и жалости, — но он вдруг замотал головой и попятился назад. — Стой, подожди, куда!

Кусок «киселя», залеплявший дыру в груди, вывалился и Мишка захрипел. Лапы неловко подогнулись, он плюхнулся на землю, распластав крылья и застыв в странно кривой, не человечьей и не птичьей, позе.

— Господи! — Вера опустилась перед ним на колени, нахмурилась, разглядывая повреждение: вместо сквозной дыры там оказался тёмный провал. — Что за…

Ворон вытаращил глаза и снова захрипел, так страшно, что девушка шарахнулась назад, но вскочить не успела: мрак из Мишкиной чёрной дыры рванулся наружу, выстрелив острым чёрным щупальцем прямо Вере в грудь.

— Не-е-ет! — заорал Славик, ринувшись к забившейся с судорогах девчонке и стремительно менявшемуся Ворону.

Мрак поглощал птицу, превращая её в единый, шевелящийся клубок змей, самая толстая из которых безостановочно вкручивалась внутрь Веры, но из спины не показывалась. Щупальце давно уже должно было проткнуть кисельное «тело» насквозь, но вместо этого продолжало уходить всё глубже и глубже. Подбежавший Славик хотел оттащить девчонку от аватара, но тот вдруг резко дёрнул щупальцем вверх, взметнув Веру высоко в воздух, а потом грянул её оземь так, что по пузырю прокатилось киселетрясение, заставив застывших в ужасе селян, попадать, как кегли. Андрей вскочил первым и, то на четвереньках, то перекатываясь, поспешил к Славику.

Небо с треском разорвалось, сверкнув разноцветным всполохом, а потом оттуда вдруг выметнулся красный протуберанец, молнией вонзившись в чёрный змеиный клубок.

— Оно вылезает! — заорал Андрей, помогая Славику встать на колени.

Новый удар красной «молнии» чуть не бросил его лицом в землю, но архитектор удержался — они с теловиком упёрлись друг в друга, пережидая киселетрясение, и только тогда Славик наконец увидел: щупальце медленно лезло из Веры обратно!

Андрей просунул свои руки ей под мышки, аватар попытался вновь резко поднять девушку, но Славик тоже вцепился в неё мёртвой хваткой и вместе они потащили Веру прочь. Щупальце стало вылезать быстрее. И тут девчонка вдруг схватила Андрея за руки и дёрнула вниз, словно хотела перебросить через себя.

— Она хочет нам что-то сказать! — вскричал Славик. — Пытается повернуть голову!

Вера снова дёрнула Андрея за руки, он наклонился вперёд, вытянув шею.

— Нет! — хрипло, с трудом пробулькала она ему прямо в ухо. — Нельзя, чтобы он вышел. Цепь… надо замкнуть цепь!

— Но как? — Андрей беспомощно оглянулся: до подготовленного Верой провода было не дотянуться. Да и рубильник сделать она не успела!

— «Змея» проникновения… — сквозь новое хриплое бульканье едва различил он.

— Что? — не понял Славик. — Змея?

Глаза Андрея широко открылись.

— Объединяйтесь! — заорал он архитектору в лицо. — Быстрее! Возьмитесь друг за друга, а последний пусть вскроет провод! Ты понял?!

— Да! — кивнул архитектор и на четвереньках ринулся к сбившимся в испуганную стайку жителям.

Пока он объяснял им, что надо делать, Вера снова дёрнула Андрея, требуя подставить ухо.

— Найди кончик… у меня в спине… — щупальце вновь ускорило свой выход из её тела.

Взвыв, она запрокинула голову, и с неба грянул огненный протуберанец, вонзаясь в змеиный клубок. Движение щупальца замедлилось.

— Не дай… ему… выйти! — прохрипела Вера.

— Ладно, — сложив ладонь лодочкой, Андрей ткнул пальцами в спину девчонки — твёрдая плоть! Он ударил сильнее — руку пронзила боль.

Славик тем временем уже выстроил жителей в цепочку и теперь они стремились, не потеряв контакта, растянуться так, чтобы хватило от провода до Андрея. Одна только Катька оставалась в стороне, не участвуя в этом действе.

— Давай же, давай! — сдавленно шептала Вера. — Я долго не протяну…

— Но я не могу! — в отчаянии вскричал Андрей. — Не могу проткнуть!

Щупальце быстрее потекло вон из тела девчонки.

— А-а-а-а! — Вера вновь запрокинула голову, но небо не раскололось, лишь слабый радужный всполох мазнул по нему и тут же растаял.

Славик уже приблизился к Андрею, старясь достать до него ногой, остальные вытянулись, как могли, но до провода всё равно не хватало! Никак! Ну, никак не хватало.

— А-а-а-а! — вдруг вторя Вере, заорала Катька-серая-крыса и, вскочив, метнулась к Боре-воробью, замыкавшему цепочку со стороны провода.

Увидев, как самая слабая девчонка-трусиха, отринув страх, встала возле провода, взявшись за Борино крыло и вытянувшись так, что её длинный хвост замер, дрожа над проводом, Андрей одной рукой схватил ладонь Славика, а другую сжал в кулак.

— Надо зубами! — сказал Воробей Серой крысе. — Мы должны пробить изоляцию!

Катькины глаза испуганно расширились лишь на миг, а потом она вдруг улыбнулась:

— Крысы любят грызть провода.

Митя ухватил её за заднюю лапу, Катька вытянулась в струнку, пасть как раз доставала до провода.

— Я - «лампочка»! — проговорил Андрей. — А это всего лишь «кисель»!

Размахнувшись, он всадил кулак глубоко в спину Вере и, раскрыв внутри пальцы, нащупал щупальце. Оно выскользнуло из руки, таща за собой скользкий острый кончик. Ещё миг, и он вырвался бы наружу.

— Ну уж нет! — Андрей резко и сильно двинул раскрытую ладонь вперёд, протыкая её кончиком щупальца — раз Ворон смог так сделать, то и ему не слабо! Боль молнией прошила руку и ворвалась, казалось, прямо в сердце, но теловик даже не вскрикнул, только сжал зубы и, глубже насадив ладонь на щупальце, обхватил его пальцами. А потом что есть мочи рванул на себя.

— Звёздная пыль, — прошептала Катька и резко клацнула пастью, пробивая провод зубами.

В небе открылась серебристая труба, и оттуда в землю ударил бешеный ветер, выбивая «кисель» из-под ног, провод просел, но тут же вытянулся вертикально, одним концом уходя прямо в серебристую глотку адского круга, а другим — смыкаясь с вытащенным из спины Веры кончиком щупальца.

Внизу разверзлась бездна, кишевшая тёмными клювастыми головами, словно языками чёрного пламени, но висевшие цепью люди этого не видели: по очереди загораясь белым светом, они таяли, втекая в стремительно расширявшийся провод: Катя, Боря, Юрик, Вадим, Дина, Витя, Славик. Когда растворился архитектор, провод уже стал размером с трубу и просто слился с её стенками, заключив в себе Андрея и Веру, протянувшись к бушевавшему внизу чёрному пламени.

— Держись! — крикнула Вера.

Сверху раздался дикий рёв: из трубы прямо на «лампочек» полетела, с неистовой силой ударяясь о стенки, ослепительно белая волна.

— Мама! — прошептал Андрей и зажмурился, изо всех сил вцепившись в девчонку.

Из серебристой глотки адского круга, с исступлённым воем обезумевших от вечных мук душ, ударил, разрывая чёрные клювы, неудержимый белый огонь.

Эпилог

«Ох, бабуля! — Вера поправила цветы на могиле и провела рукой по воткнутому в землю кресту. — Прости, что не смогла участвовать в похоронах. Причина уважительная, ты знаешь… Но хоть сорок дней не пропущу, и то хорошо. Это уже скоро…»

Она ещё немного постояла, потом медленно пошла между могил на выход.

— Вера?.. — раздалось где-то поблизости. — Вера!

Она обернулась, глаза округлились, на лице засияла улыбка:

— Андрей!

Молодые люди бросились друг к другу, обнялись.

— Ты как… здесь?

— Я к бабушке!

— А у меня тут учитель!

— Господи, а я уж думала, мы никогда больше не встретимся! Не знала, как тебя разыскать…

— Я тоже искал, в соцсетях всё тебя смотрел.

— Да я там сейчас не бываю: с глазами беда…

— Андрюш? — к ним подошла высокая, красивая девушка, и с удивлением уставилась на Веру, а точнее, на её светак: — А вы…

— Да, я тоже «лампочка», — понизив голос, ответила та и улыбнулась. — И давай лучше на «ты».

— Вика, познакомься, это — Вера! Я рассказывал тебе в больнице, помнишь?

— Та самая? — брови девушки взлетели вверх. — «Суперлампочка»?

— Ну… — Вера смущённо потупилась.

— Очень приятно, — Вика протянула ей руку.

— Рада познакомиться.

Они вышли на широкую асфальтовую дорожку и направились к выходу с кладбища.

— Вика меня спасла! — сказал Андрей. — Гнить бы мне трупом в лесу, если б не она.

— Вы нашли его тело? — поняла Вера.

— Да, она догадалась! Ты представляешь?! — Андрей сжал Викину руку. — Догадалась, куда я мог пойти вместо поминок, и быстро организовала поиски. Телефон-то мой сразу спёкся, когда я на изнанку провалился, так что только благодаря Вике меня и разыскали! Привезли в больницу.

— Больше полугода в коме был, — кивнула Вика и, прищурившись, посмотрела на Веру. — Ты, наверное, тоже?

— Да, только гораздо меньше, чем полгода. Да и нашли меня сразу, я ведь во дворе жилого дома лежала… без сознания. В рюкзаке у меня был паспорт… — Она вспомнила, как открыв глаза, увидела тётю Соню — та сочно похрапывала, уснув прямо на стуле возле её койки. — В больнице я всего-то пару недель пробыла, мы с Андреем, наверняка, одновременно очнулись.

— Я только и успел в себя более-менее прийти, выписываться как раз собрался, как вдруг входит она!..

— О да! Ты тогда очень удивился, как это меня устранители не сожрали!

— Блин, Вика… — Андрей стушевался, глядя на неё с укоризной.

— Да ладно! — она рассмеялась, легко и искренне.

— Тяжело, наверное, тебе пришлось? — спросила Вера.

— Да уж не тяжелее, чем вам, — пожала плечами Вика. — А так… Спишь вполглаза, а чуть что — бежишь да всё время оглядываешься… — улыбка сошла с её лица, глаза потемнели. — В общем, повезло мне, многие другие не выжили… ну, а я, наверное, лучше всех прятаться умею… хотя и меня аватар в конце концов догнал бы… если б вдруг не проглотил свой язык и не рухнул на землю, как подкошенный. Долго я глазам своим не верила, ещё пару дней пряталась, только потом уже решилась к Андрюшке в больницу пойти. Там-то всё и узнала!

— Как думаешь, мы их… — Андрей посмотрел на Веру.

— Убили?.. Надеюсь! Хотя смерть для них, наверное, это не то же самое, что для людей…

— Вы о лысорях? — уточнила Вика и, когда её спутник кивнул, усмехнулась: — Да сто пудов не убили, глупо на такое рассчитывать. Они ж, наверное, как дьявол, в принципе не убиваемы!..

— При чём тут дьявол? — он лишь выдумка! — ощетинился Андрей.

— Ты уверен? — подняла Вика бровь. — Эти устранители, они творили такое… это же чистое зло! А аватары с языками? Настоящие щупальца тьмы!

— Ну, в нашем измерении их больше нет, это железобетонно! — заявила Вера. — И от человечества они отцепились!

— Надолго ли? — вкрадчиво спросила Вика.

— О, хватит! — скривился Андрей. — Не нагнетай.

— Навсегда! — твёрдо ответила Вера.

Они вышли с кладбища и остановились за воротами.

— Тебя подвезти? — Вика махнула рукой в сторону парковки. — Мы на машине.

— До метро, если можно, — ответила Вера. — И телефоны! Телефоны ваши мне запишите, пожалуйста! Здесь, — она протянула обычный бумажный блокнот и ручку.

— А чего не в мобилу? — удивилась Вика.

— Я потом тебе объясню, — Андрей стал аккуратно записывать цифры.

* * *

Сегодня было жарко: лето в разгаре, солнце пекло с безоблачного неба, раскаляя дома и припаркованные вдоль улицы автомобили. Асфальт казалось, так размяк от зноя, что можно зачерпнуть его, как «кисель» в пузыре, и слепить себе что-нибудь полезное: например, зонтик от солнца. Усмехнувшись этим мыслям, Вера ускорила шаг, и почти подбежав к арке, с удовольствием нырнула в тень. Вот он, тот двор, где она оставила Антона и рванула вон туда, в проход между домами, пока закройщик отстреливался, прикрывая её бегство к радужной двери.

Выписавшись из больницы, Вера воспользовалась дедушкиным закопчённым стёклышком, чтобы позвонить Марии Михайловне: швея обрадовалась ей, как родной, — какая всё-таки замечательная женщина, в гости на дачу к себе приглашала… хорошо, что разгром в ателье произошёл не в её смену. Мария Михайловна пока была без работы, ателье на Старокисловской закрылось, сейчас в здании вроде собирались делать ремонт. Хозяева там, похоже, сменились, а Антон Шигорин вообще пропал. Исчез просто бесследно! — горько вздыхала швея, так и не веря, что закройщик мог заниматься незаконным производством запрещённых веществ. Что там была за лаборатория, никто так и не понял, — удивлялась она.

Вера, конечно же, не могла ей объяснить, что Антон, наверняка, погиб, а его тело лысори пустили в переработку, поэтому только сочувственно поддакивала в ответ и обещала не пропадать. Тепло попрощавшись с Марией Михайловной, Вера расплакалась: она так надеялась, что Антон каким-то невероятным образом выкарабкался из того кошмара и оставил о себе хоть какую-нибудь весточку, но — увы! — надежды не оправдались. Утерев слёзы, Вера решилась побеспокоить даже следователя Василькова, но Иван Игнатьевич про закройщика тоже не сумел разузнать ничего интересного…

Теперь вот Вера шла по их с Антоном последнему маршруту, чтобы… что?.. — да она и сама толком не знала, так, смутные какие-то мотивы, вроде «осталось только это, придумать больше ничего не могу…»

Вера прошла через двор к мусорным контейнерам: тут они с Антоном в последний раз разговаривали. Здесь она впервые столкнулась с новыми агентами лысорей — это были люди с защитой от её воздействия. Ещё там, на улице, она заметила человека со странно спокойным светаком, но не поняла, что это значит, пока сидя тут, за контейнерами, не сняла свой браслет. Она сняла его и сунула Антону, чтобы перевести восприятие в свою световую тень. Потом бросила светака за арку и вот тогда-то и увидела прозрачных «медуз» — защитное покрытие, которое могло собираться в складку, выстреливая щупальцем…

У Веры вдруг захватило дух, будто с горы вниз ухнула: не отдавая себе в том отчёта, она скользнула внутрь своего светака, как в тот раз, когда была здесь вместе с Антоном. Мир сразу же поблёк, зато ярко вспыхнули все светотени в пределах досягаемости, в то время как сами люди выцветшими пятнами плыли рядом. Вера обвела новым взглядом двор и вдруг, неподалёку от контейнеров, между окружавшим газон низким заборчиком и растущим за ним деревом что-то блеснуло — сочно и радужно.

Пятно располагалось прямо на земле и пропало, едва она переключилась на обычное человеческое зрение. Однако Вера запомнила место и, подобрав палку, стала ковырять там землю. Гнилая палка сразу сломалась, и пришлось продолжить прямо так, руками, благо земля, тут в тени, была влажной и без травы. Долго рыть не пришлось: немного усилий, и в неглубокой ямке блеснула разноцветным рисунком знакомая пластинка.

«Браслет! О господи, это же мой браслет!»

Времени у Антона было в обрез, так что он лишь слегка присыпал его почвой.

Смахнув грязь, Вера просунула в браслет руку — он растянулся, ничуть не побледнев при этом красками, а только открыв новые повторения фрактального узора, — потом сжался вновь, плотно охватив запястье.

«Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик…» — вспомнив заветные точки, Вера сняла браслет, потом снова надела.

— Спасибо, Антон! — прошептала она, любуясь пластиной с разноцветным рисунком.

Присев на ближайшую лавочку, Вера вытерла руки влажной салфеткой, потом достала из рюкзака смартфон, включила его и улыбнулась, увидев обычный экран вместо бьющей по зрачкам ксеноновой фары. Достав бумажку с записанными номерами Андрея и Вики, она занесла их в контакты, а потом вошла в интернет, чтобы проведать, наконец, всех заброшенных так надолго друзей.

Content

Ольга Юрьевна Моисеева
Аватары Тьмы

Глава 1. Новое зрение

Глава 2. Жутковатая находка

Глава 3. Плотный контакт

Глава 4. Малая «лампочка»

Глава 5. Багровая капля

Глава 6. Пробитая защита

Глава 7. Добрая женщина

Глава 8. Страшная тайна

Глава 9. Вживлённое перо

Глава 10. Многоцветная выкройка

Глава 11. Жёсткий подход

Глава 12. Чёрный язык

Глава 13. Радужная дверь

Глава 14. Кисельный берег

Глава 15. Адский коктейль

Эпилог