Виктор Вилисов

Нас всех тошнит: как театр стал современным, а мы этого не заметили

© Виктор Вилисов, текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Выходит маленькая девочка.

Маленькая девочка: Папа просил передать вам всем, что театр закрывается. Нас всех тошнит!

Хармс. «Случаи»

Инструкция

Что, собственно, произошло? Драматический театр как-то взял и тихо сгнил, а на его месте выросло что-то другое, что мы по инерции называем театром, потому что раз слово есть, то зачем придумывать новое. Про современное кино выходит модный нонфикшн, актуальная литература печатается сборниками, современному искусству посвящают целые издательские серии – все эти процессы книжного и медиаанализа мягко огибают новый театр.

Не стыдно сказать, что это первая такая книга на русском языке: литература про театр в России до сих пор ограничивалась либо академическими монографиями, либо ностальгическими воспоминаниями полусумасшедших советских актрис о том, как тогда было хорошо, когда от нашенского псих. театра смеялось, плакалось, переживалось. Перемены происходят довольно быстро, от современного театра всё так же захватывает дух, но совсем иным образом. Эти перемены вообще не отрефлексированы в литературе, которая делалась бы для читателя, хоть на полшага выходящего за пределы профессионального театрального сообщества. Это естественное следствие геттоизации театра, о чём в числе прочего в этой книге поясняется. Любая геттоизация должна быть разомкнута – для этого написано то, что вы читаете.

О чём мы здесь будем говорить? Под современным театром, на котором этот текст сосредоточен, имеется в виду ситуация радикальных перемен в театре и вообще перформативных искусствах, начавшаяся складываться в 60-х годах прошлого века, оформившаяся в 70-х в Европе, затем в США и других западных государствах, а в начале нулевых добравшаяся и до России. Театр этого типа многими до сих пор обозначается как экспериментальный или авангардный, на самом же деле это не то чтобы театральный мейнстрим, но просто единственный способ делать театр сейчас, который можно назвать живым и имеющим отношение к современности, актуальной чувственности.

В этой книге достаточно теории, которая местами может казаться сложной или утомительной, но на самом деле вряд ли будет, потому что (и это объясняется через одну главу) современному зрителю? для того чтобы быть удовлетворённым современным театром, необходимо понимать, как он устроен внутри и на каких принципах существует.

Читать эту книгу можно как угодно – быстро или медленно, с перерывами или разом; единственное, что я рекомендую, – параллельно смотреть видеозаписи спектаклей, о которых идёт речь; более или менее все значительные спектакли, в этой книге упоминающиеся, доступны для просмотра онлайн. Не воспрещается и только рекомендуется по ходу чтения делать собственный рисёрч: глубже гуглить имена, компании, события. Как современный театр разомкнут перед другими типами искусств и позволяет зрителю делать свой вклад в спектакль, так и этот текст только выиграет, если по пути прочтения будет обрастать дополнительным знанием, собираемым тем, кто это читает.

Напряжение времени: зачем театру быть современным

Вопрос «зачем вообще нужен современный театр, почему он должен быть современным, чем плохи классические модели?» хоть и наивный, но абсолютно легитимен. На него есть очень простой ответ: современное искусство (и театр, как его часть) – это единственная сфера деятельности человека, где обывателю доступна современность, где её можно обнаружить и почувствовать. Так называемая модернити, безусловно, расположена ещё и в науке и технологиях, однако концентрированная наука труднодоступна, а технологии в их массовом изводе не отражают острие момента, в не массовом же оставаясь, как и наука, труднодоступными. В массовой культуре, политике и социальных отношениях современности немного: базируясь на взаимодействиях огромного количества людей, эти сферы подвержены большой инерции, работе по уже знакомым законам и страху стремительных перемен. Только в современном искусстве доступны концепты и модусы чувственности «завтрашнего дня» (на самом деле сегодняшнего). Зачем нужно обнаруживать современность? Чтобы лучше понимать окружающую действительность и на основе этого понимания ежедневно принимать более верные решения. То есть – как бы странно и просто это ни звучало – современный театр нужен человеку, чтобы делать его счастливым.

Никому не приходит в голову всерьёз говорить, что четвёртый айфон лучше десятого, а лечение нагноения подорожником или другим «традиционным» средством любым более-менее вменяемым городским жителем рассматривается как дикость. Стандартная для технологий и науки ситуация, когда новейшее тождественно лучшему, к сожалению, вообще не распространяется на сферу искусства. Это, если совсем упрощать, результат отчасти непонимания прагматической роли искусства в жизни человека, а отчасти – результат культа классических нормативов, который сложился, по меркам человечества, не так давно. На этом фоне возникает серьёзная убеждённость людей в необходимости 80 % классики в репертуарах театров. На самом деле соотношение должно быть ровно обратное: не больше 20 % сценического времени следует отдавать спектаклям, сделанным по каноническому списку театральной драматургии и сделанным традиционными средствами: переживающий актер в декорациях на сцене перед зрительным залом. Если пресловутые 80 % не будут отданы современному искусству, оно просто потеряется, не сможет передать мейнстримной культуре необходимый импульс развития.

Автор этой книги почти болезненно сосредоточен на современности и на инновации. Автор этой книги полностью отдаёт себе отчёт в том, что это не единственный критерий, которым определяется хороший театр и хорошее искусство. Да и сам вопрос о том, что такое современность, – зыбкий. Это либо то, что происходит прямо здесь и сейчас и в каждый момент меняется и ускользает, – и тогда это вообще невозможно определить, либо это некоторое напряжение между двумя точками во времени. И тем не менее вопрос современности и инновации, которая с современностью увязана напрямую, для искусства является ключевым. Американский эссеист, писатель и поэт Чарльз Бернштейн пишет[1]:

«Инновация – это не столько эстетическая ценность, сколько эстетическая необходимость. <…> Это средство, при помощи которого мы держимся за настоящее, ухватываем современность. Мы должны постоянно переизобретать наши формы и наш вокабуляр, чтобы не потерять связь с самими собой и тем миром, в котором мы живём. Необходимость изменений в искусстве обуславливается изменениями в общественной и экономической средах. Ответы прошлого далеко не всегда способны объяснять настоящее».

А что, если в спектакле целый час сидят и молчат – это называется современный театр? Я тоже так могу. А жопы голые показывать – это тоже современный театр? Философ Борис Гройс понимает инновацию как экономический обмен ценностями; в его описании инновация осуществляется путём обмена позициями между профанным и ценным, поэтому обывателю кажется, что театр вульгаризируется переходом от сакрального к обыденному, от высокого к низкому. На самом деле это процесс распространения искусства на всё новые и новые территории. А почему на сцене всё так непонятно? Нормальным языком сказать нельзя? Пока конвенциональные художники и театральные режиссёры задумываются в своих работах над вопросом «что сказать», настоящие художники-инноваторы обеспокоены другим, более серьёзным вопросом самой формы высказывания. Поэтому появляются работы, в которых как бы передаётся идиосинкратический импульс, для которого ещё не существует языка. На этом пути художнического визионерства легко пересекаются границы жанров и границы языков, там не надо ничего понимать. Сьюзен Зонтаг написала эссе «Против интерпретации» ещё в середине шестидесятых. В документальном фильме про спектакль Роберта Уилсона Civil Wars немецкий драматург Хайнер Мюллер описывал это как театр опыта, а не театр дискурса. Это важная формула, её следует запомнить.

Совсем метафоризируя тему, можно сказать, что современный театр – это такой театр, который способен распознать и вынуть наружу собственную идиотичность.

В этой книге совсем мало места посвящено российскому театру, но вся эта глава целиком посвящена ему. Почему разговор именно о современном театре особенно важен на русском языке? Потому что с современностью в российском театре туговато. Жупелом для обывателей в последние годы стал дуэт Константина Богомолова и Кирилла Серебренникова. Если первый подрывает традицию, заходя на территории заслуженных драматических театров, то второй творит безобразия под собственной крышей в «Гоголь-центре». С именами этих двух людей русский человек связывает всё, что знает про современный театр: голые жопы и члены, мат на сцене, феминизм, гомосексуализм, провокация ради эпатажа и эпатаж ради провокации, интерпретация классики, современные костюмы. Бедный русский человек! Расстроится ли он, узнав, что Серебренников и Богомолов – это уже давно позапрошлая весна?

Реальность российского театра описывается следующим положением. Российские режиссёры в большинстве своём продолжают «интерпретировать классику», хотя огромное число важнейших текстов ХХ века в России до сих пор не получили сценического выражения. Между тем – и это всё очевидные вещи – современный театр освободился от гнёта литературы, он больше не является обслуживающим видом искусства, иллюстрирующим буквы на сцене. В нём может вообще не быть нарратива или текста. Более того: в нём может не быть профессиональных актеров. Или людей-исполнителей вообще. Литература и живые исполнители – это только малая часть того, от чего успел избавиться театр за последние полвека. Он избавился от сцены-коробки, затем от сцены-трансформера, вышел на улицу, успел избавиться от режиссёра и даже от зрителей. Главным художественным средством в разных постановках может служить свет или звук, действие может проходить в производственных помещениях и супермаркетах, а может вообще в темноте. Идя по пути тотальной деконструкции самого себя, современный театр одновременно и заимствует элементы и средства выразительности из других типов искусств, в самых прогрессивных примерах почти до неразличимости сливаясь с партиципаторными проектами современного искусства. Ещё одной генеральной чертой современного театра является фантастическое разнообразие: театром является вообще всё, что себя таковым определяет.

И на фоне этого всего в России возмутителями спокойствия являются режиссёры, которые берут классический или не классический текст, адаптируют его к современности, имея единственной целью сделать сообщение о реальности, и ставят с живыми актёрами на сцене перед зрительным залом. Российский драматический и музыкальный театр продолжает работать по абсолютно традиционным моделям художественного восприятия, где всё впечатление основано на эффекте присутствия, центральном размещении актёра и его харизме. Стоит ли говорить, что даже в рамках этого традиционного сценического театра эстетика и тематика, с которой работают российские режиссёры, почитаемые за современных, абсолютно протухла?

Естественно, проблема не только в режиссёрах, а ещё и в системе театрального производства как таковой. Ещё в 60-х годах прошлого века в системе западной культуры запустился процесс так называемой «демистификации музея». Главным результатом этого процесса стало появление фигуры куратора как новой и независимой единицы производства смыслов и впечатлений. Однако помимо этого с музейной средой в рамках демистификации произошло много важного: начало движения к прозрачному принятию решений, к открытости в отношении публики и экспертного сообщества, эмансипация от институциональной инфраструктуры и, следовательно, увеличение мобильности внутри всей среды. Фигура независимого куратора в таких условиях имеет прямое отношение к ежедневному совершению личного выбора, а это работает на повышение конкуренции в среде и улучшение качества культурных объектов. Уже почти шестьдесят лет современное искусство с переменным успехом идёт по этому пути, зацепила ли хоть одна из этих тенденций российский театр? Нет. Фестивальное движение в европейском театре, которое начало набирать силу в середине прошлого века и было запущено под призывами к децентрализации театра, имеет некоторые концептуальные сходства с процессом «демистификации», однако по интенсивности и по конечному выхлопу не идёт с ним ни в какое сравнение. Сюда же идёт и вся система коммуникации вокруг театра: театральные медиа и проникновение технологий (включая Интернет) в театральную среду – всё очень тяжело.

Российские театры в большинстве своём сейчас – это такие сталинские колхозы, которые заряжены на вечное стабильное существование. Это огромные чудовища, которые не только являются держателями своей внутренней иерархии, но и включены во властную вертикаль, должны представлять государство, что неизбежно влечёт за собой массу угроз креативному процессу. Да и просто в силу своего размера и централизации они вообще неспособны быстро меняться и хоть как-то соответствовать времени, в котором они существуют. Оставаясь театрами-музеями, они – вкупе с катастрофически провальной российской системой театрального образования – работают как конвейеры пережёванного дерьма для потребителей и производителей культуры.

Российскими театральными деятелями старшего поколения и их последователями среди молодых предлагается нагромождение из духовности и астральных скреп, которые призваны связать вокруг театра ауру таинственности и сакральности, призваны составить у зрителя впечатление, что в театре в живом моменте рождается какая-то мистическая субстанция, способная неизъяснимыми путями привести зрителя к катарсису. Театр – это магия, – заговаривают то ли окружающих, то ли самих себя деятели российского театра. Совсем комично выглядят фигуры режиссёров, которые «рождают» спектакль в муках, как сумрачные гении XIX века у себя в кабинетах, уверенные, что из одной только их фантазии может родиться целая вселенная, могущая заинтересовать человека в эпоху глобальных коммуникаций. Разумеется, театр это никакая не магия, театр это идеи, опыт и впечатления, и как они сами способны устаревать, способен устаревать и нуждается в постоянном обновлении и театр.

Театр сегодня – зона очень локального интереса. Далеко не в каждом развитом государстве с театром всё хорошо: в США театр даже ужасней, чем в России, британский театр сидит на трубе с психологией, переживаниями и нарративом, из канадского театра слышно только про Робера Лепажа; весь новый театр рождается в нескольких европейских государствах: Германии, Бельгии, Польше и некоторых других. Россия, однажды совершившая революцию в этом исполнительском искусстве, сегодня занимает удивительную позицию: есть зрелые режиссёры, уверенные, что психологический театр и есть самый современный, и на одной территории с ними существуют такие китайские школьники, которые подсматривают за немецким театром и с горем пополам калькируют его на отечественную почву. Несмотря на микроскопическое количество людей, которых вообще интересует театр, очевидна тенденция к расширению его аудитории. С развитием технологий человек высвобождается от муторного повседневного труда, рано или поздно граждане получат безусловный доход и будут значительно менее заняты – уже сейчас театр, как медиум, транслирующий ценности, идеи и впечатления, должен бороться за это освобождающееся время.

Как быть зрителем?

Допустим, случилась такая неприятность: вы пришли в кино и вам не нравятся первые 10 минут, первые 20 минут, первые полчаса. Что вы делаете – вы встаёте и уходите, немного жалея о потраченном эквиваленте двух стаканов кофе. Допустим, вы принялись за модный документальный роман, а он оказался весь слеплен из воздуха – вы откладываете модный роман и берётесь готовить ужин. Допустим, вы смотрите фильм в онлайн-кинотеатре или слушаете новый альбом с FancyMusic и понимаете, что всё не то, – через один клик вы свободны от неустраивающего вас контента. А теперь допустим, что вы решили пойти в театр. Эквивалентное количество стаканов кофе взмахивает с двух до десяти, если не больше; в гардеробе давка; вы – жертва представления о театре как месте концентрации высокой культуры, поэтому ожидаете поражающего опыта, но не знаете, в какой бок он вас поразит.

(Вообще-то эта глава предназначена и для тех, кто уже в курсе, что современный театр это нормально, но случаются неудачи, и для тех, кто пока только подозревает о новом опыте, расположенном в пространстве современного театра. И наверняка последние лучше поймут обобщённую ситуацию, в которой всё начинается чудовищно и кончается ещё хуже.)

На сцене начинают мелькать какие-то лампы, люди в странных костюмах почему-то ничего не говорят или, наоборот, говорят слишком много, сверху спускаются экраны, на которых показывают непонятное, нельзя нажать на паузу, выключить или отложить, это театр, уходить неудобно, потому что узкие ряды, а вы посередине, – вариативность происходящего велика, итог одинаков: вы выходите из театра и больше никогда туда не возвращаетесь и своим детям, если они есть, запрещаете открывать театральные афиши. И вас прекрасно можно понять. На самом деле реальных историй людей, которые сходили первый или второй раз и обожглись, – полно. Это очень объяснимо, учитывая огромное количество чудовищного театра в России, особенно в регионах. Сценарии потребления театра в России были разломаны с упадком этого типа искусства к концу прошлого века и до сих пор не восстановились: театр в России сегодня – это зона строго локального интереса, туда ходит микроскопический процент населения, но даже среди этого процента значительная доля неудовлетворённых этим опытом. Это, разумеется, вина театров, которые до сих пор в большинстве своём существуют внутри вертикальной иерархии и продуцируют атмосферу места, враждебного случайному зрителю; опыта демократической репрезентации себя в публичном пространстве у российских театров пока нет. Это и вина медиа, которые не умеют и не хотят учиться рассказывать о современном театре. Но это также отчасти и проблема зрителя, который не умеет совершать осознанный выбор, будучи неосведомлённым об опциях, представленных на театральном ландшафте.

Современный театр – это пространство взаимной ответственности. Чтобы быть хорошим зрителем, удовлетворяя и себя, и театры, нужно не только сформулировать, чего бы вы хотели от театра, чтобы делать правильный выбор, но и понимать, чего театр хочет от вас в каждом конкретном случае. Современный театр хочет от зрителя не только определённой подготовленности – что стандартно для почти любого искусства вообще, – но и иногда готовности принять на себя ответственность за происходящее, готовность влиять на спектакль. К счастью, пространство современного театра, это такое пространство, которое всячески – и инфраструктурно, и коммуникационно – облегчает доступ на собственную территорию для зрителя. Уже давно фраза «пойти на спектакль» может не иметь ничего общего с посещением здания со сценой. «Пойти на спектакль» можно в метро, в супермаркет, в галерею современного искусства, на кладбище или к дивану в гостиной.

Здесь сразу хочется шизофренически поспорить со своим утверждением выше, что театр нельзя поставить на паузу или выключить – можно. При знакомстве с современным театром в первую очередь нужно иметь в виду театр на видео. В профессиональном сообществе идут вялые споры – можно ли записывать спектакль и не теряется ли при этом его дух, – споры отчасти обоснованные, но опыт последних лет показывает, что не то чтобы даже дух не теряется, а никакого духа попросту нет, это романтический концепт, и большая часть спектаклей, будучи профессионально записанными на видео, прекрасно отражает то, «что хотел сказать автор», то есть зрители театральных видеозаписей могут получать и информативное впечатление о работах режиссёров, и художественное. К сожалению, на момент написания этой книги ситуация такова, что легальное поле просмотра театральных видео вообще не создано. Большая часть спектаклей современного театра утекает полупиратским образом, какие-то театры выкладывают у себя на ютубе видео спектаклей, снятых с репертуара, – видео эти почти всегда довольно ужасного качества. Некоторые театры продолжают выпускать записи на DVD, но эта эпоха уже ушла, да и выпускаются диски, в основном, для очень ограниченного распространения. К ещё большему сожалению, призыв начинать с театра на видео – не просто предложение дополнительной опции, а скорее необходимость, особенно для людей, живущих не в столицах и не имеющих возможности совершать театральные круизы в Берлин в выходные. Зато преимущества очевидны: потребляя театр на видео, зритель покупает кофе вместо билетов, самостоятельно распоряжается своим временем, а также становится субъектом значительно более широкого выбора, не лимитированного временными или пространственными ограничениями.

Разговор о зрителе – один из важнейших для современного театра, ещё с начала прошлого века. Разговор этот, в сущности, политический – особенно во второй половине XX века с оформлением постдраматического театра, совпавшего с волнами гражданского освобождения в западном мире. Проводя прямую параллель между зрителями в театре и населением государства, Ги Дебор формулирует концепцию общества спектакля, в котором события реальной жизни не воспринимаются непосредственно, а через медиатизацию и репрезентацию; классический театр для Дебора становится идеальной метафорой общества в отношениях с политическим: граждане отчуждены и неспособны реализовывать изменения, но даже наблюдать за реальностью непосредственно у них не выходит, потому что реальность замещается спектаклем, а между спектаклем и аудиторией, естественно, существует четвёртая стена. Французский философ Жак Рансьер вообще считает, что вся история критического осмысления театра может быть сведена к одной базовой формуле «парадокса о зрителе» – то есть это, по Рансьеру, не просто один из важнейших вопросов внутри современного театра, а ключевой вообще. Парадокс этот Рансьером передаётся следующим образом: исходя из критической литературы о театре, театра без зрителя не может существовать в принципе; вместе с этим быть зрителем – ужасно плохо, потому что эта позиция не даёт возможности ни познавать, ни действовать. Если вульгарно транслировать переживания театральных деятелей по поводу позиции зрителя в театре, они выражаются в желании скорее вырвать зрителя из позиции пассивности и переместить в позицию активности, то есть внедрить в действие, которое сами же переживающие и производят. Только так, по их обобщённому мнению, можно зарядить наблюдателя в театре потенциалом к политическим переменам.

Но вопросы о месте зрителя порождают другие вопросы более глобального характера: если аудитории можно предложить действовать или принудить её к активности, является ли это реальным независимым действием? Ведёт ли большее телесное участие зрителя к увеличению его политической активности в реальной жизни? Что ещё может быть субъектом действия в театре? Является ли сам спектакль субъектом действия и в каких отношениях он находится с политической реальностью? В конечном счёте речь идёт не о том, что зрителю нужно двигаться или оставаться на месте, а об эффективности зрелища как таковой.

Парадоксальным образом, говоря о зрителях, мы всегда говорим о театре. Никто не может ничего сказать о театральной аудитории в целом – это текучая субстанция с нестабильными характеристиками, и даже если исследовать социологию театрального зрителя, мало что можно понять про зрительство само по себе. Разговор о зрителях всегда определяется через разговор о режиссёрах, театрах или театральных компаниях, которые предлагают свои принципы работы со зрителем и свой модус его существования в театре. В последние годы в режиссёрском театре оформился вектор «зрительской драматургии» – это такой тип режиссуры, при котором произведение непосредственно зависит от зрителя, поэтому задачей режиссёра становится не облечение объекта или соображения в форму, но создание ситуации для разного рода человеческих отношений. Более того, всё чаще и чаще сами театральные проекты определяют себя именно через позицию зрителей в своём действии. В самом общем смысле это сохранение той пассивной позиции зрителя, с которой театр так давно борется, – эта пассивность заключается в самой природе разговора о наблюдении в театре: создатель контента всегда индивидуализирован, зритель же всегда коллективизирован и обобщён; он видим, но неразличим, возможность голоса ему предоставляется только в рамках правил, установленных создателями спектакля (какими бы разомкнутыми и либеральными эти правила ни были). Видимо, отчасти и поэтому всё больше и больше появляются такие спектакли, где зрителей не полторы тысячи, а пятьдесят, десять, или даже двое – и они единственные являются производителями спектакля, как, например, в проекте Etiquette британской компании Rotozaza, в рамках которого два незнакомых человека садятся за стол и произносят текст, диктуемый им в наушниках. Наверное, это можно считать движением к индивидуализированному зрителю.

История разлома четвёртой стены в театре – это история навязываемой свободы. Сначала режиссёры и перформеры проявляли в отношении зрителей агрессию, провоцируя их на независимое действие; затем агрессия закончилась и началось вовлечение зрителя в действие, которое по большей части ограничивалось предложением ему отдельной роли в спектакле, заранее продуманной создателями; начиная с 70-х годов пространство созданной для зрителя свободы только расширялось, каждый режиссёр по-своему соглашался делегировать часть власти над сценическим временем аудитории. На сегодняшний день существует огромное количество векторов партиципаторных практик, используемых театром; некоторые из них в погоне за эмансипацией зрителя выродились в так называемый иммерсивный театр, который превращает наблюдателя в потребителя образов. Так или иначе, это всё правила игры, предлагаемые создателями шоу, и почти никогда – зрителями. Не хотелось бы делать из этого проблему: свобода зрителя, кажется, определяется не этим, а тем, что он вообще приходит в театр, и в выборе им спектакля, на который он идёт.

Например, Жак Рансьер в своей работе «Эмансипированный зритель»[2] из одноимённого сборника текстов выступает против критики зрелища в терминах отчуждения зрителя и против бездумного вовлечения наблюдателя в действие. Для Рансьера свобода зрителя определяется не его физически-деятельным состоянием – не важно, находится ли он в положении покоя, или контактирует с актёрами спектакля, или сам становится актёром. Важно то, какую интеллектуальную рефлексию зритель осуществляет в момент потребления зрелища и выводит ли эта рефлексия его с уровня зрителя до уровня участника. Эмансипированный зритель, по Рансьеру, это зритель осознанный, понимающий, где он находится, и берущий на себя ответственность за принятие решений в рамках события спектакля. Если участник сидит на месте и отказывается участвовать в интерактиве – это может быть его осознанным волеизъявлением, это не значит, что он отчуждён и подвергается отуплению иллюзией.

Рансьер предлагает отказаться от теологизации образа, мистифицирования его влияния на публику и воспринимать его буквально как двойника того, что он изображает. Рассуждения философа здесь очень гладко ложатся в практику постдраматического авторского театра, отказавшегося от сообщения: Рансьер пишет, что искусство может наконец стать политическим только тогда, когда перестанет стремиться быть таковым и когда перестанет программировать взгляд и мышление зрителя особым образом, а позволит ему свободно блуждать по пространствам спектакля. Наконец, Рансьер говорит о том, что помимо видимой дистанции между создателями и наблюдателями существует естественный зазор между ними и спектаклем, который вообще не контролируется ни теми, ни другими и ведёт самостоятельное существование, препятствуя передаче смыслов. Игнорирование этого тонкого пространства, по мнению Рансьера, делает неосуществимыми попытки театральных реформаторов нивелировать расстояние между наблюдателем и сценой.

Как же быть современным зрителем, если мы выходим за пределы тривиальных советов, – читать о том, куда идёте, больше смотреть и быть терпимей к работе художника, не проявлять агрессию и не девальвировать работу режиссёра быстрыми негативными суждениями, потому что всё, что заявляет о себе как о спектакле, – спектакль, и всё, что заявляет о себе как об искусстве, – искусство. Быть современным зрителем сложно, потому что современный театр предлагает ему взять на себя часть ответственности. Быть зрителем сложно, потому что иногда приходится отказывать себе в удовольствии пассивного наблюдения и развлечения и принимать спектакль как реальное действие, которое имеет отношение к реальной жизни. Современный зритель – это зритель мобильный, наблюдатель с гибким мышлением. Это такой зритель, который может легко переключаться между модусами рационального и чувственного восприятия. Это зритель, который является носителем нового воображения, сочетающего в себе инструменты символического мышления и цифрового. Это зритель, который понимает, что инструменты коммуникации и поведения, демонстрируемые на сцене, могут быть применены в его повседневной практике. Это такой зритель, который понимает, что чувственный опыт об окружающем мире расширяет его личные горизонты и помогает принимать более верные решения ежедневно. Не все могут быть к этому готовы, но самым честным и адекватным современному театру ответом на вопрос «как быть зрителем?» будет – не быть зрителем, быть участником и создателем.

Картины цифрового настоящего: новые медиа и технологии в театре

Такому положению есть много причин, но реальность, в которой мы оказались, в большей степени определяется нами через технологии. Техноцентризм подвергался и подвергается критике со всех сторон, но по-прежнему является доминирующим способом описания действительности. В массовой и не массовой культуре концепт будущего в 99 % случаев описывается через технологию, и даже концепт современности всё больше и больше спаивается с технологичностью. Быть contemporary – значит быть techie. Авангардное и экспериментальное искусство остаётся одним из последних бастионов, где современность и будущее связаны не с развитием технологий, а с развитием идей, впечатлений и чувственности, но и этот бастион активно сдаётся.

Отсутствие прямой связи между будущим и технологиями в современном театре вообще не значит, что технологии обошли его стороной. В сознании обывателя театр представляется одним из самых архаичных искусств, даже литература в массовом представлении не носит такого пыльного ярма, как театр, где «аналоговые люди ходят по сцене и декламируют текст». Это объяснимо, и для России в большей степени: несмотря на существование ультрасовременных примеров апроприации технологий театром, чисто количественно проникновение цифровых и технологичных решений в театры по городам микроскопическое. Даже в столицах полно таких театров, где главной технологией до сих пор является поворотный круг. Однако картина массового сознания вообще не соответствует действительному положению дел. Чтобы долго не запрягать, надо сразу сказать, что театр – наряду с современным объектным и визуальным искусством – это такая область, где применение технологий в целях искусства достигает самых поразительных высот.

Почему в театре, а не в кино, на телевидении или в популярных живых шоу и на концертах? Очевидно, что в кинематографе используются значительно более продвинутые технологии, чем в театре, однако нас интересует конечный выхлоп от их использования. Есть очень простая зависимость: чем дороже технология, тем массовей должно быть кино, а значит – тем понятней и ближе к реальности или клишированным образам массовой культуры должна быть картинка, создаваемая этой технологией, чтобы обыватель схватил всё на раз-два. В итоге получается так, что дорогущие технологии кинематографа за совсем редкими исключениями используются для производства либо тупорылых фантазийных спецэффектов, либо для придуманной «надреальности», которая может поразить воображение разве что совсем зашоренного зрителя и которая провоцирует стандартный набор глуповатых масскультных эмоций: радость узнавания, шок неожиданности, драматическое переживание за судьбу персонажа, ностальгическая печаль etc. Условно говоря, в современном театре технологии motion capture используются для наглядного разламывания гендерной или вообще человеческой идентичности, а в кино – для анимации огромных монстров или инопланетных туземцев с голубой кожей, которые концептуально представляют привычного нам человека, только другой этничности. То есть за по-настоящему технологичным искусством идти следует именно в театр, хотя таких театров, в которые можно за этим сходить, вообще довольно мало, а в России, кажется, и вовсе нет. Как всегда, в таких случаях спасает видеодокументация: многие примеры, описываемые в этой главе, можно без проблем посмотреть в онлайне.

В последние годы – и из поля театра это особенно заметно – наметилась дискуссия о важности живого соприсутствия и вообще живого. Это вызвано отчасти сопротивлением технопессимистов глобальной медиализации, надвигающейся виртуальной реальности и другим явлениям, связанным с технологиями, которые, как кажется, отодвигают человека от живого непосредственного опыта. Театр остаётся одной из сфер, в которой скрываются эти самые адепты живого переживания. Если для молодого поколения критиков и зрителей уже не так очевидна обязательность live performance, то для более зрелых театральных деятелей это является базовым признаком театра, от которого невозможно избавиться, не уничтожив сущность театра. Казалось бы, технологии, входя в пространство современных театральных практик, отнимают определённую часть живого опыта, так или иначе медиализируя присутствие наблюдателя. Но вместе с этим очевидно, что без технологий театр просто не смог бы оставаться на плаву современности и быть интересным и релевантным для сегодняшнего зрителя. Зачем в таком случае цифровые технологии и новые медиа нужны театру?

В самом широком смысле театр – это коммуникация, это передача идей и впечатлений или обмен информацией вообще. Если межличностная коммуникация и массмедиа сначала перетекли из устной среды в письменную, а на рубеже XX и XXI веков из аналоговой – в цифровую, то что же останавливает театр от этого перехода? Нельзя сказать, что этот процесс в нём не идёт вообще, но значительной частью деятелей театра и сторонних наблюдателей он рассматривается как опасный именно из-за апологизирования так называемой liveness, «живости» и соприсутствия, как базовой характеристики театра. А между тем сама концепция живости стремительно меняется именно под влиянием технологий. Исследователь перформативных практик Филип Ослендер в своей работе Digital Liveness: A Historico-Philisophical Perspective делает предположение, что живость – это «не онтологически-обусловленное состояние, а исторически меняющийся эффект медиатизации». Там же Ослендер ссылается на профессора Ника Коулдри, который предлагает два новых типа живости: online-liveness и group-liveness, которые следует понимать не как взаимоотношения зрителей и перформеров на одной общей территории, а как перманентное ощущение связи с людьми через онлайн-коммуникацию. Наконец, в том, что можно обозначить как postdigital studies, концепция live уже давно не ограничивается взаимодействием между людьми, а распространяется и на сферу взаимодействия людей с технологиями и устройствами. Это полностью укладывается в опыты современного театра, который может быть без живых людей-исполнителей вообще (чему в этой книге посвящена отдельная глава). То есть то, что кажется имманентно «живым» в театре, вполне может быть просто устаревшей концепцией совместного опыта.

Технологии и новые медиа меняют саму онтологию спектакля. Как в повседневной жизни цифровые устройства стали надчеловеческими протезами или продолжениями естественного тела человека (впрочем, теперь уже непонятно, где это естественное тело начинается и где заканчивается), так и в театре технологии – это такие костыли, которые всё стремительней заменяют ноги. Таким образом меняется понятие о том, что такое вообще живое исполнение; применительно к современному танцу, апроприирующему компьютерные технологии в 80-х и 90-х, даже появился специальный термин «цифровой перформанс», который, очевидно, отличается от перформанса (как исполнения, а не как типа искусства) обычного повышенной степенью медиализации и разломанной идентичностью перформеров. Технологии в театре действительно рождают новую идентичность актёра – это больше не просто живой человек со своим набором демографических и биографических характеристик, но уже сложно организованная система, частью которой является цифровое его отображение.

Технологии в театре проблематизируют пространство и время, сдвигают границы понятий о присутствии и отсутствии, меняют принципы соприсутствия в театре, укрепляют или, наоборот, ослабляют ту самую liveness разворачивающегося действия. Можно сказать, что именно с помощью цифры и новых медиа в театре появляется гиперреальность, которая отсылает сразу к нескольким временам и пространствам, перемешивая и сопоставляя их между собой. Это естественным образом приводит к появлению нового театрального языка, который больше не привязан к единству действия, места и времени. Можно утверждать, что через технологии спектакль становится современным – в том смысле, что находится в контакте и осведомлённости о контексте происходящего вокруг. Через новые медиа театр включает в себя те части реальности, которые разворачиваются в других местах в это же время, и подсоединяет к ним зрителя. Наконец, как ни странно, именно технология через смещение конвенциональной оптики порождает того самого, по Рансьеру, эмансипированного зрителя – он не только смотрит, но выходит за пределы этого процесса: «Он наблюдает, выбирает, сравнивает, интерпретирует. Он соотносит то, что видит, со многими другими вещами, которые он видел на других сценах в других местах».

Театр может быть технологичным по-разному. Например, спектакли Роберта Уилсона, одни из самых дорогих и сложных в логистике, сборе и репетициях, – вообще не обнаруживают свою технологичность. Масштабная работа световой команды с кучей сложного оборудования требуется для того, чтобы на сцене создать почти природную реальность без признаков технологического настоящего или будущего. Понятно, что реальность эта природна по-инопланетному, спектакли Уилсона – это зрелища постпространства и поствремени, но вывернутого наружу использования технологий здесь не происходит. Творческий метод Уилсона – скрывать действия механизмов, даже предметы декорации со сцены у него исчезают как бы сами по себе: из-за кулис их медленно утягивают на тросах. В других случаях технология может работать как самостоятельный актор в спектакле, как это происходит, например, у Ромео Кастеллуччи, где разработанные специально по заданиям режиссёра механизмы выполняют собственную драматургическую функцию и репрезентируют то «бога из машины», то Другого. Технология может играть поддерживающую роль в театре и быть вынутой наружу, вокруг неё может строиться основная часть действия, а может быть так, что, кроме технологии, в спектакле вообще ничего нет. Старт использования технологий и аналоговых медиа в театре датируется ещё началом 10-х годов прошлого века, но по-настоящему цифра и техника пришли в театр в 70-х, почти одновременно с появлением постдраматического театра. Далее, очерчивая фрейм использования разных технологий в современном театральном искусстве, мы будем иметь в виду спектакли и проекты в основном последних тридцати лет.

Видео

Подробно говорить про использование видео в театре как-то даже неловко – настолько распространён там этот медиум, уже даже в самых захолустных провинциальных театрах нет-нет да и включат видеопроекцию или выкатят на сцену телевизор. Но всё-таки есть примеры, которые и в конце 10-х годов могут удивить. Есть два способа доставки медиаконтента в спектакль: с помощью проектора и проекционного экрана/поверхности и с помощью цифровых устройств – телевизоров, планшетов, смартфонов. Корректней было бы сделать разделение: плоскости и устройства, на которых показывается контент, обозначить в качестве технологий, а собственно видео – в качестве медиа, поскольку иногда телевизоры используются для показа, например, текста, а не видео. Но мы в этой части объединяем любой визуально-медиатизированный контент в одну категорию. Какие функции может выполнять видео в театре и как оно расширяет театральный язык?

Первым и главным эффектом видео (особенно если медиумом для него выступают огромные экраны над сценой или во весь задник сцены) является контекстуализация спектакля, вплетение происходящего на сцене в бэкграунд, протекающий на видео, – или наоборот. Хотя современный театр существует в ушедшей парадигме постмодернизма лишь частично, то уходя вперёд, то укатываясь назад в модерн, так называемые cultural references, культурные отсылки и цитирование до сих пор остаются одним из самых распространённых способов создания индивидуальной реальности в авторском театре. И здесь видео – первое, что приходит на помощь. Физически поместить в пространство спектакля возможно только очень ограниченное количество примет времени и территорий, если это количество превышено – получается неудобоваримая эклектика. Видео же помогает включать недоступную физически реальность в происходящее на сцене, не создавая мешанину в голове у зрителя. У живого действия и цифрового медиа всегда разный эффект восприятия, между экраном и актёром в спектакле неизбежно есть расстояние, что обуславливает разделённое их потребление. Наконец, широко распространённое онлайн-видео в спектаклях (когда оператор с камерой прямо внутри сценического пространства захватывает какие-то фрагменты происходящего, транслируемые на крупный экран) создаёт поразительный эффект симультанности. Оно как бы заставляет телесное время соперничать с технологическим, таким образом по-особенному структурируя и релятивизируя само время.

Дополнительные медиаэкраны стимулируют появление семиотического диалога между медиа и перформансом, а это активизирует интерпретационные функции зрителя. Когда на сцене появляются два на первый взгляд не связанных объекта, первая реакция наблюдателя – установить между ними связь. Так видео в театре вырывает зрителя из пассивной позиции. Но это не значит, что видео используется только для включения рационального в наблюдателях; оно также используется и для создания ничем не объясняемой экзальтации, для формирования невербализуемого впечатления.

В 2014 году в немецком театре Шаубюне британский режиссёр Кэти Митчелл поставила спектакль «Запретная зона». Спектакль поставлен по пьесе Дункана Макмиллана, который написал этот текст специально для Митчелл, основываясь на текстах знаменитых писательниц и философов-женщин XX века, в основном с феминистским зарядом: Ханны Аренда, Вирджинии Вулф, Эммы Гольдман, Мэри Борден, Симоны де Бовуар. Текст повествует о девушке-учёном, которая во время Второй мировой, сбежав из нацистской Германии, пытается разработать противоядие от химического оружия. Этот спектакль выдающийся тем, что при помощи полноценной видеокоманды постановка превращается в фильм. На сцене выстроены частично открытые для камер ультрареалистичные декорации: комнаты, присутственные места и даже вагон метро. Над всей этой конструкцией подвешен огромный проекционный экран, куда из видеомонтажёрской склеивается в онлайн-режиме абсолютно кинематографического качества живое видео. На сцену смотреть почти неинтересно: актёры перебегают с места на место, за ними бегают операторы с камерами. Единственный интерес представляет собой само разомкнутое пространство – Митчелл не пытается скрыть «магию кино», а вынимает её наружу: как загорается по очереди ряд ламп, производящих эффект мерцающего света в метро, как технические работники переносят декор и как операторы скрываются от других камер.

Конечно, чисто художественное качество кино на выходе – довольно плоское. Актёрам приходится играть, что называется, в лоб, видео состоит в основном из крупных планов. И вообще интересно, что технологии, пришедшие в театр в 70-х, чтобы окончательно разломать реализм и мимесис, чтобы создавать невиданные реальности и проблематизировать человеческую идентичность, этой британской режиссёркой (как и многими её коллегами) используются для абсолютно реалистичного нарративного произведения, для сторителлинга. Более того, они хотят сделать реализм ещё более реалистичным: видеорежиссёр этого спектакля в интервью сообщал, что в планах его команды – использовать 3D-камеры, чтобы в онлайн-режиме поставлять зрителям трёхмерное кино.

Нидерландская театральная компания Hotel Modern тоже основным медиумом выбрала проекционный экран на заднике сцены, на который проецируется онлайн-кино. Оно, правда, не такого хорошего качества, но и живых людей в этом кино нет – перформеры Hotel Modern водят камерой по игрушечным ландшафтам. Так, в спектаклях Kamp или La Grand Guerre компания выстраивает декорации концлагеря или поля военных действий, по которым перемещаются маленькие кукольные фигурки, иногда сделанные реалистично, иногда условно. Несмотря на вскрытые механизмы операторской и манипуляторской магии, итоговое видео захватывает не хуже реалистичного кино. Впечатление усиливается периодически случающимися пиротехническими эффектами в мини-масштабе: дым-машиной заливают поле, что-то взрывается или загорается.

Есть и совсем радикально-комические примеры: в 2011 году художник Отавио Донаски поставил перформанс Videotango, в котором грузный, полностью обнажённый мужчина исполнял хореографические партии с прикреплённым к верхней половине тела 42-дюймовым плазменным телевизором. Телевизор полностью закрывал лицо и туловище перформера, оставляя открытыми только гениталии и ноги. На экране воспроизводилось видео мужчины с обнажённым торсом, который не очень подходил по пропорциям живому носителю ТВ. Действия исполнителя на сцене и мужчины на видео синхронизировались, в основном ограничиваясь движениями рук.

Часто видео используется вкупе с визуальным скрытием живых перформеров. Так, например, в спектакле театральной группы Gob Squad Western Society перед зрителями по центру сцены поставили проекционный экран, на который выводилось видео с онлайн-камеры, снимающей актёров на диване прямо за экраном. Ещё один пример – спектакль «Эраритжаритжака» немецкого режиссёра и композитора Хайнера Гёббельса, в котором примерно через 20 минут после начала спектакля единственный актёр уходит со сцены в сопровождении онлайн-камеры, а следующие полчаса на сцене ничего, кроме онлайн-видео, не демонстрируется. Многие режиссёры включают медиа в спектакль вместо традиционного задника, как, например, Ян Фабр или Андрий Жолдак. Если Фабр в основном цитирует произведения искусства прошлого (чаще всего живопись, хотя в спектакле Angel of death на двух проекционных экранах по бокам от живой перформерши воспроизводится видеозапись танцующего Уильяма Форсайта), то Жолдак при помощи видеозадника помещает своих персонажей в разные пространства, иногда совмещая это с другими видео, – как в спектакле «Солярис», где над сценой демонстрировались фрагменты фильма Тарковского. В спектакле (или, скорее, цифровом перформансе) Сьюзен Кеннеди MEDEA.MATRIX, поставленном для Рурской триеннале, по центру сцены на возвышении стоит перформерша, а пространство вокруг неё обвешано разного размера и ориентации экранами – их всего около десяти, – и на каждом из них показывается отдельное видео, в основном анимация 3D-смоделированных фигур или вымышленные пейзажи.

Видеомэппинг

Проекция видео на сложные плоскости и поверхности в последние лет двадцать стала такой же распространённой в театре, как и использование медиа. Отличие от работы с видео заключается в том, что видеомэппинг нацелен на формирование или оформление физического пространства спектакля, а не вплетение другого контекста или цитирование. Поскольку мэппинг – это по определению почти всегда работа с неконвенциональными плоскостями, не всегда прямоугольными или квадратными, материал для проекции обычно представляет собой рисованную или смоделированную графику, а не записанное видео. Самое обычное дело в театре сегодня – превращение коробки сцены в цифровую плоскость, этим балуются даже российские режиссёры. Проекция заливает всё: задник, боковые стены, пол и потолок, иногда выходя за пределы коробки (если это классическое театральное здание) на рамочную конструкцию вокруг. Это своего рода современная замена сценографии: в обычной коробке без ничего можно менять пространство до неузнаваемости по клику.

Так вышло, что в основном графика для мэппинга базируется либо на геометрических формах, либо на абстрактных фигурах или потоках частиц, так называемых particles. К текущему моменту использование этой технологии представляет собой ряд довольно однообразных примеров: компьютерные сетки или пиксельные вихри вращаются по сцене, как бы ускоряя или замедляя сценическое время. Особенно активно такого рода мэппинг используется в современном танце, видимо, из-за потребности создания движения не только силами перформеров, но и силами сценографии. В этом смысле особенно заметны работы французской танцевальной компании Adrien M & Claire B, созданной Адриеном Мондо и Клэр Бардэн в 2011 году. Они работают над спектаклями и инсталляциями, в качестве основного средства выразительности используя цифровые технологии и видеопроекцию. В онлайне доступна полная запись их танцевального спектакля Pixel – одиннадцать танцовщиков взаимодействуют с видеопроекцией, падающей на прозрачный суперзананавес на авансцене, на пол и на задник. Проекция в основном состоит из пиксельной графики, иногда сделанной в форме природных явлений типа дождя, иногда абстрактной. Здесь графика, как и в других проектах Adrien M & Claire B (Hakanaï, The Movement of Air, Cinématique) генерируется и анимируется в реальном времени, часто «взаимодействуя» с перформерами, изменяясь от их движений или, наоборот, мотивируя к движению их самих.

Ещё один пример поразительной работы с видеомэппингом – проект японского медиахудожника и программиста Даито Манабе Cube, поставленный им в коллаборации с танцевально-технологической компанией Elevenplay под руководством японского хореографа Микико Мизуно. На сцене пять светящихся кубов, к каждому из которых приставлено по перформеру. С этими кубами танцовщики осуществляют простые манипуляции, кубы светятся разными гранями, а затем всё заливается видеопроекцией – и кубы, и люди. Хореография в проекте простая, даже примитивная, но работа с мэппингом производит впечатление. Вообще компания Elevenplay – одна из самых заметных японских компаний, работающих с технологиями в перформативных искусствах. Её труппа выступала на передачах типа America’s Got Talent и вообще содержательно не очень имеет отношение к серьёзному современному искусству, но таково, увы, положение дел на сегодняшний момент: самые эффектные примеры работы с технологиями почему-то оборачиваются вокруг совсем беспомощной хореографии или реалистической игры актёров. Elevenplay же в своих работах использует не только онлайн-генерируемую видеопроекцию, но и, например, дроны: в одном из проектов над тремя танцовщицами синхронно парят 24 дрона с прикреплёнными на крышках лампами.

Виртуальная и дополненная реальность

Технология виртуальной реальности стала обрисовываться уже давно, с появлением 3D-моделирования, но до последних лет просто не было удобных и недорогих в производстве технологий, которые позволили бы сделать VR медиумом для массмаркета. С появлением гарнитуры Oculus Rift, а затем и беспроводной Oculus Go эта проблема почти исчезла. Технология виртуальной реальности используется сейчас в основном для индивидуального потребления развлекательного контента: игр, квестов и видео, но и некоторые театральные компании используют VR для экспериментов в области перформативных искусств. В чём главное отличие любого контента в VR – виртуальная реальность вмещает в себя больше событий и пространства на единицу времени, а вместе с этим не обладает тоталитарной характеристикой привязки взгляда зрителя к определённому месту, а предоставляет свободу взгляда на 360˚. К тому же VR-гарнитуры обеспечивают эффект потери телесности, что, с одной стороны, помогает ещё сильнее влиться в смоделированную реальность, а с другой – усиливают отчуждение человека от самого себя, и так формирующееся онлайн-средой. Если мы вспомним об основной функции театра как передатчика новых чувств и впечатлений, потенциал VR просто огромный, потому что опыт виртуальной реальности – это опыт масштабного обмана собственного мозга и собственных телесных ощущений; в ряде текстов про виртуальную реальность даже утверждается, что это новый тип иммерсивного театра.

В 2015 году к юбилею Большой канадской библиотеки в Квебеке театральный режиссёр Робер Лепаж сделал проект The Library at Night. Это можно назвать спектаклем весьма условно – это скорее инсталляция, но её показывают на театральных фестивалях, хотя она и располагается, как правило, в музейных пространствах. Проект устроен следующим образом: в комнату запускают сорок человек в час, каждому выдаётся VR-гарнитура с наушниками. Для каждой страны, в которой проходит проект, какой-либо национальный актёр записывает на местном языке всю аудиоисторию. История очень простая: в гарнитуре зрителя ждёт экскурсия по десяти крупнейшим библиотекам мира – в каждой виртуальной комнате смоделированы их интерьеры и внутри происходят разные события, представляющие историю конкретной библиотеки.

В 2017 году британская театральная компания 59productions, специализирующаяся на видеодизайне и объёмном мэппинге, открыла VR-проект My Name is Peter Stillman. Это короткометражный виртуальный опыт, нарратив которого основан на первом тексте американского писателя Пола Остера. Проект создан в поддержку спектаклю City of glass, который также был полностью сделан этой компанией и имеет отношение к достижениями в видеомэппинге – в нём используются фанерные «болванки» декораций, которые преображаются от одного пространства к другому при помощи проекции. My Name is Peter Stillman показывается бесплатно перед и после спектакля, как бы вводя в основную историю. Весь контент сводится к тому, что зритель помещается в комнату с анимированным человеком, печатающим текст на машинке. Чем ближе к концу, тем больше лицо человека трансформируется. Другая британская компания Curious Directive, которая заявляет своей основной целью взгляд на искусство через науку, в том же 2017 году поставила спектакль Frogman, который совмещает в себе живое исполнение и некоторые сцены в виртуальной реальности. То есть буквально в какой-то момент спектакля вам предлагают надеть шлемы, и действие продолжается объёмно в пространстве 360˚. Ещё один британский дуэт – Gibson / Martelli – занимается виртуальной реальностью на стыке с перформативностью. В основном они делают игры и инсталляции, но опыт погружения в проекте 2014 года White Island сравним с театральным. Внутри VR зритель оказывается в корзине воздушного шара, парящего над Арктическим кругом. История этого путешествия воссоздана на основе реальной экспедиции и реального крушения воздушного шара в Арктике в 1897 году.

Добрался VR и до оперы: Национальная опера Уэльса в 2017 году предложила зрителям инсталляцию с VR-гарнитурой, надев которую можно было оказаться в рисованном 3D-мире с персонажами двух опер – «Волшебная флейта» и «Мадам Баттерфляй». Участник инсталляции мог не просто смотреть, но и влиять на перемещение героев. А в мобильной театральной компании Dutch Touring Opera в 2016 году запустили проект Weltatem («Мировое дыхание»). В нём 30 зрителям предлагается надеть VR-гарнитуры и начать петь. Рядом с обычными зрителями расположились профессиональные оперные певцы – все вместе распевают партии из Вагнера, Брамса и Деймона Албарна. В пространстве VR участники могут видеть условные позиции своих ног, от которых при извлечении звука расходятся круги. Круги под ногами и другие фигуры в пространстве управляются непосредственно пением – таким образом зрители превращаются в полноценных исполнителей, но при этом не видят итогового результата спектакля, а могут только быть его частью.

Что касается дополненной реальности (AR, augmented reality), то в каком-то смысле к ней относится всё тот же видеомэппинг – поверхностный цифровой слой прибавляется к физическому пространству. Однако в настоящее время AR принято понимать как медиа, которое воспринимается через экраны мобильных устройств или умные очки. Smart glasses пока не так распространены, чтобы их использование проникло в театр, а вот дополненная реальность для телефонов и планшетов вполне себе используется в перформативных практиках и особенно активно в современном искусстве. Штефан Кэги, один из лидеров швейцарской театральной группы Rimini Protokoll, пионеров мобильного и документального экспериментального театра, в интервью, специально данном для этой книги, говорит, что с AR он связывает гораздо большие надежды, чем с VR. В чём заключается технология дополненной реальности: при помощи компьютерного моделирования и отслеживания координат физических объектов в реальном пространстве, на экране устройства появляется дополнительная информация или виртуальные объекты.

Пионеры мобильного и документального экспериментального театра, Rimini Protokoll, в 2013 году специально для Рурской триеннале сделали проект (его с трудом можно назвать спектаклем в конвенциональном смысле этого слова) Situation Rooms. В искусственно созданном ультрареалистичном помещении, объединяющем несколько комнат, 20 зрителей с айпадами в руках исследуют истории 20 реальных людей, жизнь которых так или иначе была определена войной или оружием. Зрители изредка пересекаются между собой, но в основном перемещаются по комнатам в одиночку. На экране айпадов и в наушниках им транслируются реальные видео, связанные с жизнью этих людей, и даются инструкции по перемещению. Длится всё это дело на протяжении 70 минут и, как все проекты Rimini Protokoll, разрывает границы жанров: ты и на спектакле, где зритель равен исполнителю, и внутри компьютерного шутера, и на журналистском задании одновременно.

Перформанс worlds, сделанный[3] в коллаборации нескольких крупных канадских университетов и показанный в 2015 году в Ванкувере на конференции Международного общества электронного искусства, сочетает технологии AR и real-time motion capture. В одной из сцен перформанса цирковая актриса выполняет акробатическую пластику на обруче, подвешенном к потолку. Перформерка одета в костюм с гиросенсорами, данные с которых фиксируются камерами в реальном времени и передаются на компьютер с программой, моделирующей AR. На экранах мобильных устройств зрителей, которые наводят камеры на актрису, она демонстрируется в миниатюрной копии, без всяких канатов двигающаяся в нарисованной пирамиде.

Есть совсем неожиданные примеры: Британский национальный театр в 2017 году совместно с компаниями Epson и Accenture внедрил для некоторых спектаклей возможность просмотра субтитров прямо поверх самого действия, не отвлекаясь на экраны над или сбоку сцены. Для этого используются очки дополненной реальности Epson Moverio и специальное программное обеспечение, которое выводит текст субтитров. Технология была внедрена для увеличения доступности театра людям с ограничениями или повреждениями слуха.

Захват движения

Технология motion capture начала назревать в 70-х годах и в 80-х получила первое реальное применение. Интересно, что кинематограф добрался до mo-cap несколько позже, чем театр, современный танец и академическая музыка. Так, в 1989 году композитор Марк Кониглио разрабатывает систему MidiDancer, которая в беспроводном формате передаёт на компьютер данные от тензорезисторов (датчиков сгиба или flex sensors), прикреплённые на сгибах конечностей перформера. Информация, считываемая с этих сенсоров, была запрограммирована Кониглио и его коллегами на управление предзаписанными видео-фрагментами, модификацию музыки в онлайн-режиме и регулирование осветительных приборов.

В 1999 году хореограф Мерс Каннингем, которому к тому моменту было уже 80 лет, впервые показал балет BIPED – название дублировало имя одной из программ, использованных при создании спектакля. Этот балет стал одной из тех эпохальных точек, которые обозначили появление цифрового перформанса и ещё сильнее запустили процесс апроприации технологий театром. Спектакль состоял из двух частей – собственно живое исполнение танцовщицами на сцене хореографической партитуры, а также видеопроекция, которая частично включала в себя абстрактные анимированные фигуры, а частично – анимированные видео рисованных танцовщиц, проецирующиеся на прозрачный суперзанавес. Для этой анимации на трёх танцовщиц Каннингема навешали сенсоры в виде белых шаров, которые фиксировали камеры, расставленные по периметру студии, в которой девушки танцевали. Движения, зафиксированные камерами, переводились в 3D-модели человеческих силуэтов, нарисованных карандашными штрихами, а затем выводились на проекционный занавес, вступая в разнообразные отношения с живыми танцорами на сцене – то синхронизируясь с их партиями, то работая в контрапункт.

В 2016 году английский театр Royal Shakespear Company поставил дико технологичную версию шекспировской «Бури». Этот спектакль был создан в коллаборации с Intel и главной его особенностью стало использование актёра с mo-cap сенсорами по всему телу и лицу, с помощью которого в онлайн-режиме создавался цифровой аватар Ариэля, духа воздуха, который с помощью 27 проекторов выводился на разные плоскости на сцене. Этот спектакль стал первым в мире живым перформансом, в котором использовались технологии онлайн-захвата мимики да и вообще, пожалуй, первым спектаклем, в котором mo-cap использовался таким образом для создания дублированного персонажа. Актёр в спектакле носит 17 гиросенсоров, данные с которых управляют аватаром, созданным с 336 цифровыми суставами, что почти равно количеству суставов у живого человека. Этот спектакль – очередной повод поразиться тому, как мощнейшие технологии в театре используются для создания абсолютно тухлого произведения. «Бурю» RSC можно целиком увидеть онлайн – это три часа невыносимой архаической тягомотины: в исторических костюмах и декорациях, сделанных вручную, актёры декламируют текст, а над всем этим парит цифровое привидение, на создание которого потратили два года.

3D-моделирование

Обычно объёмное моделирование используется для производства видео или анимации, которая затем может использоваться или независимо, или как часть спектакля, проецирующаяся на поверхность. Однако есть примеры, когда с помощью моделирования спектакли создавались с нуля (не говоря уже об огромной роли этой технологии в разработке сценографии и декораций).

Особенное развитие 3D-моделирование получило в современном танце. Ещё в 1968 году на выставке Cybernetic Serendipity был представлен хореографический проект компьютерного центра Питсбургского университета, в котором все танцевальные движения были сгенерированы компьютером на основе случайного выбора комбинаций, хотя это и не совсем имело отношение к 3D-моделированию в современном понимании. Зато в 1990-х появляются сразу несколько программ с возможностью создавать объёмные фигуры с установленными параметрами и программировать их перемещения в пространстве – Life Forms и Dance Forms. Уже упоминавшийся выше Мерс Каннингем стал первым, кто использовал 3D-моделирование для постановки танца, что только усилило степень неестественности танцевальных и пластических движений, и так присущей этому хореографу. В 1991 году появляется его танец Beach Birds for Camera, весь построенный на резких, угловатых, изломанных движениях. Спектакли Hand-Drawn Spaces и Loops также частично основаны на движениях, смоделированных с помощью этих программ.

Не всегда такого рода опыты бывают удачными. Режиссёр Роберт Уилсон в коллаборации с композитором Филипом Глассом в конце 90-х задумали очередную совместную оперу, она получила название Monsters of Grace. Как обычно, перед постановкой Уилсон рисовал визуальную книгу спектакля – его идеи к этой постановке были мегаломанические: гигантская рука должна была вытягивать меч из океана, вертолёт должен был пролетать над Великой Китайской стеной. Уперевшись в нереализуемость проекта в реальном пространстве, Уилсон обратился к 3D-моделированию. Технологии на тот момент были понятно какие, у креативной группы ушёл целый год, чтобы в черновом варианте нарисовать видео по эскизам и сценарию Уилсона, судя по доступным скриншотам, получилось это довольно средне. Оперу показывали несколько раз: ансамбль играл музыку Гласса на сцене, а одновременно с этим на проекционный экран сверху давали 3D-видео. Проект явно сильно опередил своё время. Уилсон в интервью The New York Times позже с ужасом отмечал, что он ненавидит этот проект и что это была одна из самых стыдных вещей в его жизни.

Фейс-мэппинг

Фейс-хакингу в его современном виде чуть меньше трёх лет. В августе 2014 года японский художник и видеограф Нобумичи Асаи запустил проект OMOTE (что с японского переводится как лицо или маска) и записал видеоролик, демонстрирующий возможности проецирования динамического изображения на движущееся лицо. В феврале 2016-го совместно с Intel Асаи выпустил работу Connected Colors, в которой использовал более изощрённую (и более «природную») видеографику, которая то расходилась волнами по лицу модели, то заполняла его как татуировка. Это всё выглядело выразительно, но существовало только в качестве экспериментальных работ на видео. В том же месяце проходила 58-я церемония вручения премий Грэмми, где Intel совместно с Асаи в качестве технического и креативного директора впервые продемонстрировали фейс-хакинг вживую на большую аудиторию: в первые минуты выступления Леди Гаги с трибьютом Дэвиду Боуи на её лице растекалось что-то похожее на лаву, затем у глаза сформировался узнаваемый красный зигзаг, после чего на лице появился паук. Правда, на видео очевидно торможение проекции по отношению к резко дёргающемуся лицу исполнительницы: на тот момент технология была ещё не так точна.

Заметный прогресс можно было увидеть уже весной 2017 года: в марте Асаи выпустил очередную работу с фейс-видеомэппингом, в котором приняли участие две японские танцовщицы, составляющие популярный дуэт AyaBambi. Не говоря о том, что качество и динамичность видеографики сильно продвинулись вперёд, стоит также отметить, что в движениях головы объекты мэппинга стали более свободны: даже при резких поворотах вбок или взмахах вверх проекция на затормаживает и не срывается с контура. К тому же в этой работе площадкой для мэппинга стали сразу два человека; в некоторых местах проекция на лица синхронная, в некоторых – нет.

В общем виде технология выглядит следующим образом. Прежде всего необходимо создать 3D-модель лица человека, на которое будет осуществляться проекция. Нобумичи Асаи, в частности, физически накладывает разные виды макияжа на лицо, фиксирует его на фото, а затем с помощью фотограмметрии уточняет параметры «лицевого ландшафта» для создания объёмной цифровой модели лица. Имея 3D-модель и видеографику, созданную специально под неё, лицо человека очищают от макияжа, клеят на него несколько инфракрасных маркеров, после чего ряд из пяти ИК-камер способен фиксировать движения лица и сопоставлять их с компьютерной моделью. Дальше всё зависит только от мощностей компьютера, способных с высокой скоростью обрабатывать сенсорный трекинг.

Самое интересное касается проектора, формирующего графику на лице. Та высокая точность при быстром перемещении маркеров, которую можно было видеть в видеоработе INORI, была достигнута благодаря коллаборации с лабораторией Ishikawa Watanabe Токийского университета. Там ещё в 2015 году был разработан революционный проектор DynaFlash, который впервые в мире был способен учитывать изменение и движение плоскости, на которую падает проекция. На демонстрационном видео понятно, о чём идёт речь: если растянуть или перевернуть плоскость, те же самые манипуляции произойдут и с проекционным изображением. Главной особенностью DynaFlash является кадровая частота: он способен проецировать видео со скоростью 1000 кадров в секунду. Именно эта его характеристика в сочетании с трекинг-системой Асаи позволила создать технологию проекции на объекты, движущиеся с высокой скоростью. Как уже было сказано, примеров использования технологии в театре пока не замечено – это объясняется дороговизной проектора и необходимыми вычислительными мощностями, но вообще-то фейс-хакинг работает именно на революцию в перформативных практиках, полностью укладываясь в тренд визуального разъятия и цифрового преображения перформера в современном театре.

Звук

Использование звуковых технологий в театре относится в основном к категориям саунд-дизайна, то есть создания сложной и насыщенной звуковой среды, которая может играть поддерживающую роль или главную, но которой не определяется существование и развитие спектакля. И всё-таки есть примеры, когда работа со звуком – самое интересное, что в спектакле есть.

Один из таких примеров – спектакль британского режиссёра Саймона Макберни The Encounter, поставленный по мотивам романа Петру Попеску «Сияющая амазонка». Спектакль повествует об одном путешествии через джунгли; повествование устроено следующим образом. В зале, где проходит показ, к каждому зрительскому месту прикреплены стереонаушники, их обязательно следует надеть перед началом. На сцене находится единственный перформер – он же режиссёр, – его окружают аскетичные декорации в виде стола и каких-то коробок; задник обклеен серым поролоновым материалом. На сцене расположен пластмассовый макет головы на железной стойке – это специальный бинауральный стереомикрофон, на котором выделаны копии человеческих ушных раковин. Что, собственно, происходит в спектакле? Саймон Макберни ходит по сцене и, грубо говоря, надиктовывает аудиокнигу, воспроизводя текст по памяти, – то есть рассказывает историю, иногда осуществляя хитрые манипуляции с предметами, из которых получаются любопытные звуковые эффекты. На сцене кроме пластмассовой головы расположено много других микрофонов, которые записывают бинауральный звук и в онлайн-режиме отправляют его в наушники зрителям. К слову, с бинауральным звуком работают также и Rimini Protokoll – в одном из самых популярных их проектов Remote X, о котором мы подробно говорим в главе про театр без людей.

Другой пример, относящийся скорее к музыкальному театру, – спектакль швейцарского режиссёра Тома Луца Unusual Weather Phenomena Project. В этом спектакле Луц обращается к книге физика Уильяма Корлиса «Настольная книга необычных погодных явлений», в которой тот описывает свидетельски зафиксированные факты странных явлений природы. Книгу, напрашивающуюся в жанр «театра художника», Луц разбирает средствами театра музыкального. Перформеры в этом спектакле – одновременно и формальные функции визуального языка, и исполнители партий на музыкальных инструментах, сделанных музруководителем постановки Матиасом Вейбелем, постоянным коллегой Луца. Спектакль очень похож на сновидение: своей спокойной завораживающей красотой и крупными, ясными формами, которые в нем используются, – плотный свет, дым, огромные белые шары. Хватает тут и изобретательности, связывающей работу с современной академической музыкой: например, шары, наполненные гелием, на магнитных лентах надеваются на бобины магнитофона и кинетической силой прокручивают ленты, воспроизводя звуки, на них записанные.

Поворотный круг: технологии в российском театре

Совершенно незачем лукавить: с технологиями – как механическими, так и цифровыми – в российском театре дело обстоит печально. Этому есть несколько простых причин: общая технологическая отсталость государства, которая, разумеется, распространяется и на театры; недостаток финансов и – что ещё хуже – неразумное их распределение; отсутствие заинтересованности режиссёров и худруков театров в технологиях и незнание об их возможностях (что и влечёт отсутствие распределения средств в пользу работы с технологиями); отсутствие профессионалов в сфере цифровых технологий применительно к исполнительским искусствам – из-за кошмарного театрального образования и невозможности реальной практики. Всё это приводит к тому, что на острие времени в российских театрах до сих пор находятся довольно невинные эксперименты с видеомэппингом. Многие в курсе современных трендов, но реализовать их на территории театров не выходит.

Например, Максим Диденко в 2017 году поставил VR-спектакль «Клетка с попугаями», повествующий о человеке, который готовится полететь на Марс. Проект этот был сделан не для театра, а для общественного пространства, и это первый из двух театральных проектов в России с использованием виртуальной реальности (вторым стал спектакль Данилы Чащина «В поисках автора» в Тюмени, в котором зрители первую половину смотрят вживую, а вторую – через VR-гарнитуры). Хотя режиссёр и отмечает, что это скорее кино, чем спектакль, он также говорит, что в этом проекте абсолютно уничтожена не только четвёртая стена, но все стены вообще – зритель полностью свободен распоряжаться своим зрением. Диденко – один из тех немногих представителей молодого режиссёрского поколения, которые связывают свою деятельность с инновативными технологиями. Например, в 2016 году в Новосибирске (что само по себе заслуживает внимания) он поставил спектакль «Я здесь», собранный по знаменитым «карточкам» поэта Льва Рубинштейна. В сущности это пластический спектакль, но вся сценография (которая здесь больше, чем сценография, а субъект действия) собрана из белых плоскостей разных размеров и ориентаций, которые объёмно расположены в пространстве и на которые по ходу спектакля проецируются онлайн-видео с камеры из зала и с камеры айфона, который держат в руках разные перформеры. Качество и обрезка видео таковы, что получается почти живое кино – реальность на видео представляет здесь отдельный интерес, сравнимый с реальностью телесной.

В спектаклях Диденко находит место одна из самых изощрённых работ с видеопроекцией на ландшафте российского театра. Пока его зрелые коллеги приглашают видеохудожников, чтобы сделать нарезку из новостной хроники и показать её на телевизоре или экране, у Диденко, например, в «Беги, Алиса, беги» в самом конце проекция лица поющего Высоцкого воспроизводится на восьми небольших плоскостях, прицепленных к лицам живых перформеров, играющих на гитарах, а основная часть этого спектакля происходит на фоне фантастических декораций, полностью сделанных с помощью видео, проецирующегося на задник.

Со звуком в России тоже научились работать, только он пока в основном не бинауральный, а обычный стерео. За одним исключением: спектакль Семёна Александровского «Другой город», поставленный в 2016 году, использует бинауральные аудио, записанные на набережных и улицах трёх европейских городов: Венеции, Парижа и Амстердама. С этими записями в наушниках зрителю предлагается прогуляться по похожим маршрутам в Петербурге. Также на руки выдаётся карта с QR-кодами, по которым в определённых местах можно увидеть фотографии и видео территорий, где было записано аудио. В России есть ещё несколько примеров таких спектаклей-променадов, назревших после Remote X группы Rimini Protokoll, но часть из них – франшиза самих RP, как это было в Москве, Петербурге и Перми, а другая часть – совсем камерные спектакли в разных маленьких городах, которые не прибавили ничего нового к жанру и не стали значительным инфоповодом на российском культурном ландшафте.

Попадаются в российском театре примеры использования и 3D-моделирования (первым его начал применять Большой театр для посекундного макетирования некоторых сцен из своих спектаклей), и mo-cap (как в постановке – перенесённой из Европы, правда, – оперы Владимира Тарнопольского «По ту сторону тени», где режиссёр Роберт Векслер устроил онлайн-генерируемую графику, реагирующую на движения перформеров). Но все эти опыты так или иначе вторичны и основаны на импорте позавчерашнего театра из-за рубежа – так медленно, к сожалению, пока устроена логистика театрального импорта в Россию.

Надо действовать: перформативный поворот и его вклад в современный театр

Случилось так, что в 60-е годы XX века в США и почти сразу следом в Европе появляется новый тип искусства, который собрал в себе все искусства сразу, апроприировав их свободы и отбросив их ограничения. Перформанс не описывается одной только мультидисциплинарностью – он действительно объединяет в себе широкий спектр выразительных средств из абсолютно разных типов искусств. Performance art это ещё и новые конвенции существования искусства и его восприятия. Они были сформулированы не без влияния политической ситуации того времени. Весь смысл перформанса – в действии, которое направлено не на фиксацию или описание уже сложившегося положения, а на изменение реальности. Художники принялись отрубать себе фейковые руки, объяснять картины мёртвому зайцу, лежать на крестах изо льда и вырезать на себе бритвой звезду над лобком: в фигуре перформанс-артиста встретились театральный режиссёр, актёр и художник. Исчезает разница между производством и произведением, а аудитория становится частью произведения, даже не желая этого, даже не будучи об этом осведомлённой. В перформансе актёр перестаёт изображать персонажа, режиссёр перестаёт зависеть от сценографа или директора театра, а художник избавляется от дистанции между собой и своим произведением или материалом, из которого оно сделано, потому что его тело – это и есть и произведение, и материал.

Искусство перформанса появляется как выплеск демократической креативной энергии в желании перемен, но также и из тоски по живому и настоящему, реальному, чему-то, что происходит прямо сейчас и к чему можно иметь прямое отношение. Время является одним из элементов, которым определяется существование перформанса. К другим относят пространство, наличие перформера (вживую или при помощи медиа) и аудиторию, которая подвержена тем или иным аффектам и которая является объектом и субъектом отношений, возникающих между ней и исполнителями. Однако, как показывает опыт современного театра, наличие перформера (ни в живом, ни в медиализированном виде) необязательно для возникновения перформативной ситуации. Об этом в этой книге ведётся подробный разговор в главе про театр без людей. За последние годы на русском языке вышло две переведённые книги, которые могут обеспечить понимание самой сути перформанса и влияния его на исполнительские искусства: «Эстетика перформативности» немецкой исследовательницы театра Эрики Фишер-Лихте и «Искусство перформанса: от футуризма до наших дней» американской учёной и кураторки Роузли Голдберг. Целью этой короткой главы является не разбор истории перформанса, с чем отлично справляется книжка Голдберг, а фиксация тех связей, которые у современного театра с перформансом имеются, и того влияния, которое перформанс на современный театр оказал.

Несмотря на проблемы в определении перформанса через вопрос «что это такое», можно довольно просто описать его через вопрос «чем он в большей степени определяется», здесь Эрика Фишер-Лихте предлагает использовать категорию события как основополагающий признак перформативного. Событие, происходящее между перформерами (или пространством без людей) и наблюдателями/участниками – то, что делает перформанс возможным. Вслед за перформансом и театральные спектакли стали переходить в категорию события или со-бытия. Вопрос о документации и воспроизводстве перформанса до сих пор стоит остро, и в целом принято считать, что воспроизвести или повторить перформанс невозможно, это уничтожает его сущность. Театр же из зоны перформативных исследований примерно до 90-х годов рассматривался как нечто стабильное, в противовес перформансу, как что-то, что можно легко повторять. При этом широко распространена идея, что на самом деле не бывает одинаковых спектаклей, что с каждым повтором через едва заметные изменения в игре или тайминге, спектакль аккумулирует изменения, которые провоцируют новые впечатления и сообщения. Эта идея из той же области романтического, что и уверенность в том, будто спектакль нельзя записывать на видео и на видео смотреть – якобы он теряет свою liveness, живость, и перестаёт быть тем, чем был. Как показывает опыт, здесь нельзя делать однозначных утверждений. Всё чаще появляются спектакли, которые, по Фишер-Лихте, в самой своей сущности завязаны на «автопоэтическую петлю ответной реакции», то есть включают в своё событие реакцию зрителей, которая от раза к разу делает спектакль наглядно иным. А вместе с этим техники формального театра (который в некоторых случаях подразумевает почти посекундную фиксацию каждого движения исполнителей и изменений в свете, музыке и сценографии) дают нам много примеров спектаклей-картин, которые вообще не меняются от показа к показу, а если меняются, то это означает их разложение.

Театр сближался с перформансом медленнее и мучительней, чем, например, современный танец, современная музыка (где перформативность в современном понимании вообще оформилась) или современное искусство. Было (и во многом остаётся) несколько препятствий этому процессу: логоцентричность театра (спектакли были слишком завязаны на пьесы, по которым ставились, театр вообще понимался как искусство слова и сообщения, основным его материалом была литература); неповоротливая институциональная организация, мешающая мгновенно реагировать на современность; вертикальная иерархичность театра, в которой не было места индивидуальной работе, а работа коллективная существовала по принципу взаимозависимости, а не взаимопомощи и дополнения (следовательно, не было пространства для индивидуализированного художественного жеста, на котором был основан перформанс). Однако со временем театр стал лимитировать свой потенциал предъявлять значения и сообщения. Вместо этого он начал дрейфовать в сторону безмолвных жестов и аффектов, как бы предъявляя некую данность. Вслед за перформансом современный театр из категории произведения стал перетекать в категорию процесса, в котором важно реальное присутствие при свершении действия, а не его конечный результат. Классический театр – это картошка, которую можно разложить по карманам и унести домой, а затем варить когда угодно. Современный театр, спаянный с перформативностью, – это обед, который необходимо съесть прямо сейчас, когда он обнаруживает своё наличие.

Интересно ещё, как эпитет «театральный» остался для обыденного небрежного обращения в адрес чего угодно экстравертно зрелищного: театральная женщина с кандибобером в метро, театральный гей-прайд, устроили театр. Непонятно, можно ли в русском языке реабилитировать понятия театра и театральности (а самом главное – нужно ли?), потому что они почти полностью оторвались от собственных актуальных значений, и когда среднему обывателю предложишь «почитать / поговорить про театр», он дёрнет бровями и правильно сделает. На смену театральности пришла перформативность и в значительно меньшей степени спектакулярность. Важно не что показывают, а как это происходит и к чему это может привести прямо сейчас.

На волне перформативного поворота появляется не только performance art, но ещё и акционизм, увеличивается количество художников, работающих с хеппенингами. Они, как правило, носят довольно радикальный характер, зачастую оформляясь в виде интервенций в общественное пространство, создавая своего рода дыры в реальности, нарушения повседневного. Всё это не могло не повлиять на театр; в частности, site-specific («зависимость от места») характер перформанса и стремление перформанс-артистов проводить акции в публичных местах или пространствах, не предназначенных для исполнительских искусств, заразили театр и дали жизнь целому направлению спектаклей, которые не просто проходят в нетеатральных пространствах, но ещё и по особому обживают и концептуализируют те городские или загородные места, где им случается быть: парковки, супермаркеты, церкви, библиотеки, университеты, крыши домов, жилые квартиры, галереи, парки, набережные и так далее. Ещё во времена футуризма и дадаизма в попытках расширения нормы зрителей эпатировали, обливали помоями и молоком, приклеивали к стульям, оскорбляли и вообще вели против них войну. Интересно, как радикальный характер этих акций трансформировался со временем: в перформансах 60-х и далее зрители уже не являются объектом агрессии, а являются равноправными участниками происходящего. Им предлагается (иногда насильно) занять позицию «совместного самовопрошания, самоисследования и самоосознания»[4]. Ровно по этой же траектории, только за более короткий срок, прошла история отношения со зрителем в современном театре.

На заре апроприации театром перформативности было модным и эффективным приёмом эпатировать публику, провоцировать её и ставить в некомфортное положение. Режиссёры, ставящие по такой схеме, сохраняются до сих пор: российскому читателю из таких примеров будет понятней всего Константин Богомолов. В действительности такой способ обращения с аудиторией свидетельствует о сохранении пресловутой четвёртой стены, отчуждения сцены от зрителя и не рассматривания его как равного. В натурально же современном театре распространена активизация любознательной и заинтересованной позиции зрителя, без всякой конфронтации с перформерами. Таким образом участники спектакля приглашаются сделать свой вклад в изменение реальности, частью которой является спектакль.

История проникновения перформативности в современный театр это ещё и история трансформации зрителя, в частности смены его рационального восприятия происходящего на чувственное. Вряд ли говоря о перформативности в театре можно точно разделить, какие тенденции откуда пришли и что на что повлияло, к тому же в театре уже давно стоял вопрос так называемой четвёртой стены, которая устанавливает границу между зрителем и происходящим на сцене. Но роль перформанса в актуализации этого вопроса и в предоставлении конкретных механизмов для изменения позиции зрителя неоценима. Нет ничего стыдного в том, чтобы чего-то не знать, но, например, в технологическую эпоху считается хорошим тоном хотя бы примерно понимать, как работает твой айфон – это прогрессивная позиция любопытного и внимательного к реальности человека, который заинтересован в познании вообще и в познании инструментов познания, которыми он располагает. Искусство – один из таких инструментов, поэтому совершенно естественно, что количество потребителей искусства, которые хотят знать, как оно устроено, начинает резко расти. Зрителю больше недостаточно воспринимать иллюзию, зрителю больше недостаточно быть зрителем – ему хочется быть участником и активно влиять на ту реальность, которая перед ним находится. Перформативное искусство и – в узком смысле – искусство перформанса предоставляет ему эту возможность. Театр же – один из самых капсульных и закрытых типов исполнительского искусства, он ещё больше заточен на иллюзию и ещё больше нуждается в разоблачении и допуске зрителя до своих базовых механизмов, что в последнее время всё чаще и чаще происходит.

Как уже было сказано, в этой книге довольно мало места уделено российскому театру, потому что текущее положение его, если формулировать совсем радикально, оставляет желать хоть чего-нибудь, но в разговоре про перформативность хотелось бы привести три совсем свежих именно российских примера. Первый – спектакль-променад или спектакль-интервенция Всеволода Лисовского «Неявные воздействия», поставленный летом 2016 года. Группа актёров под руководством Лисовского, который свою позицию в этом проекте обозначает как «комиссар», предварительно вооружена определённым корпусом текстов, выученных наизусть: это фрагменты из работ писателей, философов, поэтов и теоретиков. Естественно, что эти тексты сами по себе вообще не связаны ни в какую повествовательную линию, но они и воспроизводятся случайно: каждому участнику спектакля (купивших билет ни в коем случае нельзя назвать зрителями) выдаётся жетон с номером, и актёры в случайном порядке по ходу маршрута берут у любого участника жетон и начитывают соответствующий номеру фрагмент текста, одновременно помещая себя в какие-то пространственные обстоятельства: забираясь на вышки, балконы, вставая на возвышения, заходя за решётки или заборы, падая на землю или раздеваясь, выкрикивая текст на перекрёстке. У спектакля нет точного маршрута по городскому пространству. Перед началом известна точка сбора – как правило, в метро, – но это всё, что известно перед началом: закончиться спектакль может где угодно, это зависит от случайного совпадения факторов.

В чём заключается перформативность этого спектакля? Он отказывается от репрезентации как таковой: актёры ничего не изображают, а тексты, которые они зачитывают в разных пространствах, вообще не нацелены на то, чтобы сформулировать сообщение, могущее быть схваченным и понятым зрителем. Лисовский, как и многие другие представители постдраматического театра, заверяет, что он хотел бы, чтобы свой месседж формировался у каждого зрителя отдельно, но почти с полной уверенностью можно сказать, что этого не происходит: «Неявные воздействия» – это опыт высвобождения в городских пространствах, а не опыт восприятия и интерпретации текста. Этот спектакль никогда не бывает одинаковым, хотя базовый корпус текстов так или иначе сохраняется; он слишком открыт к внешним влияниям: реакции участников (как купивших билеты, так и просто встретившихся на пути – их Лисовский тоже включает в категорию участников), погода, случайный выбор жетонов и направлений – всё это так или иначе влияет на его форму. В Петербурге комиссара и актрису спектакля даже задержала полиция, увидев, что она забралась на балкон Гостиного двора и слишком экспрессивно читает текст – это было воспринято как реальная попытка суицида. Довольно часто люди, так или иначе сталкивающиеся с «Неявными воздействиями», пытаются вызвать полицию или даже проявляют агрессию к участникам – это ещё один показатель отсутствия разделения на зрителей и исполнителей: участники тоже становятся объектом воздействия окружающей среды и одновременно исполнителями события. Самое важное значение в спектакле имеет действие, совершаемое в настоящем времени, – это действие может впоследствии нагружаться значениями или восприниматься чувственно, но спектакль конституируется именно действием, а не репрезентацией.

Второй пример – новопроцессуальный проект Бориса Юхананова «Золотой осёл», появившийся тоже в 2016 году и с тех пор сыгранный несколько раз. Это абсолютно мегаломанский спектакль, который идёт на протяжении пяти дней, занимая в общей сложности сорок часов зрительского времени, – по восемь часов ежедневно. Форма спектакля разделена на две категории – модули и композиции; модули показываются в дневное время с 14 до 18 часов. Они представляют собой солянку из сцен – готовых, полуготовых или импровизируемых, собранных разными режиссёрами по роману Апулея «Метаморфозы, или Золотой осёл». Ключевую роль в действии играет богиня Изида, позицию которой занимает сам Юхананов. Богиня движима стихией каприза, поэтому может по собственному желанию прерывать сцены, комментировать их в сколько угодно брутальном ключе, вмешиваться в их ход физически, игнорировать вообще или даже не давать выходить на сцену участникам. В последние показы Юхананов начал практиковать разговор со зрителями, которых он обозначает как «индивидуализированные зрители-производители», что полностью укладывается в перформативное понятие об активном наблюдателе. Модули «Золотого осла» по своей природе не могут быть одинаковыми никогда, и в этом главная черта перформативности этого проекта. Композиции же представляют собой вечерние спектакли (с 19 до 23 часов с двумя антрактами), полностью собранные Юханановым частично на основе модулей. Композиций всего три, две из них повторяются в изменённом виде, целиком как бы образуя фигуру бабочки со стержневой композицией-туловищем. Про эти спектакли тоже нельзя сказать определённо, что там происходит. Это эклектическая солянка из ритуальных жестов и прилизанного постмодерна, спектакли очень хореографичны, как хореографичны и сами декорации, в которых они проходят.

Этот проект манифестирует всё то самое важное про границы, что в сфере современного театра наметилось: зыбкость этих границ, их нестабильность и порой – видимость. Спектакль разворачивается внутри самого себя и всё время изменяется, могущий быть только задокументирован, но не воспроизведён. Зрители не то чтобы как-то специально могут влиять на ход действия, но их степень вовлечения радикально отличается от таковой в конвенциональном театре. К тому же «Золотой осёл» (к которому Юхананов всегда добавляет подзаголовок «разомкнутое пространство работы») натурально обнажает процесс рождения спектакля и тот способ обсуждения материала, который при этом рождении используется. Этот проект дополнительно вскрыл и так очевидную неготовность российских театральных институций к современности: премия «Золотая маска» не включила «Золотого осла» даже в номинацию «Эксперимент», сославшись на то, что эксперты не могут оценивать принципиально незавершённую работу.

Наконец, третий – спектакль Андрея Стадникова «Родина», поставленный в 2017 году. Подробно об этой работе мы поговорим в главе про постдраматический театр, а здесь короткое описание одной из ситуаций вокруг этого спектакля. Завершается спектакль тем, что зрители и актёры аплодируют друг другу в довольно специальном пространственном режиме. И задача режиссёра, поставленная перед актёрами, – хлопать до последнего зрителя. Все показы спектакля проходили в пределах нормы и зрители расходились через 10–15 минут. Однако на одном из весенних показов, уже после того, как большая часть зрителей покинула зал, хлопать остались режиссёр Владимир Клименко и его знакомый. Они хлопали полтора часа. На сцену уже успели выйти создатели спектакля и уйти обратно, часть перформеров ушла совсем, кто-то вернулся и тоже хлопал, люди общались между собой на фоне непрекращающихся аплодисментов больше часа. Это один из самых наглядных примеров того, как зритель-участник в современном перформативном театре способен влиять на ход спектакля и его начало или завершение и как перформативные части за рамками отрепетированного спектакля становятся его частью.

Театр одного режиссёра: расцвет авторского театра

Сцена следующая: на огромный задник проецируется фотография длинноволосого мужчины, полностью обнажённого и облокотившегося на локоть; это может выглядеть соблазнительно, но мужчина экстравертно напоминает масскультный образ Иисуса. С потолка свисают несколько круглых светильников. Справа и слева по-собачьи выпрыгивают два молодых мужчины – они в белых набедренных повязках и с красными языками. Им надо преодолеть траекторию от задника до авансцены, а по ходу их маршрута прожектора высвечивают двух мужчин в белых накидках тоже по краям сцены, но почти у первого ряда. Появляется пятый молодой человек и занимает позицию у задника по центру. Человеко-собаки между тем достигают передней части площадки и занимают коленную позицию за спинами молодых людей в накидках, успевших повернуться к зрителям боком и друг к другу лицом. Развязываются пояса, снимаются накидки – молодые люди остаются ни в чём и наклоняются, упираясь ладонями в колени. Собаки сзади подсоединяются к их мягким частям с техничностью ремней безопасности. Они начинают невнятно орать прямо туда. В это время стоящие молодые люди надувают щёки – слова, поступающие сзади их переполняют. Они транслируют сказанное на членораздельном английском. Это длится минуты четыре. Затем собаки отсоединяются, все уходят.

В 2009 году немецкий театровед Ханс-Тис Леман подготовил доклад «Постдраматический театр, 10 лет спустя», с которым выступил на Белградской театроведческой конференции в рамках фестиваля BITEF. В этом тексте Леман анализирует изменения, произошедшие с современным европейским театром через 10 лет после выхода его книги «Постдраматический театр», ставшей опорной в теории современного театра и давшей общее название максимально разнообразному полю тех театральных практик, которые расцветали в Европе во второй половине прошлого века. В первом же абзаце Леман говорит: «Вы бы ни за что не подумали в 1999-м, что [Ян] Лауэрс будет представлять свои работы на Зальцбургском фестивале или [Ян] Фабр будет выбран куратором Авиньонского фестиваля». Ян Фабр за это время не только побывал куратором Авиньонского театрального фестиваля, но и поставил 24-часовой спектакль Mount Olympus, первая сцена которого описана выше (и приглашённым драматургом которого работал Леман), а также – наряду со своими коллегами – поставил много всего другого, что полностью поменяло мировой театральный ландшафт.

В этом своём докладе Леман выделяет несколько тенденций, которые появились или укрепились в современном театре за десять лет с момента выхода его исследования. Первой такой тенденцией он называет сдвиг в самом процессе производства спектакля от «индивидуальной работы гения» к коллективным коллаборациям. Всё чаще режиссёры и художники (или создатели, которые совмещают эти и другие функции) объединяются в небольшие компании или коллективы, чтобы создавать театральную работу совместно. Это обуславливается отчасти и технологией современного театра, которая довольно сложна, – с текущей скоростью производства один человек часто просто не справляется. Леман приводит в пример такие театральные группы, как She She Pop, Gob Squad и Rimini Protokoll. К этому можно добавить появление в последние десятилетия большого количества независимых театральных компаний вроде Hotel Pro Forma, Back to Back Theatre, Ricci/Forte, 1927, Hotel Modern и многих других – центр производства спектакля постепенно смещается от стационарных репертуарных или проектных театров к частным театральным компаниям.

Вторая тенденция относится к реполитизации театрального искусства. Леман отмечает, что начиная с 80-х годов театр так увлёкся возможностями визуальной драматургии, новых медиа, цифровых технологий и вообще экспериментами с театральным языком, что довольно стремительно начал отрываться от диалога с обществом, который до этого вёлся активно (особенно в 60-е). Прекращение или ослабление этого диалога привело к тому, что постдраматический театр больше не видел необходимости обращаться к политическим материям и ставить вопросы к политической современности. В начале нулевых XX века в театре характеризуется возвращением к политизации и восстановлением диалога с социумом. Вполне вероятно, что тот период конца прошлого века, о котором пишет Леман, российский театр проходит прямо сейчас. Выкарабкавшись из дегенеративного состояния, в котором он пребывал до начала нулевых, российский театр прежде всего обратил внимание на обрушившееся на него разнообразие средств и методов театрального языка, освоенных за это время в Западной Европе и США, – и под этим разнообразием и стремлением к спектакулярности похоронил собственную политичность. Это только одно из объяснений аполитичности нынешнего российского театра, но если верить тому, что российский театр нагоняет современный зарубежный, уже сейчас, кажется, можно видеть мерцающую вдалеке грядущую реполитизацию, пока заявляющую о себе совсем редкими примерами.

Ещё один наметившийся вектор развития Леман видит в усиливающемся значении танцевальных и хореографических практик. Сюда относятся и появление так называемого танцтеатра (Пина Бауш), и развитие contemporary dance вообще (Леман приводит в пример Уильяма Форсайта, Мег Стюарт, Констанцу Макрас), и разработку «хореографической драматургии» – когда режиссёры используют хореографию для мизансцен нетанцевальных спектаклей; Леман приводит в пример режиссёров Кристофа Марталера и Михаэля Тальхаймера, опуская наиболее очевидные примеры Роберта Уилсона, Яна Лауэрса и Яна Фабра. Современный танец в этот период наиболее активно проблематизирует и расширяет собственные границы, то есть, грубо говоря, танцует о себе самом, а это – как мы уже выяснили – один из самых эффективных способов развития. Наконец, последняя тенденция, которую обозначает Леман, – своего рода возвращение (хотя оно и не исчезало полностью) или реактуализация слова в театре. Под словом понимается драматическая литература, тексты вообще, а вместе с ними – нарратив и повествовательность. Леман отмечает, что современные режиссёры чаще обращаются к крупным романам и эпическим текстам или историческим и теоретическим работам, чем собственно к пьесам. В театре за этот период было выработано несколько способов рассказывать истории, не скатываясь к конвенциональному драмреализму и капсульной художественности. Ещё в начале своего доклада Леман отмечает, что описание отношений театра и текста в его книге было наиболее неверно истолковано: он не писал о том, что постдраматический театр является нетекстовым и что его наступление означает конец драмы.

Ханс-Тис Леман совсем не единственный исследователь этого нового типа театра; взять хотя бы Ричарда Шехнера, теоретика и режиссёра, который начал описывать тенденции, объединённые Леманом, ещё за тридцать лет до появления «Постдраматического театра». Но книги Шехнера Public domain (1968), Essays on Performance Theory (1976), Between Theatre and Anthropology (1985), Performance Theory (1988), The Future of Ritual (1993) на русский не переведены, как и большинство его статей, а Леман переведён и опубликован в 2013 году. Это такое российское положение вещей, что здесь именно Леман определяет теоретический и отчасти практический фрейм разговора про современный театр. Поэтому в этой части главы об авторском театре, прежде чем перейти к конкретным примерам, я попробую концентрированно обрисовать базовые механизмы работы того, что называется постдраматичеким театром, в том виде, в котором их описывает Леман и уточняют его критики с минимальной поправкой на совсем близкую современность.

Дело усложняется (или, наоборот, упрощается) тем, что «постдраматический» – это вообще не определение. Нельзя сказать, что такое постдраматический театр, описав основные его характеристики, потому что у двух рядом стоящих явлений, относящихся к постдраматическому театру, эти характеристики могут быть диаметрально противоположны. «Постдраматический» следует понимать не как определение, а как буквальное указание на время постдрамы, после драматического театра, – на ту ситуацию, которая начала складываться в европейском театре с 60-х годов XX века и закрепилась как мейнстрим в начале XXI. Постдраматический театр – это ландшафт. Но также постдраматический театр – это ещё и сумма эстетик, которые за это время успели появиться. Наконец, постдрама – это прямое указание на то, что модель драматического театра, доминировавшая последние три века в Европе, уже мертва, и теперь дело только за медленной, инерционной сменой парадигмы существования крупных театральных институций и вообще всей системы искусства вокруг театра, включая общественное мнение, зрительский модус и форматы театральной критики. Леман тоже говорит об этом процессе почти с уверенностью: ему кажется маловероятным возвращение театра к драматическому типу. Дело в том, что этот тип театра, понимаемый как надстройка над драматической литературой (и продолжающий быть понимаемым так большинством театральных деятелей в России и многими в Европе), – не является чем-то онтологически-обусловленным. Он существовал в ограниченное время (XVIII–XIX вв.) и на ограниченной территории (в основном в Европе): модели театров разных стран Азии, например, базируются вообще на других способах выразительности – пении, танцах, ритуалах.

Говоря о постдраматическом театре, чаще всего первым делом обращаются к отношениям этого типа театра с литературой. И, конечно, будучи вульгарно понятым, основное соображение Лемана на этот счёт могло бы быть передано как «постдраматический театр отказывается от литературы». Это не совсем так или совсем не так, но для начала можно разобраться, почему эти отношения вообще являются ключевыми. Дело не только в логоцентричности театра, а в подходах к культуре вообще. До конца 1980-х в культурологии превалировало понимание культуры как текста. Отдельные культурные феномены или целые культуры рассматривались как структурные построения знаков, которым могут быть присвоены разные значения[5]. Поэтому все попытки описания, толкования и интерпретации культуры обозначались как прочтение. Естественно, что это подкрепляется строгой литературоцентричностью самого театра. Существовала и до сих пор сохраняется иерархическая модель производства спектакля: за основу берётся текст, написанный мёртвым или живым автором, и именно с ним уже работает режиссёр. Даже если он использует модель актуализации или адаптации текста к современности, так или иначе в основе остаётся текст – созданный вне процесса создания спектакля или написанный специально под него.

В 60-х годах, за двадцать лет до своего теоретического описания, в практике искусства оформляется так называемый перформативный поворот. Постепенно это подводит практиков и теоретиков исполнительских искусств и культуры вообще впервые взглянуть на перформативные свойства культуры, на свойства действия, которое важно само по себе, а значением может не наделяться или наделяться уже после восприятия. Взгляд этот стал необходим потому, что происходящие в 70-х и далее перформансы и первые опыты нового театра невозможно было больше анализировать в рамках традиционных эстетических теорий, которые подразумевают, что произведение имеет определённое конечное значение, заложенное автором и могущее быть переданным аудитории и воспринятой ей в более-менее неискажённом виде. Это всё не значит, что новый театр невозможно интерпретировать – на здоровье. Проблема в том, что лучшие образцы современного театра не могут ограничиваться ни одной предложенной интерпретацией, всегда выходя за их рамки. Более того, чаще всего режиссёры такого типа театра рассчитывают на то, что интерпретация и «смыслы» или «история» будут рождаться в голове зрителя – у каждого свои.

Театр «отказывается» от литературы, хотя после перформативного поворота появляются и тексты для сцены, которые можно тоже обозначить как постдраматические: в них очевидна перформативность письма, в них абсолютно разложившимися предстают концепты драмы, конфликта, сюжета, героя или персонажа. К таким текстам относятся произведения, например, Хайнера Мюллера, Эльфриды Елинек, Сары Кейн, Райнальда Гётца, Мартина Кримпа и многих других.

Фишер-Лихте пишет:

«Очевидно, что в рамках перформанса возникла ситуация, в которой два соотношения, являющиеся основополагающими как для эстетической теории герменевтики, так и для эстетической теории семиотики, были определены заново: во-первых, соотношение между субъектом и объектом, между наблюдателем и предметом наблюдения, зрителем и актером, и, во-вторых, соотношение между телесно-материальным и знаковым аспектом элементов, между означающим и означаемым».

Именно это размытие до тех пор очевидных позиций зрителя и актора является ещё одним свойством постдраматического театра, которое выделяет Леман; о нём мы уже успели поговорить две главы назад. Напитываясь перформативными практиками, театр адаптирует его основные методы: деконструкция смысла, обращение к самому себе и тематизация самого себя, выворачивание наружу внутренних механизмов своей работы, сдвиг от игры/актёрства (acting) к исполнению (performing), критика репрезентации и иллюзии, проблематизация базовой структуры субъективности, выбор нетеатральных мест для показа спектакля, участие в представлениях больных и покалеченных, страдающих ожирением или анорексией людей, разные формы насилия перформеров над собственным телом прямо в рамках спектакля.

Меняется в постдраматическом театре также и положение актёра. Если в классическом драматическом театре актёр был центральной фигурой представления вообще, вся репрезентация строилась на его харизме и присутствии на сцене, его способностях увлекать зрителя и вживаться в роль. В постдраматическом же театре – и это очень демократический сдвиг – роль актёра меняется до исполнителя или перформера, его задачи расширяются от декламации текста до широкого круга практик: пения, пластики, акробатики, сложных нерепрезентативных моделей присутствия. Теперь перформеру важно не насколько это возможно качественно прогнать через себя текст пьесы или поставить себя на место исполняемого персонажа, а как можно точнее выполнять режиссёрские задачи, которые могут быть крайне разнообразны. Место актёра в самых авангардных примерах постдрамы уравнивается с местом любых других элементов спектакля – музыки, света, сценографии или предметов; бывают и примеры, когда спектакль избавляется от профессиональных актёров или живых людей вообще. Вместе с этим следует иметь в виду, что на ландшафте постдраматического театра из любой тенденции есть исключения, и существуют примеры, в которых актёры являются не марионетками в руках режиссёра, а его сотворцами или даже единственными, кто «собирает» спектакль: придумывает тексты, движения, импровизирует паузы по собственным соображениям. Эти перемены в роли живого исполнителя часто рассматриваются как ограничение его потенциала и деградацию с высокого уровня психологической игры. На самом деле вполне очевидно, что такие трансформации только расширяют возможности перформеров: тело исполнителя становится средством выразительности само по себе, и оно способно «сообщить» гораздо больше, чем проговариваемый текст. Эта физическая реальность на сцене транслирует аудитории энергию без репрезентации, перформер не играет – он является. Причём являться он может чем угодно – может живым телом, может инопланетным существом, может неодушевлённой марионеткой, может предметом декорации, может трупом.

Раз уж современный театр уходит из-под ярма литературы и перестаёт предлагать актёру вживаться в роль, то пропадает и потребность в линейном нарративе и повествовательности вообще. Это одна из проблем, так сильно тревожащих зрителей-неофитов: нет цепочки, за которой можно следить, нет «судьбы героини» и «начала, кульминации и конца». Почему так происходит? Исключительно из большого уважения к зрителям – и неофитам, и всем остальным. В театре параллельно с развитием собственно театрального языка происходит и развитие некоторой, если огрублять, театральной политической этики. Одно из магистральных направлений её развития – эмансипация зрителя, постановка его на одну ступень с создателями. Нарратив и повествовательность – это в сущности репрессивные практики, они навязывают зрителю жёсткий фрейм сюжета, от которого просто невозможно отклоняться. В постдраматическом театре у зрителя значительно больше свободы: можно блуждать по ландшафтам спектакля как угодно и в какие угодно стороны. Естественно, что к этой свободе не все готовы. Значительное количество режиссёрских практик в постдраматическом театре нацелены не на рациональное восприятие спектакля зрителем, а на чувственное или подсознательное. Объектом передачи является не вербальное сообщение, а впечатления и эмоции. Именно расширение зрительской чувственности является одним из важнейших эффектов постдраматического театра: вряд ли где-то ещё можно почувствовать такую неясную предосознанную тревогу или постчеловеческий ужас, как на спектаклях Ромео Кастеллуччи, или тот эмоциональный выход за видимые горизонты, как у Хайнера Гёббельса. Разумеется, надо помнить, что и из этого правила имеются исключения, и такие постдраматические режиссёры типа Гжегожа Яшина, Кшиштофа Варликовского или Робера Лепажа ставят вполне себе нарративные спектакли.

Если нет нарратива, то что же есть? Есть коллажность и фрагментарность повествования, а иногда нет и их – на сцене просто «что-то происходит», что состоятельно само по себе как визуальный театр, театр жестов и движений или, например, инженерный театр (сразу вспоминаем «Русский инженерный театр АХЕ») и что вызывает у зрителя свободный полёт ассоциаций и впечатлений. Эта коллажность и фрагментарность наводит Лемана на термин «постмодернистский театр». И хотя всё пространство постдрамы этим термином не описывается, и хотя мы уже вышли из эпохи постмодернизма, всё-таки значительная часть режиссёров с 1970-х по конец 90-х работает теми средствами, которые могут быть успешно описаны как постмодернистские. Многие из них по инерции продолжают быть постмодернистами и сейчас. Впрочем, Леман отмечает, что и на территории драматического театра распространены эти самые постмодерновые методы. Однако же один из критиков Лемана, исследователь театра Кристоф Бидан, в своём тексте «И театр стал постдраматическим: история одной иллюзии»[6] среди прочего сосредотачивается на недостаточно внятной разработке Леманом именно связи постмодерна и современных театральных практик. По мнению Бидана, именно концепция постмодерна – расширенная и уточнённая к концу 90-х – максимально подходит для описания театра, построенного на бриколаже, цитировании, повторах, «отложенном смысле» (отсутствии прямого сообщения), двойственности значения, скрещения с практиками других искусств, ослаблении внутрисценической оси и усилении зрелищной.

Наконец, ещё одним из ключевых признаков того типа театра, о котором мы говорим в этой книге, является отказ от мимесиса, то есть попыткам искусства копировать реальность. Поэтому постдраматический театр с каждым десятилетием всё более и более фантастичный (учитывая ещё и появление и развитие цифрового перформанса в 70-х и 80–90-х). Даже если в спектаклях используется, например, бытоподобная сценография, по ходу дела почти всегда происходит какой-то разлом реальности; актёры не пытаются вести себя «жизненно», а у многих режиссёров и вовсе гротескность становится основным методом. Именно это не всегда объяснимое чувство странности, weirdness, и является, кажется, одной из главных эмоций постдраматического театра. Этот тип театра обращается к чувственности человека, а поскольку он одновременно, как правило, сложно сделан, он провоцирует не туповатые кинематографические эмоции – боль, радость, узнавание, сопереживание, – а работает на более тонких синтетических чувствах. Пока неясно – это ощущение странности заложено в самом постдраматическом театре, или оно формируется на фоне его временной неадаптированности к культуре, построенной на тексте и нарративе.

Поскольку мы уже выяснили, что постдраматический театр – это скорее ситуация, чем конкретный тип театра, то легко можно понять, что этот зонтичный термин включает в себя много других типов театра. Попробуем в словарном режиме коротко описать некоторые самые заметные из них:

Site-specific – такой тип театра, который реализуется в нетеатральных пространствах и по-разному учитывает особенности публичной или городской/загородной территории, на которой проходит: в супермаркетах, галереях, библиотеках, парковках, церквях, бассейнах, спортивных залах и так далее.

Променад-театр – близкий к site-specific жанр тем, что находит себя в неконвенциональных пространствах, в основном городских; отличается тем, что аудитория обязательно преодолевает значительные расстояния по ходу спектакля – на то и променад.

Физический театр – для этого типа театра главным средством выразительности является тело перформера и физическая активность, которую он может совершать; рядом с этим типом расположен пластический театр, который, в свою очередь, близок танцтеатру – синтетическому жанру, появившемуся из взаимовлияния современного танца и современного театра; в таком типе театра танец отходит от чисто абстрактной формы и частично возвращает себе функции балета – рассказывать историю, – но уже на совершенно иных основаниях: с активным использованием декораций, света, костюмов.

Медиатеатр – этот спорный термин описывает рамку вокруг спектаклей, выросших из цифрового перформанса, – таких спектаклей, где использование цифровых технологий и новых медиа является определяющим для эстетики и поэтики представления.

Музыкальный театр – это ещё один зонтичный термин, который в классическом понимании имеет отношение к опере и балету, а на территории постдраматического театра включает в себя современную режиссуру оперы – часто тоже современной, постоперный музыкальный театр и инструментальный театр.

Документальный театр – одна из точек «возвращения к тексту» на поле постдрамы; как правило, это совсем аскетичный в визуальном смысле театр, основной характеристикой которого является трансмиссия реальности; не её изображение или копирование, а буквальная передача через озвучивание и режиссуру документов – реальных имён, дат, событий.

Визуальный театр – такой тип театра, в котором «визуальная драматургия» является основным средством режиссуры, его ещё называют театром художника; как правило, это спектакли фрагментарной повествовательности, главное в которых – эффектность и оригинальность картин и образов; это не метафорический театр, где предметы или фигуры что-то значат, они ценны сами по себе тем напряжением, которое формируется при помещении их в определённый контекст; часто такой театр представляет собой на первый взгляд хаотические всполохи ассоциаций и картин, вместо диалогов людей здесь диалоги вещей и фактур, материалов, света.

Иммерсивный театр – направление, появившееся уже давно, но приобретшее особую популярность только в последнее время; этот тип театра с разной степенью успешности удовлетворяет желание зрителя «попасть внутрь картины»; зрелища, описываемые обычно в терминах погружения или интеракции, как правило, происходят в больших пространствах (особняках) с исторически точно декорированными комнатами; такие проекты можно относить к постдраме и из-за модели отношений со зрителями, и из-за фрагментарного нарратива, и из-за частой в таких случаях визуальности.

Поскольку постдраматический или современный театр – это скорее work-in-progress, чем стабильное явление, все эти типы театров так или иначе в разных примерах между собой перемешиваются и друг на друга влияют, поэтому любая попытка поставить тот или иной спектакль на подписанную полочку будет заведомо непродуктивной. Но само это разнообразие много сообщает о территории постдрамы. Оно свидетельствует о том, что теперь есть способы выразительности за пределами текста, что теперь театр – это не выражение формы, а скорее создание определённой ситуации, часто необходимой для формирования сложных отношений между перформерами и зрителями (или только между зрителями). Это разнообразие помещает в руки режиссёра, комиссара или инициатора спектакля значительно более широкий инструментарий, чем это доступно в театре драматическом. По большому счёту, историю современного театра можно понимать как историю осознания и понимания спектакля как отдельного и независимого художественного произведения, а следовательно, и осознания и понимания режиссёра как полноценного автора. Постдрама дробится на огромное количество важных явлений, некоторые из которых сами по себе являются почти отдельными парадигмами театра (и о них – остальные главы этой книги), но мейнстримом современного театра остаётся так называемый авторский театр, или regietheater, режиссёрский театр. Поэтому в этой главе я сосредоточусь на крупнейших и самых важных представителях авторского театра, с чьими работами наиболее широкие массы зрителей связывают своё понимание современных театральных практик. Сразу следует иметь в виду, что это строго субъективный список, сюда не вошли, например, такие важнейшие представители постдрамы, как Пиппо Дельбоно, Михаэль Тальхаймер, Элизабет Лекомпт и её The Wooster Group, Франк Касторф, Йо Стромгрен, Теодорос Терзопулос, Рене Поллеш, Сюзанна Кеннеди, Эрсан Мондтаг, Кристиан Люпа, группы Gob Squad, Forced Entertainment, Back to Back Theater, Ricci/Forte и многие другие. Мы не будем, как это принято, описывать биографические подробности режиссёров – это всё легкодоступно; попробуем только сосредоточиться на том, чем каждый из них важен и интересен.

Ян Фабр

В самом конце документального фильма «Доктор Фабр вас вылечит» – представляющего собой солянку из воспроизведённых специально для фильма кусков перформансов Яна Фабра разных лет – Фабр в костюме из позолоченных канцелярских кнопок остриями наружу натирает наждачной бумагой собственные открытые голени. Камера постепенно укрупняет план, без монтажных склеек демонстрируя, как под наждачкой проступает кровь, которую Фабр тут же растирает. Перформанс является буквальной калькой ранней инсталляции (или, скорее, скульптуры) Фабра 1978 года «Я, мечтающий», где манекен человека сидит в идентичном костюме за столом, причем ножки стола и стула, а также голени манекена обёрнуты мясом. Это тот случай, когда достаточно посмотреть один часовой фильм, чтобы понять масштаб художника, о котором этот фильм снят, а также основные темы, с которыми этот художник работает: неизбывная любовь к искусству, безоглядное самопожертвование, беспринципная провокация, человеческое тело, война, смерть и великая красота. Впрочем, сам Фабр формулирует это куда проще: «Я верю в анархию красоты, анархию любви и анархию сексуальности. Вот мои три закона».

До зимы 2016 года в России Фабр если и был известен, то только как театральный режиссёр: на фестиваль NET в 2009 году привозили его «Оргию толерантности». Выставка в Эрмитаже познакомила российскую публику с большей частью направлений, в которых Фабр успел поработать: тут и видеодокументация перформанса, и рисунки ручками Bic, с помощью 150 тысяч которых он однажды разрисовал целый замок Тиволи в бельгийском Мехелене, и скульптуры, обклеенные панцирями азиатских жуков, и чучела животных, вписанные в праздничное фламандское пространство, и автопортреты из бронзы. За рамками выставки остались ранние рисунки собственными кровью, слезами и спермой, многочисленные радикальные инсталляции, а также не могущие быть представленными драматические тексты Фабра, его хореографические и театральные работы. Собственно, ровно это первым делом и бросается в глаза, когда начинаешь с творчеством Фабра знакомиться: абсолютно возрожденческого размаха междисциплинарная всеядность в работе.

В театр Фабр входит с совершенно особенной авторефлексивной интенцией: его первый спектакль, поставленный в 1980 году, называется Theater geschreven met een K is een kater («Театр начинается с буквы «к», как и похмелье»). Уже этой работой Фабр взрывает конвенции театра того времени: никакого внятного повествования, всё представление построено на повторе, причём повторяется и текст, и один из ключевых методов работы Фабра с речью: одиночный голос противопоставляется хору – первый задаёт фразу и ритм, второй поддерживает; так, одна фраза может идти рефреном до нескольких десятков раз, одновременно повышаясь в интонации. В «Театре … как и похмелье» в одной из сцен перформеры-хористы на кульминационной точке повторения фразы «Am I Happy?» начинают уже просто лаять. В этом спектакле, как и вообще у Фабра, очень разреженное время: много пауз и тишины. Перформеры ничего не изображают, а просто действуют: мужчина печатает текст на машинке, женщина ходит вокруг стола, все раздеваются догола. Фабр начинал с перформансов, и уже в первый свой спектакль он переносит оттуда практики натурального насилия исполнителей по отношению к себе и друг к другу: девушка подходит к молодому человеку и с размаху бьет его по затылку, потом заламывает руки; иногда это насилие сексуализованно: мужчина лежит обнаженный, она хлещет его по ягодицам со всей силы. Фабр говорит:

«Если бы театр был только театром текста, то было бы сложно распознать, обладает ли он своим собственным языком. В «Театре … как похмелье» я использовал песню Игги Попа Lust for Life, повторяемую тридцать раз, временами оглушающе громко. <…> Смысл разных слов здесь специально сталкиваются друг с другом, чтобы посеять сомнение».

Через два года появляется второй спектакль This is the Theater Like It Was to Be Expected and Foreseen («Это театр, каким его ожидали и предвидели»), длящийся восемь часов. Горят свечи, зажигаются светильники, качаются подвешенные к колосникам пакеты с мукой; мужчины и женщины раздеваются и одеваются десятки раз подряд, орут друг на друга и толкаются, таскают за волосы, повторяют одни и те же фразы по сто раз, делают физические упражнения – приседают, отжимаются, бегают на месте. Ещё через два года на Венецианской биеннале Ян Фабр представляет спектакль The Power of Theatrical Madness («Власть театрального безумия»). Легко заметить, что три первых его спектакля (хотя подобное случается и в дальнейшем) в той или иной форме содержат слово «театр». Собственно, это и есть спектакли про театр – в том его понимании, которого Фабру хотелось и недоставало. Тяжело это представить, находясь в России, но во «Власти театрального безумия», поставленной – скажем ещё раз – в 1984 году, два полностью обнажённых мужчины в коронах и со скипетрами танцуют вальс. Это одна из самых катарсических сцен за весь спектакль.

Во «Власти театрального безумия» всё, что можно было сделать не так, как принято в театре, было с огромным усердием сделано не так. Вход в зал был открыт на протяжении четырёх часов спектакля; всё это время работали бар и буфет. На сцене не было декораций, а была только сцена с задником, на который проецировалось то мерцающее видео, то изображения картин старых мастеров, из-за кулис периодически выносились предметы типа тарелок, которые эффектно разбивались целыми стопками. Перформеры ловили прыгающих по сцене живых лягушек и давили их ногами (Фабр потом хитро успокаивал, что это был трюк). Одну из исполнительниц скидывали с просцениума, и следующие 20 минут ей не давал залезть обратно другой перформер, который орал на неё и спихивал обратно к первому ряду. Затем мужчина и женщина с завязанными глазами долго-долго ходили по краю сцену навстречу друг другу; мужчина напевал Вагнера и махал перед собой ножом каждый раз, когда они с женщиной сближались, та резко наклонялась назад и иногда падала в зал.

На пространстве театра Фабр так же многогранен, как и в искусстве вообще. Он делал спектакли в опере, балете и современном танце, а его собственные авторские спектакли представляют собой смесь всего этого с современным физическим и классическим драматическим театром. Кроме всего прочего он ещё и пишет театральные тексты – по состоянию на 2016 год сам Фабр упоминал о более чем сорока написанных пьесах. Генерально всё творчество Фабра в театре можно разделить на две категории: моноспектакли и большие перформативные спектакли, длящиеся от 2 до 24 часов, в которых режиссёр обычно сам ставит свет, оформляет сцену и подбирает реквизит. По собственному признанию, бельгиец после каждого большого спектакля делает парочку камерных моноспектаклей. Наиболее выразительными из них стали Drugs kept me alive, Attends, attends, attends, Preparatio mortis и Quando l uomo principale è una donna, в котором голая актриса открывает подвешенные к потолку бутылки с оливковым маслом, а затем хореографически извивается в нем на полу.

Несмотря на то фантастическое терпение, которого Фабр требует от зрителей своих работ, главные жертвы в творчестве Фабра – его труппа. Режиссёр в последние годы часто устраивает кастинги в разных странах, однако костяк его актёрской команды работает с ним уже по 10–20 лет. Самое лёгкое, на что актёрам Фабра приходится идти, – быть полностью обнажёнными на сцене от 50 до 100 % времени. Дальше идут уже чисто физические испытания: часовой бег с прыжками, поднятия тяжестей, размахивание железными цепями, вообще осуществление любой активности на протяжении 6–8 часов без антракта. Например, в спектакле «Ландшафт Прометея II» актёры посыпают друг друга песком, поливают из огнетушителя, проводят по собственному туловищу, шее и глазам остриём топора, держат его зубами, имитируют половые акты, целуются с вёдрами на головах, а один перформер с самого начала и все полтора часа до аплодисментов вообще распят на канатах на высоте трёх метров над сценой. Или, например, в «Оргии толерантности» в одной из сцен женщина совокупляется с кожаным диваном, лёжа под ним, а мужчина раскручивает велосипедное колесо на подставке и суёт между спицами свой член.

Про самый громкий и долгий (и самый, наверное, мучительный для перформеров) проект Фабра я специально не буду подробно говорить, потому что это нужно видеть, а не обсуждать. Mount Olympus. To Glorify the Cult of Tragedy был поставлен в 2015 году, спустя несколько лет репетиций, и стал самым длинным – 24 часа – спектаклем Фабра за всю его карьеру. «Гору Олимп» можно посмотреть целиком на видео, хоть это и может быть тяжеловато чисто физически. Это, кажется, действительно пиковая точка использования физического и телесного Фабром – после «Горы Олимп» он поставил почти безобидный спектакль Belgian Rules / Belgium Rules, где перформеры с кадилом, подвешенным в область гениталий, медитативно танцуют минут семь, а перформеры в масках голубей беседуют, празднуют пир со скелетом в центре стола, убирают сцену и жалуются, что к ним отношение хуже, чем к котам; они прославляют бельгийские вафли, картофель и пиво, а после двадцатиминутного бега с отжиманиями садятся на просцениум и едят белгийский шоколад. В «Горе Олимп» же происходит буквально мясо: перформеры используют железные цепи как скакалки, в перерывах выкрикивая стихи, синхронно твёркают под дабстеп, одеты в повязки, из-под которых на сцену вываливается мясо, всюду льётся кровь, они орут и по-животному рычат, абсолютно голые разрывают мясо на полу, мажутся в краску и блёстки; всё это сменяется медитативными хореографическими сценами в полумраке под медленную музыку. Некоторые перформеры спят прямо на сцене в специально отведённое время, зрители могут выходить и приходить обратно когда угодно. В конце всех ждёт экстатическая сцена танца с золотой краской, блёстками и пылью.

Ян Фабр совмещает радикальность и сложность актуального искусства с глубинами искусства классического. Впрочем, такого разделения в голове самого Фабра не существует: он неоднократно говорил, что не видит никакой разницы между современным искусством и классическим. Во времена, когда в исполнительских искусствах стараются отказаться от доставления удовольствия и вообще сильных эмоций (в больше степени в музыке, конечно, театр от этого процесса отстаёт), Ян Фабр делает, с одной стороны, максимально развлекательные в своей динамичности зрелища, а с другой – говорит максимально искренне со зрителем на общечеловеческие темы, не боясь большого пафоса. Иными словами, Фабр старается привести современного зрителя к катарсису, о чем прямо говорит в одном из интервью: «Как и в случае с «Горой Олимп», в «Реквиеме Метаморфозам» я изучал способы привести современного зрителя к катарсису. Что значит в наши дни катарсис и вообще – возможен ли он? Мне кажется, я доказал, что возможен. Потому что во время «Горы Олимп» публика остается с нами на 24 часа. А потом аплодирует стоя 45 минут. Такого даже на рок-концертах не бывает. Значит, катарсис сегодня возможен».

Ян Лауэрс

Сейчас это уже не вполне так, но ещё в конце 90-х Лауэрса называли через запятую после Фабра – тогда они оба были быстрорастущими деятелями современного театра так называемой бельгийской волны – туда входили среди прочих ещё и Ги Кассирс, Иво ван Хове, Вим Вандекейбус и хореограф Анна Тереза де Кеерсмакер. В спектаклях Лауэрса нет такой энергии, как у Фабра, да и художник он не такой выточенный (хотя тоже широко использует визуальные образы), но он так же вырос из хореографии, и в его спектаклях так же громко орут – это, видимо, что-то национальное. К тому же Лауэрс такой же мультидисциплинарный, как и Фабр. Вот как в одном из интервью[7] он отвечает на вопрос: «Зачем вам нужно готовить выставки, публиковать свои тексты и играть на электрогитаре во время спектаклей?»:

«Из-за смерти. В моей жизни слишком много умерших людей. Друзья, погибшие от СПИДа или рака. Возможно, этот ответ слишком откровенный. Это вопрос беспорядка, смятения. Тщеславие и смятение. В разных медиа, которые я использую, я стараюсь стать всё более и более свободным. Свободным от давления истории».

Лауэрс тоже использует в своих работах гротескные образы – так, в спектакле 2012 года Marketplace 76 на сцене собраны надувные акулы, перформеры перемещаются в огромных меховых шапках, сверху летят перья. Как и Фабр, Лауэрс делает мультиязычные спектакли – в его спектаклях перформеры разговаривают на английском, нидерландском и французском. Лауэрс начинал со спектаклей под крепким влиянием перформанса, но со временем стал делать работы, основанные на текстах, которые пришли на замену перформативности и действию в реальном времени:

«Тексты только в последние несколько лет стали для меня важны. Для начала я хотел заменить реальное время и реальное действие словами. Но эти слова были скорее формой, как мои рисунки. Действительно переходной работой стал спектакль Bulletbird (1983), где реальное время определяло историю. Всё начиналось с боя двух петухов. Затем единственный актёр-вегетарианец в нашей компании убивал проигравшего, выщипывал птицу и готовил её. Пока тушка побеждённого петуха вращалась на вертеле, победитель всё время подходил на это посмотреть. Это было галлюцинаторно. Когда цыплёнок был готов, мы съели его и отдали остатки победителю, таким образом сделав его каннибалом. Мы вынуждены были играть этот спектакль под охраной полиции».

Но это вообще не означает, что Лауэрс внезапно сменил парадигму современного театра на классический. Он по-прежнему яростно выступает против репрезентации и за презентацию в реальном времени, за важность действия здесь и сейчас. Это его стремление к «онлайновости» в китчевой форме выразилось в спектакле The Art of Entertainment. Needcompany Plays the Death of Dirk Roofthooft – он сделан как чёрная пародия на телевизионное шоу. Актриса в блестящем костюме и блонд-парике выходит и сообщает, что у них уже сто миллионов просмотров и сегодня они намерены увеличить это число до ста миллионов и десяти. Затем она рассказывает длинный анекдот про Гитлера и бельгийского короля в аду: Гитлер смотрится в зеркало и видит весёлого еврея, бельгийский король – чёрную дыру. В этом спектакле есть сюжет: известный актёр решает покончить жизнь самоубийством, потому что начинает терять память, которая для него представляет всё самое ценное. Его приглашают покончить с собой в прямом эфире кулинарного шоу, где шеф-повар готовит последний ужин для самоубийцы. Это галерея комических персонажей: начиная от толстой ведущей, которая просит не называть её жирной женщиной, а потом превращается в мужчину с рыжей бородой, продолжая молодым человеком с подложенным толстым животом, карикатурным гомосексуалом в парике, поваром-мусульманином, заканчивая девушкой в длинном блестящем платье, которая бродит по сцене с ручной камерой, подключенной нарочито висящими толстыми проводами, дающей онлайн-видео на два маленьких телевизора в глубине сцены, которых никому особенно не видно. Выступая за презентацию против репрезентации, Лауэрс отстаивает эфемерную природу театра и невозможность его репродуцировать:

«Самое интересное в этом медиуме то, что он не может быть восстановлен даже уже в момент представления. Вульгарная капиталистическая система – в которой, например, живопись и её создатель должны выживать – ужасно влиятельная, но у неё нет никакой власти над театром. Театр бессмысленный, и ему не хватает экономического потенциала как минимум во Фландрии. Так что театр – это такая форма свободы, которая, мне кажется, сильно недооценивается».

Ромео Кастеллуччи

Дело происходит на сцене Папского дворца, основной площадке Авиньонского фестиваля. На авансцену по центру выходит мужчина среднего возраста, некоторое время смотрит в зал, а затем говорит: «Je m’appelle Romeo Castellucci». Одновременно с этим на сцену выводят семь овчарок и цепляют их к крюкам в полу – они очень громко лают, а мужчина возвращается назад, где ему помогают надеть защитный костюм, который используют обычно тренировщики собак. Как только он надевает его, трёх овчарок спускают с цепей, и они накидываются на режиссёра, сваливая его на пол и раздирая костюм. Так длится некоторое время, затем за сценой звучит свисток, собаки убегают, за ними уводят оставшихся. Кастеллуччи становится на колени и упирается руками в пол, очень тяжело дышит – это слышно в навесной микрофон. Помощник выносит шкуру собаки и укрывает ею режиссёра, закрывая спину и голову.

В спектакле «Человеческое использование человеческих существ» в одной из сцен Кастеллуччи встаёт на колени, и ему в челюсть несколько раз бьёт резиновый «кулак судьбы», подвешенный на специальном механизме. Или вот: в спектакле «Эдип-тиран» через час после начала на белую поверхность задника проецируется видео: на нём Кастеллуччи стоит в чёрной футболке у белой стены, а за камерой кто-то – мы видим только его руку – изучает мощный перцовый баллончик, демонстрируя камере его этикетку и устройство. Через полминуты человек за камерой открывает защитный клапан баллончика и делает короткую линию по глазам режиссёра слева направо: на белой стене остаются оранжевые пятна, Кастеллуччи широко открывает рот, вздыхает, а потом хватается за глаза и сгибается от боли. Сцена длится 11 минут: режиссёр минуты полторы сидит на месте и раскачивается, затем идёт куда-то наощупь и под душем крепко отмывает глаза; потом появляется человек в форме и медицинских перчатках: он закапывает Кастеллуччи в глаза средство от ожогов и несколько раз прикладывает салфетки. Смотреть это невозможно, оторваться тоже; вполне вероятно, что это излишне нарциссическое изображение страдания, но оно натуральное, а не выдуманное; не поверить режиссёру, который таким образом изображает сюжет о самоослеплении Эдипа, – просто нельзя.

Если Ян Фабр – стремительный воин красоты и рыцарь витальности, то Кастеллуччи – медленный певец деконструкции и разложения, не то чтобы меланхоличный или угрюмый, а просто как бы ошарашенный сложностью мира и тонкостью жизни. Образы такой же степени поразительности, как у Кастеллуччи, можно теперь найти разве что в цифровом перформансе, где человеку совсем всё незнакомо. Если же речь идёт о живом или полуживом теле на пути к смерти – по этой части Кастеллуччи обыгрывает всех. Это началось ещё с самых ранних его работ. Спектакль «Юлий Цезарь», поставленный в 1997 году, – это такая кунсткамера разрушенных тел: мужчина с ожирением чудовищной степени, мужчина, наоборот, истощавший почти до скелета, просто глубоко больной старик, мужчина в возрасте с ларингэктомией и так далее. Они все поочередно озвучивают текст, написанный по мотивам шекспировской трагедии «Юлий Цезарь». Или более ранний спектакль «Гамлет. Яростная внешность смерти моллюска», тоже по мотивам трагедии Шекспира, представляет Гамлета, единственного персонажа на сцене, истерическим аутичным идиотом, который слоняется среди подвешенных плёнок и проводов, ходит между странными механизмами и иногда произносит нечленораздельное.

Как и Фабра, Кастеллуччи глубоко интересует физиология тела и всё, что с ним происходит, в том числе и его выделения. Однако если у Фабра, который рисует спермой и кровью, тело пышет жизнью, оно всегда целое и крепкое, то у Кастеллуччи телесные выделения всегда принимают мрачный характер. Это или вываливающиеся кишки, или испражнения. Один из легендарных спектаклей этого итальянского режиссёра Project J. On the Concept of the Face, Regarding the Son of God («Проект И. О концепции лика божьего») в своей первой части построен на сюжете больного отца и занятого сына. Отец страдает недержанием и стонами даёт понять сыну, что его нужно почистить и вымыть. Сын делает это один раз, затем всё повторяется. Затем снова и снова. Собственно, первые полчаса этого часового спектакля состоят из репетитивных сцен омывания, между ног старика текут потоки поразительно реалистичной коричневой жижи. В какой-то момент сын психует и срывается, затем отходит и начинает извиняться. Наконец через полчаса, когда отец в только что заменённом памперсе садится на кровать и снова обнаруживает под собой коричневые потоки, сын медленно отходит и подходит вплотную к огромному баннеру метров 15 в высоту с напечатанной картиной Christ Blessing итальянского художника XV века Антонелло да Мессины, точнее, её фрагмента, обрезанного до лица Христа. Так проходит некоторое время, свет гаснет, сын исчезает, появляются подростки, которые на протяжении трёх минут кидают в лицо Христа камни; затем уходят и они. Механизм сверху разбрызгивает на изображение чёрную краску, постепенно оно загрязняется целиком. Трафаретом проступает надпись: you are my shepherd («ты мой пастух»). Мелькает свет, через паузу справа высвечивается полупрозрачная not – «ты не мой пастух».

Про важность тела перформера Кастеллуччи говорит:

«Моя работа носит более объективный характер, она опирается на тело актёра. Это такое открытие, такая встреча, которая случается с мужчинами и женщинами, если они согласны проживать это приключение. Нет никакой необходимости в профессионализме, хотя он так или иначе приобретается, в том смысле, что люди, которые работают со мной, не работают спонтанно и не импровизируют, но становятся постепенно профессионалами, даже если не были ими в начале. Важным в этом опыте актёра делает душа, лицо и тело. Правда тела вписывается абсолютно точно в вымысел зрелища. <…> В моём спектакле [ «Юлий Цезарь»] Цицерон представлен человеком, который весит 240 кг. Я не хотел помещать на сцену что-то шокирующее или провокационное; напротив, поскольку я должен был работать с огромным телом, я его некоторым образом спрятал, я не делал ничего, чтобы продемонстрировать это и так слишком большое тело очевидно. Тело было большим в этом случае, потому что Цицерон – это человек, который играет наибольшую роль в шекспировском тексте, потому что он устраивает заговор. Даже если этот человек вообще не принимает участия непосредственно в действии, он всё равно представляет собой огромный вес, который сдвигает процесс».

Помимо человеческого тела у Кастеллуччи маниакальный интерес к химии, механизмам и животным на сцене. Это по-разному проявляется в разных его спектаклях (например, в «Орестее», где на сцене выстроен целый мир чудовищной индустриальной технологии, которая смешивает и современных роботов, и средневековые машины пыток), но наиболее полно находит выражение в одном из самых мощный проектов Кастеллуччи – Tragedia Endogonidia («Трагедия, заключённая в самой себе»). Это проект, растянувшийся на три года, который включает девять спектаклей общей продолжительностью в почти шесть часов. Каждый из спектаклей производился для конкретного европейского города, часто проходя в нетеатральных пространствах и учитывая историю и ландшафт этого города в своей концепции. Кастеллуччи как бы ставит себе задачу разглядеть трагедию будущего через аллюзии к истории насилия в Европе. В этом спектакле нет никакого заметного нарратива, это череда сменяющихся образов – тревожных, жутких и пугающих. В одной части с потолка на сцену падают настоящие автомобили, в другой на поле перед аудиторией появляется танк, в третьей белая лошадь ходит по кругу и постепенно окрашивается в красный, в четвёртой человек в колпаке моет пол коровьей печенью, насаженной на швабру. Этот проект (который, к слову, можно целиком увидеть онлайн) наиболее внушительно выражает ту «катастрофическую эстетику», которая так плотно поселилась в творчестве Кастеллуччи и которую можно свести к концепту протагониста, который терпит бедствие от трагической судьбы, которой невозможно избежать. Вот что сам режиссёр говорит про использование технологий в своих спектаклях:

«Технология присутствует на сцене как метафора и дух. Технологии и механизмы – носители фантомов, которые населяют сцену, – это анимистическая концепция. Машина имеет точки входа и выхода, она загорается, она занимает кусок мира, а точнее – создаёт свой собственный мир. Так что очевидно, что это не просто украшение или реквизит, потому что технологии наполнены энергией, они возбуждены внутренней дискуссией с живыми перформерами; таким образом они в каком-то смысле обладают дегуманизирующей функцией. Технологии дегуманизируют актёра, ставят его в опасное положение, в парадоксальную позицию дейтерагониста, всё это создаёт бесчеловечное напряжение. Машина, в отличие от животного, бесчеловечна, потому что это чистая функция, без всякого опыта. Актёр находится между этими двумя лагерями, между животным и машиной, он и чистая функция, и чистое тело, живое. Технология становится центральной метафорой, поэтому зачастую полезно скрывать её, чтобы сделать эффективной: важно действие или операция машины, а не она сама. Я использую очень разные технологии, они варьируются от примитивных до сложнейших: видеотехнологии, эндоскопы, которые исследуют внутренности актёра и нарушают традиционные отношения его со зрителями – в том смысле, что вы вдруг можете увидеть актёра изнутри. Я делаю всё это с очень сложными технологиями, которые довольно тяжело использовать, и посвящаю этому по 20–30 минут перформанса без всякого вмешательства живых людей. Пневматические, гидравлические, масляные машины, таксидермия, автоматическая механика, микроскопы, органическая химия, хемилюминесценция, технологии для разведения определённых животных, акустическая физика, роботизированные компоненты, но также маленькие кусочки священного дерева, которые кое-как прибиты друг к другу, короче – всё, что угодно».

Кастеллуччи – очень удобный объект для обывательской критики на тему «зачем всё время всё разрушать, а как же созидание?!» Действительно, базовым приёмом работы этого итальянского режиссёра является деконструкция. Но глупо не замечать тот креативный потенциал, который эта деконструкция несёт. Можно долго это анализировать, но сам Кастеллуччи сформулировал это одной фразой: «Только когда дом горит, мы можем увидеть его структуру, саму причину, по которой он вообще стоял». Так под руками Кастеллуччи горит старый театр, но на его основе он воздвигает новый.

Кристоф Марталер

На сцене десять столов, за ними расположились одиннадцать человек, они смотрят в зал, ничего не пытаясь сообщить, кроме безвременного ожидания чего-то, что никогда не появится. На заднике сверху установлены часы, замершие на без пяти четыре. Рядом с ними фраза на немецком. Медленно заводится металлический скрип, из фразы очень медленно начинают выпадать буквы; после редукции остаётся надпись: «Чтобы время не останавливалось». Люди за столами, никак не меняя позицию, начинают тихонечко петь что-то мелодичное. На протяжении следующих пяти минут они поют, постепенно повышая голос, потом прекращают и продолжают так же сидеть, продуцируя блаженную пустоту. Кто-то из них погружён в себя, кто-то взглядом устремлён в зал. Начинаются тихие разговоры между собой, постепенно они превращаются в групповую какофонию, затем актёры замолкают. Открывается дверь по центру сцены, обнаруживая пять умывальников, актёры группируются в очередь и моют руки, затем рассаживаются обратно за столы. Появляется человек с подносом: он разносит стаканы с кипятком и пакетики чая каждому из присутствующих, одному из них просто кидая пакетик на стол. Затем таким же образом разносит десерт.

Затем разносчик садится за пианино, актёры торжественно поднимают стаканы с чаем, как бы готовясь к тосту, и после короткого проигрыша они медленно, но бодро начинают петь протестантскую песню Danke, написанную в 1961 году Мартином Шнайдером, – классический пример новой духовной музыки; это такой традиционный гимн, в котором прихожане благодарят Господа за доброе утро и за новый день, за все заботы и радости. Человек за пианино напевает весь текст целиком, а его пациенты (дело, очевидно, происходит в каком-то фантастическом пространстве между домом престарелых и психиатрическим диспансером) только хором подхватывают «Danke!» каждый раз. В оригинале песня исполняется со смещением высоты в каждом куплете, но Марталер доводит этот приём до истерики: каждый куплет перформеры поют выше и выше, пока просто не начинают пищать. Песня кончается, разносчик собирает пакетики с чаем, которые кто-то кидает в него, кто-то просто на пол. Актёры продолжают молча сидеть, изучая время; затем они странно себя ведут, разбираются со своей одеждой, на ровном месте начинают петь без аккомпанемента, обсуждают разное, вдруг начинают истерически дёргаться, падать со стульев – при этом соприсутствующие остаются абсолютно невозмутимы, – так продолжается два часа. Это спектакль «Убей европейца! Убей его! Убей его! Убей его! Уничтожь! Патриотический вечер с Кристофом Марталером», и этот спектакль, заказанный Франком Касторфом как «рефлексия на национальную идентичность», в 1993 году сделал Марталера международной звездой.

Главное, что про этого режиссёра следует знать, – это его отношения со временем и с музыкой. Спектакли Марталера фантастически медленно развиваются во времени, но это провоцирует не серьёзное внимание, как, например, медленное время у Роберта Уилсона, а безудержную иронию, доходящую до гротеска. Во многих спектаклях Марталера это время имеет ещё и политическое измерение: как всё кажется застывшим в обществе, так и у него в спектаклях. Как бы объявляя протест капиталистической темпоральности, в которой всё существует с перманентным ускорением и безостановочным прогрессом, у Марталера простые движения актёров, вроде вставания со стула, могут занимать до пяти минут. В одном из интервью, объясняя свою склонность к такого рода минималистичному театру, Марталер объяснил, что не заинтересован в энергичном театре действия, сопровождающемся обилием медиа; вместо этого он заимствует ритмы у музыки:

«Прежде чем начать репетиции, я анализирую материал, который нужно поставить, почти в музыкальных терминах, как будто я леплю его, чтобы сформировать ритм. <…> Я учился на музыканта. Для меня музыка – один из самых изобретательных способов доставки эмоций. Это также имеет и практическое значение: когда вы собираете актёров, музыка помогает людям расти вместе – у меня никогда не было определённой концепции репетиций. К тому же пение – отличный стилистический инструмент».

Марталер выдающийся ещё и потому, что его театральный язык – не просто формальный эксперимент по расширению возможностей спектакля, а вместе с этим и вполне конкретное общественное высказывание, которое, впрочем, даётся в такой широкой и разомкнутой форме, что его никак нельзя отнести к репрессивным практикам навязывания зрителям сообщения. Его герои не выдуманы, а списаны им с реальности, а метафоры имеют прямое отношение к политическим, гражданским и национальным вопросам:

«Я ничего не изобретаю в своих вечерах, всё это подсмотрено с близкого расстояния. Везде в Швейцарии, в любых окрестных пабах, в любой точке страны сидят эти мужчины, без которых не было бы вечеров вроде Murx the European или Hotel Angst. Все говорят друг с другом и всё равно каждый одинок за своим столом. Ответы часто прилетают через две или три минуты. Затем они опять ничего не говорят, а потом внезапно все смущены. Никто друг на друга не смотрит, но каждый за своим соседом следит».

Это безвременье жизни, которое в театре кажется таким искусственным, сделанным, на самом деле имеет прямое отношение к реальности большого количества людей.

В спектакле Papperlapapp, поставленном в 2010 году специально для Авиньонского фестиваля, показанном там девять раз и больше не возобновлявшемся, в самом начале рыжий мужчина с тактильной тростью и закатившимися глазами медленно ведёт за собой группу хорошо одетых туристов, приехавших к Папскому дворцу в кузове грузовика. Он призывает их на разных языках, они проходят по пространству, созданному Анной Фиброк, постоянным сценографом Марталера, – в этом пространстве рядом стоят стиральная машина, холодильник с кока-колой, древние гробницы, скамейки перед церковным алтарём, много стульев, у окна сверху подвешен кондиционер: как это обычно у Фиброк бывает, она создала абсолютно фантастичное пространство, отсылающее сразу к нескольким радикально разным реальным территориям. Гид засовывает голову в стиральную машинку и прозревает, затем все становятся коленями на церковные скамейки и поют, садятся и свистят, медленно начинают собираться в пары, в том числе однополые, и страстно целуются, затем как бы удивляясь случившемуся наваждению. Затем мужчины быстро надевают папские наряды, осматривают зал, стоя в них, а следом снимают их и, толкаясь друг с другом, засовывают в стиральную машинку.

Учитывая имманентную музыкальность Марталера и его театра, неизбежен был его приход в оперную режиссуру, который начался с 1994 года «Пеллеасом и Мелизандой» во Франкфуртской опере. В 1998 году на Зальцбургском фестивале Марталер с Фиброк ставят «Катю Кабанову» Леоша Яначека. Посредине сцены – ржавый фонтан, он, к слову, не фейковый, а настоящий, его притащили в театр из чешского города Брно, где Яначек жил. В моменты любовных сцен этот фонтан выпускает тонкие струйки или бурные потоки воды. В самом начале, когда по либретто герой любуется пейзажем, персонаж у Марталера стоит почти впритык к стене и рассматривает напечатанную фотографию, а затем поёт, мол, посмотри, как красиво. В середине Кабаниха с удовольствием ест из банки огромные солёные огурцы. Таких идиотических ситуаций в спектакле полно, как и в марталеровской постановке «Век Макропулос», которая начинается без музыки речитативным диалогом в прозрачной курилке между молодой и пожилой женщинами, которые обсуждают бессмертие: молодая в восторге от идеи и уверена, что она точно будет включена в то меньшинство, которым позволят жить вечно; пожилая же в ужасе от бесконечной перспективы штопанья носков и приготовления обедов.

В спектакле «Знакомые чувства, смешанные лица», поставленном в Фольксбюне в 2016 году, Марталер реализует постдраматическую концепцию «перформер как предмет». Часть его актёров появляются на сцене в деревянных ящиках или закутанные в плёнку и ткани – их вывозит и распаковывает специальный человек. Женщина, которую освободили от крышки ящика, формулирует: «Как я ненавижу передвижные выставки!» – дело, кажется, происходит в пространстве музея. В самом начале на большой платформе выкатывают что-то крупное и оставляют на некоторое время. Когда зрители уже перестают обращать на объект внимание, его настигает карикатурная оперная певица в золотом платье, золотых туфлях и с золотой сумочкой, развязывает от верёвок и освобождает от материи, за которой обнаруживается человек, сидящий за клавесином с повёрнутой к залу головой и в домашних тапочках. Певица готовится, разминая рот, и уже замахивается на первую ноту, положив руку на клавесин, но мужчина деликатно убирает её руку за палец; тогда она обиженно отходит, делает несколько хаотических шагов по сцене, а затем двигается к боковой стене, где встаёт на голову, закидывая ноги в вырезанное окошко, на ногах подтягиваясь и исчезая в этом окошке; мужчина между тем начинает играть Lascia la Spina, пока другой актёр выносит ещё одного исполнителя в плёнке. Два часа они перемещаются на платформах, много поют, играют на сломанных скрипках, разбивают пианино, а в конце тот самый актёр, который в «Убей Европейца!» играл гимн Danke, садится за инструмент, быстро наигрывает первую часть и все присутствующие на сцене хором небрежно кидают «Danke!» – тут же гаснет свет, спектакль кончается.

Кшиштоф Варликовский и Гжегож Яжина

Польского режиссёра Кшиштофа Варликловского вряд ли можно отнести к «новым реалистам», о которых речь будет идти ниже, однако и театральным визионером, заботящимся о форме и визуальном языке, его не назвать. Варликовский, хоть и относится к пространству постдраматического театра, всё-таки спектакли свои придумывает строго вокруг текстов. Тексты эти неконвенциональные и зачастую представлены в крайне фрагментированном и переработанном виде. Кем Варликовского было бы наиболее корректно обозначить, так это режиссёром постмодерна. Начинает он с актуализации классики и адаптации её к современности – «Венецианский купец» (1994), «Процесс Кафки» (1995), «Укрощение строптивой» (1998), «Буря» (2000). В этих спектаклях оргиастическая китчевость соседствует со спокойной формалистичной игрой и переносом сюжета в современные реалии с переназначением родов занятий персонажа и тому подобным.

Отчасти этот способ работы продолжается и на протяжении нулевых годов, наиболее точно найдя выражение в спектакле Варликовского «Крум» по повести Ханоха Левина в 2005 году, показанном на Авиньонском фестивале. Варликовский берёт пьесу еврейского драматурга и адаптирует её к польской провинциальной реальности: это портретная галерея провинциальных неудачников, безрефлексивного low-middle класса, которые хотят быть счастливыми, но вообще не умеют. Девушки и женщины разных возрастов, желающие выглядеть красиво, но в этом своём желании похожие на трансвеститов; семейная пара, которая ходит к знакомым на праздники, только чтобы пожрать; вырвавшаяся в красивую жизнь и к жениху-итальянцу их бывшая соседка; и главный герой Крум, у которого тяжёлые отношения с матерью, нестабильные – с девушкой, который мечтает быть писателем и вырваться из этого места и про которого мы точно знаем, что это у него не получится.

Варликовский открытый гомосексуал, и тема меньшинств, угнетённых и маргинализованных людей из провинциии является для него одной из основных. В «Укрощении строптивой» Варликовский всю пьесу прочитывает с феминистской перспективы, а из главного героя Петруччо делает трансвестита, который приезжает к невесте в фате на мотоцикле. Это всё, вкупе с явно подразумеваемыми лесбийскими отношениями между Бьянкой и вдовой, хорошо всполошило театральный ландшафт Польши в конце 90-х. Новый период у Варликовского наступает ближе к концу нулевых. Вот как он сам описывает это:

«Всё это началось перед «(А)поллонией». Я был в поисках нового стиля, не то чтобы нового стиля письма, а скорее нового стиля моего диалога и контакта со зрителем. Я начал читать «Элизабет Костелло», который представляет из себя не роман, а набор лекций, и каждая лекция – потрясающий монолог. Это то, что меня в этой книге поразило: новая форма, которая далека от художественной литературы и значительно более прямая. Я понял, что такие монологи будут просто идеальными для театра. Эти монологи выведут нас за пределы театра, откуда я на самом деле хотел вырваться. Я также предположил, что это именно то, в чём нуждается польская аудитория: прямое, откровенное высказывание, обмен тем, что каждый из нас слышит и что всё это значит, какие диагнозы этот опыт рефлексии может поставить. Сам формат лекции отлично справляется с этой целью».

В 2009 году Варликовский выпускает спектакль (A)pollonia, который становится, кажется, его главной работой за всю карьеру к текущему моменту. Это эпического размаха высказывание о современности и прошлом Польши, о национальной идентичности, о нацизме и войне, о гуманизме, о результатах неотработанной травмы и целях самопожертвования. Спектакль основан на текстах Эсхила, Еврипида, Франца Кафки, польской журналистки Ханны Краль, Джонатана Лителла и писателя Джона Кутзее. Три главные женщины-протагонистки – Ифигения, Альцеста и Аполония (две первые – мифические, вторая – реальная женщина, которая укрывала евреев во время войны) – проходят через хаотическую историю человечества, будучи насильственно сделаны жертвами судьбы и войны. Этот спектакль – настоящая мешанина жанров, здесь лекция идёт бок о бок с репортажем, а реалистический театр превращается в кабаре; Варликовский активно использует онлайн-видео и предзаписанные медиа.

В главе про музыкальный театр мы подробно разбираем преследующую Варликовского с начала 2000-х тему театра в театре, но также для него – как и для Гжегожа Яжины – характерно использовать кинематографические приёмы: как буквально в форме онлайн- или записанного видео, так и перенося их на театральный язык. Можно догадаться, что и у него, и у Яжины это от Кристиана Люпы, отца современного польского театра в 90-х. В Польше нулевых Яжина и Варликовский были почти близнецы-братья, они начали входить в театр примерно в одно время, на них влияли примерно одни и те же спектакли и тексты, они оба шли примерно в одном и том же направлении в современном театре, разрабатывая гротескный реализм пополам с постмодерном. И того, и другого интересуют классические тексты, которые можно отнести к категории универсальных, которые можно интерпретировать до упаду и примерять к современности с какой угодно стороны. Они оба озабочены этим нервным нарративом положения человека в обществе с маячащей где-то сбоку властью; общим для них нарративом является фигура принца, который по природе неспособен стать королём («Крум» и «Гамлет» Варликовского, «Ивонна, принцесса бургундская» Яжины). И естественно, что их обоих волнует современная польская идентичность.

Так, в 2009 году Яжина ставит спектакль «Между нами всё хорошо» по пьесе Дороты Масловской, а в 2014-м почти без изменений делает из него киноверсию. Спектакль повествует о семье из молодой девушки, матери и бабушки в инвалидной коляске с мотором, которая прошла Вторую мировую и теперь боится третьей. Мать разгадывает кроссворды, найденные в мусорном ящике; выламывая дверь, в гости к ним заваливается огромная соседка, которая заявляет, что она не феминистка, а жирная свинья. Почти так же, как и у Варликовского, – картины провинциальной польской жизни, только не так серьёзно поданные, а с абсурдным юмором. В спектакле, поставленном в Шаубюне и затем перенесённом в польский театр TR Warszawa, эта семья существует в цифровом пространстве: на задник и боковые стены даётся ненавязчивая проекция разных предметов и мебели. В киноверсии, снимавшейся почти целиком в хромакейном кубе без четвёртой стены, это цифровое пространство ещё больше диджитализируется, и чтобы перейти из гостиной в свою комнату, главная героиня впрыгивает в проекцию и оказывается как бы по ту сторону реальности. В конце осуществляется довольно простенькое разоблачение, все выходят из зелёного куба в кинопавильон, и молодая девушка трепетно произносит драматичный монолог космополитки: «Во Франции есть багеты, а в Польше только хлеб» etc.

Rimini Protokoll

Существуют разные способы рядовому человеку попасть в театр. Купить билет онлайн, купить его в кассе; попросить контрамарочку через знакомых; быть проведённым добрыми людьми через чёрный ход. Все эти способы демонстрируют своё бессилие перед одной конкретной работой Rimini Protokoll. Чтобы попасть на спектакль Hauptversammlung, проходивший единственный раз в 2009 году, нужно было купить акцию немецкого автомобильного концерна Daimler, бывшего не так давно крупнейшей по обороту компанией Германии и ответственной среди прочего за производство автомобилей марки Mercedes. Зачем? Затем, что спектакль назывался «Собрание акционеров», проходил в огромном Берлинском международном конгресс-центре и представлял собой, собственно, собрание почти восьми тысяч акционеров концерна Daimler. Спектакль длился пятнадцать часов, а менеджмент компании пытался предотвратить появление на собрании зрителей, собираемых Rimini Protokoll. К слову, у компании Henkel это всё-таки удалось: они в своё время помешали осуществиться идее спектакля, появившейся ещё в 2006 году.

Уже давно принято говорить, что Rimini Protokoll занимается документальным театром. Это и так, и не так. Наиболее справедливым было бы оговариваться, что в рамках Rimini Protokoll – группы, состоящей из трёх выпускников Института прикладного театроведения (Гисен, Германия): Хельгард Хауг, Даниэль Ветцель и Штефан Кэги, – существует сразу несколько типов театральных событий, которыми занимаются, бывает, не все члены группы, а двое или один из них. Спектакль «Собрание акционеров» относится к одному из этих типов театра: RP со своими зрителями оккупирует какое-то мероприятие, происходящее вне зависимости от воли театральной группы, и самим своим приходом погружает его, мероприятие, в театральный контекст. Ещё один похожий пример – спектакль 2015 года «Мировая конференция по климату»: в Гамбургском Schauspielhaus, в зависимости от номера на билете, зрители должны были представлять делегацию какого-либо государства на этой самой мировой конференции, посвященной изменению климата, которая действительно ежегодно проходит в разных городах. Зрители должны были взять во внимание статистику, предложенную экспертами и записанную в программках, и вынести собственные решения и предложения, равно как и пообещать – насколько можно понять, чисто условно, – каким именно образом государства, которые они представляют, смогут в ближайшем будущем помочь снизить угрозу для резких климатических изменений. Часовую видеовыжимку из событий, происходящих в рамках спектакля, можно даже посмотреть онлайн.

Есть у RP и спектакли, которые проходят на сцене, а не на улице, например, 100 % City. Режиссёры в рамках предварительного исследования выбирают сто человек из города, где спектакль проводится, по нескольким демографическим показателям: возраст, пол, место рождения или проживания, размер семьи или семейное положение вообще, – таким образом, чтобы это более или менее отображало статистически социальное разнообразие города. В последних версиях проекта это устроено немного иначе: команда спектакля выбирает ровно одного человека, который приводит своего знакомого/родственника/друга, который, в свою очередь, приводит ещё кого-то – и таким цепным образом набирается сотня человек. Rimini Protokoll настаивает на небольшой оплате для каждого из участников со стороны театра, на базе которого проводится спектакль в этом городе. Это позволяет провести в среднем – 4–6 репетиций по несколько часов, где перформеры не учат текст, а отвечают на вопросы, задают вопросы и просто учатся быть собой на сцене перед аудиторией.

В 100 % Berlin, например, люди появляются у микрофона на огромном вращающемся круге во всю сцену и успевают сказать только короткую реплику: как их зовут, иногда – где они родились, по чему их можно будет узнать: у кого-то красная кепка, у кого-то игрушечный медведь, у кого-то силиконовые импланты в груди, у кого-то ВИЧ-положительный диагноз. Это почти всегда неожиданно и вызывает реакцию. Основатели Rimini Protokoll утверждают, что переносят реальность жизни на сцену, не прибегая к помощи посредников – актёров, но это, видимо, такое полулукавство, потому что в конечном счёте создаётся ещё более искусственная ситуация: обычные люди на сцене находятся явно в непривычной для них обстановке и выполняют не свойственные для них функции. Отсюда возникает такой почти цирковой эффект: ты смотришь на эту акробатку и переживаешь – упадёт, не упадёт; так же и с людьми не актёрами: тривиальная эмпатия заставляет переживать за сорокалетнюю женщину, стоящую перед полным тысячным залом театра и говорящую свой не очень простой монолог.

Так можно обозначить ещё один тип театра, которым занимаются Rimini Protokoll, – в нём так же не участвуют профессиональные актёры, однако люди, находящиеся на сцене, приглашены не для рассказа личных историй (впрочем, бывает, что и их тоже), а благодаря экспертизе, которой они обладают в определённой сфере. Самым примечательным в этом смысле являются два однотипных спектакля: Adolf Hitler: Mein Kampf, Bd. 1 & 2 и Karl Marx: Capital, Volume One, посвящённые по большей части даже не текстам, а самим книгам как продукту, их многочисленным изданиям, истории отношений с ними разных людей. В спектакле про «Мою Борьбу» принимают участие два юриста, 65-летняя профессор, реставратор книг, рэпер турецкого происхождения, слепой мужчина и молодая девушка. Два часа зрители наблюдают абсолютно спокойное, академическое по тону зрелище. В 2015 году Штефан Кэги в одиночку поставил спектакль Volksrepublik Volskwagen – об истории немецкого автопроизводителя в Китае. Это один из тех редких спектаклей, в которых играют актёры, и нужно сказать, что за счёт некоторой уверенности обращения с материалом, которой трудно добиться от неактёров, этот спектакль оставляет особенное художественное впечатление. На сцене выстроен натуральный производственный цех, используется очень техничная работа с видеопроекцией. В какой-то момент как бы на подзвучке начинают радостно кричать дети, и вдруг целая группа натуральных живых детей появляется на сцене и выполняет китайские упражнения (в спектакле, к слову, вообще много хореографии – для этого привлечен специальный человек).

Судя по интервью членов группы Rimini Protokoll, их довольно сильно занимает вопрос прогрессивного и непрогрессивного. Они обращают внимание на время, на современность и, конечно, очень хотят быть современными. В их спектаклях почти всегда проводится значительная работа с технологиями, зрителю зачастую не заметная. При этом у них получается делать действительно красивые, не утилитарные зрелища – как, например, спектакль про Volkswagen. Одновременно они показывают, что хорошему спектаклю вообще ничего не нужно: ни сцена (Home Visit Europe проходит в жилых квартирах), ни помещение (Remote X), ни даже группа зрителей (в спектакле Call Cutta один единственный зритель сидит у телефона и разговаривает со специалистом кол-центра из Индии, который увлекательно рассказывают жителю Берлина про Берлин). Они привлекают виртуальную и дополненную реальность, как в спектакле Situation Rooms, или не привлекают ничего, кроме чистой информации, как в сетевом проекте 100 % City.

Димитрис Папаиоанну

Этот греческий режиссёр, как и многие с территории постдраматического театра, работает с телом и визуальными образами. Он начинал с комиксов и скетчбуков, а в 2004 году стал режиссёром церемонии открытия Олимпийских игр в Афинах – и с тех пор занял прочные позиции на международной театральной сцене, регулярно катаясь со своими спектаклями по самым важным и престижным фестивалям.

Как Папаиоанну сам сформулировал в одном интервью, он не может перелагать образы в словесную форму. Видимо, поэтому большинство его спектаклей вообще лишены речевого измерения: перформеры не говорят, они действуют. Человеческое тело у Папаиоанну существует в очень странном режиме постоянной деконструкции. Ещё в ранних работах он нащупал почти акробатический приём сочленения разных частей тела разных людей, чтобы визуально получался целый человек, но очевидно собранный. Этот приём по-разному используется им в нескольких спектаклях: Nowhere, Still life, 2, The Great Tamer.

В спектакле «2» (его тоже можно увидеть онлайн), поставленном в 2006 году, Папаиоанну разбирается с темой жизни гомосексуалов в современной Греции. Это удивительно проникновенная работа, которая при этом, как и все спектакли этого режиссёра, удивительно изобретательно сделана. Один трёхметровый мужчина складывается из частей тела трёх мужчин, частично скрытых за разными плоскостями; два роботизированных перформера с чемоданами в костюмах кинематографически озвучивают происходящее, говорят карикатурно-мультяшным голосом и уезжают на транспортной ленте за кулисы; происходит сцена футбола в слоумоушене – мяч, прикреплённый к гибкому металлическому стержню, медленно двигается по круговой траектории etc. Спектакли Папаиоанну очень хореографичны: если перформеры не танцуют вариации на современный танец, в основном сделанные из бытовых движений, то они просто очень выверенно двигаются.

Театр Папаиоанну построен на трюках, на иллюзии и на эффектных жестах – всегда очень изобретательных. Спектакль The Great Tamer, например, начинается с зацикленной сцены, когда обнажённый мужчина ложится на поверхность сцены, укрытую целой кучей фанерных листов, и укрывается белой простынёй. К нему подходит второй перформер и роняет рядом лист фанеры таким образом, что потоки воздуха от неё сбрасывают простыню с мужчины. Всё повторяется больше десяти раз. В другой сцене мужчина стоит на полу в чёрных ботинках, а когда пытается сдвинуться с места и поднимает ногу, выясняется, что ботинок прикреплён корнями к «земле»; наконец перформер вырывает корни наружу и встаёт на руки, идя так с корнями вверх некоторое время.

Как и других режиссёров с перформативным и танцевальным бэкграундом, Папаиоанну интересует не репрезентация, а реальное действие в реальном времени. Природу этого времени он исследует по-разному. Например, в 2011 году он поставил спектакль Inside, который корректнее было бы назвать живой инсталляцией, потому что на протяжении шести часов, как длился этот спектакль, в ультрареалистичных декорациях большой современной квартиры (туалет, гостиная, фойе, балкон) тридцать перформеров выполняли самые базовые повседневные действия: приходили домой, чистили зубы, ели, смотрели на закат или рассвет, ложились спать. Всё это выполнялось в сотне разнообразных комбинаций, на кровати был установлен специальный матрас с отверстием и подъёмным механизмом, через который перформеры незаметно исчезали со сцены. В премьерный год спектакля так продолжалось 12 ночей подряд, а потом спектакль был записан на видео и смонтирован в четырёхчасовую видеоинсталляцию, для демонстрации которой музеям выставляют специальные требования по размеру и расстоянию проекции, чтобы перформеры были представлены в максимально натуральную величину, как это видится из зрительного зала.

Робер Лепаж

Мужчина в жёлтом плаще стоит, немного наклонясь, с красной сумкой через плечо, левым боком к нам; по правому боку от него уплывает в глубину улица с чьими-то ногами на тротуаре; на улице идёт дождь, но мужчина не мокнет, падают оранжевые листья, но их нельзя взять и унести с собой – они на экране. Мужчина поворачивается лицом, накидывает примирительно капюшон и уходит – тут же выдвигаются в путь ноги с проекционного экрана это он, оказывается, так всё время и стоял, а теперь уходит. Мужчину зовут Робер Лепаж, вот он сам, один, играет в спектакле, который сам же и поставил. Про что спектакль? Да про него же.

Он франко-канадец, родился в Квебеке. Что его коллективные биографы посчитали важным отметить: в пять лет Лепажа поразила алопеция, унёсшая с собой все его волосы с головы, бровей и ресниц; будучи подростком, режиссёр страдал от клинической депрессии, обнаружив, что ему нравятся мальчики; оправившись от такого дела, Лепаж три года, с 1975-го, изучал театр в Квебекской консерватории музыки и драматического искусства, после чего уехал в Париж, где посещал семинар театральной школы Алена Кнаппа, после которого снова вернулся в Квебек. Пару лет Лепаж делал независимые проекты – в качестве режиссёра, драматурга или актёра, а в 1980 году он присоединяется к тогда же основанной театральной компании Théâtre Repère, где становится сначала актёром, затем режиссёром, затем арт-директором. Именно в рамках этой компании в 1984 году Лепаж поставил спектакль Circulations, впервые привлекший к нему широкое внимание. На следующий год была поставлена «Трилогия Драконов», которую заметили уже за границами Канады. В 1994 году коллектив Théâtre Repère распался; тогда же Лепаж открывает свою собственную театральную компанию Ex Machina, с которой работает до сих пор. Не вполне характерную для современных театральных режиссёров позицию Лепаж занимает между разных типов искусств. Он не только театральный режиссёр и актёр, но ещё и тот, и другой в кинематографе (снял шесть фильмов, снялся в двенадцати), не говоря уже о двух полномасштабных шоу, поставленных им для Cirque du Soleil – KA и Totem, не говоря о его постановках нескольких музыкальных концертов и, уж конечно, не говоря о его работах в оперном театре, которых чуть ли не больше, чем, собственно, (пост)драматических.

Лепажа больше всего интересуют – и он неоднократно об этом говорил – путешествия и культурные столкновения, соприкосновения. Лепажа интересует Восток, в одном из интервью он напрямую указывал, что его контакт с Японией полностью поменял его театральную оптику, до этого обусловленную традицией западного театра. Это можно видеть на примере ряда его драматических спектаклей (The Blue Dragon, например), а также совершенно особенной постановки 2009 года на фестивале в Экс-ан-Провансе по Игорю Стравинскому – «Соловей и другие небылицы». Особенна помимо китайской эстетики она вот чем: мало того что на сцене сделан натуральный водоём, в котором по пояс стоят исполнители (оммаж вьетнамскому марионеточному театру на воде), так ещё и введены приёмы театра теней и кукольного театра (включая огромных кукол, в 2–3 человеческих роста), что, вообще-то говоря, редко можно увидеть в опере. В интервью он говорит: «К тридцати годам я понял, что заниматься театром означает также много путешествовать», и совсем необязательно понимать здесь путешествие в буквальном смысле, как перемещение по городам и весям. Ментальные путешествия бывают на порядки интересней.

Его спектакли не ограничены тем временем, на протяжении которого они идут, работы Лепажа не заканчиваются им самим, он отдаёт финал на откуп зрителям; именно поэтому нужно быть внимательным не только к происходящему на сцене, но и к самому себе, к тому контексту, в котором ты сам находишься и который обязательно обусловит персональное понимание работы, проделанной Лепажем. Не нужно ждать от режиссёра, что он скажет, о чём это или для чего это сделано, – надо отвечать на такие вопросы самому. Лепаж является крепким представителем современного театра в его магистральной тенденции – синтетичности. Например, в опере «Осуждение Фауста» Гектора Берлиоза, поставленной Лепажем в Met в 2008 году, видим богатейший набор визуальных средств. Во-первых, вся сцена построена как набор вертикально и горизонтально расположенных ячеек, в каждой из которых что-то происходит, причём ячейки по горизонтали могут объединяться в длинные ряды для действий, например – хореографии, которая занимает значительное место в спектакле. Вся задняя стена – целиком или по ячейкам – используется как пространство для видеопроекции. Временами на базе этого получаются действительно фантастические приёмы; так, например, к концу первого акта перформеры из верхнего ряда ячеек начинают по одному шагать назад и падать в проём; тут же под каждым из них проецируется видео, на котором человек падает в водоём и медленно уходит под воду. И вот уже вся стена залита синевой, в которой плавают люди в пышных платьях, окружённые пузырьками. В другой же момент реальные перформы, подвешенные на канатах, скачут на лошадях, спроецированных на стену за исполнителями. Лепаж сам отмечает, что в работе над этой оперой его интересовал кинематографический подход к рассказыванию историй, который и нашел воплощение в такой масштабнейшей работе с видеопроекцией.

Возьми любой спектакль Лепажа – и главной его темой окажется он сам, канадский мальчик. Делает он спектакль The Andersen Project – и на материале жизни и творчества Ханса Кристиана Андерсена разбирается с собственной сексуальностью, одновременно в одно лицо в этом же спектакле и играя; ставит «Гамлета/Коллаж» в Театре Наций и показывает себя же – человека, сошедшего с ума с концом космической эры; делает автобиографический спектакль «887» – ну, тут уже и так понятно. Он говорит: «Я всегда стараюсь найти равновесие между «историей» с маленькой буквы и «Историей» с большой буквы, поскольку одна отсылает к другой. Я хочу, чтобы зрители вошли в большую тему через маленькую дверь». Свои симпатии к путешествиям и синтезу культурного опыта Лепаж прямо переносит в театр: его спектакли неоднородны по стилю, даже в рамках одной работы могут быть совмещены ультраформализм и конвенциональный мимесис, архаика и актуальный китч. Робер Лепаж своими работами иллюстрирует главную мысль о современном театре, которую нужно постоянно держать у себя в голове: современный театр разный.

Герберт Фритч

Этот немецкий режиссёр сначала работал актёром в Фольксбюне у Франка Касторфа. Опыты в режиссуре он начал ещё в середине нулевых, но эти его ранние спектакли всем не нравились, не нравились они и Касторфу. Что называется, настоящий успех пришёл к нему после спектакля Murmel Murmel, поставленного в 2012 году по книге Дитера Рота, который можно посмотреть онлайн. На обсуждении видеопоказа спектакля Pfusch в Москве Фритч рассказывал историю появления этого спектакля. Он предложил Касторфу книгу художника Рота, на что худрук Фольксбюне отвечает, что он, конечно, знает эту книжку, но ему необходимо её перечитать. Здесь следует отметить, что книга Рота состоит из одного слова murmel, которое повторяется на протяжении почти 150 страниц и переводится как «мычание» или «невнятное бормотание». Фритч никак на это не реагирует, Касторф с драматургом ищут книгу – она вообще довольно редкая, – кое-как находят и после этого зовут Фритча на встречу в кабинет Касторфа. Режиссёр рассказывает, что у Касторфа были тонкие-тонкие губы, как обычно бывает перед тем, как он впадает в ярость, и что он сказал, что пьеса из шести букв – это невозможно. Когда Фритч ответил, что это, разумеется, возможно, Касторф сказал, что никогда не будет в Фольксбюне спектакля ради шутки. Драматург предложил Фритчу поставить «Похождения бравого солдата Швейка», а тот начал объяснять Касторфу, что это вообще не шутки, что эта книга – это музыка и поэзия одновременно. Так появился один из самых смешных спектаклей последнего десятилетия.

Поборники классики были бы удовлетворены: Фритч не изменил в авторском тексте ни слова, актёры полтора часа только и делают, что повторяют «Murmel Murmel». Как это растягивается на такое время? Безумным образом. В своей фирменной кислотно-цветной стилистике Фритч выстроил мобильные декорации, которые представляют собой несколько цветных плоскостей, расположенных друг за другом, которые то сжимаются, образуя узкие ворота, то расширяются до зеркала сцены. Перформеры – мужчины и женщины в серых костюмах, с причёсками, как у депутатш российского парламента, и с болезненным гримом на лице – показывают разнообразные пластические сцены: то выходят на сцену, как на подиум, по очереди, у переднего края выкрикивая «Murmel!» и занимая карикатурные позиции, то всё время падают друг за другом в оркестровую яму, то рушатся с шумом в боковые окна, то танцуют в балетных пачках. У Фритча туповатый карикатурный юмор и кривлянья доведены до гротеска; будучи помещены в контекст авангардного театра, они производят поразительное впечатление.

Ставит Фритч и по драматическим текстам, например «Физиков» Фридриха Дюрренматта, которых тоже можно посмотреть в Сети. Этот спектакль проходит в скособоченном кубе из мягкого кислотно-зелёного материала, всё это напоминает комнату в дурдоме для буйных. Собственно, действие пьесы и разворачивается в психиатрической больнице. Актёры ведут себя просто дико: появляются с колосников, выпрыгивают из-за стен, орут друг на друга, ползают по звериному. Вообще манера работы с перформерами в этом спектакле у Фритча очень анималистичная, когда появляется семья с детьми (на них всех грим, делающий их похожими на зомби), дети выглядят как маленькие дикие звери, которые потерялись. Полицейский появляется с огромной сигарой длиной в полруки, а когда чиркает зажигалкой, из неё вспыхивает пламя на полметра; за ним с железным ведром бегает помощник, похожий на Гитлера. Абсурда добавляют возрожденческие костюмы с гиперболизированно длинными рукавами (главную надсмотрщицу больницы в конце спускают за эти рукава из-под потолка), отсылающими к смирительной рубашке.

В спектаклях Фритча всегда как бы существует какая-то сила, которая актёрами манипулирует, заставляет их падать в оркестровую яму, просто падать или убираться за сцену. В спектакле Null 2018 года перформеры надевают подвесные крепительные механизмы, которые используются при промышленном альпинизме, сверху спускаются девять металлических тросов, к которым при помощи карабина перформеры подцепляют себя и отправляются в свободный полёт по разным траекториям: у восьми из них всё хорошо, а девятого по центру трос всё время самостоятельно уводит назад в самые неожиданные моменты. В этом же спектакле ближе к середине перформера везут на складской погрузочной машине. Его подвозят к стриптиз-шесту, всё замирает, затем машина начинает его поднимать. Достигнув высоты метров в шесть, перформер запрыгивает на шест и остаётся там висеть. Машина сворачивает подъёмник, из неё выпрыгивает водитель и быстро присоединяется к остальным девяти перформерам, которые идиотически смотрят наверх. В спектакле Zeppelin 2017 года вся сценография представляет собой металлический каркас дирижабля в реальную величину, размещённый по центру сцены; он настолько давит своим масштабом, что ничего другого перформерам не надо: они – в дико китчевых костюмах, с клоунским гримом, некоторые в кросс-дрессе – за ним прячутся, они на нём виснут, они расползаются по нему, как насекомые. Ближе к концу дирижабль приподнимается метра на два над сценой.

Для Фритча очень важна музыкальность спектаклей. Можно предположить, что это – вкупе с идиотичностью персонажей – досталось Фритчу прямиком от Марталера. Музыка в его работах такая же комичная, как и они сами: в спектакле Murmel Murmel, например, в оркестровой яме находится один человек, который играет на мультяшных ударных, сопровождая ими весь спектакль. В спектакле Pfusch в один из моментов из оркестровой ямы появляется подиум, на котором стоят восемь старых пианино. Вокруг истерической игры перформеров на этих инструментах и их заезжании-выезжании вниз-вверх построена огромная сцена минут на двадцать. Наконец, за фасадом истерически смешного, но легкомысленного театра скрывается очень внятный политический месседж. Вот как сам Фритч это объясняет:

«В обычной жизни я не очень много шучу. Совсем иначе – на сцене. Но что действительно нервирует меня в Германии, так это – окей, на Германии лежит огромная вина. И после войны немцы принялись использовать культуру, театр и всё остальное, чтобы разрабатывать эту вину, разобраться с ней. Но это был по-прежнему продукт нацизма. Здесь заключалось огромное недопонимание: потому что нацисты апроприировали Вагнера и Ницше и включили их в свой культ суровой серьёзности, который и продолжил своё существование после войны. Люди думают, что они избавились от нацизма, но они только стали ещё серьёзнее. Они думают: «О господи, что мы наделали?» – и забывают меняться. Некоторые мне даже говорили, что я делаю нацистский театр, потому что он весёлый. Йозеф Гёббельс любил Уолта Диснея и был фанатом американских мюзиклов, поэтому они говорят, что я нацист. Также они говорят, что я не занимаюсь политическим театром. Политический театр в Германии всё время показывает, как всё плохо. Но что нацисты действительно уничтожили? Нацисты уничтожили юмор. Нацисты уничтожили клоунов. Они убили комиков-евреев и комиков-не-евреев. И это была немецкая культура! Чем мы сейчас должны заниматься, так это продолжением предвоенной немецкой культуры с того места, где она была обрублена. И это то, что я хотел бы делать в своей работе. И для меня это имеет очевидное политическое измерение: предложить новый способ жизни, другой способ жизни».

Роберт Уилсон

Уилсон – наиболее показательный пример режиссёра авторского театра даже по тому способу работы, который он использует для производства спектаклей. Он маниакально контролирует всё. Не говоря уже о том, что он сам отвечает за режиссуру, сценографию, световую концепцию и партитуру, активно участвует в разработке костюмов и грима. Это легко объяснимо: в его работах всё завязано на авторское видение – то есть буквально видение. У более-менее каждого выдающегося театрального режиссёра сформирован свой уникальный стиль, который можно узнать за какое-то короткое время – по фотографии или трейлеру. Уилсон – чемпион среди всех режиссёров по времени, которое требуется на его узнавание: буквально одна секунда.

Уилсон начинал с совсем радикальных для своего времени работ: делал семичасовые (The Deafman Glance) и семидневные (KA MOUNTAIN AND GUARDenia TERRACE: a story about a family and some people changing) перформативные спектакли, в которых очень медленно происходило что-то странное. В коллаборации с Филипом Глассом он поставил оперу «Эйнштейн на пляже», о которой мы подробно говорим в главе про музыкальный театр. Нельзя сказать, что работа эта перевернула театральный ландшафт Европы и тем более США – кто ставил чудовищный классический театр, тот так и продолжил этим заниматься после Уилсона; но после этой оперы на опыты в драматическом театре уже просто нельзя было смотреть без неловкого недоумения, к тому же этот спектакль положил начало работе многих и многих художников. К чему это всё: примерно до середины 90-х годов Уилсон делал революционные разомкнутые театральные проекты – часто вне театральных пространств. Но затем он как-то постепенно решил остаться в рамках классической сцены-коробки. Он сам объяснял этот свой переход тем, что такое сценическое устройство помогает формировать наиболее концентрированное впечатление у зрителей. Театр Уилсона – это двумерные картины, их эффективней всего воспринимать с самого центра зала, то есть с режиссёрского места. Были, конечно, у Уилсона с тех пор опыты выхода из сцены-коробки: он делал несколько проектов для галерей современного искусства, на Рурской триеннале Уилсон поставил оперу Хельмута Лахенмана «Девочка со спичками» на квадратной сцене в центре амфитеатра, выстроенного им в огромном цеховом помещении; в Эстонии в 2015 году он поставил музыкальный спектакль Adam’s Passion на три произведения Арво Пярта – это тоже было в пространстве бывшего литейного цеха, – сцены-коробки там, разумеется, нет, но Уилсон выстроил обычную сцену на возвышении с подиумом, выходящим в зал примерно на десять метров.

Этот уход от разомкнутых пространств к замкнутым можно расценивать как определённого рода регрессию от современного к классическому – отсюда у некоторых возникают вопросы, действительно ли нынешний Уилсон имеет отношение к современному театру. Однако, как показывает чуть более тонкий анализ, работой с пространством не ограничивается современность и радикальность режиссёра. Чем наиболее примечателен Уилсон среди всех своих коллег – так это тем, что он чуть ли не единственный, кто использует только визуальную драматургию при постановке спектаклей. Примеров так называемого театра художника – полно, но всё это так или иначе либо отталкивается от текста, либо придумывается как сновидение и череда визуальных метаморфоз. Достаточно посмотреть скетчбуки Уилсона к каждому его выдающемуся спектаклю, и можно будет понять, что это сам по себе радикально новый способ рождения произведения. «Визуальные книги», как Уилсон сам их называет, – это буквально партитуры спектакля, в которых всё фиксируется не знаками, а формами, световыми пятнами и отношениями между ними. Самое главное, что в этих книгах буквально есть внутренняя драматургия, могущее быть объяснённым развитие: вот здесь будет тёмная сцена, здесь светлая, и между ними должна быть перекрёстная связь.

В одном из интервью Уилсон сформулировал: «Моя ответственность как художника – создавать, а не интерпретировать. Мы создаём мир для аудитории, и мы должны позволить им свободно перемещаться по этому миру, самостоятельно интерпретировать всё так, как им хочется, и делать собственные выводы». Действительно, большая часть его спектаклей придуманы им самим по принципу визуальной драматургии. Но случались у Уилсона и нарративные спектакли по текстам, которые почти всегда получались довольно средними. Например, берлинский спектакль 2013 года Peter Pan по текстам шотландского писателя Джеймса Барри. В спектакле очень много текста, он почти целиком вокруг текста и строится; есть здесь внетекстовые сцены, но они в основном сводятся к довольно унылой хореографии на авансцене. Но самое главное – здесь очевиден отход визуальной драматургии на второй план, всё визуальное оформление – свет, декорации, реквизит – очевидно исполняют только поддерживающую роль, а не основную. Другой пример – американский спектакль Уилсона Zinnias: The Life of Clementine Hunter, повествующий о жизни американской народной художницы Клементин Хантер. В спектаклей задействована труппа афроамериканских актёров, и вся их задача сводится буквально к рассказыванию условной биографии этой самой художницы, которая собирала хлопок и как-то самостоятельно выучилась живописать пейзажи и сцены из жизни её сообщества.

Напротив, беря тексты авторов, которые сами могут быть отнесены к постдраматической драматургии, у Уилсона получается раскрывать их очень хорошо. Так, например, было с текстом Хайнера Мюллера Hamletmachine, который Уилсон поставил в 1986 году в Нью-Йорке, а затем в Германии. Что характерно, режиссёр сам говорил, что взял текст Мюллера в почти неизменном виде и просто перенёс его на сцену. Получилась крайне напряжённая концептуальная работа, построенная на разломанной речи и рефренах. То же относится и к спектаклю Quartett – тоже по пьесе Хайнера Мюллера, – который Уилсон поставил в 2009 году в Бруклинской академии музыки, или к спектаклю Lecture on Nothing, поставленному по тексту Джона Кейджа: сам Уилсон сидит за столом по центру сцены в декорациях, усыпанных бумагой с надписями, и под авангардную нойзовую музыку зачитывает текст Кейджа, а затем ложится спать.

На творческой встрече после показа его «Травиаты» на Дягилевском фестивале в 2016 году Уилсон рассказывал: «12 лет назад я услышал, мол, Роберта Уилсона не интересует текст, а интересуют только красивые картинки на сцене. Ну, тогда я решил взять и выучить «Гамлета», одну из самых великих пьес, выучить полностью и прочитать все роли в одиночку». На самом деле это было не 12 лет назад, а 21 – премьера спектакля Hamlet: A Monologue состоялась 25 мая 1995 года в техасском Alley Theater. В этом спектакле Уилсон действительно один, и он играет за всех заметных персонажей: текст довольно концентрированно сокращён. Сценография к спектаклю представляет собой сваленные в гору каменные плиты; в первой сцене их много, примерно метра три в высоту, и начинается спектакль с того, что Уилсон на этом возвышении лежит. По ходу действия плиты исчезают партиями, и к концу их почти не остаётся – метафорический сброс груза. В спектакле очень комичная музыкальная партия, почти фермерское кантри, и вот на этом фоне Роберт Уилсон перемещается по сцене и начитывает культовый текст с ярко выраженными интонационными искажениями: подделываясь то под женский голос, то под мужской, передавая эмоции и сообщения в карикатурной форме, размахивая мечом или примеряя женское платье. Литературный текст в спектаклях Уилсона очень мощно акцентирован, чувствуется большое расстояние между речью и произносящим её перформером; слово фактически не принадлежит говорящему, речь сама по себе превращается в действие, голос становится выставочным объектом – он отделяется от говорящего и наделяется самостоятельной ценностью.

В постдраматическом театре значение актёра нивелируется, сводится до актора, до функции, которой режиссер указывает, как действовать. При всём этом актеры у Уилсона парадоксально свободнее, чем в так называемом психологическом театре. Уилсон сам везде повторяет: «Я никогда не говорил актёрам, что им думать». Ограничения, налагаемые Уилсоном на исполнителей, очень строгие, требования – очень высокие, нельзя лишний раз вздохнуть, моргнуть и дернуть рукой, большая часть активности происходит с опорой на одну ногу. Однако эти требования формальные; он дает актёрам некоторую форму, в рамках которой они вольны существовать и думать, как им хочется; им не приходится нагружаться обстоятельствами и превращаться в другого человека. Ещё до того, как Уилсон занялся театром, он встретил главу кафедры психологии Колумбийского университета, в конце 1960-х тот снял больше полутысячи роликов, запечатлевших поведение матерей, слышащих плач своего ребёнка. Затем психолог замедлил фильм, в каждой секунде которого, как известно, 24 кадра, и на каждом кадре на лицах матери и ребёнка отображались разные эмоции, комплекс очень сложных эмоций за минимально короткое время – Уилсона это поразило. В своей работе он и пытается замедлить театральное время, чтобы усложнить его. Он и сам говорит, что тот театр, который он делает, призван оставлять пространство для рефлексии максимально сложных положений.

До прихода в театр Уилсон обучался архитектуре, и это сильно заметно в его способе делать спектакли. В его работах всегда очевидна чёткая связь между вертикалью, горизонталью и диагональю. Театр Уилсона – это театр чистых форм и прямых линий. Довольно часто он сам занимается дизайном сценического реквизита – в основном сложных форм мебели, чаще всего стульев. Его мебель подчёркнуто не утилитарна, так что внутри спектакля это даже не предметы дизайна, а объекты искусства. Например, поломанная посередине кровать из спектакля по Хармсу The Old Woman или многочисленные кривые и косые стулья: где-то из стекла, где-то с имитацией козьей ноги вместо ножки.

Самым основным элементом, несмотря на равноправное положение всех остальных, для Боба Уилсона является театральный свет. Он предельно искусственный и всегда формирует ощущение какого-то нечеловеческого пространства, территории поствремени и постчеловека. В ранних работах он ещё экспериментировал с рисованными задниками или заменял их видео, но со временем в его спектаклях крепко поселился световой задник: проекционный экран, на обратную сторону которого направлена целая сетка сложноустроенных световых приборов, которые и формируют цветную партитуру на протяжении спектакля. Как правило, спектакли Уилсона существуют в голубовато-синей палитре с периодическим добавлением красного, зелёного, серого, белого, розового – в основном в форме плавных градиентов. Уилсон неоднократно говорил, что свет в его спектаклях – главный актёр. Чего стоит только поднимающаяся в полной темноте на протяжении девяти минут белая световая балка в «Эйнштейне на пляже» или момент из Adam’s Passion, когда музыка ухает в бездну и замирает, а перформерша на подиуме в этот момент резко оборачивается на задник, который ослепляюще вспыхивает жёлтыми фонарями; в этот момент актриса уравнивается со зрителями, и главным исполнителем становится свет.

Филипп Жанти

Всю творческую биографию Жанти можно разделить на два периода: до встречи с Мари Андервуд, ставшей его женой и постоянным партнером по театру, и после. В первый из этих периодов Филипп Жанти не то чтобы занимался конвенциональными вещами, но все-таки делал что-то, что легко опознавалось как классический кукольный театр. Он устраивал кукольные варьете: спектакли, состоящие из нескольких отдельных номеров с разными героями, мало или вообще между собою не связанными. Эти работы были сосредоточены на одной марионетке, которая управлялась более-менее привычным способом. Для ранних работ Жанти очень характерна гиперболизированная комичность, вообще охватывающая большую часть кукольного театра. Несмотря на это, уже тогда можно было видеть чисто концептуальный потенциал Жанти за рамками кукольного театра: в одной из самых популярных его работ раннего периода кукла Пьеро обнаруживает свою связь с манипулятором и одну за другой обрывает все нити, оставаясь неподвижно лежать на полу, как бы символизируя парадоксы настоящей свободы.

Примерно с 1980 года Жанти стало заметно тесно в кукольном театре. В 1967 году он встречается с хореографом Мари Андервуд, в 1968-м они совместно основывают театральную компанию Compagnie Philippe Genty, после чего начинается долгий период творческих поисков. Сам Жанти везде отмечает, что партнерство с Андервуд полностью его изменило: до неё он был предельно закрытым человеком, соответственно камерными и аутистичными были его спектакли, она же со своим опытом хореографии ощутимо сдвинула его в направлении живых перформеров и более обширных пространств. В 70-е годы он начинает интересоваться психоанализом через работы Фрейда и Юнга. Это подводит его вплотную к работе по толкованию собственных снов. Три спектакля, появившиеся последовательно в 1980-м, 83-м и 86-м – «Круглый как куб», «Проделки Зигмунда» и «Парад желаний», – окончательно очерчивают границу перехода Жанти от традиционного камерного кукольного театра к синтетическому и внежанровому театру большой формы и грандиозного художественного размаха. В «Проделках Зигмунда», непосредственно отсылающих к увлечению режиссёра Фрейдом, еще сохраняются классические кукольные техники: актеры работают кистями рук; однако уже здесь заметно движение Жанти в направлении от бытового к сюрреалистичному. В «Параде желаний» всё более отчётливо проявляется переход Жанти от предметов к состояниям. В 1998 году на Всемирной выставке в Лиссабоне Жанти поставил спектакль «Океаны и утопии» – представление для десяти тысяч зрителей и двухсот актёров, танцовщиков и циркачей. Это стало кульминационным переходом этого режиссёра от камерного типа театра к широкоформатному.

Из сравнительно недавних спектаклей Жанти доступны к просмотру в отличном качестве два – «Неподвижные пассажиры» (возобновлённая и наполовину измененная в 2010-м версия спектакля 1995 года) и «Край земли», поставленный в 2005-м, но записанный на видео несколькими годами позже. По этим двум работам можно почти полностью понять тот тип театра, которым Филипп Жанти последние двадцать лет занимается. Во-первых, что интересно, к этим спектаклям стал очень уместно применим термин «ландшафт». Действие происходит на широких приземлённых сценах, и вот это горизонтальное пространство Жанти обширно осваивает. Во-вторых, как минимум в «Крае земли» расстояние между кукольным театром и драматическим минимальное – речь идёт, конечно, о форме присутствия на сцене живых людей, которые, впрочем, действуют не вполне как живые, о чём ниже. Здесь также получил развитие особый вид гиперболизированной сексуализации. Так, например, в «Неподвижных пассажирах» в маленьких коробках демонстрируют тряпочные туловища детей с совсем не детскими половыми признаками; на месте голов у кукол головы манипуляторов; в один из моментов кукла женского пола с экстравертным азартом трогает член куклы мужского пола, а затем отрывает его и начинает жевать, пока тот неистово орёт. В «Крае земли» в одной из сцен взаимодействуют между собой две огромные куклы в полтора человеческих роста. У куклы-девушки вместо ног оказываются ножницы, а у мужчины из ширинки выползает длиннющая змея, которая пытается поцеловать свою визави в лицо и поцелуем это лицо сдирает, оставляя на его месте пластиковую задницу.

Спектакли Жанти посткукольного периода – это всегда путешествие человека внутрь себя. Он прямо об этом говорит: его театр это не театр сюрреализма, это театр человеческих снов, в которых личность видит собственный конфликт с реальностью. Так же прямо Жанти говорит о том, что большая часть сюжетов, включённых в его спектакли последних тридцати лет, основана на его снах и снах его жены. У них существует специальная традиция регулярной записи снов, на основе которых они затем разрабатывают визуальные истории. В одном из интервью он рассказывает, как осуществляется процесс работы над спектаклем: по записанным снам с помощью фотоколлажей они формируют некий ряд картинок, вокруг которых затем формируется письменная история или ряд событий/конфликтов; как правило, по окончании Жанти обнаруживает себя с примерно полусотней исписанных листов, с которыми он приходит на репетицию. Актёрам не всегда показывают получившуюся историю, иногда важно, чтобы что-то родилось именно через них в процессе репетиций и предрепетиционных разговоров. Затем уже происходит сборка спектакля из готовых элементов и сцен.

Довольно часто Жанти относят к представителям так называемого «нового цирка», особенно живо развивающегося во Франции; это и верно, и неверно: его спектакли синтетичны и в них есть некоторая акробатика, но чего в них точно нет, так это экстравертной позитивности, очень для цирка характерной. Сам Жанти говорил, что на первых порах существования его компании их совсем не жаловали критики – было непонятно, в какую категорию это отнести, они якобы были первыми, кто так плотно стал работать с синтетическим театром со стороны кукольного, пластического и визуального. Теперь же этот французский режиссёр, начинавший с кукол, может справедливо считаться создателем собственной театральной вселенной, ни на что не похожей. В парадигмах кукольного театра Жанти сделал поразительную вещь: превратил людей в марионеток. Это, в общем, очень хорошо вписывается в актёрский модус постдраматического театра: всё больше режиссёров предпочитают работать с актёрами как с функцией, без натужного психологизма и драмы, чтобы они выполняли формальную активность и специальным образом вписывались в художественную, пластическую, музыкальную, какую угодно реальность спектакля. Но у Жанти эта методика реализована буквально – актёры превращены в кукол и как куклы на сцене работают. Трудно спорить с тем, что кукольный театр до сих пор находится на маргиналиях театрального процесса: не потому что там не происходит ничего интересного (ровно наоборот), а потому что так «исторически сложилось». Так вот, величайшая заслуга Жанти состоит ещё и в том, что он вывел кукольный театр (каким бы синтетическим в его варианте он ни был) в, что называется, высшую лигу.

Новые реалисты

Из-за занавеса в глубине сцены, сделанного из подвешенных вплотную друг к другу золотистых цепей, выходят люди: бородатый мужчина с женщиной в тёмных очках под руку, мужчина в синем, другой бородатый мужчина, за ними выходит человек с камерой, которую направляет на их лица; онлайн-видео даётся прямо на задник из цепей. Все они одеты в деловые костюмы, на просцениуме стоит гроб на досках, по бокам от него две кучи земли. Мужчина с женщиной встают по центру, другие их окружают. Проходит некоторое время, мужчина даёт знак, и помощник справа поднимает шланг с распылителем, откуда начинает литься вода на людей и на гроб. Мужчина по центру достаёт зонт, оператор, отложивший камеру, накидывает пиджак на голову. Помощник в синем берётся опускать гроб в одиночку; начинается тревожная музыка, накал которой всё время усиливается; человек проваливается вместе с гробом в яму, еле выбирается оттуда, потом пытается вытащить из него верёвки, откидывает гроб вертикально, достаёт верёвки, начинает истерически закапывать, но тут же вспоминает, что нужно дать родственникам, которые всё это время стояли неподвижно, бросить в могилу по горсти земли. Они делают это, сцена кончается. Так начинается спектакль «Гамлет» немецкого режиссёра Томаса Остермайера. Здесь не происходит ничего фантастического, и тем не менее эта сцена поражает.

В начале 90-х годов – и к нулевым это явление только укрепилось – в Европе как-то одновременно появилось несколько режиссёров, которых безответственно можно было бы обозначить в качестве новых реалистов. Они не занимаются созданием фантастических миров на сцене, они не одевают героев в макабрические или китчевые костюмы, у них нет издевательской музыки и вообще они довольно серьёзны, а ирония у них если и есть, то редкая и жёсткая. В их спектаклях люди действуют как люди, а не как предметы, их интересует реальность в её мрачных или трагических формах: криминал, наркотики, власть, секс, предательство, убийство. Они не придумывают спектакли сами, а интерпретируют уже готовые тексты, они плотно привязаны если не к классике, то к современной драме, романам или киносценариям. Они почти избавлены от влияния перформативности, в их спектаклях всегда очевиден линейный нарратив, и тем не менее эти режиссёры относятся к пространству постдраматического театра просто потому, что это не классическая драма.

Эти режиссёры – заложники убеждения (или заблуждения), что реалистический театр способен поменять реальность. Так, например, вышеупомянутый Остермайер, один из главных фигур современного немецкого театра, в 2013 году поставил спектакль «Враг народа» по одноимённой пьесе Генрика Ибсена. В спектакле не происходит почти ничего экстраординарного: в современность перенесён сюжет об учёном-подвижнике, который обнаруживает, что в город поступает заражённая вода, и вступает в конфликт с родственниками и властями. Строго линейное развитие сюжета, сплошные разговоры, миметические эмоции. Правда, ближе к концу в одной из сцен желающим зрителям спектакля предлагается выйти на сцену и сказать, что они думают. На одном из российских показов это так возбудило аудиторию, что спектакль чуть не был сорван – так людям понравилось говорить публично про отношения в обществе в рамках театра. У Остермайера, больше чем у других его коллег, очевидно то, что можно окрестить брутальным реализмом. Он всегда жёстко упаковывает реальность в сценические картины, у него много реальных эмоций и сильнодействующих сцен. Хотя этот театр действует по психологическим законам, вряд ли можно назвать его психологическим, скорее социальным в особенном смысле: Остермайера (как и других похожих представителей этого направления) интересует не психология людей как таковая, а то, как она функционирует в режиме общественной коммуникации, как люди разрешают проблемы между собой и между собой и властью.

Другой пример – Иво ван Хове. Этот режиссёр входит в то самое «золотое поколение» бельгийских режиссёров, которые в 80-х годах перевернули театр Бельгии, а затем стремительно вышли на международную сцену. Он, что трудно представить сейчас, тоже начинал с перформативных спектаклей без линейного нарратива, в которых происходили разные странные события, увязанные между собой тонкой нитью режиссёрских ассоциаций. Но, променяв Бельгию на Нидерланды, ван Хове увлёкся текстами – как классическими, так и современными, а затем увлёкся и кинематографом – не в том смысле, что стал снимать, стал адаптировать киносценарии и фильмы к театральной сцене: Бергмана, Висконти, Антониони, Кассаветиса. В двух его недавних британских спектаклях – «Гедде Габлер» и «Одержимости» – вовсю цветёт прилизанный реализм. Смотреть там не на что, кроме «хорошо играющих актёров». Идеально сделанная сценография, идеально просчитанная драматургия, несколько изящных ходов, тонкая актуализация к современности – практически спектакль без свойств, который после всех вышеперечисленных режиссёров смотреть как-то даже неловко. Это, впрочем, не значит, что ван Хове плохой режиссёр – его «Проклятые» по Висконти в 2016 году стали одной из сенсаций Авиньонского фестиваля; это, скорее, значит, что, когда ты приезжаешь в британский театр, даже если ты хороший режиссёр, у тебя как-то автоматически получаются никакие спектакли – такова традиция британской сцены.

Наконец, третий пример из этого ряда – бельгийский режиссёр Люк Персеваль, который начинал в одно время и на одной территории с ван Хове, Фабром, Лауэрсом и всеми остальными, но в последние 15 лет как-то совсем переместился в Германию и стал скорее немецким режиссёром, влившись в русло брутального реализма, который разрабатывает тот же Остермайер. В работах Персеваля проявляются черты, свойственные более-менее всем новым реалистам: он не использует бытоподобную сценографию и его сценическое пространство почти не меняется на протяжении спектаклей; в его постановках много тишины, пауз, молчания, какого-то обострённого внимания перформеров к реальности, прислуживания к пульсации жизни; он пользуется минимальными театральными средствами и всю работу возлагает на актёров. Например, в его спектакле «Дядя Ваня» сценография заканчивается на театральном занавесе в качестве задника, волнистом деревянном полу и стульях, выставленных в ряд на авансцене, на которых сидят актёры и с которых временами встают для действия. Такой же способ презентации актёров – на ряде стульев – использован Персевалем в спектакле «Вишнёвый сад»: всё представление актёры проводят на этих стульях, временами вставая и танцуя, а вся сценография ограничивается множеством больших круглых светильников, подвешенных к потолку и время от времени асинхронно меняющих высоту.

Персеваль известен тем, что сам записывает на видео большую часть своих спектаклей; некоторые утверждают, что его склонность к крупным планам на лица актёров спектакли убивает, но смотреть это так или иначе можно не отрываясь, как в случае с «Дядей Ваней», доступным к свободному просмотру. Его герои почти всё время существуют в режиме затишья перед бурей, с готовыми нервами. Часто это странные персонажи, аутистичные, несчастные, комично одетые и с зажатой пластикой. Странным образом этот полуформальный реализм перетекает у Персеваля в гиперреализм, вскрывая и обнажая какие-то базовые основания для сложных человеческих эмоций.

Постдрама по-русски

Есть ли в России постдраматический театр? Безусловно, есть, ещё с середины нулевых. Хорош ли он? Не очень. Почему так? Традиции.

Это формулировка издевательская, но только отчасти. Традиции психологического театра так или иначе нависают над российским театральным ландшафтом даже не в форме тухлых провинциальных театров, которых просто полно, а в форме какой-то не до конца растворённой культурной матрицы, с которой, находясь в России, так или иначе приходится иметь дело, если не хватает смелости или дилетантства не иметь её в виду вообще. Ричард Шехнер в тексте The Conservative Avant-Garde[8] от 2010 года пишет: «Молодые театральные группы попадают в пространство прямо за своими предшественниками, в знакомый паттерн между традицией и маркетингом: заимствуй много, меняй мало, сделай так, что старое начинает выглядеть потрясающе новым. <…> Большинство этих работ – могущие быть на высоком концептуальном, перформативном и технологическом уровне – глубоко консервативные эстетически». Шехнер пишет про положение американского театра, но, кажется, это полностью применимо и к театру в России – тем более что с театральной сценой США у российской много общего. Видимо, поэтому некоторые молодые российские режиссёры вдруг на ровном месте озабочиваются тем, что посвящают себя разработке «нового психологического театра».

Среди зрелых российских режиссёров довольно распространено соображение, которое очень ясно выражается цитатой одного из худруков московского театра: «Очень часто слышу от режиссёров: «Я хочу себя выразить». Но кто мы такие, чтобы всё время выпячивать себя? Чем мы интересны? Выразите автора, выразите эпоху, почувствуйте и передайте её «аромат», если, конечно, сумеете». То есть традиция авторского театра, где режиссёр и является автором, в России до сих пор, кажется, воспринимается как святотатство. Практически нет примеров, когда спектакль поставлен режиссёром по собственному тексту, а если есть (как «Волшебная гора» Константина Богомолова – и то частично), то эти примеры скорее плачевные. И уж тем более нет примеров, когда спектакль целиком придуман самим режиссёром без опоры на текст (спектакли по фильмам или киносценариям, которых в России достаточно, в этом смысле тоже поставлены по тексту), а с опорой, например, на визуальную драматургию или нетекстовые типы искусств. К сожалению, российские режиссёры, с которыми массовый зритель связывает современный театр, вроде Константина Богомолова и Кирилла Серебренникова, или, ещё хуже, Бутусова, Женовача, Додина, – это всё режиссёры, чей тип театра основывается на очень стандартном подходе: берём классический текст (или не классический, или несколько текстов) и адаптируем его к современности через закладывание вербального сообщения и подкрепления приметами времени. Хоп – актуализация готова, зрители приходят «искать смыслы». А как мы с вами уже выяснили, режиссёрская интерпретация текстов – это не то чтобы даже устаревшая практика (она, разумеется, устаревшая, но главная проблема не в этом), а попросту репрессивная, она не даёт современному зрителю того пространства свободы, которого он заслуживает. Впрочем, и зритель российский тоже к такой свободе не готов, но это отдельная тема.

И всё-таки какие-то процессы в российском театре уже давно назревают и созревают; пока они ограничиваются конкретными персоналиями, а целыми театрами представлены только в редких случаях. Вот о конкретных персоналиях российского театрального ландшафта мы и попытаемся коротко поговорить.

Одним из самых заметных «молодых режиссёров», представляющих сколько-нибудь современный театр в России, является Максим Диденко. Этого режиссёра трудно упрекнуть в снобизме: он ставит много и разное. Начав с физического театра, в настоящее время он очевидно кренится в сторону мюзикла в максимально непошлом смысле этого слова: «Лёнька Пантелеев», «Чапаев и Пустота», «Цирк», «Беги, Алиса, беги». Спектаклями такого варьетешного типа, когда много музыкальных сцен объединены одним нарративом, широко известен на планете, например, режиссер Роберт Уилсон, чьего влияния попробуй избежать, если занимаешься визуальным театром. Диденко, конечно, не избежал, однако он умеет не только это. В 2016 году в Новосибирске он поставил сложнейший и напряжённый спектакль «Я здесь» по карточкам Льва Рубинштейна, а в Санкт-Петербурге в октябре 2017-го впервые показали его абсолютно безобидный спектакль «Собачье сердце», в котором милая работа с видео сосуществует с комфортными песнями, а в спектакле почти ничего нет, кроме булгаковского текста. С точки зрения ненасытного евроориентированного критика, конечно, можно упрекнуть Диденко в некоторой всеядности, однако тип качественного театрального зрелища, сочетающего современный спектакулярный язык и лёгкость восприятия, в России до сих пор так редок, что заслуги Диденко на этой ниве неоценимы.

Занимаясь физическим театром, Диденко поставил «Конармию» по Бабелю и «Землю» по фильму Довженко. И там, и там главный персонаж – крепкое человеческое тело, через которое проходит дыхание жизни. Перформеры бегают, прыгают, делают физические упражнения, таскают на себе мебель, очень много поют. В спектакле «Я здесь» Диденко довольно простыми средствами делает мощное политическое и гражданское высказывание: через физический театр он демонстрирует репрессированную телесность советского и постсоветского человека. Диденко, кажется, первый из российских режиссёров, кто так активно выходит за пространства обычного сценического театра: он поставил VR-спектакль «Клетка для попугая», он поставил иммерсивное шоу «Чёрный русский», наконец, весной 2018 года под его режиссурой вышла премьера интерактивного онлайн-шоу Asmodeus, где театральная эстетика сочетается с пародией на телевизионное ток-шоу; как заявлено, зрители через систему голосования и донатов могут влиять на развитие программы.

Режиссёр и основатель петербургского театра post Дмитрий Волкострелов – почти полная противоположность Диденко. Его интересует не тело, а интеллектуальные сущности, и занимается он таким театром, который визуальным назвать вообще никак нельзя – Волкострелов максимально редуцирует любую внешнюю выразительность, забирая у зрителей вообще возможность испытывать какие-то сильные эмоции на чувственном уровне, оставляя только интеллектуальные переживания. Волкострелов первым в российском театре начал разрабатывать достижения американского музыкального авангарда и концептуализма, поставив, например, спектакль «Лекция о ничто» по тексту Джона Кейджа. Строго двенадцать зрителей садятся вокруг белого куба, изнутри которого шёпотом два перформера зачитывают переведённый на русский культовый текст американского композитора. Вокруг на полу расставлены светильники, как-то разбавляющие темноту. Вслед за Всеволодом Лисовским (который является ещё одним наиважнейшим персонажем современного российского театра и чей спектакль «Неявные воздействия» мы обсуждали в предыдущей главе) Волкострелов сделал свою версию спектакля «Молчание на заданную тему», где зритель может просто на протяжении часа помолчать в присутствии молчащего актёра – подразумевается, что по ходу дела между участниками организуется обмен важными и сложными энергиями, а если не организуется, то так или иначе спектакль рождается в голове у зрителя, как и должно быть в постдраматическом театре. Молчание каждый раз происходит на разные темы. Поразительным образом тишина в этом проекте становится высказыванием. Пустоту необходимо чем-то заполнять, и за эту работу берутся сами зрители, которые или в концептуальном, или в художественном ключе коллективно оформляют контекст вокруг молчания одного или двух актёров.

В одном городе с Волкостреловым существует ещё один мобильный театр современного образца – pop-up театр под руководством режиссёра Семёна Александровского. В главе про музыкальный театр мы подробно говорим про его постановку оперы Алексея Сюмака Cantos, также в 2013 году он поставил в Театре на Таганке спектакль «Присутствие», в котором на фоне проигрывающейся на заднике видеозаписи спектакля «Добрый человек из Сезуана» живые актёры в точности повторяли все реплики и движения актёров из постановки на видео. Александровский занимался документальным театром, поставив спектакль «Топливо», основанный на глубоком интервью с Давидом Яном, основателем группы компаний ABBYY, которая по формату больше похожа на мотивирующую лекцию или презентацию продукта, чем на собственно спектакль. Были у Александровского опыты с бинауральным звуком (спектакль-променад «Другой город») и опыты для одного слушателя («С Чарльзом Буковски за барной стойкой» и «Задержанные» по мотивам текстов Довлатова).

Режиссёр Юрий Муравицкий, в Ростове заведующий независимым театром 18+, один из немногих, кто разрабатывает формализм в российском театре. Его спектакль «Ханана» 2018 года поставлен по пьесе Германа Грекова. Спектакль как бы транспонирует основную интонацию и эмоцию творчества Юрия Мамлеева на театральный язык: в декорациях условной деревенской хаты («четвёртая стена» перетянута тепличной плёнкой, так что всё дереализовано) происходит разная хтонь и ужас при участии сельских жителей, пластика которых в высокой степени формализована, как и манера говорить. Причём этот приём буквально вынут наружу: как только актёры пересекают границы «коробки», перетянутой плёнкой, они мгновенно выпрямляются и бодрым шагом уходят за кулисы. Также кажется очевидным, что этот спектакль – серьёзное политическое высказывание, причём настоящее, а не фейковое, как у некоторых российских режиссёров, которым принято приписывать политическую фронду. Это, видимо, обусловлено тем, что у Муравицкого нет никакого расстояния между происходящим на сцене, самим режиссёром и аудиторией, тогда как у режиссёров вроде Богомолова политическая сатира всегда проецируется с чьей-то отчуждённой позиции, всегда есть человек (в основном это сам режиссёр), который как бы смотрит на всё со стороны; так, через иронию и миметичную манеру игры, создаётся дистанция к показываемому. У Муравицкого же – парадоксальным образом – эта дистанция исчезает именно за счёт предельной формализации и окарикатуривания.

Ещё один режиссёр условно формального театра, спектакли которого можно отнести в разряд театра художника, – Андрей Могучий. Если бы не значительная его индивидуальность, про Могучего можно было бы сказать, что он весь целиком вырос из питерского авангарда. И это, в общем, формально так: он начинал с проектов уличного театра («Смерть пионерки», «Преступление и наказание» на строительных лесах, где в каждой ячейке было по Раскольникову в определённом состоянии души и тела), крайне плотное внимание к технике и эстетике цирка, трюкачеству (так, в 2004 году он поставил цирковое шоу «Кракатук» по Гофману в цирке на Фонтанке), такому рукотворному театру, почти инженерно-художественному (сюда идёт и влияние театра Ахе, с членами которого он потом так или иначе взаимодействовал и на работы которых похожи некоторые спектакли Могучего, – взять хотя бы «Между собакой и волком» 2004 года по Саше Соколову или же «Петербург» 1991 года по роману Андрея Белого, где каждый раз в новом открытом пространстве зрители рассаживались в маленькие каморки по обе стороны длинной узкой колеи, по которой проходили люди и что-то протаскивали). Здесь же кроются истоки некоторой перформативности спектаклей Могучего: его уличные акции совместно с другими членами питерской арт-тусовки того времени имели, кажется, больше отношения к хеппенингам, чем к театру. Тем не менее, весь этот пышный уличный пафос с его работ сошёл, когда в 1990 году появляется театральная группа Могучего под названием «Формальный театр».

Могучий работает в первую очередь с образами, с визуальным впечатлением, со зрелищем и шоу. С самого начала 2000-х Могучий работает с художником Александром Шишкиным, с которым он сделал значительную часть своих спектаклей, на которых заработал славу режиссёра визуального. Однако он постоянно отмечает, что их работа исключительно совместная, а потому трудно разделить, какие концепции и придумки принадлежат режиссёру, а какие – художнику. И тем не менее: на фоне всего этого формализма, прерогативы визуальным над текстовым, нельзя не заметить, что Могучего крайне интересует текст и смысл, в нём заложенный. В редких случаях можно сказать, что у него появляется образ ради образа: за каждым стоит какая-то ассоциация, какая-то мысленная линия. Актёры в спектаклях Могучего, конечно, унижены не так, как у кого-нибудь Герберта Фритча или Роберта Уилсона, но тоже, в общем, существуют скорее в качестве кукол, марионеток, выполняют формальную функцию присутствия на сцене и исполнения режиссёрских задач. Влияние театра абсурда на работы Могучего нетрудно заметить, но всё же актёрам в его спектаклях не приходится вести себя слишком уж ирреалистично: бывает, что кривляются или как-то по-особенному ходят, разговаривают или ведут себя, но это не сумасшедшие монстры из спектаклей Фритша и не разнузданные идиоты-фрики из театра Кристофа Марталера, они ближе к реалистичной манере игры. С другой же стороны: известны многочисленные опыты Могучего по актёрским импровизациям во время спектаклей, по выращиванию внутреннего монолога в актёре из изучаемого текста по методике Кристиана Люпы, по совместному с актёрами созданию текста к спектаклю.

Коллега Могучего по цеху театра художников – режиссёр Дмитрий Крымов, который до недавнего времени занимал пост руководителя лаборатории в Школе драматического искусства, основанной легендарным русским режиссёром постмодерна Анатолием Васильевым. Крымов в российском театре отвечает за arte povera – его спектакли всегда собираются буквально из мусора: какие-то картонки, бумаги, мешки с опилками, верёвки, старые лампы, дряхлая одежда. В рамках того модуса комического, который кажется Крымову уместным, он занимается весёлым театром: всё чрезмерно нагромождено, часто используется гротескный кросс-дрессинг, понимаемый и представляемый довольно чудовищно, как это принято в России; декорации делаются из фанеры или картона и иногда разваливаются, с потолка могут свисать резиновые шланги и провода. Если раньше Крымов занимался совсем концентрированным театром художника, в котором и текста-то особенно не было, то в последние годы он оседлал стандартный приём: берём русскую или зарубежную классику, комично (насколько это вообще получается) меняем название, переписываем фривольно сюжет без каких-то конкретных отсылок к месту или времени и играем в гротескной, почти клоунской манере, с кучей идиотических пауз, кинематографических сцен и всяких техничных операций с предметами.

Ещё один молодой режиссёр-постмодернист – Филипп Григорьян. Его, как он сам формулирует, интересует «чистый жир», то есть эмоциональная и визуальная суггестия, какой-то общий эстетический и интонационный удар, наносимый зрителю в разные части тела. Заслуживает внимания способность Григорьяна сделать катарсис без лишнего шума: чего стоит сцена появления Тартюфа во втором акте его одноимённого спектакля в Электротеатре? Мужик, которого в предыдущей части мы видели в образе Распутина в лохмотьях, с бородой до пола, вдруг входит в комнату в золотом костюме с лосинами, на каблуках, в макияже и с клатчем – ничего не говорит, а просто чувственно ходит по сцене, одновременно начинается какая-то световая радужная дискотека – ничего сущностно не происходит, но всем понятно, что это переломный момент, у всех захватывает дух. Григорьян – единственный на российской театральной сцене режиссёр, которого заботит визуальная поп-культура и китч. Их эстетику он бережно перекладывает на классические тексты, и чем дальше он отходит от пермского периода («Дядюшкин сон», «Чукчи», «Горе от ума»), тем более по-европейски выточенным становится его язык. К сожалению, визуальная сторона (Григорьян ещё и художник, и сценограф своих спектаклей) – это единственное, чем этот режиссёр интересен. В остальном же Григорьян занимается привычной работой по адаптации и актуализации классических текстов к современности. В спектакле «Женитьба», например, Ксения Собчак в золотом костюме, с золотой косой женит Максима Виторгана; экзекутор Яичница представляет собой начальника ОМОНа, а отставной пехотный офицер прибывает на сцену в цинковом ящике в зелёном гриме. Но это хотя бы весело, что для российского театра уже достижение.

Стоит также сказать про группу художников-инноваторов «Театр взаимных действий». Этот коллектив важен не только тем, что он делает качественные проекты, но в первую очередь тем, что он демонстрирует возможность другой, новой для России организационной структуры театральной компании – основанной на горизонтальной связи, договоре и взаимообусловленности, это своего рода театр без режиссёра. В начале 2018 года этот коллектив «срежиссировал» проект «Генеральная репетиция», который в сущности представляет собой выставку объектов современного искусства, группой художников расставленную по пространству так, что получается спектакль, сценарий к которому сделан по мотивам «Чайки» Чехова: напряжение между предметами создаёт перформативную ситуацию. Другой проект «Театра взаимный действий» – почти иммерсивный спектакль «Музей инопланетного вторжения». Он построен на перемещении зрителей по нескольким пространствам, в некоторых из которых можно знакомиться с артефактами, оставшимися после якобы случившегося вторжения инопланетян в провинциальную русскую деревню в 80-х, в других же комнатах происходит живое действие при участии двух перформеров.

Художница Шифра Каждан, участница «Театра взаимных действий», работала художником на спектакле Андрея Стадникова «Родина», поставленном в 2017 году. И это такой спектакль, на котором необходимо остановиться подробней.

В этом спектакле всё заявляет о неконвенциональности, и начинается это уже на этапе покупки билетов: зрителей предупреждают о том, что места в большом зале ЦИМа расположены в центре зала в форме пирамиды, и чем ближе к центру схемы – тем выше сидишь. Редкий случай: места в зале наделены своеобразной семантикой, после двух премьерных показов были даже споры, где выигрышнее с точки зрения полного восприятия спектакля сидеть – сверху или снизу. Ближе к подножию пирамиды совершенно мистическим образом действует гипнотический марш полусотни перформеров в первой части; сверху неизбежно настигают мысли о вертикали власти и просто лучше обзор, а кроме того – ближе к гигантской русой косе, которая подвешена от потолка к центру пирамиды. Об этом художник спектакля Шифра Каждан высказалась так: «Все они сидят такие с общей косой и почему-то не уходят».

Почему не уходят, кажется, главный вопрос об этом спектакле. Дело в том, что вторая часть, которая длится почти 2,5 часа, состоит почти целиком из текста с минимумом театральных средств. В первом отделении ещё есть какая-то динамика: бригада непрофессиональных актрис, подобранных по открытому кастингу, единственным условием которого было наличие светлых волос, марширует музыку Дмитрия Власика (не «под музыку» – Власик написал музыкальную партитуру и перенёс её почти с математической точностью на язык маршевой хореографии). Во второй же части Стадников осуществляет радикальную театральную редукцию: по залу вокруг зрителей в почти полностью приглушённом свете (за исключением вершины пирамиды) в медленном темпе бродят несколько актёров и с подзвучкой наизусть зачитывают текст. Текст склеен из разных материалов: в основном это фрагменты пьесы Фолькера Брауна «Смерть Ленина», но также куски из автобиографии Троцкого «Моя жизнь», стенограммы заседаний Российского футбольного союза, расшифровка переговоров мэра Бердска, фрагменты повести Пушкина «История Пугачева», фрагмент популярного в СССР романа Этель Войнич «Овод», а также фрагмент из сценария к фильму «Матрица» и стенограммы заседаний Политбюро. Например, полностью зачитывается стенограмма выступления Феликса Дзержинского на пленуме ЦК 20 июля 1926 года – за несколько часов до его смерти. Около получаса на вершине пирамиды актриса зачитывает наизусть текст, состоящий из вот таких сентенций:

«Извольте мне представить те другие данные, если вы говорили о других. Вы говорили, что в плановом порядке вы снабжаете 11 процентов, а частник имеет всего 46 процентов. Теперь об оптовых ценах. И здесь то же невежество и незнание; оптовые цены снижены нами не на 37 процентов, как утверждает Пятаков, а на 27 процентов. Какова же была накидка на оптовые цены? Накидки по этим изделиям были совершенно иные, а не те, о которых говорит товарищ Пятаков. Ибо накидка в 62 процента относится не к прошлому году, а только к самому последнему времени – она относится к тому времени, когда мы частника из-за недостаточности товара зажали в бараний рог, когда он должен переплачивать, когда он должен нанимать безработных…»

Вероятно, нужно обладать каким-то специальным темпераментом, чтобы в таких условиях следить за текстом, да ещё таким. Естественно, это вызывает неизбежную скуку, а поскольку единственным местом в зале, которое во время второй части хорошо осветили, была зрительская пирамида, то скука была совсем, что называется, налицо. Люди утыкались в телефоны, откидывались головой назад, закрывали глаза, мучительно пересматривались с соседями, но – почти никто не уходил. Что ещё удивительней, учитывая, что двери в фойе во время спектакля на всех показах были нарочито раскрыты.

Резонный вопрос: зачем всё это было сделано так? Во-первых, можно предположить, что Стадников задался целью вскрыть механизмы звучания такого текста в 2010-х годах. Когда он подаётся в таком объёме и таким способом, из него выхолащивается всякий смысл и остаётся одна голая интонация, остаётся ощущение от текста. Именно ощущение и состояние – это то, с чем Стадников работает в этом спектакле. Поэтому совершенно напрасно некоторые критики, на спектакле засыпавшие, кинулись искать в этом «смысл», хотя об этом ниже. Во-вторых, можно предположить, имея в виду бэкграунд режиссёра, что Стадникову просто нравится заниматься таким интеллектуально-психическим террором, и это ещё более похвально, потому что в необязательном по природе искусстве необязательная безответственная интенция художника стоит дорого.

И самое важное нужно проговорить отдельно: довольно много людей после «Родины» плевались на тему того, что это чудовищное неуважение к зрителям. Даже из зелёного фойе, откуда зрители проходят в большой зал, перед «Родиной» убирают все стулья и сваливают их инсталляцией в кучу перед входом – сесть аудитории негде и приходится ждать начала на ногах. Это вполне осознанная заявка на прохладно-равнодушное отношение к зрителю, если вообще не предложение ему помучиться. И претензии к этому предъявлять ни в коем случае нельзя, это чуть ли самое ценное, что в спектакле есть. Любви к зрителям в российском театре полно; к сожалению, она нечасто пересекается с любовью режиссёров к мощному искусству. Давно пора понять, что театр и искусство вообще никому ничего не должны, зритель всего лишь покупает билет за полторы тысячи, а режиссёр делает мучительный четырёхчасовой спектакль: это первый должен понять второго, а не наоборот. И исключительно хорошо, что Стадников это манифестирует: он подпускает зрителей смотреть на свой креативный акт, ничего не обещая. И, конечно, любой человек, имеющий желание «вычитать смыслы» из такого отношения «Родины» к зрителю, достаточно смыслов сможет вычитать.

Интервью с Ромео Кастеллуччи

В 1997 году Патрис Шеро говорил, что его интересуют эмоции и психология, а не миф и спиритуальные материи. В случае с вашими работами, кажется, все наоборот. Исходя из этого, каким вам видится развитие современной оперной режиссуры в ближайшем будущем?

Для меня эмоции и, даже больше, ощущения – самые важные аспекты в современном театре. В оперу эмоции привносятся с помощью музыки. Я думаю, что режиссёр должен следовать этому потоку эмоций со своими мыслями, со своей геометрией. По этой причине для меня важно работать в опере только над теми произведениями, которые способны предложить мне определённую дозу мифологии. Мифология – это другой тип геометрии, мироустройства. Она приносит с собой, разумеется, идеи прошлого, но также – и это самое важное – она приносит и демонстрирует на сцене другую психологическую структуру, которая находит отражение в интимной сущности каждого зрителя. Я ничего не знаю про будущее оперы, но думаю, что оно полно возможностей. В моем представлении это всё ещё своего рода джунгли, которые до сих пор неисследованны. Здесь открывается прекрасный потенциал для следующих поколений.

В ваших работах, особенно оперных, всегда есть центр и вертикаль, иерархия. А современное исполнительское искусство, кажется, стремится к избавлению от вертикали и иерархий, стремится к более демократичной горизонтальной структуре. Как вам кажется, тотальное искусство все еще способно описывать современный мир?

Ну, а что это значит – тотальное искусство? Концепция сильно меняется со временем. Сейчас это ведь не то же самое, что вагнеровское слово. Тотальное искусство, я думаю, это тип отношения. Я работаю таким образом, что конечная стадия произведения не совпадает с его окончанием во времени, с его завершённостью; она расположена в сознании каждого зрителя по отдельности. Так что каждый может ощутить это мифологическое время прямо внутри своего тела, своей плоти. Выходит, что тело зрителя – это такой гугл, в котором мы напрямую можем прочитать нашу действительность, со всеми её противоречиями. Так выходит, что мы читаем эту действительность как поле битвы, разворачивающейся внутри зрителя во время спектакля. Так что лучше спросите зрителя. Это уже не моя забота. Если моя основная цель – это тело зрителя, то, конечно, это всё ещё вертикаль. Вертикаль искусства – это судьба. Это не задача и не намерение, это судьба. Результат искусства имеет отношение к общению, но в самом искусстве нет общения, там нечему коммуницировать – потому что есть тело, есть эмоции и душа. В искусстве нет содержания, это скорее состояние, отношение, причём довольно примитивное: кто-то сидит перед сценой и представляет. Это внезапное столкновение зрителя с образом. Одно тело – одно представление.

Незадолго до этого интервью я разговаривал со Штефаном Кэги из Rimini Protokoll и спросил его, в чём он видит экстремальную точку освобождения аудитории; Кэги ответил, что не видит смысла доводить что-то до экстремальной точки, по его мнению, это концепция 70-х. В ваших же проектах очевидно стремление к экстремуму – зачем оно нужно, для впечатления?

Я не думаю, что я обращаюсь с чем-то экстремальным. В любом случае искусство всегда радикальное. Но это не имеет ничего общего с идеей авангарда, с попыткой вызвать экстремальные ощущения у аудитории. Это намного более сложно. Сегодня это более комплексное явление, потому что, например, что-то нежное может быть очень жестоким и насильственным. Некоторые актёры очень наивные, режут кожу, чтобы пошла кровь. И это очень безыскусно. Что это значит сегодня – растолкать, раскачать публику? Никто не знает. Потому что этот путь больше не прямой. Для того чтобы идти по нему, мы должны поворачивать, в какое-то время нам надо свернуть. Это больше не линейный путь, это больше напоминает лабиринт. И мы продолжаем идти по этому маршруту, иногда мы идём вперёд, иногда – назад. Но, когда мы идём назад, мы всё же идём вперёд, в любом случае.

Вы часто отмечаете женскую природу материи и важность женского для вас. Вместе с этим в ваших спектаклях человеческое тело часто находится на грани деконструкции. Вы, разумеется, знаете про постгендерные движения, про теории о том, что гендер – это социальный конструкт. Как вы смотрите на приближающийся мир, где бинарная оппозиция мужского и женского просто перестанет существовать?

Мне всегда интересно исключительно женское – форма, очертание, символы. Женское тело принадлежит этой сфере. Общение принадлежит мужчинам, а мне неинтересно общение вообще. Я в это больше не верю. Я также думаю, что политическое измерение гендера – это достаточно скучно, я думаю, это уже в прошлом. Нам надо найти другое определение, чтобы обозначать тело на сцене. Мы уже вышли за пределы любого называния. Я предпочитаю кого-то, кто вообще избегает любого определения, ускользает от него. Будь это мужчина, или женщина, или ребёнок, машина, животное, объект – всё это сексуализировано и отнесено к определённому гендеру, но мы не знаем, кому принадлежит этот гендер. Со времён трагедии мы говорим о третьем поле. Согласно западной традиции, как и восточной, женщины всегда представлялись мужчинами, мужчины их репрезентировали. И в наше время в определенном смысле мы всё ещё живём в этой концепции. Хотя вообще, если мы говорим о политическом вопросе, театр и искусство – не лучшее поле для этих материй. Потому что в искусстве нет содержания. Простите.

В одном из интервью в 2013 году вас спросили, как продвигается ваше желание забыть все навыки и достичь сути театра. Как идёт забывание сейчас? Может ли художник радикально поменяться? Может быть, у вас есть примеры?

Я нахожусь на этом пути в настоящий момент. Это нелегко, потому что моя личная биография – это самое главное препятствие. Поэтому мне нужно бороться с самим собой каждый день, чтобы достичь своего рода священной степени амнезии. Я не люблю слово «стиль», нужна какая-то самодисциплина. Я знаю некоторых художников, которые способны были постоянно творить без всяких ответов на свои вопросы. Я думаю, один из самых лучших среди таких – это, возможно, Марсель Дюшан. Но, несомненно, есть много других примеров, кто-то типа Марка Ротко, который писал практически одно и то же. Я думаю, что это ещё один способ преодолеть себя, забыть себя, впасть в амнезию и забыть свою биографию. Искусство – это антибиотик, это антибиография.

Чем дальше от ваших ранних работ, тем меньше вы позволяете себе иронии. Почему так?

Я не люблю иронию. Я очень уважаю иронию Сократа, которая, вообще-то, очень серьёзна. Но это зависит от того, что вы имеете в виду под иронией. Если вы подразумеваете что-то вроде беспрерывных юморесок – такое мне не нравится. В другом смысле – в сократическом – всё ирония. Всё, потому что ирония – это удвоение чего-то, гиперболизация, с целью это что-то раскритиковать, но в очень серьёзном ключе, очень серьёзном. Смерть Сократа была иронией, акт умирания был актом иронии без единой улыбки. Такую иронию я уважаю. Иначе ирония – это костюм, это поведение, свойственное для телевидения. Кто-то, кажется, Дэвид Фостер Уоллес, критикует иронию, называет её типом тюремного заключения. Ты как бы целуешь брусья своей тюрьмы.

Вам не кажется, что современный театр должен заниматься возвращением себе аудитории, которую забрали кино, телевидение и новые медиа? Что театр это носитель ценностей, идей и впечатлений, важных и интересных для широкой аудитории? Как это может быть достигнуто без профанации театра?

Театр обычно очень скучный. Я не люблю театр как зритель, потому что в том, что я вижу, нет качества. Качество крайне низкое. Театр может повлиять на твою точку зрения, но театр не имеет ничего общего с телевидением или другими типами шоу-бизнеса. Это другой мир, он работает как прерыватель чего-то, он работает на обрыв общения. Это поза. Театр до сих пор остаётся одной из редких зон личного пространства зрителя, в котором зритель – это наше экзистенциальное состояние, политическое состояние. Ты можешь быть свободным зрителем, выбирая, что видеть, гнаться за образами. А вместе с этим театр – что-то требовательное, воспринимать образы в рамках театра вообще непросто, иногда даже дискомфортно.

Вы работаете также и как художник. Заметна ли для вас разница в институциональной организации между театром и современным искусством? В театре, кажется, медленнее коммуникация, меньше денег, люди театра менее знакомы с технологиями, театр как структура несколько более архаичный. Если вы с этим согласны, чем, по-вашему, это вызвано и как это можно исправить?

Это правда, классические театры очень стары – и как здания, и как способ организации. Но я думаю, что это не так важно для художников и зрителей. Да, конечно, есть люди более обеспеченные деньгами и технологиями, и наоборот, но я не думаю, что это так важно. Я не нахожу это различие таким важным для моего опыта. Ты просто делаешь свою работу, затем останавливаешься. В одно время ты более быстрый, в другое нет, это всё одно и то же.

Театр это в широком смысле коммуникация, обмен информацией и впечатлениями. Как межличностная коммуникация и массмедиа перетекли в онлайн-среду, так, может быть, и театр перетечёт в онлайн? В чем обязательность живого исполнения и соприсутствия?

Как я уже сказал раньше, я думаю, что театр это необходимая форма человеческого выражения, потому что он отличается от медиа. Внутри театра нет общения, как нет общения между театром и другими типами медиа. Это другая природа, которая берёт свое начало от другой потребности. Я иду в театр не потому, что я хочу получить информацию. Для этого достаточно Интернета, нет? Это абсолютное другое. Это что-то, что происходит с моим телом, физически говоря. Это один из нескольких опытов, который мы можем получить сегодня. Это один из тех редких опытов, который мы сегодня можем получить, – опыт, приобретённый телом в сообществе неизвестных людей.

Работа композитора или хореографа живёт в партитуре, работа писателя – в тексте, работа художника – в объекте или цифровом медиа. И только работа театрального режиссёра кончается вместе с ним. Если попытаться не романтизировать эфемерную природу театра, нужен ли нам такой театр, где спектакль станет таким же воспроизводимым произведением, как опера или драма?

Нет, я думаю это невозможно, абсолютно невозможно. И я думаю, что это сила театра, типичная сила театра. Он сильный именно своей хрупкостью, он сильный, потому что ничто в нём не сопротивляется времени и ничто не длится долго. И поэтому это опыт. Все образы испаряются, театр это не объект и не продукт, это только опыт.

Кажется, единственный способ делать действительно современный театр – это постоянно ставить под вопрос театральный язык и границы театра; лично для меня очевидно, что примерно так вы и работаете. В таком случае вы, кажется, должны знать, куда театральный язык движется?

Я не знаю. Я не знаю. Зачем об этом спрашивать? Неужели так важно знать, куда мы идём? Я думаю, что намного более захватывающе быть потерянным и с удивлением открывать каждую новую ступень, по которой мы продвигаемся вперёд.

Сообщество спектакля: театральные фестивали и фестивализация культуры

За последние полвека именно фестиваль стал главной формой не только поддержки современного и экспериментального театрального искусства, но и единственным способом доставки этого искусства вживую в разные точки планеты, удалённые от места, где произведение было создано. Гастроли отдельных театров или переносы спектаклей в этом смысле исключительно локальны, сложны в реализации и не дают необходимого эффекта. Театральный фестиваль как формат наследует фестивалям других искусств – кинематографа или музыки, и здесь важно поговорить о том, что сам по себе феномен фестиваля является признаком меняющегося мира и меняющегося отношения человека к культуре и глобализованному культурному потреблению. Политолог Эммануэль Негриер в своей работе «Фестивализация: паттерны и границы»[9] отмечает шесть сдвигов или трендов в культурном потреблении, обусловивших эту самую фестивализацию:

– от культурного постоянства к эфемерности и переживанию в настоящее время;

– от аскетизма к гедонизму;

– от классического индивидуализма к новому индивидуализму и так называемому трибализму;

– от культурной легитимности и нормы к эклектике и разнообразию;

– от культурной специализации и профессионализации к гибкости, толерантности и в хорошем смысле хаосу;

– наконец, от наследования традиции к поискам новых самостоятельных путей неконвенционального потребления искусства.

Эти сдвиги в отношении европейского общества к культуре ещё и сопряжены с нарастающей медиализацией социума. В таких условиях возникает потребность в крупных ивентах, событиях: с одной стороны, только за счёт масштаба можно привлечь достаточную информационную поддержку со стороны медиа и осведомлённость адресной аудитории, с другой стороны, когда внимание аудитории рассеянно, локальные одиночные события заведомо имеют меньший потенциал ангажирования широких масс. Применительно к этому учёные даже говорят об ивентализации (eventalization) культуры и повседневной жизни – то есть процессе, при котором время, проведённое в городском пространстве, начинает измеряться событиями. Также следует иметь в виду режим «презентизма», введённый французским историком Франсуа Артогом – он пишет о том, что культура теперь существует только в настоящем моменте. Важен также и феномен выбора, укрепляющего своё значение в демократических обществах, – это заставляет кураторов фестивалей сдвигать концепции программинга от монотематического подхода к большему разнообразию и даже эклектике, о чём упоминается в работе Негриера.

Именно выбор, который театральный фестиваль предоставляет, и является основополагающим принципом фестивализации, важен выбор между широким кругом эстетик и художественных выразительностей. Возможность выбора – даже не реализуемая – это то, что отличает позицию посетителя отдельного события, например спектакля в репертуарном театре, от посетителя фестиваля: даже если последний не пользуется возможностью посетить всё, что ему предлагается, он всё равно находится в контексте других эстетик и художественных стратегий, которые он по каким-то причинам принял решение игнорировать. Постоянный посетитель театра отличается от постоянного посетителя фестивалей именно этим заведомым разнообразием опыта в рамках одного события, более того: посетителя фестивалей правильней называть участником, чем посетителем, – ситуация осознанного выбора подразумевает смещение зрительской роли с пассивной на активную. Антрополог Виктор Уиттер Тёрнер в книге Celebration, studies in festivity and ritual приходит к выводу, что во всех культурах люди всегда осознавали потребность выделить специальное время и место (в фестивалях важна связь с пространством) для совместного празднования и осуществления креативных практик. По Тёрнеру, фестиваль был своего рода проводником выражения тесной связи между идентичностью и местом.

Не всегда огромно, но всегда заметно влияние театральных фестивалей на местность, в которой они проходят. Это может быть отдельный город, регион или целая страна. Например, в Иране[10] с начала 2000-х, когда начались хоть какие-то минимальные контакты с окружающим миром, театр развивался и развивается именно за счёт театральных фестивалей. В то время стартовавшая политика лояльности к светской культуре позволила обеспечивать тонкий ручеёк импорта и снизила давление на местные проявления более-менее современной культуры. Все театральные фестивали, проводящиеся в Иране, управляются государственными институциями, и среди них много очень странных социальных или религиозных фестивалей, подобные которым в России, должно быть, проходят для нас незамеченными в Театре Российской армии, но всё же именно фестивали обеспечивают поток театральной продукции за пределы Тегерана. Театр в его европейском виде не очень гладко ложится на традиционалистскую почву иранских регионов, поэтому репертуарные театры с таким контентом там просто бессмысленны – узкий круг зрителей можно ангажировать на одну постановку 1–2 раза, затем интерес резко спадает. Ситуация в Иране в каком-то смысле похожа на российскую: там буквально молятся на собственный иранский национальный театр, который уходит корнями к религиозным церемониям, экстремально высок театральный патернализм, всё контролируется государством, а европейский театр даже в его безобидном драматическом виде считается угрозой для скреп.

То же самое справедливо, например, и для Южной Африки[11], где с начала 90-х годов прошлого века – также после травматичных политико-социальных событий – театральная жизнь в её разнообразных вариантах начала развиваться именно через фестивали. Возвращение массового интереса к культуре через процесс упоминаемой выше ивентализации в этом регионе происходит также через фестивали: когда локальные и более-менее привычные события вроде исполнения музыкальной композиции или постановки спектакля фреймируются в крупное событие – фестиваль – это априори помогает активнее возбудить общественный интерес, создать масштабный инфоповод и задать заведомо больший импульс перемен культуре, чем это могло бы происходить через цепочку отдельных локальных событий. Наконец, в Южной Африке театральные фестивали, как и во многих других регионах, помогают рефлексировать национальные травмы и устанавливают границы разговора, например, об африканских языках или колониализме.

Интересный пример представляет собой Польша[12] – к текущему моменту признанный театральный лидер среди стран Восточной Европы. После середины девяностых там тоже за короткий период времени возникло огромное количество фестивалей – что само по себе удивительно, учитывая почти катастрофическую экономическую ситуацию того периода. Но ещё интересней то, для чего эти фестивали нужны обществу – не только для развлечения, или времяпрепровождения, или, собственно, из любви к театру. Театровед и культуролог Юлиуш Тышка в своей работе The School of Being Together: Festivals as National Therapy during the Polish ‘Period of Transition’ исследует театральные фестивали в их коммунитарной функции как способ бороться с национальной травмой. Тышка описывает, что поляки – как и жители других национальных республик под железным зонтом Советского Союза – на самом деле разучились быть вместе, собираться в общественных пространствах. Точнее, любого такого рода собрание на уровне недавней исторической памяти тесно ассоциируется с отчуждением себя в пользу государства, с субординацией, с коллективными шествиями и выступлениями за «общие блага» по моделям, устанавливаемым и регулируемым Коммунистической партией или Церковью. Поэтому граждане до сих пор крайне не уверены в себе, когда дело доходит до публичных собраний, до проведения времени вместе с большим количеством незнакомых людей. Театральные фестивали, особенно если речь идёт о современном театре, где уже традиционен обмен ролями между зрителями и актёрами, делают большой вклад в переизобретение этого способа нахождения вместе, они помогают сформировать такую ситуацию, когда присутствие в толпе не размывает индивидуальность конкретного человека. Они заменяют реакцию агрессии в публичной сфере на реакцию понимания и толерантности. И этот эффект фестивалей в той или иной степени очевиден не только в Польше, но и в других государствах, в частности и в России.

Театральный фестиваль – это особого типа метасобытие, объединяющее в себе несколько событий и являющееся чем-то большим, чем просто сумма этих событий. В широком смысле двумя главными продуктами фестивалей являются качество и разнообразие – это то, за чем в основном идёт публика. На рынке, заваленном виртуальными развлечениями, фестиваль разнообразит и постоянно переизобретает опыт живого присутствия; чтобы отвлечь человека от экрана, необходимо крупное событие. Повсеместное увеличение количества и разнообразия этих крупных событий по всему миру является следствием структурных изменений в городском управлении, экономике, потреблении и использовании культуры, эффектом глобализации. Всё это приводит к реконцептуализации фестиваля как одного из способов для города заявить о себе в конкурентном пространстве, способов рефлексии национальных травм и восстановлению гражданской идентичности и, наконец, как мощного двигателя современного театрального искусства. Даже в Германии, где на состояние театра вообще грех жаловаться, театральные фестивали – главная сила развития экспериментального новаторского театра, хотя многие из фестивалей основаны и проводятся на базе репертуарных театров. Просто в силу своего формата фестиваль позволяет заказывать спектакли и перформансы, с которыми репертуарному театру нечего было бы делать. Кроме того, театральные фестивали с каждым годом всё более междисциплинируются, превращаясь скорее в фестивали современного искусства с креном в исполнительские практики: именно там встречаются на одной территории, например, инсталляционный совриск и перформативная современная музыка. Это взаимообогащение разных не так часто пересекающихся типов искусств возможно только в рамках фестивалей. Далее следует история и описание некоторых театральных фестивалей, которые на международном ландшафте искусств представляют особый интерес. Это список компромиссный: во-первых, он не охватывает всего огромного разнообразия важнейших фестивалей современного театра; здесь мы не ведём речь, например, о Парижском осеннем фестивале или Афинском театральном фестивале, куда регулярно заезжают крупнейшие фигуры современного перформативного искусства. Здесь мы вообще не рассматриваем оперные фестивали, такие как фестиваль в Экс-ан-Провансе или Зальцбургский фестиваль. Во-вторых, нужно понимать, что всё наиболее интересное на поле современного и экспериментального театра показывается на более локальных фестивалях, о которых не так хорошо известно, – таких, например, как Programme Commun в швейцарской Лозанне, поэтому фестивали, приведённые ниже, как правило, представляют то, что можно обозначить как мейнстрим современного искусства.

Авиньонский фестиваль

Один из главных мировых театральных фестивалей появился из духа децентрализации. Послевоенная Франция буквально расцвела новыми искусствами, но основная пульсация культурной жизни была сосредоточена в Париже. С такой монополией были согласны не все: арт-дилер, критик и искусствовед Кристиан Зервос и поэт Рене Шар в 1947 году объявили о создании «Авиньонской недели искусств» – они планировали выставлять современную живопись и скульптуру в пространстве Папского дворца. Они пригласили молодого режиссёра Жана Вилара поставить спектакль во дворе этого памятника архитектуры. Вилар отказался ставить пьесу Томаса Элиота «Убийство в соборе», о которой просили Зервос и Шар, и вместо этого поставил «Ричарда II» Шекспира. Внутренний двор Папского дворца, который до сих пор является главной сценой Авиньонского фестиваля, представляет собой гигантское пространство под открытым небом с доступной рассадкой для почти трёх с половиной тысяч человек в окружении готических стен. Там нет занавеса и бессмысленно выстраивать декорации – сам дворец уже представляет собой тотальную декорацию. В таких условиях был поставлен виларовский «Ричард II» – аскетичный по части реквизита и декора, но насыщенный впечатлениями, создаваемыми музыкой, цветом и светом. В следующем году «Неделя искусств» превращается в Авиньонский фестиваль, дата события смещается с сентября на июль, а Жан Вилар становится его директором.

Авиньонский фестиваль при Виларе – уникальный пример живой культурной институции, которая регулярно переизобретает себя. Заряженный идеалистическими демократическими настроениями, Вилар хотел сделать фестиваль комфортным местом для широкой публики – он протестовал против элитизма и закрытости театра, против его сосредоточенности в ограниченном числе культурных столиц и недоступности массовому зрителю. Надо понимать, что в то время позволить себе пойти в театр могли только те, кто буквально мог позволить себе это, то есть обеспеченные люди. Его борьба за демократический театр проходила и на художественном уровне, и на институциональном. Вилар вёл постоянные переговоры с муниципальными властями о дополнительных субсидиях для снижения цен на билеты, а также постоянно вплетал в программу фестиваля множество бесплатных событий и концертов. В 1954 году к фестивалю присоединилась организация CEMEA (the Center d’Entraînement aux Méthodes d’Education Active), которая занялась продвижением программы фестиваля среди молодёжной аудитории и необеспеченных слоёв населения, предлагая совсем дешёвые билеты, еду, временное жильё, а также массу воркшопов и мастер-классов.

К началу 60-х Вилар достиг своей цели сделать фестиваль популярным (ещё и populaire – народным): аудитория росла стремительно, ежегодный спрос на билеты значительно превышал допустимую рассадку. Это побудило Вилара задуматься о том, что фестивалю необходим крен в экспериментальное и лабораторное искусство, а также связи с другими типами искусств. В 1963 году он покидает пост директора Национального народного театра, который совмещал с Авиньонским фестивалем с 1951-го, и полностью сосредотачивается на фестивале. В 1966 году Вилар приглашает Мориса Бежара, таким образом впервые вводя в программу фестиваля танцевальное искусство, а в 1967-м в программе появляется «Китаянка» Жана-Люка Годара, открыв кинематографическую часть фестиваля. За эти два года Вилар открывает ещё две сценические площадки и именно в 1966-м, на двадцатую годовщину, Авиньонский фестиваль становится международным, начиная сокращать количество французских постановок в программе в пользу импорта. Сегодня ситуация такова, что французская часть – самая малоинтересная из всего, что Авиньон предлагает.

Причиной того, что Авиньонский фестиваль почти сразу стал обязательным к посещению театральным событием и к текущему моменту разросся до главного театрального фестиваля мира, прежде всего была, кажется, открытость Жана Вилара к любой коммуникации, его демократический настрой и готовность делиться властью. Он легко делегировал полномочия и сотрудничал с массой людей; эта его открытость сложным образом трансформировалась в уязвимость в ходе политических событий в Европе в 1968 году. Сдерживая развернувшиеся в Авиньоне протесты, отголоски майских демонстраций, местная власть запрещает сначала показ спектакля по пьесе Жерара Геласа во избежание «нарушения общественного порядка», а затем запрещает команде The Living Theater отыгрывать последнюю часть спектакля «Рай сейчас», которая заключается в выходе труппы вместе со зрителями на улицу и формирование спонтанной демонстрации. Протестующие, узнавшие о фактах цензуры, к вечеру 18 мая заняли пространство вокруг Папского дворца и принялись скандировать лозунг «Вилар, Бежар, Салазар», рифмуя фамилии директора Авиньонского фестиваля и хореографа Мориса Бежара с фамилией португальского диктатора Антониу ди Салазара. Ночью протесты вылились в жёсткие столкновения с полицией и парамилитари-формированиями: на протестно настроенных молодых людей накидывались группами крепкие парни в спортивной форме и передавали их в руки полиции. На следующий день Жан Вилар, отвечая на вопрос о насилии ночью, дружелюбно отметил, что никакого насилия не было, а были только «излишне живые парни». Это ощутимо пошатнуло его репутацию, его способ управления фестивалем был поставлен под сомнение группами молодых зрителей и активистов, а через три года Вилар умирает от сердечного приступа – как неоднократно отмечалось, именно по причине неполной реабилитации после событий 1968-го.

Следующие руководители фестиваля развивали и расширяли принципы, заложенные Виларом. Фестиваль вышел из городского подчинения, получив государственные субсидии и расширив состав правления. Стало расширяться пространство эксперимента и синтетического театра, в Авиньоне стали показывать работы, радикально разрывающие с эстетикой времён Вилара, к танцу и кино прибавились другие типы искусств – читки поэзии и выставки современного искусства. По-настоящему международным фестиваль стал только начиная с 1993 года при Бернаре Февр д’Арсье – он поставил задачу сделать Авиньон хабом европейского и мирового театра; на фестиваль потекли постановки из Кореи, Японии, Африки, в 1997 году успешно прошёл «русский сезон», за ним был фестиваль, посвящённый театрам Восточной Европы. При д’Арсье фестиваль стал сам продюсировать некоторые постановки.

В последние почти тридцать лет Авиньон собирает такого рода спектакли, которые удивительным образом балансируют на грани масштабной формы, новации и относительной понятности для массовой аудитории. В 1985 году там показали культовый девятичасовой спектакль Питера Брука «Махабхарата» по мотивам индийского эпоса. Именно на Авиньонском фестивале прошла мировая премьера оперы Роберта Уилсона и Филипа Гласса «Эйнштейн на пляже», радикально изменившая европейский театр, а точнее, наглядно закрепившая и расширившая уже наметившиеся изменения. Специально для Авиньона в 2008 году Ромео Кастеллуччи поставил один из самых громких своих проектов – трилогию Inferno, Purgatorio, Paradiso по мотивам «Божественной комедии» Данте. Приглашёнными художниками, определяющими политику фестиваля на сезон, были среди прочих Ян Фабр и Кристоф Марталер. Авиньонский фестиваль представляет тот редкий тип театрального метасобытия, который абсолютно преображает город. Это связано с непосредственной театрализацией городского пространства, а также самопальными рекламными и промоакциями коллективов, приезжающих на off-программу. Это фестиваль в лучшем смысле наполненный festivity, перманентным совместным празднованием.

Эдинбургский фестиваль

Международный фестиваль искусств в столице Шотландии появился в том же году, что и Авиньонский, и, в общем, на той же почти ренессансной поствоенной волне энтузиазма по поводу объединяющей силы культуры и искусств. Его основал оперный импресарио Рудольф Бинг, бывший к тому моменту директором Оперного фестиваля в Глиндебурне и побывавший индендантом оперных театров в Германии. В 1949 году, через два года после основания Эдинбургского фестиваля, Бинг переехал в США, где следующие 22 года занимал пост генерального директора Метрополитен-оперы. Эдинбург – сравнительно небольшой город, это подтверждает тенденцию основывать европейские фестивали искусств в маленьких городах, таких как Авиньон, Зальцбург или Байройт. После войны он оказался в значительно меньшей степени повреждён бомбёжками, чем Мюнхен или Зальцбург, поэтому он был выбран командой Эдинбургского фестиваля в качестве места поствоенного возрождения исполнительской культуры.

Основатели фестиваля задумывали его как смотр всего самого наилучшего из театра, оперы, классической музыки. Эта интенция привела к тому, что вторую половину XX века и почти все десятые годы XXI Эдинбургский фестиваль в его официальной части был событием довольно скучным, потому что «наилучшее» кураторами фестиваля понималось как в благородном смысле классичное. Кроме того, такая программная политика стала основанием для постоянной критики фестиваля в элитизме, по этой причине некоторые режиссёры отказывались от участия в нём. Также Эдинбургский фестиваль критиковали за его недостаточное внимание к собственно шотландской культуре – в отличие от Авиньонского, он с самого начала был международным. С одной стороны, можно посочувствовать современному театру, что он не представлен на Эдинбургском фестивале в той степени, в которой мог бы, однако же прямым следствием так называемого элитизма фестиваля стало основание в том же 1947 году альтернативной Fringe-программы: девять неприглашённых театральных групп скооперировались и составили своё мероприятие. В дальнейшем Fringe перерос в отдельный фестиваль и теперь, хотя он никак институционально не связан с Эдинбургским международным, у них налажено тесное сотрудничество: они делят стоимость производства некоторых постановок, обмениваются аудиторией. Так вышло, что Fringe Festival стал тем местом, где современному театру – причём не такому, как в Авиньоне, масштабному и зрелищному, а скорее экспериментальному и лабораторному, с некоторым уклоном в комедию, уличный театр и перформативные практики – можно попытаться найти свою аудиторию. Fringe-программа в Эдинбурге устроена по тому же принципу, что и OFF в Авиньоне, – любой театральный коллектив при условии наличия средств, места для исполнения и проживания, а также пошлины в адрес фестиваля может числиться участником Fringe Festival, однако если в OFF-программе Авиньонского фестиваля разобраться почти невозможно, на Fringe всегда существует своеобразный навигатор по особо интересным премьерам, в основном находящий себя в медиа и критике. Ближе к концу своего директорства в начале 90-х один из руководителей Эдинбургского фестиваля Фрэнк Данлоп отозвался о Фриндже как о «третьеразрядном цирке, самодовольном и самодостаточном, напоминающем современную Вавилонскую башню искусств». Кроме того, критики отмечают, что в последнее время Фриндж-программа заметно коммерциализируется и приобретает неадекватные размеры.

Зато очевиден вклад Эдинбургского фестиваля в развитие города и развитие театральной инфраструктуры в Шотландии. Джен Харви в своей работе Cultural effects of Edinburgh International Festival: Elitism, Identities, Industries приводит такие цифры: «К 1955 году уже была оценена роль фестиваля в стимуляции шотландского туризма: сообщалось, что 84 416 человек было размещено в отелях и ещё 108 тысяч человек посетили город в рамках туристического тура. К 1983 году фестиваль приносил городу примерно по 20 млн фунтов ежегодно. В 2002-м председатель городского совета Эдинбурга сообщил, что ежегодно фестиваль приносит городу около 150 млн фунтов и что это позволило городу стать самым быстрорастущим с точки зрения экономики в Соединённом Королевстве». Не так много за последние годы важных премьер случилось на Эдинбургском фестивале, но одна из них – важнейший и технологичный спектакль The Encounter («Встреча») Саймона МакБерни, спектакль, который зрители слушают в наушниках, сидя в зрительном зале театра. Гораздо богаче на «современочку» репертуар Эдинбурга по части танца: здесь среди прочих показывали свои работы Пина Бауш, Анна Тереза де Кеерсмакер, Уэйн МакГрегор.

Венский фестиваль

Первый послевоенный венский фестиваль искусств появился в период, когда Австрия всё ещё была оккупирована союзными войсками четырёх государств – Францией, США, Британией и СССР. В 1951 году попечительский совет, состоящий из членов администрации Вены, и исполнительный комитет основали Комитет фестиваля, обеспечивший решение каждую последнюю неделю мая и первые недели июня проводить фестиваль Wiener Festwochen. Фестиваль наследует довоенным событиям – ещё в 1920 году впервые прошёл Венский музыкальный фестиваль, который ежегодно с несколькими перерывами проводился в мае и июне до 1930 года, в 1927-м получив название Wiener Festwochen; после 1930-го у города просто не осталось средств для проведения фестиваля. Генеральной интенцией возобновления городских фестивальных мероприятий было восстановление статуса музыкальной столицы, восстановление связей Вены с мировой системой искусств, реабилитация оккупированных и изолированных территорий в сторону открытости и прозрачности – почти стандартный набор послевоенной рефлексии. В отличие от Эдинбурга, нацеленного на международную аудиторию, и Авиньона, для которого при Виларе происхождение зрителей вообще не имело никакого значения, Венский фестиваль с первых лет был отчётливо городским, он делался специально для жителей Вены, и поэтому каждое открытие фестиваля с 1951 по 2014 год было организовано как масштабное бесплатное мероприятие на Ратхаусплац.

В 1955 году на фестиваль впервые пригласили балетную группу из-за границы, уже в следующем году на гастроли в рамках фестиваля приехала миланская Ла Скала. Развитие Венского фестиваля – одно из самых интенсивных среди его европейских собратьев. После первых зарубежных гостей Festwochen стал расти огромными темпами, и к концу 50-х стало понятно, что фестиваль больше не может быть просто городским событием для местной аудитории. Уже к середине 60-х с новым индентантом Ульрихом Баумгартнером Wiener Festwochen стал делать крен от мейнстримной высокой культуры в сторону контркультурных или экспериментальных исполнительских проектов: в этот период появился Project Arena – своего рода офф-программа, плотно инкорпорированная в тело фестиваля, собиравшая авангардный театр по всей Европе. С 1966 года в программе фестиваля закрепилась современная музыка. Вообще история Венского фестиваля может быть отображена как постоянное приближение к театру текущего момента – с каждым новым интендантом фестиваль всё шире и шире открывал двери новому радикальному искусству, а в 1987 году на новой площадке была открыта дополнительная программа Big Beat, посвящённая популярной музыке.

Самые важные открытия фестиваля на ниве того типа постдраматического театра, о котором мы в этой книге говорим, произошли при художественном директоре Люке Бонди, который с 1997 по 2001 год был исполняющим обязанности директора, а с 2002 по 2013-й занимал пост руководителя фестиваля. При Бонди музыкальную программу фестиваля, например, в 2005 году курировал Стефан Лисснер – культовая фигура в мире музыки, с 2014 года интендант Парижской оперы. Бонди продолжил активно разрабатывать практику копродукций, поселившуюся в Вене с середины 90-х годов, когда бюджеты на культуру стали сокращаться. Это позволило представить на фестивале работы таких режиссёров, как Ариана Мнушкина, Кристоф Марталер, Юрген Флимм, Франк Касторф. В начале двухтысячных фестиваль разворачивает международную лабораторную работу и серию воркшопов, мастер-классов и лекций. Когда с Бонди продлевают контракт в 2005 году, фестиваль обращается к социальной тематике, устраивая программы по привлечению молодой городской аудитории, разрабатывая темы безработицы, проституции, миграции.

К первой половине 10-х годов твёрдо оформилась междисциплинарность фестиваля, попросту обусловленная междисциплинарностью самого современного театра: на Венском фестивале можно увидеть театр, музыкальный театр, танцевальный театр, выставки и инсталляции современного искусства, кино, перформансы и работы для новых медиа – всё это смешивается в новый театр, жанровые границы которого слабоопределимы. Люк Бонди ушёл из руководства фестиваля в 2013 году, а в 2015 году скончался. С 2014 по 2016 год пост художественного директора фестиваля занимал Маркус Хинтерхойзер, в значительной степени продолжавший линию Бонди, а в 2017 году на четыре следующих года был заключён контракт с Томасом Зирхофером-Кином, который, судя по его собственным заявлениям, рассматривает предыдущий подход к искусству на Венском фестивале как слишком узкий и даже буржуазный. Новый интендант нацелен на ту же самую междисциплинарность, только в ещё более радикальном изводе – в таком, среди которого, собственно, театр несколько теряется.

BITEF

Югославия времён Тито находилась в очень специальном положении посредника между двумя мирами – Западным и Восточным. Эта позиция отчасти обусловила успех Белградского международного фестиваля в Сербии: из-за «железного занавеса» приезжали спектакли, которые не было возможности вывезти в страны первого мира, а из остальной Европы наезжал авангардный театр, который никак иначе в странах соцблока увидеть было нельзя. В свою очередь, это было полезно и для Западной цивилизации: фестиваль как бы являлся ежегодным сигналом, что и по ту сторону занавеса есть какой-то живой театр, в котором что-то происходит.

BITEF был основан в 1967 году драматургом, театроведом и режиссёром Мирой Траилович и Йованом Чириловым. Фестиваль почти целиком вырос из эстетики театра «Ателье 212», который Траилович с группой коллег основала 11 годами ранее. Этот театр, в котором Траилович сама среди прочих ставила пьесы, довольно быстро набрал лояльную аудиторию своим авангардным репертуаром. Поспособствовал популярности и факт запрета пьесы Беккета «В ожидании Годо» в исполнении коллектива в Белградском драматическом театре – пьеса тогда была запрещена на территории всех коммунистических государств. Среди культовых международных театральных фестивалей BITEF является исключением в том смысле, что он проходит не в маленьком провинциальном городе, а в столице Сербии с почти двумя миллионами жителей. Зато фестиваль похож на разбираемые нами выше в том смысле, что он тоже с самого основания нёс мощный объединительный и реабилитационный заряд, в сущности поставив перед собой цель объединения культурного пространства Югославии. Кроме масштабных постановок признанных в Европе и мире режиссёров и театральных компаний в программе BITEF в большом количестве случаются локальные дешёвые в логистике спектакли малоизвестных коллективов из Македонии, Боснии, Словении.

Историю фестиваля BITOF можно с полным основанием рассматривать как историю современного европейского театра. До самой смерти Траилович в 1989 году и её соратника Чирилова в 2014 году основной идеей фестиваля была погоня за современностью в театре. Нынешний селектор или художественный директор фестиваля Иван Меденица в своих интервью и приветственных словах перед каждым новым сезоном фестиваля так или иначе подчёркивает, что BITEF продолжает выполнять и расширять свою задачу, запрограммированную его основателями: быть хабом международного современного театра на пространстве Восточной Европы. Это получается более чем хорошо, стоит только перечислить имена режиссёров и театральных компаний, которые на BITEF за последние пару десятилетий побывали: Роберт Уилсон, Ян Фабр, Эрман Мондтаг, Кшиштоф Варликовский, Гжегож Яжина, Герберт Фритч. Довольно поразительно осознавать, что, например, в 1976 году именно на BITEF были в рамках одного сезона показаны «Гамлет» Юрия Любимова и «Эйнштейн на пляже» Роберта Уилсона.

Sibiu Festival

Ещё один восточноевропейский фестиваль, который имеет смысл посещать, чтобы иметь представление о современной европейском театре, – театральный фестиваль в румынском городе Сибиу. Это тоже совсем маленький город в Трансильвании с менее чем 200-тысячным населением. Театральный фестиваль здесь создавался в довольно специфических условиях: в 1993 году прошло первое издание фестиваля, и тогда (как и к текущему моменту) в городе было совсем немного закрытых помещений, вообще подходящих для театральных целей. Это побудило кураторов составить специальную программу уличного театра, постепенно частями переросшего в site-specific театр. Такая экспансия в урбанистическое пространство помогла скорее вырастить новое поколение театральной аудитории и в каком-то смысле воспитать старую, которая – что естественно для этой локации – была носителем довольно консервативных представлений о театре и агрессивно реагировала на новое. В 2007 году Сибиу был выбран Европейской столицей культуры, что только добавило фестивалю популярности. С тех пор его аудитория ещё и увеличилась, что вообще случается крайне редко после наплыва туристов в год, когда город выбирают культурной столицей. За последние пять лет на фестивале показали работы следующих режиссёров: Пиппо Дельбоно, Роберта Уилсона, Филиппа Жанти, Люка Персеваля, Сильвиу Пуркарете. Из этого списка можно понять, что самые громкие имена современного постдраматического театра представлены и в Сибиу, ещё ближе к России, чем Белград.

Theatertreffen

Ежегодный фестиваль немецкого театра Theatertreffen, проходящий в Берлине с 1964 года, является отделением зонтичного метасобытия Berliner Festspiele, в рамках которого помимо театрального фестиваля в мае проходят фестивали кучи других искусств: разных музыкальных жанров, визуальной культуры и современного искусства, кинематографа и литературы. Формально берлинский театральный фестиваль не является международным, ежегодно отбирая только постановки из Германии, Швейцарии и Австрии. Однако, учитывая то, что немецкоязычный театр на сегодняшний день является одним из самых интересных в мире, концентрация важного и интересного на фестивале часто даже выше, чем в его международных аналогах.

Ежегодно жюри фестиваля отбирает 10 основных театральных постановок – они становятся главной частью основной программы, но, естественно, ими фестиваль не ограничивается. Члены жюри, которые выполняют функцию селектора спектаклей, отбираются главой фестиваля совместно с директором Berliner Festspiele. Каждый из членов жюри (их, как правило, семь человек) имеет право занимать эту позицию не более чем три сезона, но за последние годы у фестиваля почти не было ситуации, при которой два или три года подряд был бы один и тот же набор жюри. Также в рамках Theatertreffen каждый год вручается ряд театральных премий: theatre Award Berlin, 3sat Prize, Alfred Kerr Acting Prize и некоторые другие. Этим фестиваль отличается: в европейских театральных фестивалях сложилась практика отсутствия награждений, а демократическая демонстрация всего возможного спектра эстетик и типов выразительности. Theatertreffen – один из немногих фестивалей современного театра, который ежегодно ведёт свой блог. То есть ведёт не так, что пиар-департаменту было впроброс поручено что-то писать по ходу мероприятия, а так, что это действительно живая лента информации с текстами, фото-, видео- и подкастами, которая и зрителям, и критикам помогает понять больше о происходящем в рамках фестиваля.

Theater der Welt

Фестивалю необязательно быть прикреплённым к какому-то конкретному городу; немецкий международный театральный фестиваль Theater der welt («Театр мира») каждый новый сезон проходит в разных городах Германии. Фестиваль был основан в 1981 году Международным театральным институтом, который до этого проводил крайне успешный фестиваль «Театр наций». Проходивший сначала в форме биеннале, с 1993 года Theater der Welt представляет собой театральную триеннале. Фестиваль 2017 года проходил в Гамбурге, 2014-го – в Мангейме, перед этим побывав в Берлине, Дюссельдорфе, Мюнхене, Дрездене, Франкфурте, Штутгарте, а в 2002 году фестиваль вообще проводился в четырёх немецких городах сразу.

Theater der Welt интересен не только своей программой, но и институциональной организацией и способом работы: это хороший пример мобилизации и децентрализации театра. Команда фестиваля почти полностью пересобирается через каждые три года, а спонсируется программа – помимо федерального бюджета Германии – через бюджеты принимающего города и региона. Только за последние несколько лет на фестивале показывали работы таких крупнейших мировых режиссёров и театральных компаний, как Иво ван Хове, Фернандо Рубио, Back to Back и Gob Squad, Корнель Мундруцо, Уильям Кентртидж, Ромео Кастеллуччи, Питер Селларс, Роберт Уилсон, Ян Фабр, Робер Лепаж и даже российский режиссёр Дмитрий Крымов.

Рурская триеннале

Чуть ли не самый любопытный из всех перечисленных фестивалей проходит в Рурском регионе Германии. Ruhrtriennale появилась в крайне интересных обстоятельствах. Рурский регион, некогда бывший индустриальным, к середине 70-х оказался в особенно тяжёлых условиях, будучи задет экономическим кризисом, поразившим всю Германию: уголь, являвшийся основным экспортным пунктом региона, стал неконкурентен, шахты стали закрываться одна за одной, полетел вверх уровень безработицы. Регион довольно быстро превратился в депрессивный. В 1988 году власти Северного Рейна-Вестфалии решили провести в регионе Международную архитектурную выставку – ряд мероприятий по тотальному преобразованию региона и реабилитации от постиндустриальной депрессии. Ранее такие преобразующие выставки уже проводились в нескольких районах Германии, но тогда они были нацелены на развитие урбанизма, в этот же раз власти задались целью полностью перепрошить образ и смысловую составляющую региона. Главным и самым масштабным мероприятием стала организация Эмшер-парка – переустройство индустриальных цехов и помещений на открытой территории площадью почти 800 квадратных километров. Заброшенные электростанции, каменноугольные шахты и производственные площади были переоборудованы для культурных целей – выставок, концертов и исполнительских практик. Вся концепция Международной архитектурной выставки в Рурском регионе была направлена на перепрограммирование этой местности из «ржавого пояса» в экологичное и прогрессивное пространство, основным продуктом которого станет культура, а не ископаемые.

Как раз эти перестроенные индустриальные помещения и стали сценической базой для Рурской триеннале, которая была основана в 2002 году Жераром Мортье, абсолютно культовой фигурой в мире современного театра и оперы. Мортье, в сущности переизобретший весь оперный жанр, выдвинувший во главу угла режиссёра, перепридумавший позицию инденданта как метакуратора, при запуске этого фестиваля пытался выйти за пределы ограничений, налагаемых крупными оперными театрами, которые он на протяжении своей биографии до и после Руртриеннале возглавлял. Придумывая фестиваль буквально на ровном месте, Мортье преследовал цели показывать бескомпромиссное новое искусство на стыке жанров. Сами площадки, на которых Рурская триеннале проходит, обуславливают её современность: одной из тенденций в постдраматическом театре уже давно является выход за пределы театральных пространств; в этом смысле уникальным является театральный фестиваль, который вообще не использует помещения конвенциональных театров.

По правилам триеннале, художественный директор фестиваля выбирается ровно на три года – за это время он вправе устанавливать собственную концепцию и тематику фестиваля, не отходя от основных принципов стремления к инновативному искусству и связи культуры с местом, где она происходит. Один из самых продуктивных сезонов фестиваля случился с 2012 по 2014 год, когда художественным директором был назначен Хайнер Гёббельс, при котором сразу несколько мировых величин театральной режиссуры поставили спектакли специально для фестиваля. Среди них особенно важным событием стала «Весна священная» в постановке Ромео Кастеллуччи и дирижировке Теодора Курентзиса – об этом спектакле в этой книге речь идёт в главе про театр без людей.

Российские театральные фестивали

Надо сказать честно: местные театральные фестивали, импортирующие спектакли из-за рубежа, – единственный способ гражданину России увидеть хороший современный театр вживую, не выезжая за пределы страны. К сожалению, Россия до сих пор пребывает в ситуации культурной централизации, поэтому подавляющее большинство сколько-нибудь интересных театральных фестивалей (которых у нас вообще не так много) сосредоточены в Москве и Петербурге.

Ниже мы разбираем четыре театральных фестиваля, на которых в разной степени представлен современный театр, – они интересны или своим программным подходом, или масштабом. Следует помнить, что за рамками этих четырёх в России проходят и другие фестивали, которые с разным успехом показывают зарубежный театр, иногда имеющий отношение к современному: особенно значим для России в этом смысле Чеховский фестиваль, который проводится с 1992 года с иногда прерываемой периодичностью раз в два года; в Петербурге по схожей концепции существуют фестивали «Радуга» на базе ТЮЗа и «Балтийский дом» на базе одноимённого театра; с 2011 года в Воронеже проводится Платоновский фестиваль искусств, ежегодно собирающий очень качественную междисциплинарную программу, в которой – что обычно нехарактерно для фестивалей перформативных искусств – большую часть занимает литература, а также уличный театр.

Дягилевский фестиваль

Может быть, удивительно узнать, что Дягилевский фестиваль в Перми на базе Пермского театра оперы и балета им. Чайковского проводится аж с 2003 года – ещё когда Теодор Курентзис работал в Новосибирске. До 2010 года им руководил худрук театра с 1991 года Георгий Исаакян – при нём фестиваль проводился два раза в год и про не было ничего особенно слышно, кроме активных потуг на междисциплинарность. В 2011 году Курентзис становится художественным руководителем Пермского оперного, а заодно – и фестиваля. Тут начинаются перемены: фестиваль переводят на ежегодную периодичность, вводят фигуры кураторов (первый раз на этих позициях отпахали режиссёр Анатолий Васильев и композитор Паскаль Дюсапен), начинают разработку мировых премьер и копродукций с зарубежными театрами и фестивалями.

Театральные институции в России вообще не очень умеют выходить за пределы самих себя, поэтому их урбанистический потенциал, потенциал по преобразованию городской среды и атмосферы вокруг себя – нулевой. Есть только два российских примера, когда театральный фестиваль вносит значительный вклад в пульсацию жизни города: Дягилевский в Перми и в некоторой степени Платоновский в Воронеже. Нельзя сказать, что Пермь во время Дягилевского преображается так же, как Авиньон в июле, но всё-таки изменения заметны – центр города увешан наружной рекламой фестиваля, по главным улицам перемещаются массы людей с бейджами участников, вообще город как-то оживает. После культурной контрреволюции в Перми Пермский оперный (разве что в какой-то степени наравне с музеем PERMM) и его Дягилевский фестиваль остаются единственной институцией, которые вносят ощутимый вклад в конструирование идентичности Перми на российской и международной культурной карте. Дягилевский фестиваль (как и Пермский оперный целиком) – первый в новейшей истории России крупнейший пример культурной децентрализации: на него в обязательном порядке съезжаются более-менее все заинтересованные в современном театре жители обеих столиц.

Дягилевский фестиваль – единственный в России, чьи кураторы понимают, что театральный фестиваль нуждается в спектакуляризации, что для достижения одной из важнейших целей фестиваля – репрезентации его как неординарного события, выходящего за рамки обыденной жизни, – нужен уплотнённый график событий, нужен радикальный разрыв с темпом повседневного рабочего или развлекательного времени, необходима работа с темпоральными и пространственными параметрами, в которых публика на фестивале находится. Дягилевский фестиваль – пока единственный в России театральный фестиваль, который сам по себе больше, чем сумма всех событий, происходящих в нём. Остальные – NET, «Территория» и другие – представляют собой просто ярмарку искусств, события в рамках этих фестивалей никак не связаны между собой, кроме худо-бедно концептуального программирования, в них нет завораживающей атмосферы цельности события. Это отчасти обусловлено фестивальным клубом Дягилевского фестиваля, программа которого всегда такая же плотная, как основная сценическая. Помимо этого на Дягилевском фестивале до 2017 года вручали премию музыкальной критики «Резонанс», а также продолжает проводиться образовательная программа для музыкальных специалистов, работы которых иногда попадают в программу фестиваля.

NET + «Территория»

Фестивали NET («Новый европейский театр») и «Территория» не только схожи в концепциях программирования, но и их кураторы частично пересекаются, что позволяет объединить рассказ о них в одну часть. NET появился в 1998 году и ставил перед собой задачи включения России в международный театральный контекст, а также создание площадки для экспериментального и лабораторного театра в России. «Территория» появляется в 2006 году усилиями деятелей культуры разных сфер – и театра, и музыки, и даже галерейной индустрии. На «Территории» ежегодно проходит образовательная программа, куда могут подать заявку претенденты со всей России: кураторы школы отбирают 50 человек, им фестиваль оплачивает присутствие на фестивале и помимо предоставления билетов на основную программу для них в закрытом режиме проводятся лекции и мастер-классы тех режиссёров, художников или хореографов, чьи работы показывают в этом году.

«Территория», в отличие от NET, время от времени практикует собственные премьеры; так, в 2012 году был поставлен мультимедийный музыкальный перформанс «Полнолуние» режиссёра Филиппа Григорьяна и композитора Алексея Сысоева, а в 2017 году на фестивале показали два похожих спектакля собственного производства – «Червь» Всеволода Лисовского и «Конец века / конец круга» Александра Вартанова – оба спектакля проходили в длинном автобусе, двигавшемся по круговому маршруту – у Лисовского принимали участие живые перформеры, один из которых то и дело появлялся из гроба, размещённого у окна, у Вартанова же участники спектакля ехали молча, слушая нарезку из новостей и музыкальных композиций за всю новейшую историю России.

Фестиваль NET, начинавшийся почти как наколеночная инициатива, в каком-то смысле и продолжает таким быть: крупномасштабные привозные спектакли редки, а в 2015 году ещё и Министерство культуры России самоустранилось от финансовой помощи фестивалю. Это тоже по-своему полезно: таким образом в Москву попадают локальные, не всегда заметные камерные спектакли, сделанные силами небольшой команды или вообще одного человека, спектакли-идеи, провозвестники нового мобильного театра, который не нуждается ни в контейнерах с декорациями, ни технологическом оборудовании. У «Территории» со связями наверху всё несколько стабильней – фестиваль проводится при поддержке Минкульта и правительства Москвы, а также официальном партнёрстве двух крупных сырьевых компаний, одна из которых полностью обеспечивает образовательную программу фестиваля. Важен вклад «Территории» в децентрализацию культуры в России: регулярно фестиваль проводит арт-лаборатории в регионах, включая самые малонаселённые. Только за последние годы на этих двух фестивалях показывали работы таких режиссёров и театральных компаний, как Димитрис Папаиоанну, Ян Фабр, Ромео Кастеллуччи, Том Луц, Пиппо Дельбоно, Михаэль Тальхаймер, Кристоф Марталер, Иво ван Хове, Rimini Protokoll, Gob Squad. Если на «Территории» очевиден крен в визуальные искусства и большие зрелищные постановки, то NET уделяет внимание современной музыке, камерным спектаклях и мультижанровому искусству.

«Золотая маска»

Фестиваль, одновременно выполняющий ещё и функции «национальной театральной премии», существует в России с 1993 года – тогда его учредил Союз театральных деятелей России. Основной задачей «Золотой маски» представляется показ российских спектаклей (в том числе из регионов) в Москве и награждение лучших из них. Подразумевается, что таким образом фестиваль способствует развитию представления о том, что является хорошим театром, а что – нет. Фестиваль проводит региональные программы, а в последние годы стал организовывать образовательную лекционную программу для зрителей и конференции для профессионалов театра.

К сожалению, премия и фестиваль «Золотая маска» является зеркалом проблем, происходящих не только в театре, но и в России вообще. Здесь разговор о театре происходит так, как будто за границами страны ничего не существует, как будто театр в глобализованном мире может существовать в форме национального, никак не соотносясь с мировым контекстом. Здесь абсолютно неспособны работать с реальностью, и пока режиссёр, которого «маской» награждают, сидит под домашним арестом по абсурдному обвинению, церемония 2018 года посвящается теме будущего и укатывается в сказочные эмпирии. Больше того: и с самим театром «Золотая маска» не справляется. Главные премии получают спектакли и режиссёры, место которых в каком-нибудь незаметном списке «За большие заслуги», – режиссёры, которые к живому театральному процессу не имеют никакого отношения, которые живут в своём странном мире, где психологический театр – до сих пор самый авангардный (как это формулирует Лев Додин). В категорию «Эксперимент» попадают или хорошие спектакли, в которых эксперимента вообще ноль, или коммерческий архаический шлак, обозначающий себя иммерсивным театром, на который стыдно смотреть, а в категорию «Маска плюс» попадают спектакли, которые действительно следовало бы номинировать за экспериментальность, но к ним у премии отношение или снисходительно-настороженное или уважительно-непонимающее.

Легко объяснить несовместимость «Золотой маски» с современным театром: последний имманентно сопротивляется иерархии, вертикальным структурам, основной его идеей является горизонтальное разнообразие. Главная национальная премия России заражена своего рода постимперским вирусом и слишком плотно инкорпорирована в государство, чтобы на институциональном уровне эту идею горизонтали воспринять. Почитав описании премии на сайте «Золотой маски», можно также понять, что руководители находятся в довольно советских романтических заблуждениях о целях своего предприятия: так, в положении о премии буквально записано, что «главная цель «Золотой маски» – выявление, признание и поощрение таланта». Помимо всего прочего кажется, что современный театр не очень совместим с идеей награждения и расставления по местам. Отсюда не очень понятно, каково значение этой институции для российского театра: помогает ли она ему развиваться или, наоборот, тянет своей ригидностью и противоречивыми стандартами вниз.

Эстетика отсутствия: театр без людей

Если и выстраивать зачем-то иерархию радикальности в современном театре, раздавать места за самые новационные подходы, то, что называется, на острие времени будут расположены, безусловно, спектакли без живых людей. Это может удивить, и справедливо: в массовом сознании (да и в сознании большей части театральных деятелей) до сих пор существует представление, что театр может отказаться от всего, кроме живого актёра. Точнее так: театр может отказаться от всего, даже от живого актёра, но оставляя за собой возможность использовать живого человека – нетренированного обывателя, детей или представителей нетеатральных профессий в качестве found performer – как это часто делает швейцарская театральная группа Rimini Protokoll и многие другие. Известно высказывание режиссёра Питера Брука: «Человек идёт через пустое пространство, пока кто-то смотрит на него – вот и всё, что нужно для совершения театрального акта». Даже немецкая исследовательница театра и перформанса Эрика Фишер-Лихте в своем основополагающем труде про современный театр «Эстетика перформативности» пишет: «Минимальным предварительным условием для того, чтобы театр был театром, является ситуация, при которой человек A показывает X в то время, как человек S смотрит на это». То есть Лихте рассматривает присутствие живого человека в зоне репрезентации обязательным для того, чтобы театр как феномен состоялся.

И всё-таки опыты современного театра наглядно показывают, что в театре, кажется, нет ничего обязательного, кроме его неуловимой текучей эстетики: даже базовый театральный феномен – соприсутствие (исполнителя и зрителя) задвинут за шкаф, который (шкаф) становится главным героем спектакля. Пьесу Антона Чехова «Вишнёвый сад», в котором существование этого самого шкафа приветствуется, теперь можно ставить только при участии этого предмета мебели – в нём сосредоточены культурные штампы, которыми эта пьеса обросла, и как можно понять из опытов разных режиссёров, мебель вполне справляется с исполнением драматических ситуаций. Того же Чехова – правда, «Чайку», а не «Вишнёвый сад» – в начале 2018 года новаторский российский коллектив «Театр взаимных действий» поставил в Московском музее современного искусства при участии фонда V-A-C. Проект называется «Генеральная репетиция», и вообще-то это выставка предметов современного искусства, среди которых есть что-то, напоминающее мебель. Но экспонаты таким образом выставлены (по сценарию по мотивам «Чайки»), что напряжение между ними рождает драматургию. Кураторы из «Театра взаимных действий» отмечают, что шли по пути так называемой «эмансипации вещей» – когда неживой предмет наделяется субъектными характеристиками. Они предлагают взглянуть на каждый объект как на героя, который обладает собственными антропными признаками: характером, биографией, моделью поведения.

Или вот ещё один пример, тоже про мебель: спектакль Ромео Кастеллуччи (об этом режиссёре и художнике мы подробно говорим в главах про постдраматический и музыкальный театр) по антиопере Мортона Фельдмана на либретто Сэмюэля Беккета Neither, показанный на Рурской триеннале, начинается таким образом. Первые десять минут в интерьерах европейской квартиры XX века перед лицом женщины с ребёнком на руках, которая сидит спиной к залу, происходит репетитивное мистическое убийство, повторяющееся несколько раз. На одиннадцатой минуте, когда вступает оркестр и на сцену дают свет, зрители видят довольно много мебели, которая вдруг начинает ехать по направлению к залу. Четыре кресла, куча стульев, два стола, зеркало, кувшин с растением, огромная кровать – все они по разным траекториям и с несинхронными паузами двигаются почти по-человечески. Людей на сцене в этот момент, разумеется, нет. Но и без всяких людей создаётся театральная ситуация: что-то происходит, и это что-то вызывает острые чувства. Ближе к концу этого же спектакля стая шахтёров выталкивает на сцену (дело происходит в помещении бывшего воздуходувного цеха Jahrhunderthalle, в конце прошлого века переделанного под нужды исполнительских искусств) поезд – огромный гиперреалистичный паровоз в реальную величину (60 метров длины, 4,5 высоты, 3,2 ширины), сделанный компанией Plasticart Studio специально для этого спектакля. Поезд самостоятельно передвигается на колёсах и выпускает пар из верхней и двух боковых труб. Будучи вытащенным самой передней своей частью в зону зрительского взгляда, паровоз с горящим жёлтым фонарём на фронте остаётся на сцене вообще без людей и следующие шесть минут чудовищно медленно, тяжело поскрипывая металлом, по центру сцены движется в направлении зрителей. Ещё раз: на сцене нет живых людей, есть ультрареалистичный паровоз, который докатывается до самого первого ряда вплотную, потом тяжело останавливается, откатывается немного назад, а затем резко выпускает гигантскую кучу пара. Это театр? Безусловно, ещё какой. Участвуют ли в этом живые люди? Ни одного.

Живой перформанс без живых людей – давно прерогатива не только театра, массовая культура с широким размахом освоила это дело: взять хотя бы голограммы на сцене умерших или просто не присутствующих на месте певцов и музыкантов, воскрешение через computer-generated imagery усопших актёров в кинематографе, танцевальные спектакли с видеозаписями перформеров вместо них самих и так далее. Но суть даже не в этом, а в том, что театр без живых исполнителей – вообще не новая идея. Ещё в 1890 году бельгийский писатель и драматург Морис Метерлинк написал эссе Un Théâtre d’Androïdes («Театр андроидов») – это было сделано на фоне увлечения кукольным и марионеточным театром в его эпоху, но сами заявления автора вполне себе разрабатывают эстетику театра, в котором нет живых актёров, а есть только едва уловимые тени, первые призраки постчеловеческой эры. А в 1993 году культовый польский режиссёр Тадеуш Кантор написал эссе-манифест «Театр смерти», в котором разрабатывает идею замены живого актёра автоматизированным манекеном. Естественно, эти опыты так же давно выходили за рамки эссе и манифестов. Например, в 1917 году итальянец Джакомо Балла поставил пятиминутный перформанс на композицию Игоря Стравинского «Фейерверк». Перформанс был выстроен на движении декораций и света, которым Балла управлял со специального пульта; на сцене не было ни одного человека. Также следует иметь в виду, что примеры, о которых мы говорим в этой главе, – это не маргинальные эксперименты узкой группы новаторов, а масштабные спектакли, некоторые из них получили кучу премий, на большую часть из них потрачена куча денег, все они показывались на самых престижных международных театральных фестивалях и фестивалях современного искусства.

Зачем вообще нужно отказываться от живого актёра в спектакле? Этот вопрос – в сущности вопрошание к процессу деконструкции или редукции. Обывательская претензия к современному искусству часто оформляется в возмущение: зачем нужно без конца всё разрушать, а как же созидание? Собственно говоря, деконструкция неизбежно приводит к созиданию, приводя в первую очередь к обновлению. Отказ от живого актёра необходим в рамках выяснения, что вообще такое театр. Для любого современного типа искусства самый верный способ двигаться вперёд – постоянно обращаться к своему языку и своим границам, рефлексировать свои пределы, через обнаружение которых конституируя свою новую субъектность. Отказываясь от живого перформера на сцене, мы проверяем – заканчивается ли на этом театр или нет, а выясняя, что нет, открываем новые грани театра, а эти грани театра, в свою очередь, открывают нам новые модусы чувственности, которые невозможно почувствовать в присутствии человека-исполнителя: мощь природы, грядущая эпоха роботизации, постапокалиптическая тревога отсутствия живого и так далее. Если театр сам по себе нацелен на то, чтобы давать людям идеи и впечатления, то отказ от живых исполнителей в театре – прямое исполнение задачи театра: производство новых сложных впечатлений. Португальский перформанс-художник и исследователь Педро Мануэль в своей диссертационной работе «Театр без актёров. Репетиции новых моделей соприсутствия»[13] приводит следующий список режиссёров и театральных групп (список далеко не полный, разумеется), которые так или иначе в своих работах нацелены на увод живого актёра из поля репрезентации: Денис Марлу, Крис Вердонк, Энни Дорсен, Энт Хэмптон, Хайнер Гёббельс, Ромео Кастеллуччи, Раби Мруэ, Лина Санех, Rimini Protokoll, Theater Ligna, Gob Squad. Однако Мануэль имеет в виду не только театр без живых актёров и даже медиализированного человеческого присутствия, но и такой театр, где просто используются непрофессиональные актёры или исполнители появляются на видео. Мы же в этой главе говорим о самом радикальном изводе аннигилирования перформеров и сосредоточимся на шести самых показательных примерах.

«Вещь Штифтера», Хайнер Гёббельс

О работе этого немецкого режиссёра и композитора, одного из основателей нового музыкального театра, мы подробно говорим в главе, посвящённой постоперному музыкальному театру, здесь же рассмотрим один его спектакль, который в последние годы наиболее чаще приводится как абсолютно завораживающий пример театра без людей. Хайнер Гёббельс в 2010 году написал лекционное эссе «Эстетика отсутствия», которое позже вошло в одноимённую книгу. В этом тексте, если коротко, Гёббельс описывает, почему отсутствие чего-то может быть интересней, чем присутствие, как новый театр должен противостоять традиционным моделям репрезентации, основанным на харизме находящегося на сцене актёра, а также то, как освобождённое от актёра пространство может рассматриваться не как ущербное, потерявшее что-то, а как сама по себе перформативная зона, производящая какие-либо события и впечатления. Основанием для эстетики Гёббельса, довольно полно выражающейся в Stifters Dinge, является поиск неожиданного, а неожиданное у Гёббельса рождается на стыке в каком-то смысле несовместимых вещей, но также и от изъятия, казалось бы, необходимых элементов из целого.

«Вещь Штифтера», поставленную в 2007 году, корректней называть перформативной инсталляцией; спектакль существует как минимум в двух вариантах: в первом зрители садятся на места, как обычно это происходит в блэкбоксах или театрах, а перед ними примерно на 80 минут времени разворачивается движение инсталляции; во втором зрителям предлагается свободно ходить вокруг инсталляции, которая выполняет почти те же махинации, только с определёнными повторами. Устроено это всё следующим образом: на прямоугольной площади, короткой стороной расположенной к зрителям, установлены один за другим три бассейна с водой, сбоку от них три огромные ёмкости с водой, а за бассейнами – возвышающаяся конструкция из пяти препарированных пианино, расположенных вертикально, длинной трубы, камней и нескольких деревьев, всё на фоне металлического листа. Эта конструкция поставлена на рельсы по бокам бассейнов и перемещается по ним, то приближаясь к зрителям, то отдаляясь от них. Вот как Гёббельс в одном из интервью описывает процесс создания этой перформативной инсталляции:

«У меня была клавиатура, которую разработал мой друг и коллега Хуберт Мачник в качестве интерфейса ко всем инструментам (через MAX MSP [визуальный язык программирования для музыкантов и мультимедиа-художников]). С помощью этой клавиатуры я мог контролировать буквально всё в музыкальном ключе: одна кнопка приводила камень в движение, другая сдвигала его назад. Фа диез использовалась, чтобы увеличить скорость его перемещения, соль диез его останавливала. Другая кнопка использовалась, чтобы запустить дождь, третья переключала световой затвор – и так далее. И это всё в дополнение к полному музыкальному доступу к механическим пианино. Это позволило мне работать в музыкальном ключе, как бы композируя визуальные элементы, пространство и звуки через эту клавиатуру».

Естественно, что в «Вещи Штифтера» нет вообще никакого нарратива. Спектакль основан (если вообще справедливо так формулировать) на рассказе австрийского писателя XIX века Адальберта Штифтера Eisgeschichte, а точнее на комментарии философа Мартина Хайдеггера к этому рассказу, написанному в 1964 году. Штифтер был таким странным писателем и художником, с маниакальной подробностью и почти графоманской детальностью описывающим в текстах природу и пейзажи. Неудивительно, что Гёббельс выбирает такой материал, если держать в голове, что этот режиссёр разрабатывает так называемый ландшафтный тип театра, в котором много независимых элементов существуют в спектакле симультанно на равных правах, а их совокупность предстаёт перед зрителем цельным ландшафтом, который в каждую секунду времени можно целиком держать в поле зрения. И тем не менее какое-то движение и развитие в спектакле происходит: конструкция с пианино движется взад-вперёд, на воде в конце устраивается завораживающая химическая реакция с появляющимися на поверхности пузырями, а львиная доля динамических изменений приходится на свет – он здесь очень изобретательный. Спектакль Гёббельса не полностью выхолощен от присутствия человека – пусть и медиализированного. В довольно большом объёме здесь используются записи голосов и пения: племенные заклинания из Папуа – Новой Гвинеи, антифональное пение колумбийских индейцев, национальные греческие песни, а также фрагменты радиоинтервью с Клодом Леви-Строссом и Малькольмом Икс, аудиозапись Уильяма Берроуза, читающего куски из своего «Нова Экспресс». Вот как сам Гёббельс описывает основную цель, которую он этой работой преследовал:

«Главный вопрос, который мы попытались проверить с помощью «Вещи Штифтера» был таким: будет ли сохраняться терпение зрителя достаточно долго, если мы пренебрегаем одним из основных представлений о театре – наличием актёра? Когда на сцене нет никого, кто принимает ответственность за присутствие и репрезентацию, когда ничего не показывается, тогда зритель должен начать делать открытия самостоятельно. Это чувство открытия аудитории наконец включается через отсутствие перформера, который обычно занимается искусством представления и приковывает взгляды зрителя к себе, полностью завладевая его вниманием. Только отсутствие актёра создаёт пустоту, в которой эта свобода и это удовольствие могут быть возможны. И аудитория часто делится со мной этим облегчением: «Наконец-то на сцене нет никого, кто говорит, что мне думать».

«Весна священная», Ромео Кастеллуччи

В 2014 году на Руртриеннале перформативных искусств в Германии был впервые показан спектакль Ромео Кастеллуччи «Весна священная». Как следует понимать из названия, это была постановка балета Игоря Стравинского, написанного им в 1913 году. Премьера готовилась к столетию со дня первого исполнения балета, но была перенесена на год из-за логистических и технологических проблем, что станет понятно ниже. Дирижером в спектакле был Теодор Курентзис, который со своим ансамблем MusicAeterna и исполнил балет в рамках постановки. Сам же спектакль поставил итальянский театральный режиссер Ромео Кастеллуччи – один из главных инноваторов современного театра. В этой постановке балета не было занято ни одного живого человека. Сценическое пространство представляло собой герметичный короб, вытянутый прямоугольником длинной стороной перпендикулярно зрительному залу. Перед зрительными рядами короб закрывало огромное фронтальное стекло. Весь спектакль был построен на том, что специальные механизмы с потолка распыляли прах от сожженных коровьих костей.

Первое исполнение «Весны священной» в 1913 году вызвало страшный скандал – общество не было готово к такой брутальной музыке. В 2014-м попробуй кого-нибудь удиви, да и у Кастеллуччи было много значительно более радикальных спектаклей, но всё-таки следует согласиться: описание постановки «Весны священной» итальянским режиссёром заставляет хоть на секундочку, но замереть. В действии же это выглядит абсолютно поразительно. К потолку сценического короба на металлических каркасах подвешены машины для распыления. Их всего 37, они разные по размеру и функциям. Общим весом подвешенная конструкция составляет 30 тонн, не считая загруженного внутрь праха коровьих костей. Генеральный менеджер проекта Реми Варутсикос в одном из интервью рассказывал, что для того, чтобы собрать короб целиком на новом месте, команде требуется три недели. Перед каждым новым показом необходимо собрать выброшенный прах с пола и перезагрузить его в машины, что требует пятичасовой работы команды из двенадцати человек. Ну, и да – общий вес используемого праха составляет 6 тонн.

Видеозапись спектакля с показа на Рурской триеннале длится 46 минут. Стравинский рассказывал, что замысел балета сформировался у него на базе приснившегося ритуала: девушка танцевала, призывая весну, и умерла от изнеможения. Вообще музыка Стравинского в этом балете очень природная, дикая и живая. Кастеллуччи оборачивает всё по-своему. В его спектакле – торжество индустриального, торжество машины. Кроме распыляющегося пепла в спектакле на художественное впечатление работают также свет и дым – правда, в минимальном количестве. Описывать то, как именно прах распылялся на протяжении спектакля, – дело бессмысленное, но стоит очертить картину, сказав, что это происходило, с одной стороны, как иллюстрация музыки, а с другой – струи и полосы праха существовали ей как бы в контрапункт. Один из эффектнейших моментов, когда машина как бы выплевывала сгустки пыли прямо в сторону зрителей – они разбивались о фронтальное стекло будто чернильные осьминожьи заряды.

Примерно на половине спектакля прах перестает сыпаться и начинается балет машин. На лебедках растяжки с машинами то опускаются, то поднимаются в пространстве короба, меняются местами и выстраиваются в гармоничный, но угрожающий ряд, светят красными фонариками. Затем пространство короба обнаруживает за черными боковыми шторами белые стены, а еще через некоторое время фронтальное стекло завешивается полупрозрачной шторой, на которую проецируются разные химические надписи. Зрители не замечают, как кончается музыка Стравинского и начинается глухой гул, написанный постоянный композитором Кастеллуччи Скоттом Гиббонсом. В какой-то момент за шторкой начинается движение. Она отъезжает обратно, за стеклом несколько человек в белых биолабораторных костюмах лопатами собирают прах в контейнеры. Гул продолжается, и только минут через пятнадцать аудитория соображает, что спектакль кончился уже давно.

Интересно, что Кастеллуччи вообще не мыслит в категории элиминации живого актёра со сцены; вот что он говорит об этом спектакле в одном из интервью: «Даже если мы используем прах, этот прах представляет собой актёра. Актёр и зритель – две минимальные величины, рамка, через которую театр происходит. Даже если актёр не из живой плоти и костей, даже если он трансформирован в пыль, или геометрические фигуры, или животных, он остаётся Актёром с большой буквы «А». Что мы не можем изменить вообще – так это присутствие зрителя».

Remote X, Nachlass. Pièces sans personnes, Rimini Protokoll

Швейцарская театральная группа Rimini Protokoll за последние двадцать лет радикально поменяла мировой театральный ландшафт – не только тем, что в рамках театра и делегированного перформанса обратилась к документальности, а тем, что в сущности изобрела тип мобильного франшизного театра, который за три копейки переносится с одного континента на другой. Remote X – один из самых известных проектов компании, X в названии заменяется названием города, в котором спектакль играют. В России группа запускала Remote Moscow, Saint-Petersburg и Perm – последний проходил в рамках Дягилевского фестиваля.

Максимальное число участников Remote X – 50 человек, они именно участники, язык не поворачивается называть их зрителями. Каждому из них выдают проводные наушники, подключённые к компактному FM-ресиверу. В спектакле есть волонтёры, которые помогают участникам, и администратор, который несёт рюкзак с радиотрансмиттером. В чём заключается суть спектакля? Группа участников должна пройти определённый городской маршрут примерно на полтора часа общего времени, по ходу маршрута выполняя определённые действия, о которых их просят через наушники. В наушниках не звучит записанный голос живого человека, участниками управляет синтезированный голос, озвучивающий предписанный текст, – первую половину спектакля это голос женщины, вторую – мужчины. Проект, как и многие у Rimini Protokoll, посвящён телесности, жизни и умиранию, памяти и нахождению человеком себя в урбанистическом пространстве. Маршрут всегда начинается с кладбища, где каждому участнику предлагается выбрать могилу по душе и рассмотреть её поближе, выяснив возраст, в котором умер человек, предположив его род занятий. Затем следуют переходы через светофоры голос в наушниках настаивает, чтобы те, кто раньше пришёл к дороге, подождали других – так «рождается стая». В разных городах участники едут в трамвае, автобусе или электричке, заходят в супермаркет и начинают коллективно делать зарядку, встают в одной из общественных зон и смотрят на проходящих мимо людей как на спектакль, а затем аплодируют им. Участники заходят в церковь и садятся там отдохнуть – в этот момент голос превращается из женского в мужской. В самом конце спектакля всем необходимо подняться на крышу жилого дома – обязательно туда, где есть открытая площадка обзора, и осмотреться. Там в конце спектакля из труб, проведённых заранее буквально под ноги участникам, начинает идти пар – окружающая реальность растворяется в белых облаках. Участники аплодируют – сами себе или самой идее спектакля – и сдают оборудование.

Конец Remote X вырос из раннего проекта Rimini Protokoll – «Зонд Ганновер». В этом спектакле людей тоже заводили на крышу здания, правда, там было застеклённое помещение, усаживали перед стеклом (которое было завешено красной шторой – пародия на занавес); с началом спектакля занавеска открывалась, и зрителям предлагалось рассматривать при помощи биноклей открывающийся ландшафт Ганновера. Есть у Rimini Protokoll ещё один выдающийся спектакль без участия людей – парадоксальным образом абсолютно гуманистичный. Проект называется «Наследие. Комнаты без людей», в России его показывали на фестивале «Территория» в 2017 году. В музейном пространстве из фанеры и металла выстроена герметичная конструкция, представляющая собой небольшой овальный холл и по обеим его сторонам автоматически открывающиеся двери, ведущие в семь комнат. На потолок холла спроецирована карта земли, где на основе усреднённой статистики эмулируется человеческая смертность – вспыхивающие почти каждую секунду в разных местах планеты белые точки обозначают умерших в этот момент времени людей. Сами же комнаты не похожи друг на друга, каждая из них содержит историю конкретного человека или пары людей; эти истории были собраны группой Штефана Кэги в процессе живого интервьюированная людей в Швейцарии, которые так или иначе решили подготовиться к своей смерти (и к моменту показа спектакля некоторые из них уже скончались). В комнатах предлагается ознакомиться с их историей и их материальным наследием: вещами, домашней обстановкой, фотографиями, инструкциями наследникам. На посещение комнаты даётся определённое время – то есть каждая история развивается в ограниченный временной промежуток: там есть аудио и видео. Над каждым входом установлен красный таймер, который показывает время, оставшееся до открытия.

Крис Вердонк

Этот бельгийский режиссёр и художник родился в 1974 году и изучал театр, визуальные искусства и архитектуру, что полностью очевидно в междисциплинарности его работ: его инсталляции похожи на перформансы, театральные спектакли похожи на инсталляции, а хореографические работы похожи на всё сразу, да ещё и на произведения современного объектного искусства. В 2010 году, получив уже достаточное международное признание, Вердонк получает постоянную субсидию от фламандских властей – в этот период он основывает театральную компанию A Two Dogs Company. Этого режиссёра и художника очевидно интересует условное постапокалиптическое состояние человека: его работы сосредоточены на необязательности человека, его изломанном присутствии и медиализированном исчезновении. Есть два феномена, которые Вердонка занимают больше остальных, – автоматизированное присутствие техники и технологии на сцене и природные явления, инкапсулированные в искусственно созданное герметичное пространство (такими, например, были его проекты Shell и Box – в первом зрители могли видеть взрыв фейерверка вблизи, заключённого в прозрачный бокс, во втором – в стеклянную коробку была помещена ослепляющая лампа, на которую зрители могли смотреть через светозащитные очки).

У Вердонка также есть работа, похожая на «Вещь Штифтера» Хайнера Гёббельса, – H, an accident, сделанная по мотивам работ и биографии Даниила Хармса. В одной из сцен, которую Вердонк обозначает как «мёртвый духовой оркестр», несколько музыкальных инструментов – духовых и ударных, закреплённых примерно на уровне полутора метров над полом на прямых стержнях, – начинают производить звуки, будучи управляемыми через компьютер. Но наиболее интересными в рамках нашего текущего разговора представляются работы Вердонка Dancer #1, Dancer #2 и Dancer #3 – цикл хореографических проектов, в которых танец рождается из движения металлических предметов, не управляемых человеком.

Dancer #1, предназначенный для малой театральной сцены, устроен следующим образом: на задник проецируется круг света, в зону этого круга по центру сцены с потолка опускается огромная буква «L», сделанная из металла. Она управляется через ремни, подведённые к шлифовальному кругу под потолком. Когда круг начинает работу, металлическая конструкция вращается круговым образом, истерически подскакивая вверх. Чем больше набирает оборотов мотор, тем больше действие на сцене похоже на сценарий героя, терпящего бедствие, обычное ускорение темпа и звуки, сопровождающие это движение, делают атмосферу в зале крайне тревожной. Вторая серия цикла, Dancer #2, представляет собой обычный двигатель внутреннего сгорания, изъятый из большой машины и помещённый на подставку в галерейном пространстве. Сообщается, что Вердонк имел в виду обратить внимание на некоторые экологические последствия работы такого двигателя – «одного из главных виновников климатического кризиса». Это удивительная работа, потому что двигатель стоит на белом постаменте, как объект искусства, и вообще не движется, но он запущен и внутри его происходит работа, очевидная из звуков, которые он издаёт. Таким образом, хореографическое движение рождается из состояния отсутствия движения, из самого потенциала этого мотора привести в движение какой-либо объект. Наконец, Dancer #3, также показываемый в пространстве камерных театральных сцен, представляет собой механизм, больше всего похожий на отбойный молоток, избавленный от своей основной функции. Стержнем механизма примерно в полметра высоту является металлическая пружина, окружённая каркасом, а снизу робот опирается на круглую плоскую «ножку», на которой он и подпрыгивает, будучи подключённым к компьютеру проводом, уходящим вертикально в потолок. Робот постоянно падает, после чего механизм сверху возвращает его в вертикальное положение. Это своего рода картины отчаяния и постоянных проб: Вердонк как бы рассматривает текущее положение робототехники, которая только начинает неуверенно исполнять функции в пространстве, доступные человеческому телу.

Анни Дорсен

Наблюдается такая тенденция: большая часть технологичного театрального искусства, производимого в США (хотя с современным театром в Америке вообще полная катастрофа), так или иначе конституирует себя через роботизацию, через связь с компьютером и цифровыми технологиями, Интернетом. В европейском же искусстве, которое пользуется современными технологиями, отношения с компьютером как бы скрыты, технологи используются для создании природоподобной или же какой-то фантазийной реальности, но все базовые признаки компьютеризации (социальные медиа, Интернет, мессенджеры и тому подобное) непосредственно в спектаклях не демонстрируются, справедливо считаясь плохим вкусом.

Режиссёр Анни Дорсен родилась и работает в США, поэтому её отношения с нечеловеческим театром выражаются непосредственно через присутствие компьютеров и цифровой искусственности. В работе 2010 года Hello Hi There участвуют два белых макбука, расположенных на миниатюрных искусственных зелёных холмах. Слева от них стоит телевизор, на котором показывают знаменитый телевизионный диалог Мишеля Фуко и Ноама Хомского, состоявшийся в 1971 году. На макбуках же открыты два чатбота, которые переговариваются между собой – их реплики проецируются на большой экран над всей конструкцией. Разговор происходит по свободному сценарию, иногда затрагивая Фуко и Хомского и очень часто приобретая абсурдный характер. Живых людей на сцене, конечно, нет. В другой работе Анни Дорсен не избавляется от человека полностью: в спектакле A piece of work два перформера периодически появляются на сцене, но основную часть времени действие разворачивается за счёт титров на проекционном экране и их озвучивания синтетическими мужскими и женскими голосами. Спектакль сделан по тексту шекспировского «Гамлета», и, например, появление призрака здесь решено как выпуск клуба дыма из отверстия в подиуме по центру.

Театр и роботы

Напоследок имеет смысл поговорить о том, что первым делом приходит в голову при разговоре о спектаклях без живых актёров – использовании антропоморфных роботов в театре. Сразу следует сказать, что большинство опытов с такими роботами к современному театру не имеют почти никакого отношения. Такие проекты разрабатываются американскими и японскими компаниями, близкими к технологиям и далёкими от дискурса современного искусства, поэтому всё, на что таких опытов хватает, это подмена традиционного театрального актёра с его главной целью – воспроизводства текста и отыгрывания роли – человекоподобным роботом, который довольно миметическим способом взаимодействует с живыми актёрами на сцене. В таких спектаклях обязательно присутствует нарратив, и они так или иначе сосредоточены вокруг темы интеллекта, чувств и эмоций – вопросов, которые волнуют людей в поле этики робототехники.

Одним из самых известных робототехников в области создания антропоморфных роботов является японский профессор Хироси Исигуро, возглавляющий Intelligent Robotics Laboratory в Осакском университете. Именно его так называемые геминоиды используются в спектаклях японского режиссёра и драматурга Оридза Херата. Первым результатом их коллаборации стал спектакль I, Worker, поставленный в 2008 году. Сюжет повествует о семейной паре, в распоряжении которой находятся два робота-помощника, тоже мужского и женского пола. У женщины-робота всё в порядке, и она адекватно исполняет свои рабочие обязанности, робот-мужчина же по сюжету страдает депрессией и неспособен справляться с работой. Вокруг обсуждения всего этого положения, роли роботов в помощи человеку, взаимной эмпатии и всего остального и происходит этот спектакль.

Уже через два года появился их следующий совместный спектакль Sayonara – он стал наиболее известным из коллабораций Исигуро и Херата. Примерно получасовая предельно минималистичная пьеса строится на сюжете о смертельно больной девушке, которой отец привозит геминоида F – антропоморфного робота женского пола. Хироси Исигуро известен по большей части тем, что его роботы почти неотличимы от живых людей – у них реалистичная кожа, живая мимика и запрограммированное воспроизводство случайных телесных движений. В спектакле этот андроид зачитывает больной девушке пять стихотворений. Контроль над актрисой-геминоидом осуществляется через телеуправление. На её теле расположено 12 точек контроля, отвечающих за наиболее общие движения человеческого тела и мимики. Каждая точка управляется пневматическим актуатором (компрессор воздуха находится за пределами сцены и подключён через трубку к геминоиду – таким образом достигается минимальный уровень шума от робота). Собственно, проигрывание роли происходит по предписанному сценарию: живая актриса с датчиками motion capture садится перед компьютером с видеокамерой и звукозаписывающим устройством и последовательно проигрывает сценарий, который затем проецируется на робота. Живая актриса на сцене должна отрепетировать тайминг и успевать реагировать положенным образом.

Третья коллаборация между робототехником и режиссёром развернулась в 2014 году, когда в рамках международного проекта Херата поставил спектакль «Превращение» по Кафке во Франции. Роль Грегора Замзы исполняет робот Repliee S1, только отдалённо похожий на человека – с силиконовым белым лицом и оголённым внутренним устройством. На протяжении почти всего спектакля робот лежит в кровати, укрытый коричневым покрывалом по пояс.

Случаются и совсем комичные примеры. Американская театральная компания Gob Squad, известная своими ультракитчевыми шоу и использованием непрофессиональных перформеров в спектаклях, в коллаборации с берлинской Komische Oper в 2015 году выпустила спектакль My Square Lady («Моя квадратная леди») по мотивам суперуспешного американского мюзикла 60-х годов «Моя прекрасная леди». На сцене ничего особенного – поющие люди в дичайших пиджаках и платьях, а также дети в картонных футуристических костюмах роботов. Но посреди этого появляются два чёрно-белых антропоморфных (хотя и по полметра ростом) робота, произведённых в немецкой Neurorobotics Research Laboratory. Роботы как-то участвуют в общем сюжете, впечатление всё это производит комически-чудовищное.

Интервью со Штефаном Кэги

Современное театральное искусство в некоторых его примерах больше похоже на журналистику, науку или когнитивные технологии. Давно есть такая идея, что искусство – это в целом уже не очень нужный концепт и что приходит время потихоньку от него избавляться. Что вы, как представитель такого документального типа театра, думаете об этой идее?

Моя первая работа после школы была как раз работа журналистом, и мой интерес в исследовании реальности и разговорах о реальности остаётся таким же. Но театр представляет собой очень хороший контекст для того, чтобы делиться материалами исследования, чтобы получать доступ к архивам и чтобы рассказывать истории о разной политической несправедливости. В театре у людей обычно гораздо больше времени, следовательно, я могу создавать такого рода опыты, которые трогают людей гораздо более прямо и непосредственно, чем чтение газет. Искусство – это вообще отличная платформа для реальности.

Кажется, можно примерно представить, что вам нравится в театре, но что вас в театре пугает? Что для вас скучно, когда вам хочется уйти или не участвовать? Что вам кажется вредным в современном театре?

Я не вижу, чтобы театр был вредным или опасно утомительным. Но мне становится скучно, когда театр только описывает самого себя, когда он оставляет аудиторию за четвёртой стеной в любом смысле этой формулировки или когда артисты используют театр, только чтобы показать своё мастерство, умения, – только чтобы ими любовались.

Посмотрев ваши работы, или точнее, поучаствовав в них, легко понять, что вас больше всего интересует в театре. Но как бы вы сами сформулировали это словами?

Я, как часть аудитории, хотел бы быть соблазнённым на то, чтобы выйти за границы моих обычных привычек наблюдения, моего повседневного кругозора; я хочу, чтобы театр был вызывающим и ставил для меня, как зрителя или участника, сложные задачи; и, конечно, я люблю делать открытия, люблю непредвиденный опыт.

Как вы видите политический и гражданский потенциал проектов Rimini Protokoll? Я должен сказать, что для участников из России – и для меня в том числе – Remote X (спектакль-променад, в котором группа из 50 человек перемещается по городу, следуя инструкциям компьютерного голоса в наушниках. – Прим. «Ленты») был абсолютно освобождающим опытом: большинство россиян вообще не видят городское пространство как что-то, принадлежащее им, – скорее как пустую или враждебную зону, которую надо пересечь по пути на работу, в театр или домой.

Я думаю, что другим лучше судить, чем мне, но я, конечно, счастлив, если мои проекты действительно имеют такой высвобождающий эффект. Я помню, что было довольно много опасений вокруг нашей игровой сцены митинга в Remote Moscow, буквально в нескольких сотнях метров от Красной площади. Но в итоге мы никогда не имели с этим никаких проблем, и это в каком-то смысле дало мне и другим надежду, что в России возможно несколько больше свободы выражения, чем это часто кажется. Несмотря на все эти многочисленные чудовищные истории вокруг арестованных театральных режиссёров и убийств журналистов.

Вы работаете с темой искусственного интеллекта – как бы закидывая удочку в ближайшее будущее, но в Remote X компьютерный гид говорит как бы от лица двух персон с очевидно мужским и женским голосами. Теоретики постгендеризма же уверены, что будущее связано с освобождением человека от гендера, а там рядом и освобождение его от тела. Интересуют ли вас эти идеи и движения? Находят ли они место в ваших проектах?

Ну, сейчас я собираюсь построить антропоморфного робота. С одной стороны, он будет копией немецкого писателя Томаса Мелла – то есть будет мужчиной; с другой стороны, он, очевидно, робот, поэтому не сможет обладать гендером.

А вам не кажется, что мы довольно близко подходим к постчеловеческой эре? Как вы её представляете?

Если честно, я не вижу, чтобы люди исчезали куда-то. Человек обладает довольно сильным креативным потенциалом и способностями, а искусственный интеллект все ещё хромая утка, когда дело доходит до самосознания. Если что-то и переживёт человека, то это будут насекомые и медузы. Они не настолько нарциссичны и эгоцентричны, как люди.

Вы говорили, что любите работать с эфемерной, невидимой архитектурой и исчезающими структурами, но пространство для ваших наиболее громких проектов – Remote X, Cargo X, Nachlass – это городской ландшафт или специально выстроенные комнаты в музейных пространствах. Не кажется ли вам, что наиболее эфемерная архитектура находится в пространстве виртуальной реальности? Работаете ли вы с VR или, может быть, у вас на неё какие-то планы?

Виртуальная реальность это скучно. Посмотрите, что произошло с проектом 2nd World (имеется в виду виртуальный онлайн-мир Second Life. – Прим. «Ленты») – он абсолютно исчез из пространства обсуждения. Лично я вижу значительно больший потенциал – и для театра в том числе – в дополненной реальности.

Вы думаете о своём театре, как о глобальном? Могут ли ваши проекты восприниматься в разных странах с более-менее одинаковой степенью успеха?

Театр всегда локальный. Он всегда работает очень индивидуально. Но идеи могут путешествовать и перемещаться, концепты могут заимствоваться и переизобретаться на месте, в зависимости от специфики этого конкретного места. Театр даже может собирать людей вместе, организовывать их в сообщества, в то время как Интернет и телевидение обычно делают противоположное, они часто заставляют вас чувствовать себя отчужденным и даже экзотичным по отношению к людям и событиям, которые не находятся внутри вашего информационного пузыря, которые обладают другим культурным бэкграундом.

Можете ли вы сказать что-то об общем состоянии европейского и мирового современного театра?

Нет, не могу.

А как вам видится состояние современной театральной критики? Это вообще входит в сферу ваших интересов?

Я вижу, что театральная критика немного улучшается и преобразуется от банальных – «отлично/ужасно» – описаний постановок. Это вообще хорошо и важно – обмениваться опытом и рефлексией, которые появляются после спектаклей, важно вписывать это в контекст, как обычно делают критики современного визуального искусства. Однако до сих пор журналы и онлайн-медиа ограничиваются тем, что делают рейтинги от одной до пяти звёзд.

В чём вы видите гипотетическую экстремальную точку освобождения, эмансипации зрителя-участника и помещения его в центр спектакля? Аудитория проектов Rimini Protokoll гораздо свободнее, чем любая другая, но вы всё равно предлагаете некоторые обстоятельства процесса и условия игры, в которых зрители существуют.

Для меня театр это вообще не про достижение наиболее экстремальной границы определённой формы. Это концепт из семидесятых. Форма без содержания – пуста. Но мне нравится, когда изобретаются опыты и форматы, внутри которых ты можешь разделить с другими релевантную перспективу на другие миры и другие культурные цивилизации.

Симфония для овец и дирижабля: музыкальный театр в постоперную эпоху

Смерть оперы и смерть в опере

Реабилитационный госпиталь Инкендаал находится в бельгийском городе Влезенбек примерно в 14 километрах от Брюсселя. В неврологическом отделении этой больницы 27 июня 2014 года лежала пациентка по имени Элс. Она родилась в городе Вилвурд 15 июля 1986 года, на момент происходящих событий ей было 27 лет, и Элс – не её настоящее имя. В 1995 году её родители развелись, через пять лет от нового партнёра её мать родила дочь Сару. В 2006-м Элс съехалась со своим партнёром, у которого скончался дедушка, а в декабре 2007 года она родила сына Адриано. Отец ребёнка Даниэль работает с непостоянным графиком, и семья видит его нечасто. Пять лет спустя Элс снова беременна. Алессио рождается на два месяца раньше срока и следующие четыре недели проводит в инкубаторе в перинатальном центре.

Днём 18 января 2013 года Элс резко становится плохо. В доме она одна с двумя детьми. Из её телефонного звонка Даниэль разбирает только слова про потерю сознания – она говорит так невнятно, будто у неё что-то во рту. Он обнаруживает Адриано в слезах около матери, лежащей на кухонном полу обездвиженной, с широко открытыми глазами. Почему-то предположив отравление угарным газом, Даниэль открывает окна и вызывает службу спасения. Врачи пытаются выяснить, что случилось; сын объясняет, что мать упала и единственное, что успела сказать, – чтобы он шёл к брату. Элс увозят; в ходе обследований выясняется, что ствол головного мозга Элс повреждён из-за тромбоза. Она впадает в состояние псевдокомы, так называемый «синдром запертого человека». Её когнитивные функции не нарушены, она может видеть, слышать и понимать происходящее вокруг, но не может говорить или двигаться. В марте 2013 года Элс перевозят в реабилитационный госпиталь Инкендаал, а 27 июня следующего года к ней в больницу приезжает техническая команда с оборудованием, чтобы транслировать для неё аудио оперной постановки «Орфей и Эвридика», в которой параллельно либретто рассказывается её, Элс, история. Одновременно в театр La Monnaie транслируется видео с Элс, лежащей на больничной койке в больших наушниках, её лицо спокойно.

Этот спектакль, о котором ещё будет сказано дальше, придумал и поставил итальянский режиссёр и художник Ромео Кастеллуччи. Собственно, есть две страны в Европе, художники которых сегодня особенно тщательно переизобретают или просто развивают музыкальный театр, – Италия и Германия. У этих двух стран было много общего в XIX и XX веках, особенно выразительно это общее обнаруживает себя в сфере политического – необходимость объединения территорий и создания нового надисторического национального сознания, преодоление различий, доведённое до их вытеснения и выросшее в фашизм и нацизм. В обоих странах опера была непосредственным контрибутором в эти процессы становления тоталитарного. С Италией всё понятно – оперу в привычном нам виде там вообще придумали, она является важной частью идентичности и естественно, что к ней обращались как к одному из звеньев объединения. Для Германии же – как и остальных европейских государств, кроме Франции, – вплоть до конца XVIII века «опера» означало «итальянская опера». Потребность в создании национальной идентичности обусловила стремление творцов изобрести оперу на немецком языке со специальным идеологическим зарядом. Тематизируясь через политическое, немецкая опера – в основном сквозь Вагнера и интерес к греческой трагедии – вобрала в себя мотивы жертвенности и преодоления, искупления, очищения и объединения. Известно, в какие формы этот культурный миф мутировал.

Идеологизированное содержание неизбежно влияет на художественную форму жанра. Аффектированная манера игры, эпичность, априори подразумеваемая вертикаль – опера в этот период напиталась тоталитарным. Жёсткая иерархия (как внутренняя, так и включённость во внешнюю, властную) это то, с чем опера в её конвенциональном понимании существует до сих пор, особенно в России, где история музыкального театра вообще не была не чем иным, кроме как историей придворного искусства. В сознании обывателя большие оперные театры – как минимум в России – плотно увязаны с интригами и скандалами, всегда «закулисными». Мы уже говорили в начале о прозрачности театра как институции, но даже на фоне в целом непрозрачных и замкнутых на самих себя государственных драматических театров оперные театры характеризуются особенной степенью закрытости. Итого: стальная вертикаль иерархии – единственное, что просвечивает через непрозрачное тело оперного театра. Всё это – вкупе с перверсивной приверженностью традиции и ещё большей зацикленностью на канонических произведениях, чем в театре драматическом, – ставит оперу в предельно странное положение. Строго говоря, с точки зрения современности это абсолютно токсичный жанр, который репрезентирует вертикальную иерархическую структуру общественных отношений (как в собственно операх, так и в оперных театрах и инфраструктуре вокруг них), источает тоталитарное и/или имперское, паразитирует на вот этом архаическом типе широкого художественного жеста, имеющем отношение то к эпическому, то просто к мещанской помпезности. Разумеется, что тематика и эстетика оперы, как мы привыкли её видеть, да и сама эта художественная форма не имеет к современности после краха метанарративов никакого отношения. В мейнстримном своём изводе оперный театр – явление не просто застывшее, а разлагающееся.

При всём этом опера остаётся востребованной значительными слоями очень специальной публики. Это такой тип искусства, который продолжает манифестировать себя как концентрированно элитарный – и это в то время, когда совершенно очевидно, что культурная ниша для элитарного искусства исчезла, даже если социологическая осталась. Опера заявляет о себе как о высоком искусстве, и это в широком смысле маркетинговая приманка – рядовой обыватель, живущий в иллюзии традиционной культурной иерархии и не знающий о её разрушении, сразу понимает, куда ему идти, чтобы прикоснуться к высокому. С точки зрения технологии выразительности опера – искусство, безусловно, сложное, но будучи, в отличие от современного театра и современного искусства, основанной не на внутреннем разнообразии, а на вполне определённой не меняющейся форме, оно поддаётся довольно быстрому входу в себя зрителя через насмотренность/наслушанность. Есть огромный пласт людей из «среднекультурных», для которых опера (и балет, поскольку два этих типа искусства обычно сосуществуют в рамках одного театра) является единственным типом искусства, который они вообще потребляют, не задумываясь о более широком контексте культуры. Очень распространена среди opera-goers стойкая нелюбовь к театру драматическому и тем более постдраматическому, в их головах опера – это не ещё один тип театральной выразительности, а «вообще что-то другое». Безусловно, оперу есть за что любить и саму по себе, а новые дирижёрские и режиссёрские интерпретации возвращают какого-нибудь Верди в более-менее актуальную современность, однако заслуживающие внимания прочтения случаются крайне редко, а опера всё равно пользуется спросом – даже учитывая традиционно высокие цены на билеты. Это происходит по причине способности оперы удовлетворять тоску обывателя по концентрированному, тотальному выражению высокого искусства. В опере реализуется потребность не только в культурном потреблении, но и в социализации: поход в оперный театр – это сам по себе ритуал, а культура оперно-балетного фанатства так разнообразна, что в некоторых своих моментах похожа на перверсию.

Послевоенный европейский модернизм, оправившись от произошедшего, подошёл к опере с полным осознанием того, что это полностью скомпрометировавший себя жанр. Как тематически, из-за понятных исторических ассоциаций, так и в плане художественной формы в прежнем виде оперой было невозможно больше пользоваться. В своём эссе[14] о постоперном музыкальном театре в Европе профессор Николас Тилл выделяет четыре тенденции или художественные стратегии, которые применялись в этот период в работе с музыкальным материалом авангардными композиторами и художниками вообще. Первая заключалась в полном отказе от оперного наследия. Такие композиторы как Пьер Булез манифестировали своё желание начать абсолютно с чистого листа, поставить под сомнение вообще всё, стартовать с нулевого градуса письма. В более профанном смысле эта стратегия нашла выражение, например, в деятельности Виланда Вагнера, своим способом режиссуры предпринимавшего попытку очистить традицию своего деда от компрометирующего исторического и мифологического контекста. Вторая стратегия состояла в попытке либерализации оперы без отказа от её базовых средств выразительности и её формы. Такие композиторы, как Дьёрдь Лигети или Алоис Циммерман и их современники тематизировали в опере левые идеи, а также идеи модернизма и гуманизма. Третья стратегия, по мнению Тилла, заключается в переносе оперной эстетики и риторики в другие типы медиа – прежде всего в кинематограф. Принимаясь за разговор о фашизме или нацизме, некоторые итальянские и немецкие режиссёры – Висконти, Бертолуччи, Феллини, Херцог, Фассбиндер, Клуге и другие – как бы находят ресурсы для переизобретения кинематографа из духа театра и музыки. Наконец, четвёртая стратегия – и она наиболее интересна в контексте нашего разговора – заключается в изобретении постоперного типа музыкального театра, – такого же синтетического, как и сама опера, но основывающегося на новых отношениях с пространством, театром и языком, а также значительную часть своих новаций обнаруживающего в перформативном повороте, случившемся в 60-х годах. Именно эта стратегия стала наиболее продуктивной в движении театра – в том числе и музыкального – вперёд, она заслуживает более подробного разговора.

В те же шестидесятые Теодор Адорно сформулировал, что опера это «опустошённая форма искусства, которая не в курсе, что она умерла». Тем не менее классическую оперу как жанр до сих пор не удалось полностью элиминировать. Будучи малоподвижным феноменом сама по себе, она – занимая важное для публики место на театральном ландшафте – вносит значительную долю малоподвижности в весь театр целиком. Известный аппетит на финансовые ресурсы и, как правило, бюджетный источник их поступления плотно инкорпорирует оперу в экономическую систему культурного производства, откуда сковырнуть её не представляется возможным. Всё же чувствуя неизбежную потребность в демократизации, продвинутые интенданты оперных театров работают с тем, что есть: выводят оперу на новые пространства – в церкви, метро или производственные цеха, а под крышами государственных театров-монстров развивают современную оперную режиссуру. В этой главе нас интересуют два типа музыкального театра – конвенциональная опера, обёрнутая в современный тип режиссуры, и постоперный театр, который оперу напоминает только отдалённо или не напоминает вообще. И тот, и тот интересны по-своему.

Эпатирование буржуа: как радикальная режиссура настигает оперные дома

Что увидели зрители бельгийского оперного театра La Monnaie 27 июня 2014 года? Пространство через метр от авансцены было отгорожено проекционной поверхностью, по центру просцениума стоял стул, на котором лицом к залу сидела девушка. С краю справа стоял некий тумбообразный аппарат, похожий на серверный шкаф – на нём мигали красные, синие, жёлтые и зелёные лампочки, – трансмиттер цифрового сигнала, в контексте спектакля напоминающий передатчик данных о состоянии здоровья пациентки Элс, которая в это время лежала в реабилитационном госпитале Инкендаал. Первая часть истории этой девушки – от рождения до впадения в псевдокому – рассказывается очередью из коротких предложений белым текстом на чёрном фоне. Всю увертюру исполнительница сидит на стуле, на пятой минуте к ней выносят микрофон (очень крупный микрофон – и это в опере, где обычно если и используют подзвучку, то через малозаметные радиомикрофоны), и как только вступает хор, титры сообщают, что в настоящий момент Элс слушает аудио этой постановки у себя в палате. На 28 минуте титры меняют цвет на белый, а фоном стартует видеозапись из машины – видеооператор специально для спектакля совместно с мужем Элс Даниэлем проделывает путь, который он ежедневно совершает от работы до её палаты. На фоне этого видео рассказывается о ежедневной жизни Элс в госпитале – её процедурах и распорядке дня, о том, какой способ коммуникации они выработали с мужем: в основном она подаёт знаки глазами, но иногда они используют доску с алфавитом, и Элс моргает, если Даниэль указывает на нужную букву, – так составляются слова и предложения. Ещё через полчаса видео сменяется на чистый белый фон, который буквально через минуту обрывается в темноту. Здесь – как это часто в спектаклях Кастеллуччи происходит, резко меняется регистр визуального и тематического – от жизни реальной спектакль обращается к материям художественным: сначала появляется Амур с зелёной неоновой лампой, освещающей часть пространства. Затем она гаснет и медленно световые пятна обнаруживают за прозрачным занавесом кусты, деревья, появляется проекция с луной на фоне неба, в ёмкости с настоящей водой, замаскированной под пруд, плещется обнажённая женщина. Этот оазис стабилизируется буквально на десять минут, а затем видео снова возвращает зрителей в палату к Элс, где через некоторое время рука – судя по всему, её мужа – снимает ей наушники и гладит по лбу. Последнее, что видео фиксирует, – её бегающие зрачки и учащённое дыхание.

Чего же в этой постановке неконвенционального на формальном уровне? Во-первых, Ромео Кастеллуччи работает с эстетикой отсутствия: хор скрыт, его не показывают зрителям. Восемьдесят процентов времени на сцене находится одна исполнительница в центре, причём вся её выразительность ограничивается мимикой – она не перемещается по сцене, не взаимодействует с декорациями, не всплескивает руками и не падает истерически на пол. В глаза бросается отсутствие аффектированной манеры игры, плотно увязанной в обывательском сознании именно с оперой. Во-вторых, это уникальный пример спектакля, где параллельно с историей, разворачивающейся в оперном либретто и на сцене, существует ещё одна история, которая разворачивается частично в зале, а частично в 14 километрах от места показа. Сам по себе Ромео Кастеллуччи – экстремальный пример художника-визионера, настолько же экстремальна и идея этой постановки «Орфея». Нельзя сказать, что увязывание оперы с актуальными событиями – это что-то непривычное для современной режиссуры. Следуя принципу осовременивания и интерпретации композиторского материала, многие режиссёры приплетают в свои спектакли события или недавней истории, используя традиционный уже приём переноса действия во времени, или совсем актуального настоящего, в хорошем смысле превращая оперу в газету. Безусловно, есть и примеры вкрапления личной человеческой истории в оперы, не всегда это истории людей медийных или вообще известных. Но то, что делает Кастеллуччи, выводит реальность в театре, причём реальность пограничную, на какой-то новый уровень – она присутствует там в онлайн-режиме. Кажется, следующим по уровню эффекта шагом было бы привезти Элс в здание театра, но это был бы шаг против творческого метода Кастеллуччи – в его типе театра важное место занимают технологии. Таким образом, это ещё и поразительный пример использования новых медиа в театре: история, происходящая на видео, имеет связь и местами перекрывает историю, происходящую в зале. Реальная трагедия Элс значительно мощнее и ближе слушателям, чем пение со сцены; можно ощутимо чувствовать, как история на видео влияет и на солистов – они тоже в каком-то смысле превращаются в зрителей. Кастеллуччи устанавливает очень сложную взаимозависимость между всеми участниками этого процесса: зрителями в зале, Элс – которая является одновременно и слушателем оперы, и частью её истории, и солистами – которые находятся в таком же амбивалентном положении.

Разумеется, вся история Элс плотно увязана с либретто оперы. Стоит кратко вспомнить синопсис: певец Орфей и нимфа Эвридика страстно любили друг друга, но – о ужас – Эвридика идёт веселиться с подругами и не замечает в кустах коварной ядовитой змеи, которая укусом уносит её из мира людей; Орфей безутешен, ему нет жизни без благоверной, но бог Зевс даёт ему шанс спасти возлюбленную: от Орфея требуется спуститься в царство мёртвых, пройти тяжкий путь, забрать Эвридику, и только при условии того, что он ни разу на неё не посмотрит, она может быть спасена, в противном случае Орфей потеряет её навсегда; как это обычно бывает в операх, случается самое худшее: Эвридика в ужасе от того, что её возлюбленный не смотрит на неё, а поскольку в царстве мёртвых мужчинам, видимо, нельзя разговаривать, Орфей не может по-человечески объяснить в чём дело, и когда Эвридика отказывается идти дальше, думая, что Орфей её разлюбил, он поворачивается; Эвридика падает без сил, Орфей в отчаянии достаёт кинжал и намерен себя убить, но в последний момент появляется Амур и сообщает, что боги всех простили и теперь влюблённым можно пожениться и жить как следует; в завершение следует позитивная сцена венчания.

В постановке Кастеллуччи впервые лицо Элс мы видим как раз на моменте, когда Эвридика не понимает, почему Орфей на неё не смотрит, а когда по сюжету он оборачивается – всё заливает белым светом, который через минуту сменяется полной темнотой. Наконец, сама по себе псевдокома – нагляднейшая параллель к тому, что случается с Эвридикой, она заперта в царстве мёртвых, слоняется среди теней. В этом – концентрация одного из способов актуализации классических опер. Кастеллуччи делает из лирической истории любви интимный рассказ о личной трагедии, причём трагедии такого плана, о котором почти нет разговора в массмедиа или культуре, – частный случай редкой болезни. Сам режиссёр отмечает, что он своей интерпретацией не хотел сформулировать никакой определённый мессадж. Кастеллуччи вообще работает с впечатлениями и состояниями, а не вербальными сообщениями. Он говорит, что его интересует и в тревожном смысле завораживает состояние псевдокомы, это даёт ему знак о том, что рядом с нами существует какой-то особенный мир со своими понятиями о времени и языке, со своими понятиями о боли и страхе. Кастеллуччи честно признаётся, что он ничего не понимает про этот мир и весь его спектакль – как это всегда бывает в случае с великим искусством – это не предоставление ответов, а только постановка вопросов.

Мы начали этот разговор с Ромео Кастеллуччи просто потому, что он очень хороший и даже великий режиссёр (и мы будем возвращаться к нему ещё несколько раз), но на его примере можно проследить, в чём вообще источник революционных преобразований в современной оперной режиссуре. Ответ короткий – в приходе в музыкальный театр (пост)драматических театральных режиссёров и художников, а точнее – режиссёров авторского театра. Как мы уже выяснили ранее, театр в 60-х годах начал эмансипироваться от традиционного способа рассказывания историй и вообще от рассказывания историй. В первую очередь это произошло в театре драматическом, который постепенно выходил из зависимости от литературных произведений и конвенциональных типов выразительности. Поскольку опера значительно менее подвижный жанр, чем сам театр, в ней этот процесс эмансипации стартовал несколько позже – в конце семидесятых – начале восьмидесятых. Важно понимать, что здесь мы говорим об опере, как сценическом произведении. В опере как музыкальном жанре эти тенденции усилиями композиторов случились раньше: с пониманием краха тональности в 50–60-х годах пришло понимание, что вслед за ней опера потеряла значительную часть своей нарративной силы, поэтому незачем больше пестовать сторителлинг как основную задачу музыкальной драмы. В новых произведениях композиторов того периода повествования могло вообще не быть, а если и было – то было несвязным, невнятным, ускользающим, рассказывающим несколько версий одной и той же истории. Для некоторых художников в широком смысле тогда главным аргументом стала даже не дискредитированность оперы как жанра, а чисто экономические соображения: ставить полноценную оперу очень дорого – хор, оркестр, солисты, декор, в который нужно всё это завернуть. Так, естественным образом, некоторые композиторы принялись редуцировать традиционную форму оперы, оставляя меньше музыкальных инструментов или заменяя их на непривычные, избавляясь от хора, заменяя арии речитативами и так далее. Эти опыты редукции находились уже на грани с зарождавшимся музыкальным театром.

С приходом разных режиссёров в оперные театры там поселились разные типы обращения с оперным материалом, но генерально их можно разделить на две части: первую представляют режиссёры нарративного типа театра, для которых классическая или современная опера – это повод для высказывания о реальности; вторую – режиссёры авторского театра, которые, как правило, значительно более свободны от давления оперных канонов и привносят в оперную режиссуру концептуальные или визуальные новации. Так выходит, что режиссёры первого типа работают в театре в основном с оперой, вторые же приходят из (пост)драмы. Поскольку связь первых с традиционным театром, зависимым от текста и сообщения, кажется значительной и на поле «нарративного оперного театра» наблюдается меньшее разнообразие, нас применительно к современной режиссуре будет интересовать второй тип авторов-художников. Нужно просто повторить мысль, так или иначе проходящую через эту книгу в нескольких местах: опыт современной оперной режиссуры, как и современного театра вообще, – это опыт освобождения от конвенций, а вместе с этим приобретения новых пластичных законов существования художественного материала и типов выразительности, это опыт апроприации разнообразия как метода.

«Эйнштейн на пляже», «Гражданские войны» и оперные работы Роберта Уилсона

Семь минут поднимается белая светящаяся балка длиной метра три из горизонтального положения на полу в вертикальное. Первые две минуты после появления она лежит, а затем начинает с едва заметной скоростью подниматься своим левым краем. Девять минут реального времени – это довольно много. За это время можно произнести пару монологов, спеть арию о трагической любви, зарезать всех героев на почве ревности и сделать вообще ещё много чего. Во второй сцене четвёртого акта оперы Филипа Гласса и Роберта Уилсона «Эйнштейн на пляже» белая световая балка в полной темноте (это в версии 2012 года; в первой постановке 1976-го по пути её подъёма на некоторое время появляется синий фон) поднимается вверх девять минут, пока не встаёт вертикально по центру. Всё это время играет соло электронного органа – после пяти минут совсем однообразное. Эта работа перевернула весь оперный и театральный мир, задав экстремальную планку, к которой спустя больше сорока лет мировой театр до сих пор только подбирается.

В 1985 году – через год после возобновления «Эйнштейна на пляже» – в Бруклинской академии музыки выходит документальный фильм Марка Обенхауса «Эйнштейн на пляже: меняющийся образ оперы». В фильме через фрагменты спектакля и интервью с основными членами креативной команды повествуется, в чём заключается базовая интенция этой работы. Самое интересное, что Уилсон прямым текстом поясняет, что называет это оперой в том смысле, которое это слово носит в итальянском языке – опус, большая работа. Разумеется, никакого отношения к традиционной опере эта работа не имеет. Название этого фильма отражает процесс, который «Эйнштейн» запустил, – спектакль Гласса и Уилсона показал, как, оказывается, можно писать и ставить оперу по-новому, отказавшись от огромного числа конвенций. Очень много времени может уйти на то, чтобы описать, что из себя представлял театр на момент середины семидесятых годов прошлого века, но достаточно потратить четыре с половиной часа и посмотреть видеозапись «Эйнштейна на пляже», чтобы понять, что не представлял – себе и из себя – театр в это время. Инновация, понимаемая, например, Борисом Гройсом, как негативное следование традиции, здесь выходит за пределы такого понимания: «Эйнштейн на пляже» это не только редукция оперных форм и отказ от нарратива и всего остального, что свойственно опере традиционной, это вообще новый способ исполнения, новый способ организации музыки и сценической реальности, новый способ взаимодействия со зрителем и временем в театре.

Уилсон любит рассказывать историю о том, как на одном из показов «Эйнштейна» он оказался прямо рядом с Артуром Миллером. В один из репититивных моментов Миллер, не зная Уилсона, обратился почему-то именно к нему со своим недоумением: «Что вы об этом думаете?»; Уилсон ответил, что не знает, что и думать, и задал Миллеру тот же вопрос. «Что-то до меня не доходит», – ответил Миллер; «До меня тоже», – признался режиссёр. Миллера можно понять и простить. В либретто «Эйнштейна на пляже» есть, например, такие куски:

If you see any of those baggy pants it was huge

Mr Bojangles

If you see any of those baggy pants it was huge chuck the hills

If you know it was a violin to be answer the telephone and if

any one asks you please it was trees it it it is like that

Mr Bojangles, Mr Bojangles, I reach you

Этот текст написал Кристофер Ноулс, подросток с расстройством аутистического спектра, с которым Уилсон познакомился в 1973 году. Мать Ноулса была графическим дизайнером, отец – архитектором, и его знакомый передал Уилсону одну из аудиокассет с голосом Ноулса: мальчику было 14 лет и он развлекался, надиктовывая спонтанные тексты на магнитофон. Запись, которую получил Уилсон, была посвящена некой Эмили, в ней сообщалось, что «Эмили любит телевизор, потому что она смотрит телевизор, потому что она любит телевизор». Как отмечает сам Уилсон, эта запись поразила его какой-то скрытой внутренней логикой, которая поддерживала на первый взгляд абсурдный набор слов. Чтобы попытаться в ней разобраться, Уилсон транскрибировал аудиозапись на бумагу и увидел, что она обладает почти математическим способом организации слов – на тексте визуально чётко выделились диагонали, вертикали, горизонтали, равномерные расстояния. Ноулс обучался в интернате для детей с особенностями развития, и Уилсона тогда поразило, зачем из Кристофера пытаются сделать «нормального» человека, ведь он и так умён – только по-своему. Режиссёр сразу предложил подростку и его родителям задействовать мальчика в нескольких своих проектах. Поначалу он просто использовал тексты Ноулса, но затем Ноулс – в силу своих особенностей панически боявшийся публичного появления перед людьми и тем более говорения – стал перформером в некоторых спектаклях Уилсона, в частности в работе «Письмо Королеве Виктории», которая в значительной своей части основана на тексте Ноулса. Родители подростка были абсолютно поражены, как под патронажем Уилсона он выходит и без стеснения проговаривает сложные абстрактные монологи перед аудиторией в несколько сотен человек.

Как обычно появляется оперный спектакль? Либреттист берёт за основу литературное произведение или собственный замысел и пишет либретто. Затем присоединяется композитор и сочиняет музыку, которая имеет или не имеет в виду композицию либретто, его эмоциональные и тематические углы. К написанной опере театр выбирает дирижёра. В последнюю очередь появляется режиссёр, которому нужно оперу поставить. Он, как правило, находится в стойкой зависимости от музыкальной и текстовой части произведения. Даже в современной оперной режиссуре режиссёр может создавать какой угодно визуальный и мизансценический ряд в сопровождение музыке, но, допустим, режиссёрское решение сделать непредусмотренные композитором паузы в партитуре воспринимается зрителями и особенно фанатами оперы как вражеская интервенция, не говоря уже про более активные вмешательства.

Как создавался спектакль «Эйнштейн на пляже»? Ровно по обратной схеме. Всё началось со световой драматургии Уилсона – обычно перед спектаклями он рисует так называемые визуальные книги, в которых расписывает по времени, как будет выглядеть каждая сцена. Когда стало примерно понятно, какова будет последовательность сцен и чем будет характеризоваться каждая из них, Уилсон начал показывать изображения композитору Филипу Глассу. Отталкиваясь от визуальной драматургии, Гласс начал писать музыку. Либретто появилось в последнюю очередь; большая его часть написана Кристофером Ноулсом, несколько небольших частей – Сэмюэлем Джонсоном и один абзац, посвящённый супермаркету, – Люсиндой Чайлдс. Репетиции с солистами Гласс начал за некоторое время до появления либретто, поэтому в ритмических частях солисты распевали цифры, а в лирических – нотные слоги. Когда Уилсон спросил его, являются ли эти цифры и слоги окончательными вокальными партиями, Гласс решил ответить положительно. Так они остались в тексте, и легко понять, как сильно от этого опера выиграла. Ещё один пример появления идей: Уилсон перед работой разглядывал фотографии Эйнштейна и заметил, что на многих из них в разных возрастах тот по-особенному располагает пальцы рук, прижав большой к указательному. Этот жест стал основной хореографии хора и солистов в некоторых «коленных пьесах».

В «Эйнштейне на пляже» создателями было решено отказаться от нарратива. Им казалось ненужным рассказывать историю, было очевидно, что оперный материал устал от бесконечных историй. Как уже было сказано, опера идёт четыре с половиной часа, и Гласс отмечал, что это сокращённая версия. В этой опере – внимание – нет антракта. Всё время нужно держать в голове, что речь идёт о 1976 годе, и вот тогдашним зрителям предлагается входить и выходить из зала в любое удобное время, делать перерывы и возвращаться назад, Филип Гласс в интервью всерьёз отмечал, что «можно даже засыпать». Это сейчас даже тусклые российские режиссёры позволяют себе ставить спектакли на 6–8 часов, то есть это вещь уже довольно привычная, но не для 1976 года. Сцены с репетитивной музыкой (Гласс не любит определение «минимализм») и повторяющимися движениями длятся по двадцать минут и более. Совершенно очевидно, что есть люди, темперамент которых позволяет им подключиться эмоционально к этому модусу выразительности и погружаться в медитацию, как и задумано создателями. Для всех остальных предусмотрена полная свобода сценария просмотра. В первой версии спектакля танцоры также исполняли часть вокальных партий.

Опера называется «Эйнштейн на пляже», но там нет ни единого фрагмента биографии Эйнштейна, он представлен не как фигура нарратива, а как легенда, которую зрители уже заранее знают. В спектакле есть женская роль, которая в гриме и с характерными волосами играет на скрипке – безошибочно узнаётся Эйнштейн, но это единственная форма его квазибиографического присутствия. Эта работа обращается к Эйнштейну иначе – через самую суть того, чем он на протяжении жизни занимался, – работой со временем и пространством. Через постоянные повторения «Эйнштейн на пляже» аккумулирует особенный тип театральной энергии, который и сейчас-то остаётся не до конца понятным. Наконец одна из ключевых сцен – вторая часть четвёртого акта под названием Bed, в которой белая световая балка поднимается из горизонтального положения в вертикальное на протяжении девяти минут. Авангардный театр занимает не такое важное место в общественном культурном сознании, как, например, живопись, но вряд ли будет большим преувеличением сказать, что эта сцена – это такой «чёрный квадрат» для театра, возвращение (или, скорее, обращение впервые) всего сценического действия к нулевому уровню репрезентации, к чистой форме, которая к тому же выражается при помощи света.

В одном из интервью 2012 года Филип Гласс отмечает, что «Эйнштейн на пляже» до сих пор смотрится революционно – и это «не потому что мы оказались так далеко впереди, а потому что все остальные остались так далеко позади». Ранее в этом же интервью Гласс поясняет, что, по его мнению, театр с середины семидесятых стал значительно более конвенциональным – как он предполагает, под влиянием кинематографа и телевидения. Далее композитор отмечает ключевую вещь, важную для понимания процесса инновации: чтобы спектакль был революционным, революционным должен быть и способ его исполнения; Гласс рассказывает, что в 76-м году, когда «Эйнштейн на пляже» впервые появился на сцене, никто из креативной команды не знал, что именно они делают, способ работы перформеров в этом спектакле не был отрефлексирован и понятен всем участникам, не было достаточного тренинга, даже чисто пластического, – поэтому работа выглядела грубовато. Не сильно изменяя, спектакль восстанавливали в 1984, 1992 и 2012 годах, но, сравнивая эти версии между собой или с оригинальной премьерой 1976 года, становится понятно, о чём говорит Гласс, – у молодых перформансистов значительно более совершенный способ исполнения этой формальной репититивной хореографии, а исполнители вокальные уже совсем не так с трудом воспринимают радикальную музыку Гласса. «Эйнштейн на пляже» к концу 2010-х не только продолжает выглядеть современней 90 % всего, что происходит в театре, он ещё и – продолжая держаться на оригинальной базовой идее – выигрывает со временем от использования более совершенной техники исполнения и технологий. Обычно спектакли архивируют из любви к стабильности и боязни потерять эфемерное, есть драматические спектакли, которые из перверсивного трепета со стороны аудитории держат десятилетиями. Со временем они превращаются в музей разлагающихся трупов. «Эйнштейн на пляже» – уникальный пример спектакля, который выглядит всё современнее с каждым возобновлением. Учитывая, что на момент написания книги Глассу 82 года, а Уилсону и хореографу спектакля Люсинде Чайлдс по 77, следует полагать, что реинкарнация спектакля в 2012 году, катавшаяся по миру до 2015-го – последняя.

Роберт Уилсон, как и многие режиссёры авторского театра, работает и с традиционной оперой. Естественно, что это почти ничем не похоже на «Эйнштейна на пляже», классическая опера просто не подразумевает такой разомкнутости материала, но одновременно это не похоже и на всё остальное, что с современной оперной режиссурой происходит. В отношении классического музыкального театра Уилсон неоднократно озвучивал свой режиссёрский метод – прежде всего ему кажется важным помочь зрителю услышать музыку, а не строить преграды на пути к ней в виде сложных нарративов или заваленной декорациями сцены. Сам тип психического устройства Уилсона обуславливает этот метод; так, например, он иногда практиковал просмотр телевидения с закрытыми глазами или ушами – закрывая один канал восприятия, по его мнению, можно более качественно воспринимать информацию другим каналом. В основном поэтому его оперные спектакли (особенно раннего периода, до начала 2000-х) характеризуются особым аскетизмом и особенным световым решением. Всё происходит в полумраке, для своего фирменного задника Уилсон использует в основном густой тёмно-синий цвет, довольно часто сцена ухает в полную темноту, а абстрактные декорации на сцене так или иначе отсылают к природным объектам – скалам, деревьям, камням.

В открытом онлайн-доступе можно увидеть полные видеозаписи большей части оперных работ Уилсона начиная с восьмидесятых. Если смотреть на эти спектакли в развитии, заметно, что чем ближе к 2010-м, тем больше Уилсон отходил от минимализма и тёмных тонов (как мы помним, основополагающим в его типе театра является свет и цвет) к разнообразию визуального, усложнению сценографии и тонам более светлым. В постановке оперы Глюка «Альцеста» в 1986 году (судя по официальной хронологии, это второй его опыт с классической оперой) Уилсон размещает хор и солистов на сцене, они одеты в длинные тоги в пол, отсылающие к условным древним нарядам, но вместе с этим современные из-за специального кроя. Ещё пробуя технологии на зуб, он пытается формировать на заднике геометрические фигуры при помощи света – расширяющийся квадрат, треугольники; впоследствии он от этого откажется. Декорации ограничиваются вращающимся под колосниками кубом, иногда появляющейся жёлтой статуей некоего бога и чёрными плоскими линиями, спускающимися в конце и обозначающими, кажется, колонны. В одной из сцен здесь используется открытый огонь – вообще нехарактерная и слишком живая вещь для формального уилсоновского театра.

Следующей по хронологии оперой стала «Мадам Баттерфляй», которую даже показывали в Москве в 2005 году в филиале Большого театра. В постановке этой оперы Пуччини, которую Уилсон терпеть не может, проявился его глубокий подход к деконструкции и переосмыслению классики. Он не занимался идиотической японизацией действия, что обычно принято делать. Уилсон поставил эту оперу с тонким чутьём восточной эстетики, формально заимствованной из практик театра Но. Для его режиссёрских работ того времени это работа довольно нехарактерная: в ней отчётливо выведен нарратив и отношения между героями, они не стоят собранные в кучу на сцене, просто иллюстрируя своим присутствием музыку, как в других его оперных спектаклях, – они действительно взаимодействуют, хоть и на абстрактном уровне. Сценография в этом спектакле тоже организована отличным образом: воспроизведён условный японский ландшафт с деревянными помостами и камнями, всё из натуральных материалов. Цветовая гамма этого спектакля значительно более разнообразна, чем обычно: серый цвет задника, оранжевый, красный. В спектаклях «Пеллеас и Мелизанда», «Орфей и Эвридика» и «Страсти по Иоанну» Уилсон разрабатывает всё ту же, альцестианскую, абсолютно редукционистскую форму режиссуры: это почти концертные исполнения, исполнители на сцене пребывают как бы вне времени и пространства и не делают почти ничего, кроме простой хореографии перемещений; однако ничего не делание компенсируется у них очень напряжённым стоянием. Вкупе с запредельным светом Уилсона эти замершие поющие фигуры создают медитативную картину, на фоне которой действительно ещё более концентрированно начинаешь слышать музыку.

Заметно, что в классические оперные постановки Уилсон вкладывается значительно меньше, чем в коллаборации с композиторами живыми. С Филипом Глассом у него было ещё как минимум три крупных оперных проекта: the CIVIL warS: a tree is best measured when it is down в 1984 году, White Raven и Monsters of Grace в 1998 году. «Белый ворон», посвящённый открытию Португалии, на довольно однообразную оперу Гласса поставлен Уилсоном почти как мюзикл: большинство исполнителей существуют на сцене в огромных масках, которые время от времени меняются; костюмы значительно более вольготные, чем в цикле классических опер, пластика перформеров также освобождена. В этом спектакле Уилсон продолжает свои опыты с вертикальным расположением перформеров, не так часто встречающиеся у него в дальнейшем, – значительное количество времени посвящено сценам, где исполнители или висят на тросах, или сидят на лавке, подвешенной к колосникам, а ближе к концу одна из солисток поднимается метра на три на декоративном месяце и оттуда поёт.

Стоит сказать ещё про совсем недавний спектакль Уилсона, в 2015 году поставленный им в музыкальном театре австрийского города Линца. «Травиата» была сделана в копродукции с Пермским театром оперы и балета, и впервые была показана там летом 2016 года на Дягилевском фестивале. К текущему моменту это второй из двух репертуарных спектаклей Уилсона, идущих в России. Описывать, что происходит в спектакле, довольно бессмысленно, стоит только сказать, что он поразительно красивый – даже для всего имеющегося оперного наследия Уилсона. Здесь, как и в остальных его работах с оперной классикой, нет никакой чётко очерченной драматургии, нет никакой специальной работы с признаками времени, в которое помещены герои, – они как бы плывут во вневременном прохладном космосе, режиссёр перемещает своих персонажей из времени исторического в универсальное, мифологическое. Ощущение от спектакля он сам сравнивает с ощущением от «ледяной бури». Работа Уилсона с абстрактными фигурами и формами здесь достигает какой-то поразительной мощи, которая, вероятно, подкрепляется новыми технологиями освещения спектакля. Спектакль получился ещё и потому, что он держится на контрасте энергичного пламенного дирижирования Теодора Курентзиса и абсолютно холодной формальной режиссуры Уилсона. Таким способом режиссуры из музыки нивелирована вся слащавость и мещанство, которые там имманентно присутствуют, опера звучит и выглядит ультрасовременно, потому что в принципе не имеет отношения ни к какому конкретному времени.

Про спектакль the CIVIL warS: a tree is best measured when it is down следует сказать отдельно. Это мог быть самый крупный проект Уилсона с момента семидневного спектакля KA MOUNTAIN AND GUARDenia TERRACE: a story about a family and some people changing в Иране и «Эйнштейна на пляже». Идея спектакля появилась из предложения Уилсону срежиссировать масштабное шоу для летних Олимпийских игр 1984 года в Лос-Анджелесе. Основываясь на истории Гражданской войны в США, Уилсон написал ряд текстов и визуальных эскизов. Он предложил шести композиторам из разных стран, включая Филипа Гласса, написать по этим текстам музыку. Для немецкой части, поставленной в Кёльне в январе 1984 года, музыку написал Ханс Питер Кун, а над текстом Уилсон работал совместно с Хайнером Мюллером. Уже в марте была показана римская часть спектакля – музыку написал Филип Гласс, просто озвучивший постановку, которую собрал и задокументировал на видео Уилсон. В апреле 1984-го в Миннеаполисе была показана американская часть, собранная из 12 «коленных пьес» и предназначенная для склейки интернациональных частей. Роттердамскую часть в предварительном варианте единожды показали ещё в 1983-м, а части в Марселе и Токио не дошли дальше воркшопов. Как это должно было случиться с проектом такого поразительного размаха и сложной логистики, команда сначала не справилась с рядом дедлайнов, а затем их настигли серьёзные проблемы с финансированием. Изначально планировалось, что после отдельных показов каждой части в странах, кроме США, летом их все разом покажут двенадцатичасовым спектаклем в Лос-Анджелесе. Этого, увы, не случилось.

Нельзя сказать, что это был сильный удар для Уилсона, но с тех пор он просто не брался за проекты такого масштаба. Впрочем, было одно исключение и оно связано с Россией. В 2006 году в журнале Vanity Fair вышел текст, посвящённый видеопортретам Роберта Уилсона, серии его видеоработ под названием VOOM PORTRAITS. В тексте сообщалось, что в этом же году к Уилсону обратились некие продюсеры из России с предложением поставить масштабнейший спектакль в Москве на Красной площади в память о жертвах политических репрессий. Уилсон согласился и начал разрабатывать концепцию работы. У спектакля должно было быть приблизительно сорок тысяч зрителей, он должен был проходить на шестнадцати платформах-сценах одновременно, и всё это под «Апокалипсис» Владимира Мартынова. Никаких дополнительных деталей об этом проекте не известно, в том тексте Vanity Fair журналист цитирует Уилсона, где тот сообщает, что ему нужно ещё спроектировать большую зону для показа, где президент был бы полностью защищён. Планировалось, что всюду вокруг платформ будут развешаны подсвеченные тысячи фотографий жертв политических репрессий, сообщалось также, что проект получил одобрение на высшем уровне власти, если вообще не там же был инициирован. Как следует понимать, спектакль этот не дошёл даже до стадии репетиций.

Разомкнутое тело: оперные спектакли Ромео Кастеллуччи

Хор и солисты Парижской оперы боятся быка. Они так сильно боятся быка, что дело идёт к отказу выходить на сцену. Всё усложняется тем, что профсоюз исполнителей уведомил руководство, что готовится объявить забастовку по поводу сокращений и заработной платы. Новый интендант театра Стефан Лисснер, пришедший в Парижскую оперу из итальянской Ла Скала и исполняющий обязанности всего полгода, пытается разрешить проблему полюбовно, ведя переговоры и с государственными органами, требующими сокращения затрат, и профсоюзами, отстаивающими интересы сотрудников театра. С этих событий начинается документальный фильм Жан-Стефана Брона «Парижская опера», вышедший в 2017 году. Документалист снимал эту крупнейшую оперную институцию и две её сцены на протяжении почти всего сезона 2015/2016, туда вошёл и футаж с репетиций спектакля, в связи с которым артисты испугались быка. А что бык? Бык появляется в оперной постановке Ромео Кастеллуччи «Моисей и Аарон» Арнольда Шёнберга, вышедшей осенью 2015 года. Бык был совершенно грандиозный, огромный, весом полторы тонны, его зовут Easy Rider и ему шесть лет. Большую часть сценического времени он находится в боксе из плексигласа, но в сцене оргии его выводят два человека, проводят на расстоянии полутора-двух метров от хора и ставят боком к залу, пока перед ним лежит обнажённая перформерша. Бык выглядел так внушительно, что хор отказывался выходить на сцену и тем более находиться в опасной близости с животным – переживали, что могут быть жертвы.

Жертвы действительно случились, только не в хоре Парижской оперы, а в редакции французского еженедельника Charlie Hebdo. Десять минут продолжалась стрельба в офисе журнала на улице Николя Аппера, куда седьмого января 2015 года два брата-исламиста ворвались, перед этим перепутав адреса и убив одного из прохожих, который подсказал им правильный. Погибли десять сотрудников журнала и двое полицейских, один из которых был телохранителем главного редактора. Нападавших уничтожили через два дня. Как известно, этот теракт стал реакцией исламистов на карикатуры на пророка Мухаммеда, которого в исламской традиции не то что карикатурно, а вообще нельзя изображать. По свидетельствам очевидцев, когда террористы выбегали из офиса редакции, где их уже ждала полиция, они кричали, что отомстили за пророка. По времени нападение пришлось на репетиции «Моисея и Аарона» и, естественно, дополнительно актуализировало заложенную в опере проблематику связи изображения и идей, проблематику конфликта подходов к возможности изображения и через это конфликтов двух цивилизаций, проблематику существования в одном времени двух типов культур, одна из которых справляется с современностью, а другая не справляется совсем.

В интервью в ходе репетиционного процесса Кастеллуччи говорит, что в самом этом спектакле заложена проблема изображения – самим материалом ставится вопрос о необходимости изображения, или о необходимости избежания изображения, или выхода за его пределы. Ему казалось важным сделать эфемерную архитектуру пространства, не застревать в статичной сценографии. Кастеллуччи применительно к этой опере интересовало, как он это формулирует, такое место, которое не является местом. Опера Шёнберга действительно на тематическом и концептуальном уровне поднимает проблему репрезентации и нерепрезентативности, дихотомии между словом (идеей) и изображением. Либретто (написанное Шёнбергом) в частях с речью Моисея отчётливо напоминает эстетический манифест нон-репрезентации, невозможности выразить изображением суть того, что необходимо выразить, и даже в принципе наличие вещей, которые выразить невозможно ничем. В своём запредельном стремлении к чистоте и истинности Моисей приходит к выводу, что даже Слову, которого ему так не хватает, доверять нельзя. В сцене спуска Моисея с Синая, когда он обнаруживает оргию вокруг золотого тельца, Шёнберг, в отличии от библейской истории, фиксируется не на запрете священными текстами идолопоклонства, а на запрете попыток изображения «верхней жизни». Моисей уничтожает золотого тельца, манифестируя примат идеи над изображением, но для Аарона изображение – единственное, через что идея может быть донесена до народа. На этом строится конфликт между двумя братьями, который Шёнберг, а вслед за ним и Кастеллуччи, транспонирует в зону более широкой проблематики невозможности изображения, вопроса о том, что такое репрезентация, и, таким образом, говоря вообще о концепте модернизма и современности.

Сама по себе опера Шёнберга одновременно и авангардная, и архаичная, и в высшей степени рациональная, и мифологическая, она и отказывается от репрезентации, и в то же время несёт большой заряд «оперности» как таковой. Эта амбивалентность полностью справедлива и для спектакля Кастеллуччи. Она расположена и на уровне рефлексии режиссёра о материале, и на уровне чисто формальной выразительности – как обычно, Кастеллуччи работает с концентрированными противоположностями: например, хор и братья, одетые во всё белое, со временем загрязняются чёрной краской. Народ Израиля, называемый Кастеллуччи третьим героем оперы и её протагонистом, в спектакле вообще первое время существует неразличимо: сначала хор спрятан за сценой, а затем появляется в виде бесформенной массы существ, одетых в белые объёмные балахоны из тюля, из-за которых видно только тёмные пятна лиц. В отличие от Роберта Уилсона, о котором мы говорили выше и которого интересует чистая красота, выхолощенная от «смыслов и концепций» (но не от идей), Ромео Кастеллуччи всё-таки находится в некоторой зависимости если не от вербальных сообщений, то от связанного с текстом символизма. Его постановка «Моисея и Арона» особенно символична даже на фоне остальных его работ. Например, спектакль открывается зависшим в воздухе винтажным катушечным магнитофоном со спущенной вниз магнитной лентой – своеобразная актуализация образа скрижалей и Слова Божьего.

Всё развитие спектакля – это путь от отсутствия изображения, от ускользающей визуальности (первые сцены происходят в молочно-белом пространстве, залитом светом, за полупрозрачным суперзанавесом) ко всё больше появляющимся изображениям, к грязной реальности. Сначала в это пространство эфемерного врывается змея, выросшая из посоха Моисея, – у Кастеллуччи змея выражается в форме угрожающего аппарата вытянутой формы, похожего на ответвление космической станции: в нём мигают красные и зелёные лампы, а его части медленно вращаются; этакое появление Другого через технику. Затем на сцене появляется живой бык в боксе из органического стекла – это совсем радикальное вторжение репрезентативной реальности в мир идей. Наконец, появляется чёрная краска, которой сначала заливают Аарона, затем надевая на него балахон из магнитной ленты, а потом на сцене обнаруживается целый бассейн с чёрной краской, проходя через который, каждый представитель израильского народа проходит крещение, оставаясь в результате абсолютно чёрным. Постепенно чёрной краской покрывается весь пол сцены целиком. Наконец, буквально вульгаризируя феномен репрезентации, Кастеллуччи под возвращение Моисея завешивает задник и боковые стены коробки сцены тканью с напечатанным изображением горы. Моисей возвращается в белоснежной одежде, но при контакте с братом оказывается в краске, как и остальные. Он падает на колени, придерживая рукой полупрозрачный суперзанавес, и на последней его фразе о том Слове, которого ему не хватает, падает, скрываясь за плёнкой.

В поверхностных рецензиях принято писать, что спектакли Кастеллуччи «шокируют». Но что такое шок? Это безошибочный маркер присутствия нового. Авангардных режиссёров принято оправдывать тем, что это «не эпатаж ради эпатажа, не провокация ради провокации, не шок ради шока», как будто провокация или шок сами по себе не являются легитимными и эффективными методами художественной выразительности. Но за типом шокирующего у Кастеллуччи действительно очень часто открываются «новые смыслы», которых так жаждет просвещённый обыватель. Режиссёрский метод Кастеллуччи, разумеется, нельзя свести к одному приёму, но наиболее мощный источник шока в его режиссуре происходит там, где он осуществляет интервенцию реальности в пространство театра. Так было в «Орфее и Эвридике», когда история реальной больной в псевдокоме рассказывалась поверх либретто, так было в «Моисее и Аароне» (не в самом концентрированном виде, конечно) – некоторые хореографические партии там исполнялись людьми с ограниченными возможностями, на аплодисменты они выезжали на колясках.

В «Страстях по Матфею» Баха это стремление представить реальность в неизменённом виде приводит Кастеллуччи к отказу от спектакля в традиционном понимании. Эту постановку сделали в огромном центре современного искусства Deichtorhallen в Гамбурге, зрительскую и сценическую зоны завесили белой тканью, пол устелили белым материалом. Хор, оркестр и солисты расположены прямо по центру сценической зоны на разноуровневых платформах – так обычно делают при концертном исполнении. Естественно, первым делом бросается в глаза то, что все вообще одеты в белое целиком, включая дирижёра и технический персонал, выносящий объекты. Однотонные белые костюмы, рубашки, ботинки и носки. Микрофоны стоят на белых стойках и обёрнуты белыми чехлами; разве что инструменты красить не стали. В «зале» не выключают свет, хотя даже если бы захотели – это было бы тяжело сделать в таком ослепляюще белом помещении. Стоит помнить, что белый цвет в некоторых азиатских странах – Китае, Японии – до сих пор считается цветом скорби и траура. В этом смысле занимательно, что дирижирует постановкой Кент Нагано, американский дирижёр японского происхождения. В самом начале спектакля он выходит, как положено дирижёру, но не идёт к оркестру, а проходит к центру сцены, где навстречу ему выходят два помощника, у одного из которых в руках маленький таз и полотенце, а у другого – белый кувшин с водой; перед тем как приступить к дирижированию, Нагано как бы совершает ритуал омовения рук.

Вся постановка основана на демонстрации статичных или перформативных «картин» – серий объектов и взаимодействия людей с ними. Это больше похоже на новый формат выставки современного искусства (тем более дело происходит в центре совриска): инсталляции появляются и исчезают одна за другой; из этого состоит весь спектакль. Эти картины появляются у Кастеллуччи абсолютно нетеатрально. Есть такое понятие «спектакулярность», его можно профанно объяснить как «зрелищность»; в театре уже давным-давно традиционным стал приём, когда декорации на сцене меняют, не закрывая занавес (если он вообще есть), прямо по ходу действия, и это как бы становится частью спектакля. У Кастеллуччи же смена предметов и людей перед оркестром происходит в крайней степени нон-спектакулярно, как обычная техническая работа, вырывающая зрителя из пространства представления и переносящая в обыденную реальность. Тема религии, спиритуального и сакрального с самого начала художественной работы сопровождала Кастеллуччи, однако в «Страстях по Матфею», действительно спиритуальном произведении Баха, режиссёр и художник обошёлся вообще без прямых религиозных образов, делая к ним только изобретательные отсылки. На сцене с предательством Иуды по центру появляется постамент, на который выносят человеческий череп. Из буклета, который предоставляют каждому зрителю, можно узнать, что это череп человека, повесившегося в лесу недалеко от Гамбурга. В ходе экспертизы было установлено, что смерть наступила в результате механической асфиксии. Также было установлено, что самоубийца перед смертью убил свою жену и затем числился в списке пропавших без вести. Череп был заимствован для спектакля в институте медицины округа Эппендорф, где он хранится в образовательных целях.

Следом за черепом – на сцене Тайной вечери – появляется холодильник и столик на колёсиках; на столе бутылка шампанского и чашка с белым греческим йогуртом. Это последний ужин пациента гамбургской больницы, в возрасте 77 лет Ханс Стефан Бартковяк скончался 5 ноября 2015 года на фоне вирусной инфекции и сердечной недостаточности. В больнице так заведено, что, когда смерть пациента неизбежна, ему предлагают заказать последний ужин, который готовит больничный шеф-повар, Бартковяк заказал йогурт и шампанское. Холодильник увозят, и из-за правой кулисы (насколько вообще в этом помещении можно говорить о кулисах) медленно выкатывают огромный автобус, лежащий на правом боку и днищем направленный к зрителям. Сообщается, что этот автобус был куплен 23 марта 1990 года баварской транспортной компанией Omnibus Lindner; на этом автобусе возили туристов в Саксонскую Швейцарию. За 21 год работы автобус совершил 3590 поездок, преодолев 969 399 километров и провезя в общей сложности 175 450 пассажиров. Тридцатого ноября 2011 года из-за разрыва приводного вала автобус был выведен из оборота. После автобуса, когда в тексте оратории речь заходит о пасхальном ягнёнке, на сцену выносят реалистичную фигуру ягнёнка в белом чехле, рядом с ним ставят медный кубок; одновременно появляются две уборщицы с экипировкой, они ждут у правого края сцены; с ягнёнка снимают чехол, ровно три минуты он стоит, а затем, когда вступает хор, из трубки, вмонтированной в грудь ягнёнка, начинает тугой струёй идти искусственная кровь. Обычно на показах кровью сначала заполнялся кубок, а затем уже, переполнив его, кровь разливалась лужей вокруг; но на показе, зафиксированном на видео, вероятно, кубок был неправильно поставлен, поэтому кровь пролилась мимо него, что, кажется, только зарядило сцену дополнительным символизмом. Позже на сцене появляется гигантская сосна метров двадцать в высоту, которой прямо по ходу спектакля обрезают ветви; появляется огромный камень, который рабочий с отбойным молотком делит на две части; терновый венок у Кастеллуччи получается из кругов колючей проволоки, которую опускают в специальный химический раствор, в аквариум с которым затем опускают провода, подключённые к аккумулятору, – проволока быстро ржавеет, и вытаскивают её уже почти медного цвета.

В одной из мощнейших сцен появляется худая женщина лет сорока пяти. В буклете сообщается, что в 16 лет, будучи гимнасткой, она трагически потеряла свою младшую сестру, а затем, будучи тронута текстами монахини Терезы из Лизьё, решила посвятить свою жизнь Церкви, под именем сестры Марии войдя в монастырь в Ахене. И вот эта женщина раздевается, оставаясь в нижнем белье, а затем на сцену выносят абсолютно футуристический пластиковый саркофаг, выполненный в форме силуэта молящегося на коленях человека. Сестра Мария ложится в этот саркофаг, её закрывают крышкой, перетягивают ремнями и ставят так, что внутри саркофага Мария оказывается на коленях. Саркофаг неподвижно стоит около десяти минут, а затем из сетчатого отверстия в районе головы начинает идти розовая пена. Через пару минут после того, как пена кончается, появляются рабочие и достают Марию из саркофага. В общей сложности она провела там почти двадцать минут. Наконец, в сцене распятия на сцену один за другим выходят четырнадцать человек разного пола и возраста: самому младшему 9 лет, самому старшему – 83 года. Они зависают на круглой рейке, подвешенной к потолку, и висят так некоторое время, пока на задник проецируются их возраст, вес, рост и реальное имя. Перед этим зритель в буклете может прочитать физиологические подробности смерти распятого человека. Так из простой гимнастики вырастает фигура страдания и боли, приводящей к смерти. В самом конце тенор Иэн Бостридж выходит из оркестровой зоны и прикладывает к лицу ультрареалистическую маску собственного лица, только искажённого криком. Он держит её буквально минуту, затем вешает на стойку по центру сцены, скидывает синюю накидку и уходит, оставляя на сцене концентрацию страдания. Этим всё кончается.

В вагнеровском «Парсифале» Кастеллуччи, как и в «Моисее и Аароне», работает с понятиями репрезентации и снова ставит под сомнение её возможность, разрабатывая ускользающую сценографию, проявляющуюся в радикальном изменении с каждым актом и сменах визуального регистра. Это совсем напрямую проявляется в сцене появления Грааля – зрители не видят его, а видят на его месте расширяющееся чёрное пятно, как будто наступает затмение; пятно постепенно растёт и застилает всю сцену вообще – прямая противоположность происходящему в либретто, где появившуюся чашу заливает светом. Кастеллуччи в этом спектакле представляет, как он сам это формулирует, ландшафт души человека, одновременно прокладывая дорогу из пространства реального в пространства мистические, а затем, к концу, в гиперреальное опять. На протяжении всей увертюры на задник проецируется портрет Фридриха Ницше, который, как известно, порвал с вагнеровской эстетикой после «Парсифаля», написав критико-философскую книгу «Казус Вагнер». У самого уха Ницше подвешена на металлической конструкции огромная белая змея – символ мерцающего сомнения. Спектакль начинается в полной темноте, на сцене изредка высвечивают фонарями зелёные пятна – со временем свет появляется, и зрители видят лес, в котором прячутся военные, одного сопровождает живая овчарка. Следом за этим актом и сценой затмения появляется белый занавес, освещённый пульсирующим молочно-белым светом, на занавесе справа отпечатана чёрная запятая – это единственное, что видят зрители на протяжении семи минут. После этого открывается холодное пространство замка волшебника Клингзора. Баритон Томас Томассон представляет волшебника в качестве дирижёра – он методично размахивает палочкой, пока сзади него расположен его клон, повторяющий все движения, а сверху слева подвешена оторванная рука с фрачным рукавом, держащая палочку. Здесь Кастеллуччи разрабатывает тему сексуализации и соблазнения Парсифаля, заложенную в либретто, прямым образом: над полом подвешены несколько обнажённых девушек, их тела выкрашены белым гримом, они связаны по типу японского бондажа кинбаку. На полу лежат ещё несколько девушек, связанных подобным образом. Когда появляется Парсифаль, Кастеллуччи доводит репрезентацию соблазнения до максимально прямой точки: одна из полностью обнажённых актрис ложится на постамент, раздвигая ноги по направлению к зрителям, и фиксирует этот образ на десять минут; сверху справа от неё загорается яркий фонарь. В последней части в абсолютно недекорированном сценическом пространстве при простом свете появляется куча «простых людей» – обычная практика для Кастеллуччи привлекать непрофессиональных актёров. Их больше сотни и они просто идут на месте; периодически из этой груды двое поднимают на руки кого-то одного. Кастеллуччи вычищает оперу Вагнера от всяческих религиозных мотивов и ставит её как спиритуально-мифологическую. Тема невозможной репрезентации и здесь имеет для него значение, в одном из интервью он говорит буквально, что показать на сцене Грааль – значит не уважать зрителя, значит – допустить чудовищное упрощение; Кастеллуччи говорит, что времена изменились, что история современного театра просто не допускает такого прямого изображения символов, по его мнению, Грааль – это ускользающая пустота, её невозможно репрезентировать.

Почти такой же недостижимой становится у Кастеллуччи Элизабет в постановке «Тангейзера». Он ставит эту оперу как путешествие от телесного к спиритуальному, к чистой идее. Элизабет для Тангейзера так влекуща потому, что её буквально невозможно коснуться, она объект эротического желания par excellence. В отличие от Венеры, которая не представляет собой ни красоты, ни удовольствия, а представляет только ужас, отвращение и бесконечное томление плоти. Собственно, первый акт начинается с ужасающей картины: грот Венеры представлен грудой искусственной, но реалистичной человеческой кожи – кожа представляет собой сплошные волны жировых накоплений, а под ней медленно и вязко, как слизни, двигаются ленивые обрюзгшие тела реальных людей – обнажённых или в белье телесного цвета. Всё это расположено на прямоугольном подиуме, длинной стороной обращённом к залу, слева от центра которого восседает Венера – и без того полновесная исполнительница, к тому же обёрнутая всё в те же груды кожи. Тема плоти и человеческого тела вообще одна из ключевых для Кастеллуччи. Он использует в своих спектаклях больных и изувеченных людей, всё время подчёркивая недолговечность физической формы человека, наглядно демонстрируя процесс распада этой формы. Кастеллуччи прочитывает первую фразу Тангейзера «Слишком много! Слишком много!» как повторную травму от удушья плотью. По Кастеллуччи, желание Тангейзера приблизиться к Элизабет равно его желанию выйти из под ярма телесности и достичь эфемерной субстанции, чистой идеи, приблизиться к чему-то духовному. Жуткий образ кучи плоти на постаменте – изящная самоцитата режиссёра: в спектакле 2006 года Hey girl! одна из мощнейших сцен выглядит следующим образом: на патологоанатомическом столе лежит похожая груда кожи, с единственной разницей: она плавится и стекает тонким вязким слоем с краёв стола. Из этой кожи, частично остающейся в виде твёрдого футляра, медленно высвобождается голая девушка – и всё это в приглушённом мерцающем свете под пограничную музыку.

Вербализация символа или образа почти всегда является профанацией, потому что теряет необходимую часть эмоционального воздействия и разомкнутности объяснения; пояснить «что хотел сказать режиссёр», в сущности, значит заблокировать процесс свободных ассоциаций. Вот какое объяснение и какая интерпретация могут быть мощнее финала этого спектакля? На две плиты, расположенных торцами друг к другу, выносят смоделированные из искусственных материалов ультрареалистичные тела двух умерших людей; тел не два, их целая серия: их выносят по очереди, демонстрируя путь человека от смерти к гниению и разложению – на плитах появляются тела с вспученными животами, почерневшими конечностями, обезображенными лицами, наконец, выносят скелеты, разъятые на части, которые технические работники прямо на столах собирают. Следует полагать, что это Тангейзер и Элизабет как минимум, на плитах выгравированы имена Клауса и Аньи – так зовут исполнителей главных ролей; таким образом Кастеллучи радикально разрывает нарратив, происходящий в опере, с происходящим на сцене: к моменту, когда по либретто появляется похоронная процессия с гробом, внутри которого лежит Элизабет (за этой сценой следуют предсмертные слова Тангейзера) в спектакле у Кастеллуччи на столах оба скелета уже сменяются прахом. Вместо того чтобы умирать, как написано в либретто, Тангейзер под хор паломников объединяет свой прах с прахом Элизабет, которая перед этим зачерпнула горсть со своего стола и перенесла на постамент в центре сцены. Вот такой простенький, но эффектный символический финал – двое смогли быть объединены только после смерти.

Интересно, что в начале 90-х годов, когда пришествие современной режиссуры в оперу становилось всё более и более заметным, один из важнейших режиссёров, Патрис Шеро, в интервью о своей интерпретации вагнеровского цикла говорил: «Меня интересуют человеческие эмоции, которые значительно важнее мифов», а другой культовый режиссёр Питер Брук формулировал: «Главная задача сейчас – заменить в головах исполнителей и зрителей идею о том, что опера это искусственно, на то, что опера это естественно». За какие-то двадцать лет этот подход стал иррелевантным, и «естественная» режиссура в опере стала выглядеть банальной. Кастеллуччи в его оперных работах интересуют как раз архетипы и мифология, в опере он совсем не позволяет себе иронии, которую хотя бы в малых количествах допускал в ранних постдраматических спектаклях. Если в своём авторском театре он работает как бы с горизонталью, с повседневностью, преображая её и доводя до нужной степени концентрации, в оперном театре Кастеллуччи заряжен на вертикаль, на иерархию духовного и материального, здесь его пафос приобретает ещё больший масштаб, чем обычно. Но актуальными здесь остаются и постоянные темы Кастеллуччи – израненная телесность, перверсия, насилие и власть, кошмар и жестокость.

Варшавская вульгарность: оперные работы Кшиштофа Варликовского

Выше мы уже провели границу между двумя типами оперных режиссёров: первые клюют на традицию и занимаются либо фантазированием новых историй или актуализацией старых, либо чисто орнаментальной работой по причёсыванию всем знакомого нарратива под новую постановку, либо – если дело совсем плохо – ставят «как есть, как у классиков». Про таких режиссёров говорить не очень интересно даже не потому, что они скучные как смерть, а просто потому, что их очень много, все они занимаются примерно одним и тем же и страшно друг на друга похожи, а выхлопа от этой их рутинной работы для движения театра вперёд – ноль. Второй же тип режиссёров – формалисты и концептуалисты. Они либо намеренно выхолащивают свои оперные постановки от смысла и занимаются чистым формотворчеством, либо придумывают для спектаклей шокирующе неожиданные концептуальные решения и визуальные коды. Собственно, это пространство новаторства и является наиболее интересным предметом рассмотрения. Польский театральный режиссёр Кшиштоф Варликовский находится в опасной близости к первому типу режиссёров. Его интересует история, нарратив и сюжет – разумеется, страшно фривольно понятые, но всё же.

Одним из преследующих Варликовского мотивов с начала 2000-х годов стал театр в театре; как бы следуя очевидной тенденции смещения и смешения позиций исполнителей и аудитории, Варликовский постоянно обращается на сцене к открыто-театральной механике: сажает своих «зрителей» напротив настоящих, выстраивает театральный зал на сцене разными способами, устанавливает зеркала, чтобы зрители видели себя, и так далее. В постановке незавершённой оперы Альбана Берга «Лулу» Варликовский с самого начала занимается ровно этим: занавес бельгийского театра La Monnaie (лучшего оперного театра в мире, если мерить «лучшесть» по количеству новаторских постановок) открывает один разделённый между собой ряд зрителей – шесть слева и три через одного на шести стульях справа; слева сидят люди, долженствующие обозначать суперобеспеченных, слева – попроще; среди обеспеченных – пять мужчин и одна женщина в возрасте с краю: сразу можно зафиксировать критику и социального устройства, и вертикальных общественных иерархий, и места женщины в нём, и иронию над нуворишами, приходящими в оперу посветить костюмом. Мужчина с краю кладёт руку на колено мужчине слева от себя, женщина с ряда победнее закуривает. К ряду буржуа выходит мальчик в балетном облачении и даёт каждому прикурить; затем он заходит за не до конца опущенный с колосников дополнительный занавес в глубине сцены, занимает там позицию, перегородка поднимается, и мальчик начинает танцевать для обеих сторон зрителей – в зале и на сцене.

Опера Берга, либретто композитора к которой основано на двух трагедиях Франка Ведекинда – «Ящик Пандоры» и «Земной дух», – описывает путь молодой женщины, через череду замужеств и смертей своих мужей аккумулирующей социальный статус, а затем попадающей в нищету и теряющей всё, включая собственную жизнь. Варликовский довольно топорным образом актуализирует эту историю, делая из Лулу начинающую балерину, которая в итоге становится порнозвездой; параллель почти карикатурная, но это вообще в духе Варликовского. Разговорный монолог перед началом оперы идентифицирует Лулу как Лилит – мифическую первую жену Адама, после расставания с ним превратившуюся в обольстительницу и убийцу младенцев. К слову, тема балета – тоже авторефлексивная отсылка к миру театра, в котором театр осуществляется. На сцене у Варликовского (который делит ответственность со своим постоянным сценографом Малгожатой Щесняк) ставший уже традиционным прозрачный прямоугольный бокс, как бы сцена в сцене, в которой происходят параллельные действия, а на протяжении начала первого акта просто стоит чучело медведя, обращённое к зрителям. На заднем плане – эскалатор и справа от него большой видеоэкран, в спектакле используется онлайн-видео, в частности когда один из мужей Лулу посылает ей эсэмэски, набирая их на айфоне и поднося к камере, пока она проводит время с любовником.

После первого акта балерина в чёрном начинает танцевать на фоне угасающей музыки перед блестящим занавесом, который заливают золотистым светом. Музыка постепенно кончается, а балерина продолжает танцевать, и это довольно мощный момент, потому что Варликовский в одной пятиминутной немой сцене без подзвучки, никак не связанной с либретто, передаёт всю историю целиком как историю, условно говоря, «взлёта и падения». В начале танцовщица совершает нырятельные движения руками и торсом, на третьей минуте обнажает грудь и приходит во всё более заметный эротический экстаз, затем распускает волосы, а затем падает и медленно конвульсирует на полу. Сторителлинг Варликовского развивается ещё и в лобовом визуальном плане: история Лулу здесь это история необратимой внешней вульгаризации: от балерины в пачке к эротическому в дорогом смысле этого слова образу в одном нижнем белье, а затем – к блёсткам на лице, вызывающей красной одежде и, наконец, в конце – к совсем уже китчу в виде чёрной кожанки поверх танцевальной одежды. Совсем обширно здесь заявлена тема травестийности – Варликовский открытый гомосексуал, и вопросы кроссгендера, кроссдрессинга, гендерной идентичности и сексуальной ориентации занимают его особенно, что можно видеть в большинстве его работ. В Лулу речитативное предисловие произносит крепкий мужчина в сверкающем женском платье с маской, а Джек-потрошитель появляется в образе травести-дивы с обильным голубо-серебристым макияжем и объёмным блонд-париком.

Тему балета и танцев Варликовский продолжает в постановке ещё одной оперы Берга – «Воццек». Опера культовая и радикальная, режиссёр обходится с ней как полагается. Начинается всё сценой бального конкурса: дети выходят пара за парой и начинают танцевать, затем просят сына Воццека и Мари (он одет совсем просто, носит очки и сидит за магнитофоном) включить музыку. Он включает какое-то умиротворяющее фоно, дети танцуют. Затем мальчики с насмешкой сгоняют сына Воццека с его места и включают какой-то дикий бразильский дэнс. Все снова танцуют, только теперь активно. Эта шестиминутная сцена нуждается в акцентации: вот зрители Голландского театра оперы и балета пришли послушать оперу Берга, а им перед оперой включают дискотечный умц-умц и предлагают посмотреть на пляшущих под него детей. Ход тривиальнейший, но мало кто в режиссуре классических опер на такое отваживается. Затем музыка кончается, дети начинают дразнить мальчика, затем появляется Воццек со шваброй, дети начинают дразнить и его, наконец он убегает и оказывается уже в другой сценической зоне – в парикмахерской, где после пары движений бритвой по щеке капитана (который здесь представлен не напыщенным тираном, а истеричным заправилой, почти отчётливо гомоэротичным) вступает оркестр. Воццек у Варликовского похож на европейского интеллектуала – ухоженный и производящий впечатление истерзанного скорее паническими атаками и отсутствием антидепрессантов без рецепта, чем нищетой. Неоконченная драма Георга Бюхнера «Войцек» основана на реальной истории парикмахера, а затем солдата Иоганна Кристиана Войцека: в 1821 году он на почве ревности убил свою жену, за что позднее был обезглавлен. Психиатр, осматривавший Войцека, зафиксировал в документах, что он был в состоянии глубочайшей депрессии и сильно подавлен нищетой, тем не менее было принято решение, что он в достаточно адекватном состоянии, чтобы отвечать за свои поступки.

Эту драму – и либретто Берга к ней – безусловно, можно прочитать как критику социального строя, в котором бедные люди унижены и вынуждены идти на преступления от отчаяния. И всё же экспрессионистская музыка композитора как бы сопротивляется такому вульгарному прочтению и скорее даёт картину человека с расплывающейся индивидуальностью, которого отвергает жестокое и равнодушное общество. У Варликовского же спектакль развивается как стабильный путь Воццека к безумию: от сцены к сцене он становится издёрганней, а ближе к концу и на визуальном уровне начинает происходить сплошной сюр: появляется семейство Микки-Мауса, Мари надевает белую пластиковую маску, дети в Таверне ведут себя как взрослые, пространство постепенно изменяется до неузнаваемости. Чем ближе к финалу, тем внушительней проявляется одна из любимых тем Варликовского – травестийность.

Варликовский любит приводить в ярость opera-goers посторонней музыкой во время спектакля. Вот и в его постановке оперы Луиджи Керубини «Медея» перед началом первого акта вместе с проецирующимся старым домашним видео чей-то свадьбы играет какая-то лёгкая, не имеющая отношения к опере музыка, а в перерыве внутри первого акта за сценой внезапно включается популярный хит Ne me quitte pas. Два ребёнка на стене за прозрачной перегородкой пишут чёрными маркерами FUCK YOU, а появляющаяся Медея отчётливо похожа на Эми Уайнхаус: высокая черноволосая причёска, блестящее платье такого же цвета, стрелки, татуировки: так польский режиссёр актуализирует архетипическую историю в комической опере. В одном из интервью он говорит, что Эми Уайнхаус для него представляет собой человека, который как бы имманентно шёл на похороны, всегда нёс скорбь с собой, но эта была скорбь от стремления к недостижимой свободе. Делая Медею похожей на Уайнхаус, он выпускает на сцену фатум, мощный сгусток энергии предрешённости и трагедии. Медея у него – жертва алкогольной и наркотической зависимости, речитативные сценки между ариями переписаны Варликовским в сотрудничестве с драматургом, переписаны так, что больше напоминают диалоги из не очень качественного европейского боевика, – это всё, разумеется, сделано специально и только увеличивает интенсивность комического и трагического в работе. Варликовский отмечал, что они переписали и сократили диалоги так, чтобы они были похожи на драматургию Сары Кейн – короткую, напряжённую и энергичную, а повседневный вульгарный язык был выбран для того, чтобы это входило в острый контраст с классической музыкой. Несмотря на то что нужно быть слепым, чтобы не увидеть отсылки Варликовского к современной европейской реальности в этом спектакле, в интервью он говорит, что вообще не стремился изображать реальную жизнь. Если верить ему, весь спектакль зритель находится в размыкающемся сознании Медеи, следует её прогрессирующему безумию. Варликовский здесь совершает сложную концептуальную операцию: девальвируя персонаж Медеи с архетипа до героини современной драмы, он одновременно возводит архетипические концепты вокруг её персонажа и вокруг всего спектакля целиком.

Есть прямые доказательства тому, что не только с масштабными классическими операми Кшиштоф Варликовский может работать хорошо. В 2015 году он поставил спектакль, объединивший две одноактные оперы: «Замок герцога Синяя Борода» Белы Бартока и «Человеческий голос» Франсиса Пуленка. Не говоря уже об изящном переходе между двумя спектаклями, здесь стоит отметить прежде всего примечательную сценографию. Опера Бартока на драму-мистерию Белы Баража рассказывает историю о женщине Юдифь, которая бросает своих родителей, братьев и жениха ради того, чтобы сбежать в таинственный замок герцога Синяя Борода. В этом спектакле Варликовский снова эксплуатирует тему театра в театре – в самом начале на заднике появляется проекция зала Парижской оперы, в которой происходит дело; зал пуст, но во втором ряду на проекции сидит девушка; в зале реальном это место действительно занято солисткой, после пролога она встаёт и, попев немного в зале, выходит на сцену. Пролог актуализирует мистическое содержание оперы: на авансцене стоит человек в костюме фокусника, сначала он пассами рук поднимает в воздух девушку рядом с ним, а затем извлекает из платка голубя и белого кролика. Когда кончается первая часть спектакля, переход к опере Пуленка сопровождается возвращением проекции театрального зала. Весь этот спектакль полностью держится на фигуре выдающейся канадской сопрано Барбары Ханниган. Всё действие этой сорокаминутной оперы происходит на авансцене. Пуленк написал это произведение по монодраме Жана Кокто: в ней девушка в последний раз говорит по телефону со своим бывшим партнёром, который живёт с другой и собрался от неё уходить; из-за плохой работы парижских телефонных линий разговор в драме всё время прерывается; поскольку это монодрама, в тексте представлены реплики только девушки; в процессе разговора выясняется, что она предпринимает попытку самоубийства. В спектакле Варликовского нет ничего, кроме дивана и стойки, на которой стоит телефон, к которому издевательски Ханниган так ни разу и не подходит. Есть ещё видеокамера под потолком, дающая эффектное онлайн-видео сверху: следуя ремаркам драмы, Ханниган некоторое время проводит на полу, а ближе к середине эффектно падает с дивана. К концу в прозрачном боксе обнаруживается мужчина с кровавой лужей на животе, а также запертая в этой клетке из плексигласа овчарка. Кончается всё как положено – суицидом героини.

Можно посмотреть другие оперные спектакли Варликовского – «Меченые», «Дон Карлос», «Женщина без тени» – и понять, что так или иначе он разрабатывает набор одних и тех же приёмов: в подчёркнуто стильной, всегда бытоподобной, но как бы объединяющей в себе несколько пространств обстановке разыгрывается некоторый нарратив, который берёт начальную интенцию из оперного либретто, но радикально актуализируется режиссёром. Мы видим, что Варликовского интересуют социальные материи и социал-философские, что его интересует художественный феномен безумия и его аналоги в реальной повседневной жизни; мы видим, что, несмотря на миметичность его постановок, он разрабатывает внутренние ментальные пространства своих героев, представляя своего рода психический ландшафт. Что касается визуальной репрезентации, Варликовского всегда интересовала травестийность и сконструированный тип голливудского неудачника или неудачницы – избыточно ярко накрашенные люди в обтягивающей блестящей одежде; иногда он в открытую использует гомоэротическую эстетику, как, например, в спектакле «Женщина без тени», где довольно много обнажённой, отчётливо гомоэротичной мужской натуры, но в основном у Варликовского представлены травести-дивы, поселяющиеся в оперных пространствах, или просто мужчины в рамках кроссдрессинговых практик. Только однажды Варликовский и Щелсняк в своих спектаклях попробовали представить природный ландшафт, да и то исключительно искусственно – в постановке «Триумфа времени и правды» Генделя, – в самом начале солистка выходит на условную зелёную лужайку и становится у условного дерева. В остальном же они практикуют полностью повторяющие замкнутость сцены-коробки бытоподобные пространства: бар, парикмахерская, гостиная в буржуазном доме. В сценографии Щелсняк почти всегда находится место для умывальной раковины или ванной, где-то присутствует даже ряд писсуаров у правой стенки. Очень часто задняя часть сценического пространства как бы уплывает вверх через железные горки или эскалатор; в «Триумфе времени и правды» на сцене вообще выстроено ультрареалистичное пространство кинотеатра – специфические кресла в семь рядов, широкие двери по бокам; правда, и здесь пространство размыкается наружу: по центру размещена вертикальная стеклянная шахта, похожая на лифтовую, там время от времени появляются исполнители, а в зеркальную фронтальную поверхность почти всё время видно дирижёра.

Безответственная режиссура: несколько других примеров

Мы смогли разобрать самых заметных режиссёров, разрабатывающих сегодня методы и средства постдраматического театра в опере, хотя есть и другие, заслуживающие такого же подробного разговора. Как это часто бывает, интересные примеры случаются и на пространстве непостоянства – там, где работают не очень интересные режиссёры (или интересные, но не оперными спектаклями), у которых время от времени случаются прорывы. Большая часть режиссёров, о которых пойдёт речь в этой главе, будет справедливо обозначить безответственными режиссёрами, но, естественно, в метафорическом смысле: как правило, это представители уходящего театрального постмодернизма, как правило, у них не разработан собственный стиль, и язык и они меняются от спектакля к спектаклю; эти режиссёры принадлежат к авторскому типу театра, но понимают его вульгарно, как возможность делать что хочешь. Ровно этим они и занимаются – делают что хотят; иногда из такого рода креативной свободы получаются крайне интересные примеры.

Бельгиец Кристоф Коппенс по основному роду деятельности дизайнер; в 2017 году он дебютировал в театре La Monnaie (как мы уже выяснили – лучшем оперном театре мира на текущий момент) с постановкой оперы Леоша Яначека «Приключения лисички-плутовки». Если быть совсем точным, он учился на актёра и режиссёра, но в 1990-м открыл собственное ателье и принялся за выпуск модных коллекций, почти сразу добившись значительного успеха. Работы Коппенса балансируют на грани между модой и современным визуально-декоративным искусством. Это полностью обуславливает стиль его постановки: дичайшее разнообразие костюмов, обилие ростовых кукол и огромных масок на исполнителях и мимансе, огромная фигура лисы на передвижной платформе, которая мистически появляется из темноты. Следуя вульгарно понятой интенции разломать пространство классической оперы внедрением туда массовой культуры, Коппенс устраивает на сцене молодёжную дискотеку, чудовищно исполненную молодыми перформерами: под музыку Яначека они танцуют как под хип-хоп. Но это всё в начале, затем героиня попадает в волшебное пространство, а оно у Коппенса обильно сексуализировано, это пространство анимализма и перверсии: длинные заячьи члены, полностью обнажённый мужчина в маске петуха, который принимает душ в закрытой коробке-платформе на колёсах, фантастический персонаж с таблеткой вместо головы и чем-то похожим на мегафон в районе паха, что затем сменяется вазой с цветами в том же районе, когда всё перемещается в розовую комнату с постерами популярных молодёжных певцов на стенах. Ближе к середине сверху появляется летающая тарелка в виде лягушачьей морды, а затем лисичка-плутовка попадает в лес и оказывается непосредственной участницей лесбийского интимного эпизода. Коппенс никак не работает с конвенционально-оперной манерой игры актёров, но они у него не скатываются в позорные истерики, что уже заслуживает уважения, плюс ко всему он выстраивает очень детальную многоплановую историю. Несмотря на обилие визуальных слоёв, спектакль не выглядит провинциальным детским театром, а работа с пространством чем-то напоминает опыты Хайнера Гёббельса.

Румынский режиссёр Сильвиу Пуркарете, поставивший в России спектакли «Мнимый больной» в Театре Вахтангова и «Сон в летнюю ночь» в Балтийском доме, в 2012 году в Национальной опере Лотарингии поставил оперу «Артаксеркс» совсем забытого теперь итальянского композитора Леонардо Винчи. Это показательный пример неаполитанской оперы XVIII века: придворные интриги, любовные линии, детективные убийства и отравления, всё основано на исторических или мифических событиях, всё идёт чудовищно долго. Видеозапись этой постановки длится три с половиной часа, при этом на сцене почти ничего не происходит. И всё-таки это почти гениальный в рамках своего жанра спектакль. Пуркарете использует традиционный пример театра в театре, но здесь это крепко увязано с феноменом травестийности. Пока играет увертюра, на сцену по одному выходят пять контратеноров и один тенор: почти все в повседневной одежде, двое в футболках, двое в белых халатах, в которых обычно гримируются перед выходом на сцену. Все мужчины загримированы, причём совершенно дичайшим образом, как травести-актёры: поверх базового белого слоя на лицо исполнителям нанесены двойные брови, у всех разные, выдающаяся тёмная красная или чёрная помада, тени, всё как полагается; они к тому же и подстрижены все почти под ноль – полная транс-аутентичность. На протяжении увертюры они ходят по авансцене совершенно бытовым образом, смотрят на оркестр и зрителей, переговариваются между собой на ухо, обнимают друг друга, приветствуя. Ведут себя при этом пластически и мимически очень мягко, продуцируя отчётливый гомоэротизм. Гендерная трансгрессия заложена в самой истории этой оперы: в папском Риме начала XVIII века женщинам было запрещено петь, поэтому женские роли в операх исполнялись кастратами. Контратенор – ближайшая к ним версия голоса. По бокам от исполнителей у Пуркарете расставлены гримировальные столики с круглыми жёлтыми лампами, по центру на заднике изображён Витрувианский человек, как оммаж средневековому тёзке композитора. Разумеется, смотреть целиком это невозможно, если вы не оперный фанат: на протяжении спектакля почти ничего не происходит, это такие tableau vivant, перемежающиеся драматичными перемещениями по сцене, переменами света (очень выразительными), живописных картин на заднике, грима и постоянной сменой костюмов. Костюмы здесь чуть ли более гротескные, чем всё остальное: шикарные перья рассыпаны по исполнителям в изощрённых формах, гигантские колпаки в камнях и опять же перьях, всё очень странное и очень сильно блестит. К концу всё окрашивается золотом, даже у исполнителей золотые блёстки на бровях, а под самый финал дождь из золотой пудры льётся из-под колосников. Разумеется, Пуркарете иронически обыгрывает сам феномен театральности, но здесь ирония и масштаб вульгарной красоты доведены до такого предела, что это можно смотреть на полном серьёзе, как бархатистое и переливающееся музейное искусство – без капли снисходительности. Собственно, в этом спектакле мы видим ещё один распространённый приём актуализации классического (хотя сама по себе эта постановка – первое возрождение «Артаксеркса» с конца XVIII века): через густую иронию и легкомысленность, через авторефлексивное обращение к театральной механике, а также через апелляцию к современным кросс-гендерным практикам.

Встречаются и совсем комически-экстремальные примеры. Норвежско-шведский режиссёр Александр Морк-Айдем в 2015 году в Норвежском национальном театре оперы и балета поставил «Волшебную флейту» Моцарта, смешав её со «Звёздными войнами». Постановка производит крайне странное впечатление. Во-первых, режиссёр с драматургом переписали речитативные диалоги, и переписали их так, что опера стала похожа на ко(с)мический ситком. Этот плоский модус комического, конечно, каким-то образом приближает оперную традицию к зрителю и разряжает пространство спектакля – «случайной молодёжи» теоретически станет не так скучно смотреть, но с точки зрения художественного эффекта это сильно похоже на профанацию. Удивляет ещё и подход к производству: спектакль выглядит поразительно дорогим, скорее всего таким и является, но огромные задники с разными космическими ландшафтами рисовали буквально вручную (это понятно из backstage-видео), и вообще все декорации, включая космический корабль, какие-то страшные пещеры и прочее, делали вручную, в спектакле вообще не используются никакие цифровые медиа. Зато верховный жрец Зорастро весь спектакль разъезжает на гироскутере, а у второстепенных ролей костюмы переливаются вшитыми светодиодами. В этом беда инерции оперного театра: там до сих пор по большей части не понимают простое соображение – при помощи современных цифровых технологий и средств выразительности за рамками физических медиумов (видео, светом, проекцией) можно добиться значительно большего художественного эффекта при значительно меньших финансовых и временных затратах.

Впрочем, иногда современные технологии используются для построения архаической реальности. Так, весной 2017 года в Метрополитен-опере канадский режиссёр Робер Лепаж поставил произведение финской спектралистки Кайи Саариахо «Любовь издалека». Сразу нужно сказать, что 90 % сценического времени солисты не встают на пол сцены, а перемешаются на подъёмных механизмах, вырастающих из-за кулис. Пол же используется совершенно особенным образом: во всю ширину сцены по нарастающей от авансцены к заднику натянуты параллельно зрительному залу 27 металлических канатов, обёрнутых пластиковыми трубками, внутрь которых инкорпорированы светодиоды. Этих светодиодов всего 38 тысяч, они объединены в одно полотно и управляются компьютером как единое целое, они загораются когда нужно, потухают и меняют цвет от синего к зелёному, от фиолетового к жёлтому и так далее. Все вместе они наглядно изображают море – главного героя оперы Саариахо. Сюжет тривиальный и скорбный, якобы основанный на реальной истории реального трубадура Жофре Рюделя, жившего в XII веке: он занимался себе спокойно поэзией, пока не прослышал от пилигримов, что далеко за морем в Ливане живёт красавица графиня Годьерна Триполитанская. Влюбившись в графиню на расстоянии, он теряет покой и ради того, чтобы увидеть возлюбленную, отправляется в Крестовый поход. Однако же на море трубадур заболевает и по прибытии в Триполи умирает на руках графини; та приказывает похоронить его с почестями. Море в этой опере оказывается и преградой, и дорогой к любви, и убийцей. Эти самые светодиодные трубки не только светятся, но ещё и меняют градус подъёма относительно пола, колыхаясь как всамделишное море.

Продолжая разговор про неконвенциональное использование сценического пространства, нельзя не упомянуть постановку «Волшебной флейты» за авторством немецкого режиссёра и интенданта Komische Oper Berlin Барри Коски в коллаборации с британской компанией «1927» и её вторым арт-директором Сьюзен Андрейд. Вся сценография спектакля ограничивается белой проекционной плоскостью во всё зеркало сцены; сверху в этой плоскости сделано несколько дверей с платформами – через них с обратной стороны выезжают исполнители. Опера полностью разыгрывается как анимационный мультфильм, с единственной разницей – живые исполнители перед белой стеной с этой анимацией очень изощрённо взаимодействуют. Коски объяснял эту оперу как водевиль вперемешку с детской сказкой – именно так она и оказалась поставлена, а кроме того, авторы вложили в работу заметный оммаж немому кино начала прошлого века: и по части визуального оформления титров и некоторых других элементов анимации, и по части грязно-белого грима и костюмов, и по части мимики исполнителей. Разумеется, это всё не уводит нас далеко в пространства современного авангардного театра, потому что средствами непривычного медиума решаются привычные цели – рассказать историю. Впрочем, Коски именно в истории видит спасение оперы и театра: «В опере люди переживают – на поразительно бессознательном уровне – возвращение к архаичной форме сторителлинг-ритуала, который нам нужен. Вот почему опера выживет. Это очень специальная вещь, особенный опыт: человеческий голос, исходящий из человеческого тела, который ты можешь услышать только в этом пространстве и в это время. Опера – это то, что говорит о нашей смертности и о наших эмоциях больше, чем что-либо иное».

Как бы странно это ни звучало, существуют в мире и частные оперные компании – почти как военные. Например, нидерландская компания Opera2day. Они видят свою миссию в расширении аудитории классической оперы путём вывода её в неконвенциональные нетеатральные пространства и, как заявлено, использования современных средств оперной режиссуры. По поводу последнего работы проекты Opera2day вызывают большие сомнения – ранняя опера ими ставится в основном так же, как и в больших театрах: исполнители истерически бегают в костюмах, и всё вокруг увешано цветами; однако c site-specific работой у компании дела обстоят получше. Например, спектакль A Madhouse Fair, основанный на ламентациях композиторов XVI и XVII веков (Джакомо Кариссими, Клаудио Монтеверди, Орацио Векки, Фабрицио Фонтана, Антонио Чести), был поставлен компанией в помещении нефункционирующей психиатрической лечебницы в Гааге. Серия ламентаций распевается в интерьерах госпиталя несколькими солистами, каждый из которых одновременно занимает позицию психически нездорового человека со своим диагнозом. Одна из солисток по истории уверена в том, что она Мария Стюарт, и – надо же – она поёт «Ламентацию королевы Марии Стюарт» Джакомо Кариссими. На больничной кухне, перепачканной кровью, скорбная женщина ставит на огонь огромную сковороду: в Lamento della madre ebrea («Ламентация еврейской матери») речь идёт о том, как мать собирается употребить в пищу своего ребёнка. В апреле 2014 года оперу «Труппа Орфея» по мотивам мифа об Орфее и Эвридике поставили в Большой церкви святого Иакова, построенной в 1424 году в Гааге. Вместо продуктивного использования сакрального пространства они за три дня выстроили внутри церкви пространство театральное – сцену, похожую на подиум, и даже растяжку с занавесом, отделяющим сидячие места зрителей от сценической зоны. Прямо скажем, так себе современная режиссура.

Постоперный музыкальный театр

Философ и композитор Теодор Адорно был вынужден эмигрировать из Германии в 1934 году. Это было сделано со значительным опозданием, многие его соратники по деятельности и по духу к тому времени уже успели уехать. В сентябре 1932 года Адорно лишают права преподавать в Институте социальных исследований, в марте 1933-го его заявку на членство в Рейхской литературной палате не принимают по причине его неарийского происхождения; затем он уезжает. Пожив в Великобритании и поработав в США, в 1949-м Адорно возвращается во Франкфурт-на-Майне, где начинает преподавать во Франкфуртском университете, а затем и на Международных Дармштадтских летних курсах по новой музыке. К слову, много для появления этого центра сделал Эверетт Хелм, немецкоговорящий американский композитор и критик – в составе американских оккупационных войск на территории Германии он отвечал за музыкальное направление и убедил командование спонсировать и основать эту институцию, которая бы развивала теорию и практику новой музыки.

В этот период Адорно, писавший о важности рационального построения произведений искусства ещё в 20-е годы, снова заявляет о том же – но уже с огромным авторитетом: он уверен, что наивное, инстинктивное и «эстетическое» поведение в искусстве не приводит ни к чему, кроме псевдоисторических мифов и лжи. По Адорно, искусство должно создаваться путём осознанного синтеза способов выразительности и материалов, каждый из которых, будучи привычным сам по себе, в объединении с другими приобретает новые индивидуальные черты – так произведение остаётся небанальным. Несмотря на то что философ не рассматривал искусство как функциональное, в послевоенный период он видит роль нового искусства в том числе и в предостережении, он манифестирует новую музыку как новую правду, а способы организации этой музыки – как имманентно неподчиняемые иерархии и, следовательно, сопротивляющиеся тоталитаризму. Так, на пространстве огромного разочарования, в Германии, новая музыка приобрела размах почти новой морали. Разумеется, всё это обусловило то, что именно в этой стране появились все те самые заметные явления музыкального постоперного театра, о которых мы будем говорить. Их связь с американским авангардом очевидна, но именно немецкие художники вплели открытия новой музыки в пространство и действие, а также распространили философию её организации на феномен спектакля.

К счастью или к сожалению, сам по себе ландшафт современной академической музыки если не интересней, то точно значительно шире, чем ландшафт современного музыкального театра. Но именно современные композиторы (наряду с художниками современного искусства и хореографами) в последние сорок лет наиболее эффективно двигают театр вперёд. Такого мощного импульса развития в указанный период театр не получал ни от литературы, ни от кино, ни от собственно театральной режиссуры. Не будет преступным преувеличением сказать, что именно современная академическая музыка двигает эстетику театра вперёд, причём в большей степени, чем визуальное искусство просто потому, что между театром и музыкой дистанция по определению короче, особенно это заметно в России в последние годы, о чём будет подробно сказано ниже.

Сложно описывать историю и тем более характеризовать явление, которое всё ещё находится в процессе конституирования. Жанр постоперного музыкального театра очень молодой, но он ещё и заряжен на сложную лабораторную и экспериментальную работу, поэтому за те же плюс-минус полвека существования, что и постдраматический театр, он не смог набрать такого же масштаба и такого же количества примеров. Но некоторые базовые черты современного музыкального театра всё же можно обозначить. Для начала следует разобраться с термином: разумеется, в рамках этого определения мы не будем говорить о бродвейских мюзиклах и о мюзиклах вообще, не входит сюда и классическая опера как таковая. То, о чём мы будем говорить, наиболее точно описывается немецким термином Musiktheater, появившимся впервые в 20-е годы прошлого века, в основном в связи с творчеством Курта Вайля и Бертольда Брехта. Уже после войны этот термин актуализировался снова, однако на этот раз не имея почти ничего общего с зонг-операми Вайля. Это определение перетекло в английский язык, где сегодня music(al) theater включает в себя вообще всё, что происходит в театре и имеет отношение с музыкой. Позже в немецкой традиции была попытка вывести определение инструментального театра или musikalisches Theater (термин Карлхайнца Штокхаузена) – этот термин имел отношение скорее к событиям исполнения новой музыки, напитанным перформативностью: электронная музыка и музыка на неконвенциональных инструментах в живом исполнении была и есть довольно спектакулярна. В русском языке термин музыкальный театр в критическом использовании относится скорее к опере и балету или даже мюзиклам и опереттам, а работы того же Хайнера Гёббельса, о котором мы будем подробно говорить ниже, обычно подводятся под зонтичный термин постдраматического театра или, вслед за самим режиссёром, изредка обозначаются как «инструментальный театр». Но в рамках этой главы под музыкальным театром мы будем иметь в виду либо экспериментальные и авангардные работы по звукоизвлечению, объединённые с использованием других медиа в рамках определённого пространства, либо спектакли постдраматических режиссёров на новую музыку.

В 40-е и 50-е годы в Германии среди композиторов и в широком смысле художников того круга, заряженного на новацию, о котором мы ведём речь, было стойкое неприятие театра и самого феномена зрелищности. Как и многое в Германии тех лет, это обуславливалось необходимостью отрицания эстетики нацизма. Гитлеровский режим был имманентно, вывернуто спектакулярен: театр в его специальном идеологическом модусе поддерживался государством, все эти парады и шествия представляли собой один тотальный спектакль. Естественно, что к такому типу нарочитой предлагающей себя тоталитарной выразительности сформировалось стойкое отвращение. Однако прошло всего 10 лет, и в середине 50-х, когда композиторы Дармштадтской школы снова обратились к человеческому голосу как одному из музыкальных медиумов, вернулся интерес и к театру. Вслед за интересом к голосу вернулся интерес к человеческим эмоциям (которые от голоса, кажется, неотделимы), а за ним – интерес и к тексту. Надо полагать, что именно это круговое возвращение текста, речи и человека в театр через музыку и обусловило в какой-то степени эмансипированное и вместе с этим непривилегированное (наравне с остальными) положение их в рамках постдраматического театра. Чтобы в пределах одного произведения начать использовать эти элементы индивидуализированно, уйдя от оперной структуры, нужно было от них сначала отказаться, а затем вновь принять, но уже как соседей, а не сексуальных партнёров.

Именно этими изменёнными отношениями между элементами и отличается misuktheater от всего, что было прежде. В опере музыка, текст и действие синтезированы, чтобы работать на тотальное впечатление, в музыкальном театре же – разъединены и существуют на дистанции, соответственно, интерес представляет не мешанина типов и средств выразительности, а сама по себе налаженная связь между элементами и то, как эти элементы взаимодействуют между собой и с аудиторией. Как мы уже выяснили, новый музыкальный театр появлялся как минимум в Германии из духа отрицания тоталитарного политического, а также отрицания оперы, тоже насквозь пропитанной тоталитарным; это не могло не сказаться на структурных отличиях музыкального театра – и в способе производства, и во внутренней организации новый музыкальный театр опирается на горизонтальные связи, а не на вертикальную иерархию. Это значительно более демократический способ музыкального и зрелищного построения, в нём все элементы существуют на равных: невозможна в новом музыкальном театре ситуация, при которой предметные декорации или свет будут существовать исключительно для иллюстративной работы по поддержке живого исполнителя или текста, который он произносит. Композитор и один из пионеров инструментального театра Жорж Апергис сформулировал это таким образом:

«Визуальные элементы не должны усиливать или подчёркивать музыку, а музыка не должна подчёркивать повествование. Вещи должны поддерживать сами себя; они должны обладать разной природой. Это важное для меня правило: никогда не говорить одно и то же дважды. [В результате соединения] должна появиться ещё одна вещь, она ни то, ни другое, она – что-то новое».

Поскольку музыкальный театр 60-х, 70-х и далее был плотно заряжен на эксперимент (а концентрированная новация тогда и сейчас имела отношение в первую очередь к технологиям), оказалось так, что это ещё и самый технологичный тип театра. Наконец, внеиерархичный способ производства обуславливает невозможность разделить процесс рождения произведения на стадии, как это легко делается в опере. Музыкальный театр относится к так называемому типу «придумываемого театра» или авторского. В книге Маттиаса Ребстока и Дэвида Рознера Composed theatre этот тип театра так и называется – composed theater; это определение многослойное и его трудно перевести на русский адекватно, оно включает в себя и принцип музыкальной композиции как основу формы этого театра, а также то, что этот тип театра собирается, компилируется из разных частей, что он придумывается совместными или индивидуальными усилиями. Этот разомкнутый процесс рождения произведения представляет особенный интерес. Во-первых, он крайне демократичный: режиссёр или композитор не управляет всем процессом единолично, даже выходя за рамки коллабораций с художниками или авторами текстов, такие произведения включают в себя и труд/идеи исполнителей. Во-вторых, нельзя сказать, что такое произведение окончено, пока оно не показано (впрочем, в практиках совсем современного театра даже премьерный показ не обозначает оконченность произведения). Самое интересное, что такой коллективный способ производства не позволяет выделить базовую основу произведения иначе как спектакль/перформанс. Если в случае с оперой или драматическим театром мы можем выделить как отдельные произведения драму/либретто, композиторскую партитуру и работу режиссёра, то в случае с музыкальным театром только в форме случившегося события произведение может быть зафиксировано как целое. По этой причине многие композиторы музыкального театра, вроде Дитера Шнебеля, Маурисио Кагеля, Гёббельса или Апергиса, берут на себя ответственность ещё и за режиссуру.

62 способа перевести речь в действие: постчеловеческий театр Хайнера Гёббельса

Начинал Хайнер Гёббельс вообще с арт-рока. В 1982 году с тремя коллегами он стал участником группы Cassiber. Репетитивный текст, found sound в виде отрывков радиопередач, жизнерадостная перкуссия, джазовые вставки и абсолютно звериная манера исполнения на сцене, которая часто сводилась к импровизации уже придуманных композиций, – в таком виде группа просуществовала десять лет. Гёббельс изучал социологию во Фрайбурге и музыку во Франкфурте, а с 1999-го преподаёт в Институте прикладного театроведения в Гессене, которым руководил с 2003 по 2011 год. К слову, к реформе программы этого института, закладывая туда принципы нового театра, приложил руку Ханс-Тис Леман, который затем опубликовал упоминавшуюся выше фундаментальную работу «Постдраматический театр». Гёббельс не только композитор, режиссёр и – в рамках своих театральных работ – визуальный художник, он ещё и теоретик искусства: помимо многочисленных теоретических текстов в разных изданиях у него вышло две книжки: Komposition als Inszenierung («Композиция как режиссура») в 2002 году совместно с Вольфгангом Занднером и Ästethik der Abwesenheit («Эстетика отсутствия«) в 2012-м, которая была переведена на русский. Вторая книга представляет собой сборник текстов и выступлений Гёббельса, но, будучи смонтированной особым образом, полноценно представляет его взгляд на режиссуру и театрально-музыкальную композицию. Интересно, что его тексты, как правило, авторефлексивные – их основная интенция заключается в поиске описания того, чем сам автор занимается.

В 2015 году в московском «Электротеатре Станиславский», только-только вышедшем из-под реконструкции – архитектурной и идеологической, – показали реанимированный спектакль Гёббельса «Макс Блэк, или 62 способа подпереть голову рукой». Спектакль для одного актёра и целой кучи предметов был впервые поставлен в 1998 году в Швейцарии и тогда назывался просто «Макс Блэк» – по имени одного из философов, чьи тексты и записные книжки (наряду с учёными и философами Полем Валери, Георгом Лихтенбергом и Людвигом Витгенштейном) были использованы Гёббельсом в этом спектакле. Чтобы подробней поговорить про этот спектакль, придётся отвлечься на речевые перформативы. Что, собственно, такое «перформатив»? Следуя профессору Джону Остину, который и ввёл этот термин в философию языка и теорию речевых актов, перформатив – это такой речевой акт, который не просто сообщает о некоем факте реальности, но и, будучи озвученным, изменяет реальность, которую описывает. Остин разделял типы высказывания на перформативные и констатирующие. К перформативным высказываниям относятся, например, такие: «Я обещаю [сделать что-либо]», «Я называю ребёнка …», «Вы арестованы», «Я увольняюсь». В работе Гёббельса концепт Остина занимает важное место. Не до конца понятно, расширение это концепта или сужение, но в театральной практике этого и некоторых других режиссёров музыкального театра перформативные высказывания приобретают форму речи как действия. В инструментальном театре Гёббельса необязательно, чтобы высказывание было перформативным по своей семантической форме, театральный контекст делает его таковым, формируя дистанцию между говорящим и говоримым, тем самым облекая речь в форму действия.

В спектакле «Макс Блэк» Хайнер Гёббельс пошёл дальше и попытался показать мысль как действие. Единственный актёр этого спектакля, помимо того что совершает массу различных действий с предметами, ещё и озвучивает авторефлексивные фрагменты из записных книжек культовых философов и учёных, описывающих в основном процессы их мышления и обращения с информацией. Как формулирует сам Гёббельс, это «спектакль о поиске точности». Один из текстов, используемых в спектакле, представляет собой математическую выкладку того, сколько существует способов рассадить 10 человек на 10 стульях, а затем – упомянутые в названии 62 способа подпереть голову рукой. Полностью реализуя концепты нового музыкального театра, в спектакле Гёббельса свет, звук и предметы существуют абсолютно на равных с живым актёром (который в российской версии, кажется, несколько провинциализирует перформанс, воспроизводя образ беспокойного учёного из советских фильмов). Например, исполнитель берёт в руки кофеварку и как бы нечаянно хлопает её крышкой – тут же звук записывается и воспроизводится в серийном режиме. Задник завешан сеткой-рабицей, скрипит подзвученное кресло, перформер играет на спицах велосипедного колеса, его речь записывается и воспроизводится, когда он молчит. Сцена представляет собой воображаемый кабинет такого же воображаемого учёного, сборный образ которого исполняет в спектакле единственный актёр: к потолку подвешены шесть аквариумов, в ближайшем к зрителю установлено чучело птицы, которое ближе к концу перформер внимательно изучает. Гёббельс использует не только звуковые эффекты в реальном времени, но ещё и пиротехнические и просто физические: время от времени на сцене что-то вспыхивает, аккуратно взрывается, идёт дым, перформер обращается с растворами в колбах и огнём; особый восторг зрителей вызывает коробка, горизонтально пускающая кольца дыма, вылетающие с ускорением и растворяющиеся в воздухе; их вылет сопровождается длящимся компьютеризованным звуком.

У этого спектакля нет партитуры или сценария, которые можно было бы проанализировать. Очевидно, и сам Гёббельс об этом говорил, что «Макс Блэк» рождался из коллаборации с актёром оригинальной версии Андре Вильмом, в живом режиме – прямо на площадке, из лабораторной и экспериментальной работы. Режиссёр не раз отмечал, что, хотя он не закладывает никаких конкретных сообщений в свои работы, он всё же не против зрительской интерпретации и согласен с Ромео Кастеллуччи, который отмечал, что любое зрительское объяснение – правильное. Но всё же – не предпринимая попытку интерпретации – интересно, что философ российского происхождения Макс Блэк разрабатывал теорию так называемой неопределённой логики, он видел в смутности и неопределённости аналог открытости, противостоящей жёстким структурам; через свои теоретические работы Блэк пытался выйти за границы традиций или общественных норм, которые ограничивают мышление. Открытость, трансгрессия и неопределённость в полной мере характеризуют то, чем занимается Гёббельс и его коллеги по новому музыкальному театру.

Гёббельс не единожды обращался к текстам философов в своих театральных работах. В 1995 году он поставил спектакль Die Wiederholung / La Reprise / The Repetition («Повторение»), который, как следовало из подзаголовка, основан на текстах Сёрена Кьеркегора, Алена Роб-Грийе и поп-исполнителя Prince. Одним из центральных понятий философии Кьеркегора было «повторение», а одним из главных вопросов – теряет ли что-либо объект или приобретает, будучи повторяемым вновь и вновь. Спектакль Гёббельса – реакция на этот вопрос. «Повторение» буквально и построено на повторении – одних и тех же звуковых и речевых паттернов. Однако это повторение специального типа: в спектакле заняты французская пианистка Мари Гойетт, англоязычный музыкант Джон Кинг и немецкоговорящий актёр Йохан Лейзен. Соответственно, блоки текста, которые они повторяют, произносятся на разных языках. В «Повторении» Гёббельс использует модель существования перформера, не играющего персонажа – исполнители предстают под своими именами и представляют самих себя. Музыкальный материал для этого спектакля также собран из фрагментов: здесь Бах, Бетховен, Шуберт, Брамс, Шопен, а также музыкальные пьесы самого Гёббельса. Путём повторения и дублирования текста на разных языках с перемежающимися музыкальными вставками внимание зрителя и слушателя смещается с текста на звук и обратно на текст. Это помогает увидеть изменения, которых бы вообще не случилось, если бы не повторение. Гёббельс показывает потенциал повторения в качестве силы, аккумулирующей изменение. По большому счёту это то, чем занимаются минималисты в музыке. Песню Принца Joy in Repetition Гёббельс использовал ещё и в качестве манифестации одной из своих претензий к миру современной академической музыки: тогда он считал, что неправильно занимать позицию игнорирования масскультуры – джаза, диско, рока и панка, поскольку в этих популярных жанрах уже давно изобретены и опробованы те формальные и технологические средства музыкального производства, которых не хватает авангардной музыке или которые авангард воспринимает как свежие открытия.

Ключевым фактом в композиторском методе Гёббельса является его обращение со словом исключительно в рамках его временной протяжённости, то есть он работает с речью, как с музыкой. Детальность этого подхода можно проследить на примере, о котором сам Гёббельс писал: на всех репетициях с самого начала он работает с подзвучкой голоса радиомикрофонами, даже если в зале вообще нет аудитории, даже если её количество неизвестно. Для него усиление звука – отдельный художественный элемент, саунд-дизайн – отдельная творческая форма. На встрече с труппой «Элетротеатра» зимой 2014 года Гёббельс вывел на слайде два заголовка, которые он предложил считать наиболее точным описанием того, что он пытается делать в театре: «Полифония театра» и «Эстетика отсутствия». С полифонией всё понятно – это про разнообразие элементов и демократическое их взаимоположение. Здесь можно упомянуть, что способ организации театра, по Гёббельсу, созвучен понятию ризомы, введённому Делёзом и Гваттари в середине 70-х. Что касается эстетики отсутствия – это радикальная разработка Гёббельса, его разрыв с традицией. В одноимённой книге он пишет о том, что традиционный театр построен на харизме исполнителя, на феномене его присутствия на сцене и предъявления своего мастерства в той или иной форме. Для Гёббельса же интерес представляет скрытое или неожиданное, презентация чего неочевидна. В данном случае эстетика отсутствия – это прежде всего отсутствие предзаданности. Гёббельс никогда не видит и не чувствует произведение целиком перед тем, как он берётся за него. Метод этого режиссёра – исследование, причём исследование совместное, на материале, путём экспериментов, он делает театр путём задавания вопросов. Отсутствие проявляется и в других, более широких позициях. Нивелирование вербального сообщения, идеи, передаваемой в зал, – это отсутствие навязываемого смысла, который должен быть найден индивидуальным зрителем.

Одной из самых мощных работ по реализации эстетики отсутствия у Гёббельса стал спектакль 2004 года «Эраритжаритжака». Название заимствовано из языка одного из австралийских племён (такие этнографические изыски вообще характерны для Гёббельса), на котором оно обозначает страстную тоску по потерянному раю. Спектакль начинается как обычный камерный концерт – четыре исполнителя со струнными выходят в световой круг по центру, садятся и восемь минут играют квартир № 8 Дмитрия Шостаковича. Здесь Гёббельс, очевидно, играет с обманутыми ожиданиями зрителей – после двух-трёх минут могут возникнуть сомнения, туда ли они попали. Затем появляется актёр Андре Вильм, он произносит некоторый текст в манере, свойственной драматическим актёрам, однако в это же время его голос подзвучен через микрофон и искажён – он как бы доносится откуда-то из другого места. Одновременно за его спиной упомянутые выше четыре исполнителя играют фоновую музыку. Затем Вильм выносит на сцену небольшой формалистичный макет двухэтажного дома, оставляет его, в нём загораются окна, Вильм ложится на него головой, произносит текст, уходит. Через некоторое время после специальной технологичной игры света на напольной поверхности сцены Вильм появляется снова. На 25-й минуте на сцену выезжает световой прибор полного движения (так называемая «вращающаяся голова») и начинает вращаться. Несмотря на радикальный отказ Гёббельса от антропоценричности, прожектор вращается очень человекоподобно, точнее даже анималистично, как бы ведя с живым актёром диалог. Через некоторое время, одновременно с тем, как Вильм отклеивает нечто от прожектора, сзади него обнаруживает себя точная копия фасада дома, который он выносил на сцену, – только огромная, почти реального размера. Фасад появляется технично: одновременно вправо, влево и вверх уходят три занавеса, раскрывая фасад от центра к краям.

Через несколько текстовых и музыкальных фрагментов начинается самое интересное. Андре Вильм уходит со сцены. Он уходит, предварительно попав в объектив оператора с онлайн-камерой, который выходит из-за левой кулисы, а затем следует за Вильмом на выход. Камера показывает актёра, спускающегося по лестнице, выходящего из театра и садящегося в машину. Видео проецируется на огромный фасад дома на сцене. Он едет через весь Франкфурт (или другой город, если это игралось, например, в Лозанне), заходит в магазин – оператор ждёт его на улице и снимает через открытую дверь, – выходит из магазина, заходит в подъезд, поднимается по лестнице, открывает дверь и оказывается в квартире. В этом спектакле Вильм снова, как и в «Максе Блэке», воспроизводит образ отвлечённого интеллектуала, постоянно находящегося в состоянии внутреннего диалога и рефлексии. Он что-то читает, а затем что-то фиксирует на печатной машинке. Затем он готовит омлет, начинает резать лук, и его ритмичный стук ножом становится перкуссией для играющих на сцене струнных инструментов. Переходя к главному: ровно на тридцатой минуте зрители в театре обнаруживают, что актёр вообще не покидал пространство театра: камера фиксирует, как он открывает одно из окон своего дома, но это окно оказывается окном в декоративном фасаде дома на сцене; сразу же за этим где-то за сценой начинают играть музыканты, и камера находит их на первом этаже. Через некоторое время Вильм опять выходит на сцену; кончается всё тем, чем началось, – скрипичным концертом.

Тот тип театра, который Хайнер Гёббельс разрабатывает, правильно было бы обозначить театром ландшафта. Он укладывается в уже довольно давно существующую традицию, появлению которой мы обязаны в основном Гертруде Стайн. Эта писательница оказала огромное влияние на Гёббельса, в книге «Эстетика отсутствия» он упоминает и цитирует её несколько раз и, разумеется, у него есть спектакли и музыкальные работы по её текстам. Литературная эстетика Стайн, отчасти выросшая из кубизма, сосредотачивалась на тексте как ландшафте – в том числе и театральном тексте. Известно, что, оказавшись в театре, Стайн постоянно нервничала, так как драматическое развитие сюжета то и дело отсылало её то к прошлому времени, то к будущему, то к настоящему. Как бы предвосхищая эстетику перформативности, Стайн хотела от театра длящегося настоящего, причём такого, которое можно охватить одним взглядом и всё время держать перед собой. В театре ландшафта все используемые элементы равнозначны, потому что они одинаково расположены в длящемся времени и всё время находятся перед глазами. В этом типе театра драма и конфликт уступают место атмосфере – спектакль как бы превращается в поэтическое произведение, которое ты всё время удерживаешь одним взглядом и основная задача которого – создать атмосферу, ввести в определённое состояние. Тексты Стайн знамениты своими повторами и блоками текста, которые работают фонетически, а не семантически, которые нацелены создать игру слов почти музыкального характера. Повторы Стайн работают буквально как живой ландшафт – вы смотрите на одно и то же, но с каждым разом, когда взгляд возвращается к определённому объекту, объект накапливает опыт узнавания и раскрывается по-новому.

Концентрацией ландшафтного метода для Гёббельса стала радикальная перформативная инсталляция «Вещь Штифтера», но о ней в этой книге разговор идёт в разделе театра без людей. Есть, однако, более ранний пример, но тоже полностью раскрывающий этот способ работы – спектакль 2000 года «Хаширигаки» (к слову, его показывали на Чеховском фестивале в Москве в 2001 году). На постерах и видеозаписях спектакля указан подзаголовок «Музыкальный театр Хайнера Гёббельса по текстам Гертруды Стайн» – он основан на модернистском романе Стайн 1925 года «Становление американцев». Это работа лёгкая, почти воздушная и очень игривая – что противоречит основной интенции Гёббельса в других его перформансах, более мрачных и конкретных. Как это обычно бывает в постдраматическом театре и как это почти всегда бывает у Гёббельса, совершенно невозможно рассказать, о чём спектакль, поэтому имеет смысл коротко пересказать происходящее в нём. «Хаширигаки» (в переводе с японского – строчить, быстро писать или вообще заполошенно торопиться) выстроен вокруг трёх актрис, которые производят комический эффект, уже просто будучи поставлены рядом: высокая худая европейская женщина с длинными рыжими волосами, маленькая крепкая японка и среднего роста кудрявая француженка (пианистка Мари Гойетт, выше уже упоминавшаяся) – как бы компромисс между первыми двумя. Очевидно, что спектакль придумывался именно вокруг этих актрис. В качестве музыкальной основы для спектакля Гёббельс выбрал альбом Pet Sounds 1966 года рок-группы The Beach Boys, который стал поворотным и в истории группы, и в истории рок-музыки. В песнях к этому альбому группа впервые экспериментировала с терменвоксом, и этот инструмент присутствует в спектакле у Гёббельса – с ним работает самая высокая актриса.

Первые минут шесть три актрисы под пляжную музыку ходят по авансцене справа налево и обратно, заходя и выходя из чёрных дверей, которые установлены фронтально к залу. Они выносят музыкальные инструменты и другие предметы – например, воздушный шар или микроволновку. Затем одна из перформансисток начинает говорить репетитивный текст в мегафон. Затем сцена погружается в темноту и постепенно появляющийся световой круг слева обнаруживает сидящую японку в жёлтой накидке со струнным музыкальным инструментом: она поёт и играет японскую распевку; через несколько минут на заднике (который здесь выполнен явно в качестве оммажа Роберту Уилсону, как и вообще многое в этом спектакле) появляется тень танцующей актрисы; затем они втроём на сцене – две присоединившиеся тоже с ручными музыкальными инструментами; они играют и поют. Затем следует девятиминутная сцена без музыки, где исполнительницы в белых костюмах синхронно выполняют пластические движения и произносят один из фрагментов текста Стайн. Затем одна из них играет на терменвоксе, они снова поют и снова делают пластику – это всё на фоне изощрённой световой и видеопроекции на задник. Затем проекция сменяется яркими однородными цветами – синим, зелёным, красным, оранжевым; сверху на тросах спускают несколько железных кувшинов и колокольчик, они бьются и производят звук; актрисы в странных юбках исполняют песню; потом сбоку выносятся картонные декорации условного города, а сверху спускается картонная фигура человека в полный рост; актрисы снова поют и делают сложные движения; декорации уплывают наверх, взамен спускается бокс с сетчатыми стенами и лампой внутри – от него на задник происходит красивая проекция; в конце все трое, аккомпанируя себе на разных инструментах, исполняют песню о человеке, которому кажется, что он родился не в своё время.

Как следует понимать, такое длинное описание приведено здесь специально, чтобы показать, что этот спектакль (как и большая часть работ Гёббельса) таков, что его вообще невозможно пересказать, чтобы сложилось хоть какое-то впечатление. Благо «Хаширигаки», как и другие спектакли этого режиссёра, можно увидеть онлайн. Эта невозможность текстовой репрезентации получается из отказа Гёббельса от репрезентации театральной. Событие происходит только тогда, когда мы его видим, когда все элементы складываются друг с другом, образуя очень тонкую и текучую атмосферу. Именно эта атмосфера и есть то самое ценное в ландшафтном или визуальном театре. Неверно задавать вопрос: «Что ты вынес с этого спектакля, что понял после него?» – на такой вопрос невозможно ответить. Этот тип искусства просто приятно и захватывающе смотреть, он оставляет впечатление. В одном из интервью Гёббельс рассказывает:

«Моя цель – развивать театр, где элементы достигают независимого равновесия, где даже свет имеет собственное независимое качество; где язык может быть независимым (звуки, музыка, звуки и речь актёров), чтобы элементы не повторялись. Это сочетание бессмысленного даёт нам идеи, с которыми мы можем работать, а вместе с этим устраняет смысл путём дистанцирования элементов друг от друга – это своего рода обращение к публике с призывом осознать свои впечатления. Нам всем интересно проводить параллели и делать ссылки: когда вы видите персонажа, который что-то говорит и при этом делает движение, не имеющее отношения к тому, что он говорит, вы немедленно устанавливаете связь между этими двумя элементами – это не позволяет вам засыпать. Это не как в традиционном театре, где всё дублируется».

Именно поэтому неверно определять этот тип театра как вагнеровский Gesamtkunstwerk. Гёббельс сам неоднократно отмечал, что ему не нравится этот термин – он подразумевает объединение всех элементов для работы целого, это тоталитарная схема и в ней совсем не остаётся места для зрительской работы, для зрительского подключения к событию. Театр Гёббельса это, разумеется, театр будущего, но в значительно более радикальном смысле, чем в случае со многими его коллегами. Гёббельс открывает двери в постчеловеческие пространства, в его театре нет места антропоцентризму, а вещи, предметы и физические явления эмансипируются, потому что остаются один на один с наблюдателем – даже будучи каким-то образом подготовлены или срежиссированы. Поскольку Гёббельс сам не до конца понимает, что он делает, и поскольку вся его деятельность направлена на создание утопии, на демонстрацию неожиданного и непонятного, невербализуемого, то естественно, что результат его театра – это такой визит Другого в нашу антропоцентричную реальность.

С 2012 по 2014 год Гёббельс был арт-директором Рурской триеннале; в этот период он не только заказал работы лучшим театральным режиссёрам, но и сам реализовал три амбициозных проекта в жанре музыкального театра: «Материя» Луи Андриссена, «Иллюзия гнева» Гарри Парча и «Европеры 1&2» Джона Кейджа. Все три произведения едва ли исполнялись по одному-два раза перед постановкой на Руртриеннале – прежде всего из-за своей сложности, но «Европеры» представляют особенный интерес для разговора – и из-за фигуры композитора, и из-за способа музыкальной организации этой работы, и из-за режиссуры Гёббельса. Следует сказать, что «Европер» всего пять, Кейдж писал их в три подхода – 1&2 были впервые исполнены в 1987 году, 3&4 были заказаны для лондонского фестиваля Алмейда и впервые исполнены в 1990-м, а «Европера 5» была написана для известного пианиста-виртуоза Айвара Михашоффа и впервые исполнена в 1991 году в Амстердаме. Три последние части официально записаны и выходили на CD (цифровые записи легко найти в открытом доступе), а «Европеры 1&2» записаны не были, хотя существует видеодокументация спектакля Гёббельса в архивах Руртриеннале.

Сама по себе предпосылка Кейджа к «Европерам» звучит как манифестарный анекдот: «Двести лет европейцы посылали нам свои оперы. Теперь я отправляю их обратно». Это очень точная характеристика: «Европеры», поливариантные партитура и либретто к которым основаны на принципе случайности, включают в себя музыкальные партии и арии из 64 европейских опер XVIII и XIX веков (входят туда и российские – естественно, «Евгений Онегин»), не только перемешанные самим композитором, но ещё и при каждом исполнении зависящие от воли исполнителей. 1-я, 2-я и 5-я части более-менее привычны в исполнении – они сделаны для солистов и музыкальных инструментов, а вот 3-я и 4-я части написаны для солиста, двух пианистов и граммофона с настольной лампой. В совокупности все пять частей длятся пять часов. В «Европерах 1&2», которые поставили на Руртриеннале, 19 солистов исполняют музыкальные партии под аккомпанемент (насколько вообще справедливо употреблять это слово здесь) 19 исполнителей, играющих изолированные музыкальные партии, а также фонограммы с записанными ариями.

Гёббельс следует разомкнутым и свободным инструкциям Кейджа к постановке: в спектакле должна быть мешанина из костюмов и декораций разных временных эпох; солистам позволяется делать только те движения и перемещения, которые не имеют никакого отношения к тому, о чём они в настоящее время поют, их визуальное появление на сцене никак не связано с моментом начала их партии; в опере не должно быть дирижёра, исполнители ориентируются на цифровые таймеры, развешанные перед ними (в спектакле Гёббельса таймеры развешаны ещё и в сценическом пространстве, став частью спектакля – учитывая важность концепта времени и для Кейджа, и для Гёббельса). Кейдж рекомендовал разделить сцену на ячеечные секторы и распределять перформеров по ним; в спектакле Гёббельса на полу нанесена разметка огромных квадратов, каждому из которых присвоена своя цифра. Спектакль был поставлен и дважды показан в помещении Jahrhunderthalle в Бохуме – это такой огромный цех, в прошлом электростанция, питавшая индустриальную округу. В режиссуре Гёббельса спектакль ожидаемо приобретает черты ландшафтного театра – пространство играет здесь не последнюю роль. Сам режиссёр отмечает, что не хотел вкладывать в работу своё эго, поэтому также исходил из принципа случайности. Также в самом начале первой части присутствует мощное выражение одного из принципов постдраматического театра «перформер как предмет»: технический работник сцены после того, как поправляет тросы, на которых спущено металлическое солнце, подходит к одному из исполнителей и разворачивает его торс и меняет положение рук, как будто это не человек, а предмет декорации.

«Европеры» Кейджа – это такая эпохальная работа по деконструкции оперы, такое произведение должно было появиться, чтобы обозначить смерть этого жанра или как минимум конец его в прежнем виде. Эти музыкальные произведения представляют собой разъятие оперы на элементы и представление их по отдельности – одновременно и обнажение приёма, и перекидывание мостика в постоперный музыкальный театр, где все элементы существуют независимо на дистанции. Это метод общий и для Кейджа, и для Гёббельса, поэтому естественно, что последний в режиссуре «Европер» занимается деконструкцией «традиционного театра». В индустриальном пространстве с железными балками и бетонными стенами существуют без всякой визуальной обёртки барочные и возрожденческие костюмы, платья и парики; с колосников спускаются сетки с напечатанными поверх них живописными задниками; в одной из сцен прямо перед первым рядом расставлено несколько ракушек, за которыми в старых театрах скрывался суфлёр; из этих ракушек вырывается огонь; горит картонная фигура античного храма, появляется проекция египетских пирамид; вслед за пирамидами внезапно на суперзанавесе вспыхивает проекция пустого зала оперного театра – с огромной люстрой, позолотой и всем остальным; настоящая люстра чуть ранее появляется на сцене и меланхолически раскачивается. Вторая часть «Европер» поставлена совсем издевательским образом – на фоне не меняющегося синеватого задника с изображением старинной архитектуры несколько исполнителей, медленно перемещаясь туда и обратно, устраивают камерный спектакль, в котором не происходит ничего, кроме музыки. Известно, что изначально Кейдж планировал в постановку первых двух «Европер» включить борцов, акробатов и огромные дирижабли, через некоторое время смирив себя до танцоров, певцов и музыкантов. Дирижабля в «Европерах» нет, зато он (кружащий абсолютно завораживающе над стадом овец) появляется у Гёббельса в De Materie, ещё одном примере постантропоцентричного театра, в котором Гёббельс хотел показать зрителям, что есть вещи, человеком не управляемые.

Жорж Апергис и музыка из всего

На театральном фестивале NET в декабре 2017 года в Москве показали спектакль «Красная Шапочка» по музыкальной пьесе французского композитора греческого происхождения Жоржа Апергиса. Формально это спектакль для детей – и в Центре имени Мейерхольда, где его дважды показывали, детей было действительно много, – но, как следует понимать, любой хороший детский театр для взрослых ещё интересней, чем 18+. Написанное в 2001 году произведение основано на повторении – одни и те же куски известного текста проговариваются разными исполнителями, одни и те же музыкальные фрагменты чередуются разными инструментами. Работа написана для камерного ансамбля, но не просто ансамбля, а группы людей с явной склонностью к перформативному: дело в том, что солисты помимо игры на инструментах и вокала (он здесь больше похож на речитатив) должны ещё и «проигрывать» свои роли, осуществляя движение по сцене и несложные пластические партии. Исполнители ходили по сцене с инструментами, прятались за пианино, разговаривали в мегафон и комфортно взаимодействовали с первым рядом – такой абсолютно наивный и безопасный детский театр.

Апергис значительно ближе к музыке, чем Гёббельс, именно поэтому его работу правильней называть инструментальным театром, потому что то, что он делает, – это (за редкими исключениями) не вполне спектакли, это скорее перформативные концерты. У этого композитора большой опыт работы в разных музыкальных форматах: он писал оперы, оратории, экспериментальные музыкальные пьесы и даже музыку для чужих театральных постановок – то есть он, в отличие от многих своих коллег-современников, поработал во всех типах музыкального театра, кроме мюзикла. Эта междисциплинарность, надо полагать, объясняет его перманентное стремление к поиску новых форм и новых методов организации музыкально-перформативного произведения. В отличие от Гёббельса, у Апергиса нет единого метода или ярковыраженной эстетики, которой он бы следовал на протяжении всей творческой карьеры. Каждая его работа не похожа на предыдущую, и, видимо, из-за этого лабораторно-исследовательского характера его деятельности Апергис не так известен на пространстве постдраматического театра. Как и другие герои этой книги, в начале второй половины ХХ века Апергис чувствовал потребность в синтезе искусств. Он мечтал создать такое пространство, где артисты в широком смысле могли бы осуществлять совместную трансгрессию через границы музыки, театра, живописи и кинематографа. В 1976 году у него и его жены Эдит Скоб появляется шанс создать такое пространство: при поддержке французского Министерства культуры и парижского Осеннего фестиваля они запускают Мастерскую театра и музыки (l’Ateliere Théatre et Musique), которая сначала работала в пригороде Парижа, а затем переехала на пространства Théatre des Amandiers в городе Нантер. Работа в ATEM сильно изменила представления Апергиса о том, чем следует заниматься. Вот как он сам в 2010 году описывал свои задачи тогдашнего периода:

«Перед нами стояла цель – найти другой тип персонажа, который будет не чеховским персонажем, а скорее музыкальным персонажем. Есть определённые ритмические акценты, интенсивность отдельных цветов – то есть речь идёт о персонажах, которые существуют исключительно отталкиваясь от определенной интенсивности. И это становится театром, но начало это берёт в музыке. Второй же проблемой было – и эта проблема преследовала меня с тех пор, как я работал с оперой, – как возможно разместить разные элементы на одном уровне: голос, свет, сценографию, звуки и текст, – или, может быть, без текста, только музыку, – или, может быть, без музыки, – визуальную музыку и всё остальное. В опере существует чёткая иерархия. Она похожа на пирамиду, где музыка представляет текст определённым образом, который задал режиссёр в сценическом решении, – и всё это объединяется для создания единого объекта, сосредоточенного вокруг одного текста и с классическими театральными ситуациями. Поэтому главным вопросом было – как освободить все эти элементы и попробовать создать другой тип синтаксиса, который бы не имел ничего общего с одной магистральной историей, а вместо этого производил бы одновременно несколько историй, которые существовали бы полифонически».

Строго говоря, было бы не совсем корректно определять Апергиса в отряд деятелей постдраматического театра. Он скорее представляет собой боковое ответвление, ещё один возможный путь отказа от классического театра, только не путём развития визуального языка, а через активизацию и актуализацию режима слушания в театре. Впрочем, это как раз укладывается в тренд музыкализации современного театра, который неоднократно подчёркивает в «Постдраматическом театре» Ханс-Тис Леман. Апергис занимается тем, что обнажает структуру музыкальной организации произведения. Растворение нарратива в его работах ведёт к тому, что музыка феноменологически, как есть, проявляется на поверхности и становится доступна восприятию зрителей-слушателей. Основной интенцией для Апергиса является не вопрос традиционного театра «что именно нужно рассказать, вокруг какой истории сфокусировать внимание зрителя», а другая, значительно более сложная цель: Апергис ставит перед собой задачу сформировать такую музыкально-визуальную структуру, которая имманентно перегружена смыслами, так что зрителю в любом случае приходится выуживать попадающиеся на глаза или слух элементы семантики и самостоятельно скраивать из них свои собственные истории. В отличие от того же Гёббельса, который после интенсивного периода репетиций с креативной командой «собирает» спектакль собственными усилиями, Апергис до конца очень плотно полагается на репетиции, только путём чётких договорённостей с командой может появиться конечное произведение. Бывает даже так, что финальная стадия работы не записывается в партитуру, а играется исходя из общего понимания команды. Так, например, партитура к упомянутой выше «Красной Шапочке» была опубликована, но записана она была драматургом и музыкальным журналистом Маркусом Гаммелем, а не самим Апергисом.

Это позволяет выделить ещё одно важное свойство постоперного музыкального театра, для Апергиса характерное особенно: нет никакого разделения между композицией и режиссурой. Апергис продлевает путь сочинения музыки на пространство режиссуры. Музыкальная партитура, являющаяся в классической опере начальной точкой работы над спектаклем, в постоперном театре и театре Апергиса не только является конечной точкой сборки произведения, но и не является обязательной. Установление связи между разными элементами – музыкой, голосами, шумами, визуальными сценами, декором и светом, – в классической опере происходящее только в рамках режиссуры, в постоперном театре происходит с самого начала, то есть, используя привычные термины, в постоперном театре режиссура становится обязательной частью музыкальной композиции (как процесса).

Следуя принципам разомкнутой свободной композиции, Апергис в значительной степени полагается на перформеров, которые исполняют его произведения. Этот его способ работы с исполнителями проявляется, например, в его произведении 2000 года «Махинации». По форме перформанс представляет собой следующее: на авансцене сидят в ряд четверо женщин-исполнительниц, над каждой из них висит по большому проекционному экрану; перед женщинами стоят столы, на эти столы сверху направлены онлайн-камеры, которые выводят изображение на экраны сверху. Перед каждой перформершей лежат разного рода предметы – вата, кора, листья, семена, целлофан. Предметы в основном органического происхождения, и – что самое главное – все они выбраны и принесены каждой конкретной исполнительницей, это не выбор композитора. Женщины исполняют музыку, полностью состоящую из фонем, а параллельно осуществляют махинации с предметами, которые лежат перед ними, иногда этим предметом становятся их собственные руки. Наконец, в исполнении также принимает участие мужчина, который при помощи онлайн-сэмплинга на компьютерах манипулирует женским вокалом, изменяя его разным образом.

Связь электронных технологий и музыки в работах Апергиса обуславливает высокую технологичность его подхода к композиции. Это не всегда результируется в увлекательный с визуальной точки зрения перформанс, но сам способ производства некоторых его работ завораживает. Одним из таких примеров является часовая композиция «Луна-парк», по итогам реализации которой Апергис даже написал академический репорт совместно с саунд-дизайнером Грегори Беллером. Доклад был написан внутри французского Института исследования и координации музыки и акустики, созданного композитором Пьером Булезом по поручению Жоржа Помпиду. Вот как Апергис описывает эту работу во введении исследования: «Основная тема работы касается того, как цифровые системы слежения и массивные сборы персональных данных превращают наш современный мир в огромный парк аттракционов». Это произведение написано для четырёх перформеров: октобас + флейта + голос, танец + голос, басовая флейта + голос и воздушная перкуссия + голос. Как и в «Махинациях», здесь обильно используется онлайн-видео. Самый большой интерес здесь представляет последний перформер, на котором лежит ответственность за так называемую «воздушную перкуссию». На видеозаписи «Луна-парка», в полном виде доступной онлайн, можно увидеть, что центральное место занимает сидящий мужчина в чёрных перчатках без пальцев. В эти перчатки встроены беспроводные акселерометрические и гироскопические сенсоры, которые собирают данные о перемещении, ускорении и изменении наклона рук перформера, через wi-fi сеть передают эти данные на компьютер, где они анализируются и сопоставляются с изначально заданными значениями транспонирования их в звук. На разного рода изменения позиций рук заданы разные наборы звуков; на стандартные удары ладонями сверху вниз задана конвенциональная перкуссия или вокальные сэмплы, на сложные движения по горизонтали – длящиеся компьютеризованные звуки – и так далее. То есть перформер буквально играет на воздухе. Кроме того, он использует и физическое соприкосновение с датчиками: на левом бедре и на правом плече у него расположены пьезоэлектрические микрофоны, которые считывают сигнал удара и транспонируют его в определённый звук; ещё шесть таких микрофонов расположены вокруг перформера.

Маурисио Кагель, Дитер Шнебель и Карлхайнц Штокхаузен

Внятно артикулированная идея музыкального театра или музыки как театра принадлежит аргентино-немецкому композитору Маурисио Кагелю, вошедшему на территорию экспериментальной европейской музыки в конце 50-х. Он родился в 1931 году в Буэнос-Айресе в семье еврейских эмигрантов из Беларуси, изучал там музыку, философию и литературу, а в 1957 году переехал в Кёльн, где остался жить и работать. Кагель был среди многих деятелей театра и музыки, попавших под влияние идей Джона Кейджа (о котором мы здесь не говорим подробно не столько потому, что он слишком крупная и очевидная фигура для подробного разговора, а сколько потому, что его работы почти не связаны с театром, хотя и имеют крепкую связь с перформативными практиками), поэтому одним из генеральных принципов для Кагеля была устойчивая связь физической активности (перформативности вообще) и исполнения музыки.

В этот ранний период инструментального театра, в том числе при участии Кагеля, были апробированы следующие пути внедрения перформативности в музыку через исполнителей: разнообразные способы игры на музыкальных инструментах, включая и агрессию в отношении инструментов или же использование повседневных или эксцентричных движений для извлечения звуков; сценические маршруты для исполнителей – тривиальные перемещения их по сцене с инструментами или без них, переглядывания между собой и другие пластические/хореографические движения; произнесение исполнителями речитативного текста или вокала; усиление акцента на манере игры музыкантов либо на их подсознательных или повседневных движениях, совершаемых в процессе игры. По большому счёту музыка в этот период стала осваиваться в пространствах, в которых её исполняли, – именно такого типа авторефлексия делала постоперные музыкальные работы похожими на театр; но также нельзя игнорировать влияние на музыку того времени других типов искусства: живописи, танца, инсталляционного или медиаискусства.

Маурисио Кагель, в каком-то смысле перевернувший европейский музыкальный ландшафт, занимался ещё и политическим искусством. Хотя он не верил в преобразующую силу музыки, он настаивал на её критической функции – «критика через музыку». Как и многие его коллеги, негативно развивая традицию, Кагель говорил, что врагом для них является не старая музыка, а буржуазный концертный зал с его ритуалами и традициями. Одна из его самых знаменитых работ, по счастью записанная на видео и находящаяся в открытом доступе, – Staatstheater («Государственный театр») 1970 года. Эту часовую работу Кагель называл «балетом для нетанцоров», материалом для неё стали повседневная пластика и поведение человека в государстве и театре и их социальная критика. Собственно, в отличие от работ Апергиса или Штокхаузена, про Staatstheater совершенно точно можно сказать, что это спектакль. Во-первых, он происходит в оформленном специальным образом сценическом пространстве, которое ограничивается несколькими деревянными перегородками; во-вторых, здесь очевидна спектакулярность действия: перформеры появляются из-за условных кулис и обратно за них уходят, они подчёркнуто зрелищно себя ведут. Зрелищность здесь состоит в основном в меланхоличной иронии: перформеры появляются как сельские идиоты, фрики и чудики – обвешанные или держащие в руках музыкальные инструменты или другие предметы, призванные производить звуки. В спектакле, разумеется, нет внятного нарратива, зато есть главная цель – создать музыкальную структуру; именно по законам музыкальной композиции Кагель и делает эту работу. Выглядит это всё дико и современно даже по теперешним театральным меркам: например, человек с вертикально взятым тромбоном вставляет ногу в кулису инструмента и перемещается, выдвигая её ногой; другой человек появляется на сцене на стуле с обёрнутым вокруг шеи резиновым шлангом; он перемещается, перетаскивая под собой стул и дует в шланг, производя экзотический звук; ему навстречу выходит высокий сгорбленный человек с насосом, прикреплённым к ноге, – он медленно вставляет себе в рот шланг, протянутый к насосу, и постепенно «надувает» себя, вытягиваясь в полный рост. Таких сценок в часовой работе Кагеля больше сотни, почти эпического размаха представление.

Для немецкого композитора Дитера Шнебеля, родившегося в 1930 году, главной проблемой была визуализация музыки, транспонирование музыки на визуальный язык без вульгарной перегонки в картинки и образы. По большому счёту это исходило из представления Шнебеля о том, что музыка предназначена для чтения: в его книге 1969 года MO-NO использована нотация и музыкальные символы и инструкции – и это должно восприниматься как отдельное текстовое произведение искусства, без нужды воспроизводить записанные звуки. Шнебель многое почерпнул от Кагеля и даже написал книгу о его творчестве, поэтому некоторые их работы очень похожи, в том числе по модусу комического. В 1962 году Шнебель сочинил работу visible music 1, которая исполнялась дирижёром и музыкантом; в ней дирижёр должен был делать всё, что ему обычно положено, только доводить свои движения до карикатурной степени акцентирования. Идея Шнебеля была в том, что музыку можно увидеть через профессиональные движения людей, которые её производят. Ещё более радикальной работой стала nostalgia того же года, предназначенная только для дирижёра. В разных вариантах постановки он либо выходит на пустую сцену, либо на сцену, уставленную пюпитрами, разворачивается лицом к зрителю (нарушение музыкальных конвенций) и в гротескно-комической манере начинает делать «дирижёрские движения», то замирая в преувеличенном поклоне на полминуты, то яростно тряся руками. Теперь это произведение смотрится почти как сценка кривлянья из «Аншлага», но легко можно оценить радикальность идеи – превращение музыки в современный танец, производство музыки без, казалось бы, важнейших её элементов – музыкантов и, собственно, звука.

Наконец, нельзя не упомянуть крупнейшую фигуру европейской музыки XX века, хоть и не имевшую особенного отношения к театру, но очевидно повлиявшую на всех упоминаемых здесь персонажей, – немецкого композитора и визионера Карлхайнца Штокхаузена. Его оперный цикл Licht («Свет»), начатый им в 1977 году и завершённый (насколько вообще возможно говорить о завершённости применительно к такой музыке) в 2003-м, впрочем, имеет стойкую связь с театром. Сама по себе мегаломаниакальная задумка – 29 часов чистой музыки, опера из семи частей на каждый день недели, – Licht ещё и в каждой своей части поражает (учитывая время сочинения) воображение изобретательностью условий исполнения, которые указывает Штокхаузен. В последней части, например, на аудиторию распрыскивается парфюм, и музыка исполняется одновременно в двух изолированных помещениях для поделённой на две части аудитории. Но наибольшую популярность получила третья часть из третьей оперы Mittwoch («Среда»), которая называется Helicopter string quartet. Как следует из названия, это произведение для двух скрипок, альта, виолончели и четырёх вертолётов. Из семи опер цикла эта была поставлена последней в 2012 году, хотя её уже и привыкли обозначать как «нережиссируемую», учитывая прежде всего финансовые потребности произведения для постановки. Вертолёты здесь используются в обычном их применении: в них, уходя из зала после исполнения первых двух частей оперы, садятся четверо музыкантов, вертолёты взлетают, а затем музыканты на протяжении получаса, ориентируясь на звуки лопастей, синхронно исполняет получасовое сочинение, в котором шум вертолёта также является частью партитуры. Звук и видео из вертолётов транслируются в помещение, где сидит аудитория. По окончании полёта исполнители возвращаются в зал и доигрывают четвёртую часть и так называемое прощание.

Фальк Хюбнер, BetweenMusic, Hotel Pro Forma

В начале XXI века, естественно, появляются молодые художники и коллективы, развивающие принципы постоперного музыкального театра. Некоторые из них, как Фальк Хюбнер, по большому счёту являются продолжателями дела Кагеля и Шнебеля. Хюбнер, родившийся в 1979 году в немецком городе Бюккебурге, изучавший химию, педагогику и музыку, помимо сочинения музыкально-театральных работ занимается исследованиями музыки на стыке с театром и получил кандидатскую степень за работу «Сдвигающиеся идентичности. Музыкант как театральный перформер» в Лейденском университете. Развивая идею Шнебеля о явлении музыки из физического движения, в 2009 году Хюбнер сочинил пятнадцатиминутное произведение Thespian Play, как указано на сайте композитора, «для саксофониста без саксофона, саундтрека и видео». Работа эта в большей степени полагается на реакцию и виртуозность перформера – следуя за фонограммой, он должен губами, руками и мимикой изображать игру на инструменте. В следующем году Хюбнер поставил работу almost equal / meistens gleich – «беззвучный музыкальный театр для дирижёра и тромбониста»; сочинение идёт 12 минут и состоит из пластических движений указанных исполнителей.

Датская группа BetweenMusic не так близка к миру экспериментальной авангардной европейской музыки – что, кажется, обуславливает её широкую популярность; зато довольно близка к театру. Собственно, именно на театральной сцене на Дягилевском фестивале в Перми в 2017 году показывали их проект AquaSonic. По форме часовой с небольшим спектакль устроен следующим образом: на сцене дугой стоят пять огромных аквариумов, заполненных водой; в аквариумах помещаются перформеры, которые играют на подводных инструментах, время от времени выныривая на поверхность, чтобы вдохнуть. В музыке этого проекта хоть и нет особой композиционной новации – она ритмическая и очень понятная массовому слушателю, всё-таки за работой BetweenMusic стоят объёмные исследования прежде всего физического характера. Путём длительных экспериментов они разрабатывали специальные подводные музыкальные инструменты, которые иногда похожи на конвенциональные инструменты, а иногда не похожи вообще. Также исполнители извлекают звуки при помощи голоса – получается такое отрывистое меланхоличное вокализное пение. Звуки в аквариумах считываются специальными водонепроницаемыми микрофонами; члены команды рассказывали, что на ранних этапах работы они просто заворачивали обычные микрофоны в презервативы. В другой работе Bones of Bruised Houses группа снова обращается к погружению в материальное – в этот раз на видео женщина поёт, закопанная по грудь в песке, а другая исполнительница завалена кирпичами и играет при помощи ног на маленьком пианино.

Другой коллектив из Дании, приобретший масштаб международного, – группа междисциплинарных художников и музыкантов Hotel Pro Forma. Самое главное, что про них следует знать: они держат канал на Vimeo, где выложены полные видеозаписи большинства их театральных работ с английскими субтитрами, так что можно даже не читать, а сразу идти знакомиться. А знакомиться есть с чем: работая на грани визуальных искусств, современной электронной музыки и новых медиа, Hotel Pro Forma создаёт завораживающие спектакли, в которых скорее задаются вопросы к возможностям современного синтетического перформативного искусства, чем даются какие-либо ответы. Например, в 2009 году они совместно со шведским дуэтом The Knife, исполняющим популярную электронную музыку, сочинили и поставили электрооперу Tomorrow, in a year, в которой почти пародия на конвенциональную оперную певицу сочетается с изощрённым сценическим размещением танцующих перформеров, абстрактной видеографики и сложной световой схемы. Одна из последних их работ – Neoarctic, музыкальный спектакль, поставленный совместно с Латвийским радиохором и посвящённый глобальному потеплению и изменению климата. Спектакль состоит из 12 музыкальных сцен, положенных на верлибры; всё действие происходит только на авансцене: прямо за перформерами подвешен огромный тканевый задник, видеопроекция на который является содержанием спектакля. Основательница и арт-директор Hotel Pro Forma Кирстен Делхолм говорит, что их интересуют масштабные темы: Иисус, деньги, Китай, климат, война, космос. Последнему посвящён их спектакль «Cosmos+», в котором завораживающее визуальное оформление сцены подпирает нарратив в виде школьных фактов о космосе, которые рассказываются перформерами всех возрастов и озвучиваются «космическим» саунд-дизайном.

Российский постоперный музыкальный театр: опера для бытовой техники и оперный сериал

Что происходит в России с современной оперой и постоперным театром? Не так много, о чём стоило бы рассказывать, однако интересно, что всё самое заметное произошло в последние 10–15 лет: российский культурный ландшафт вынужден нагонять западных коллег после советского вакуума. Положение современной академической музыки в связке с театром в России вообще уникальное: именно театральные институции (и отчасти выставочные) помогают новой музыке выжить, буквально давая композиторам работу и запуская проекты на стыке новой музыки и современного театра. Естественно, что это обуславливает в некотором смысле компромиссную ситуацию, когда музыка зачастую существует как поддержка визуальному, но в последние годы культура разговора о роли композитора и роли музыки в театре как независимого средства выразительности сглаживает эту ситуацию.

За последние 10 лет формировалось два «места силы», где современная музыка и театр встречаются: Пермский театр оперы и балета под художественным руководством Теодора Курентзиса и московский «Электротеатр Станиславский» под художественным руководством Бориса Юхананова. В первом случае речь идёт скорее о современной режиссуре более-менее конвенциональных (по меркам современной музыки) опер, во втором же более справедливо говорить о современной опере и постоперной музыке на стыке с перформативностью. Что касается больших оперных театров России, они только-только начинают раскачиваться, причём в основном за счёт импорта: речь идёт, например, о спектаклях Кэти Митчелл в Большом театре. За последние годы приходит на ум только три примера приличных и сколько-нибудь современных спектаклей в оперных театрах, поставленных русскоязычными режиссёрами: «Царская невеста» Андрея Могучего в 2014 году в Михайловском театре, «Евгений Онегин» Андрия Жолдака (который вообще-то украино-немецкий режиссёр) и «Чаадский» Кирилла Серебренникова на новую оперу Александра Маноцкова в «Геликон-опере». Ещё два российских оперных режиссёра, которых принято приводить в пример хорошей оперной режиссуры и которые имеют успех за границей – Василий Бархатов и Дмитрий Черняков, – разрабатывают модель нарративного оперного театра, весь метод которого сводится к актуализации историй, рассказываемых музыкой и либретто, то есть говорить о них совершенно неинтересно. Другие их коллеги, ставящие в России, существуют в том же модусе работы, только значительно менее изобретательно.

Расцвет постоперного музыкального театра в России последних лет связан с «Электротеатром Станиславский», открывшимся после масштабной реконструкции с новой командой в 2015 году. Там, во-первых, поставили возобновлённый спектакль Хайнера Гёббельса «Макс Блэк, или 62 способа подпереть голову рукой», а во-вторых, идёт сразу несколько спектаклей, сочинённых или даже поставленных современными композиторами. Наиболее заметным из этих проектов стал оперный сериал Бориса Юхананова «Сверлийцы». Основой для либретто стал одноимённый роман-опера Юхананова. Ещё в 2012 году спектакль существовал только в форме пролога, музыку к которому написал Дмитрий Курляндский; в 2015 году Курляндский стал музыкальным руководителем «Электротеатра», и для реализации «Сверлийцев» в форме сериала было привлечено ещё пять композиторов: Алексей Сюмак, Владимир Раннев, Борис Филановский, Сергей Невский, Алексей Сысоев. В итоге получилась масштабная работа на пять вечеров (четвёртый вечер включает в себя работы двух композиторов – Невский, по его словам, не справился с либретто и передал часть работы Сысоеву). История музыки знает примеры оперных сериалов: тетралогия Вагнера, упоминавшийся нами цикл опер Штокхаузена Licht, «Война и мир» Прокофьева. Однако эти оперы не содержат в себе имманентного обязательства быть исполненными как цельное произведение, что в случае со Штокхаузеном и вовсе труднореализуемо. «Сверлийцы» же существуют натурально как сериал – не зря здесь используется это реанимированное новым телевидением жанровое обозначение – и, будучи поставлены одним режиссёром и художником, вряд ли могут быть представлены по отдельности. Тем более что все пять частей объединены одним текстом, который ощутимо довлеет над музыкальным материалом.

Роман-опера Юхананова, базируясь на структурах и мотивах сакральных еврейских текстов и работая по законам фэнтези и символического реализма, повествует о так называемой Сверлии – вселенной, существующей по собственным темпоральным и пространственным законам; некоторые отсылки дают понять, что речь идёт о ближайшем будущем человечества. Хотя могут возникать вопросы о принадлежности Бориса Юхананова современному типу режиссуры, и музыка, и способ постановки этого оперного сериала выдержаны в постоперном ключе: здесь присутствует какой-то минимальный нарратив, но вообще-то всё стоит на месте (что отвечает одной из ключевых фраз описания этой выдуманной вселенной: «Сверлия гибла, Сверлия гибнет, Сверлия будет гибнуть»), всё направлено на то, чтобы погрузить в почти ритуальную атмосферу, а не рассказать историю в её развитии; да и то повествование, которое присутствует, скорее призвано познакомить зрителя с законами, по которым эта вселенная существует. «Электротеатр» является одним из самых технологичных театров России, и первые две части «Сверлийцев» выигрывают ещё и от способа работы с пространством: зрители вытянуты в три ряда вдоль длинной стены зала театра (расположенного в помещении бывшего кинотеатра, то есть без привычных сцены и зала), а напротив них разворачивается пейзаж Сверлии, который охватить целиком можно, только если сидишь по центру. Это, к слову, один из мощнейших визуальных примеров ландшафтного театра в России: задник сцены в первых двух частях склеен из нескольких проекций и представляет собой условный анимированный горизонт из цветных градиентов с иногда проплывающими объектами. Здесь всё, что обычно есть в спектаклях основной сцены «Электротеатра»: экзотические костюмы Анастасии Нефёдовой, разноцветный свет, видеопроекция на пол и другие неконвенциональные поверхности; даже хор одет в специальные костюмы, парики и грим. По интонации это почти детский спектакль, но интересно – несмотря на отсутствие обязательного нарратива, – как опера развивается от первой к последней части, набирая брутальную силу. На пятый вечер, музыку к которому написал Владимир Раннев, действие принимает характер почти эпический. В этой части на сцене нет никого, кроме музыкантов и хора, – спектакль превращён в концертное исполнение в изощрённых декорациях. В этой части ближе к концу случается знаменитая среди фанатов этого сериала сцена с мухобойками, когда на протяжении десяти или пятнадцати минут музыканты аритмично долбят мухобойками по деревянным и металлическим поверхностям – здесь случается тот катарсис, которого зритель современной оперы заслуживает.

Другой пример из «Электротеатра» – совсем недавняя постановка композитора (и режиссёра собственных опер) Владимира Раннева «Проза». Текст оперы основан на двух прозаических текстах, написанных с разницей почти в сто лет, – «Степь» Антона Чехова и «Жених» Юрия Мамлеева. Впрочем, непонятно, как говорить правильнее: текст оперы или спектакля: рассказ Мамлеева в музыкальной части произведения вообще не звучит, он реализуется комиксом на видео. В строгом смысле это, конечно, не видео, а скорее анимационный ролик на полтора часа. Он состоит из выплывающих комиксовых пузырей с текстом и разного рода изображений, по коллажному типу вклеенных вокруг текста. Самое эффектное в том, что анимация эта сделана с прозрачным фоном и проецируется на стеклянный экран, а та часть исполнителей, которые находятся на сцене, время от времени занимают определенные позиции, как бы сливаясь с анимацией. Видеомэппингом в 2017 году поди кого-нибудь удиви, однако ключевая черта сценографии в «Прозе» – прозрачность – в таком её изводе является почти радикальной новацией. До начала спектакля сцена от зрителя перекрыта стеной. Стена устроена почти как футуристические ангарные ворота, только с глухой стенкой во всю длину не только сверху, но и снизу. Вертикально по центру – собственно ворота; они расположены за стенкой – и с началом спектакля поднимаются вверх, образуя щель зрительского обзора, как будто коллективные очки виртуальной реальности. Зритель видит две стеклянные поверхности во всю длину сцены, снизу опертые на одну линию, а сверху наклонённые треугольником – одна к зрителям, другая к заднику. Перед тем стеклом, что наклонено к зрителю, лежат в яме четыре солистки – их видно только тогда, когда их лица высвечивают прожектора и они сказочно отражаются в стекле над ними. Задник сцены завешан старомодными подушками и одеялами. На стеклянную поверхность перед ним разворачивается анимированный комикс.

Как сам Раннев говорил в интервью, единственным условием, с которым «Электротеатр Станиславский» эту работу ему заказывал, было отсутствие музыкальных инструментов: музыкантов нужно кормить, а кому такое интересно? Ограничились вокалом: одиннадцать солистов а капелла без единого перерыва почти полтора часа плетут голосами музыкальную ткань оперы. Также получилось сэкономить на режиссёре: композитор «Прозы» сам выступил в этом качестве. Такой синтез до сих пор для современного театра явление редкое, тем более в России. Сам Раннев уже имел опыт режиссуры собственной партитуры: в Петербурге он поставил оперу «Два акта». У исполнителей в этом спектакле предельно сложная задача. Мало того что 7 из 11 исполняют партитуру наизусть, мало того что им, по слухам, пришлось разучивать её почти год, так им ещё и приходится петь один текст, а играть другой. Конечно, слово «играть» здесь очень условно, способ существования исполнителей в спектакле предельно формальный (и к этому формализму добавляет искусственности то, что на солистах радиомикрофоны, вокал даётся в подзвучке) – они просто занимают позиции под видео сообразно изображаемому. Вообще, сложность – это то, что Раннев этим спектаклем манифестирует. Не говорим даже о литературных смыслах, которые вычерпают критики за сорок, – здесь хватает одной только сложности формы, как театральной, так и музыкальной.

Заряд ещё большей сложности даёт двухсерийная работа композитора и режиссёра Александра Белоусова «Маниозис». Как это указывается в программке, оперы основаны на «Этике» Бенедикта Спинозы, а название – неологизм самого Белоусова, собранный из слов «mania» и «gnosis», то есть мания познания. В спектакле разрабатывается традиционный сюжет о персонаже, вышедшем из-под пера автора, а затем вышедшем из-под его контроля. Операми это называется, конечно, по инерции и за неимением другого названия; на самом деле это абсолютно разомкнутая музыка, а учитывая сценическое решение – и вовсе музыкальный театр. «Маниозис» было бы справедливо обозначить как оперу для бытовой техники: в первом акте первой части роль оркестра выполняет работающая стиральная машина, во втором – кофеварка; во второй части на авансцене стоит 3D-принтер, который на протяжении всего спектакля мерно гудит, что-то печатая; в конце оказывается, что он печатал красный свисток с логотипом спектакля: к принтеру подходит маленький мальчик в старой милицейской форме, берёт свисток, свистит – этим спектакль заканчивается. Как это всё чаще теперь случается, дирижёр Владимир Горлинский в этом спектакле – участник действия. В первом акте по сюжету он драгдилер и ближе к концу его сажают в кресло, увязывают в БДСМ-бондаж, оставляя свободной только правую руку, которой он продолжает дирижировать.

Ещё два примера, имеющих отношение к «Электротеатру», – «Галилео. Опера для скрипки и учёного» и «Октавия. Трепанация». Первый спектакль поставлен Борисом Юханановым в так называемом «Электродворе» – открытом пространстве «Электротеатра», а музыку к нему написали пять композиторов: Сергей Невский, Дмитрий Курляндский, Кирилл Чернегин, Кузьма Бодров, Павел Карманов. Это в буквальном смысле опера для солирующей скрипки и настоящего учёного – физик Григорий Амосов на фоне сталактических декораций зачитывает академический текст под аккомпанемент скрипачки Елены Ревич. «Октавия. Трепанация» же была поставлена не в «Электротеатре», а на Голландском фестивале, однако написал её Дмитрий Курляндский, а поставил Борис Юхананов. Спектакль обещали довезти до Москвы, пока же известно только то, что магистральным элементом сценографии является огромная голова Ленина в лавровом венке с изъятой верхней половиной черепа.

Второй точкой притяжения современной оперной режиссуры в России стал Пермский театр оперы и балета при Теодоре Курентзисе. Один из крупнейших дирижёров мира, в России исполняющий ещё и важную функцию культурной децентрализации и культуртрегерства, не только исполняет современную музыку в концертной форме, но и инициирует театральные проекты. Так, именно в Пермском оперном была поставлена опера «Носферату» Дмитрия Курляндского. Её поставил греческий режиссёр Теодорос Терзопулос – и это делает проект несколько сомнительным с точки зрения современной режиссуры, потому что Терзопулос работает с актуализированными архаическими тематиками тела, энергии, вертикали, материи. По предложению Курентзиса роль Корифея в спектакле (речитативная партия) исполнила актриса Алла Демидова. Как следует из некоторых полуоткрытых источников, самому композитору спектакль кажется компромиссным, да и со зрительской или критической точки зрения можно сказать, что музыка Курляндского заслуживает несколько более современного прочтения, с использованием новых медиа или разомкнутого сценического пространства. Спектакль Терзопулоса, разумеется, – не традиционный оперный спектакль, где есть хор и солисты. Сохраняя вертикаль в виде фигуры Носферату, почти все два часа стоящей по центру, Терзопулос открывает пространство (насколько это возможно вообще сделать в сцене-коробке), и остальные перформеры существуют у него на равных, без традиционной оперной иерархии.

Терзопулос – любитель брутальных материй, он никогда не позволяет художникам своих спектаклей одевать исполнителей в цвета, кроме чёрного и красного (хотя в «Носферату» есть исключения). Здесь брутальности тоже хватает: в разных сценах задники завешаны крышками гробов на верёвках, огромными ножами или книгами, а перформеры ведут себя так, будто не спали неделю и выпили по литру кофе – они очень издёрганные, как это свойственно манере режиссуры Терзопулоса, у него актёры превращаются в мешок с обнажёнными нервами. В партитуре Курляндского используются экстремальный вокал и игра на неконвенциональных инструментах, звукоизвлечение из предметов. Всё это делает музыку абсолютно завораживающей, причём опера получилась очень органической, почти эмоциональной, интуитивно понятной и неподготовленному слушателю. Несмотря на это, как в России водится, премьера «Носферату» разбудила Пермский союз композиторов и других неравнодушных граждан, которые подняли вопрос об изгнании из славного русского города врагов, которые протаскивают своё сатанинское искусство. К счастью, к неравнодушным гражданам никто не прислушался, хотя Курентзис отмечает, что с самого начала его работы ему продолжают приходить письма с обвинениями в том, что он уничтожил отличный классический театр. Как это часто бывает, одновременно с разрушением отличного театра в 2018 году хор MusicAeterna под руководством Курентзиса и хормейстера Виталия Полонского выиграл премию International Opera Awards («Оскар» в мире оперной музыки) в номинации «лучший хор».

Курентзис, как мы можем понять, способен работать ещё и как перформер. В спектакле Cantos по опере Алексея Сюмака в постановке Семёна Александровского и Ксении Перетрухиной дирижёр исполняет условную роль демиурга-предводителя: залазит на стол, делает незамысловатую, но изящную пластику, сидит у занавеса в шинели, в конце подводит зрителей к занавесу за руку по одному. Этот спектакль тоже был поставлен в Пермском оперном, однако здесь создатели поработали с пространством: зрители (их предусмотрено всего 200 человек) расположены прямо на сцене за правой и левой кулисами двумя блоками друг напротив друга, таким образом, что занавес и зрительный зал находятся у них по левую или правую руку. Художник Ксения Перетрухина, разрабатывая привычный уже приём, в зрительном зале выстроила рощу из голых деревьев, на некоторых из них висят красные яблоки. Деревья стоят и на сцене, но после первой части их уносят. Перед началом спектакля зрителей по одному запускают в абсолютно тёмный узкий коридор, по которому они проходят к местам; в конце, когда все встают и собираются перед закрытым занавесом, демиург Курентзис стоит некоторое время в радужном световом пятне, затем уходит, после чего поднимается занавес и зрителей медленным потоком пускают в зал с деревьями. На всём пространстве театра во время спектакля выключен свет, в полутьме одевшись в гардеробе, зрители попадают на площадь перед театром, где выключены все фонари, зато на земле, рассредоточившись по всей площади, горят несколько костров. Алексей Сюмак написал эту оперу по мотивам текстов и биографии американского поэта Эзры Паунда, одного из основоположников модернизма в англоязычной литературе. Спектакль тоже получился очень модернистским – он классично-спокойный по форме и скорее производит впечатление ритуала – музыка очень тихая и разряженная, а исполнители ведут себя так, будто боятся нарушить какую-то уязвимую гармонию. Разумеется, то, что происходит в конце с выводом зрителей за руку к закрытому занавесу, полностью обеспечивает конвенциональный катарсис.

Наконец, нельзя забывать, что на базе Пермского оперного ежегодно проходит Дягилевский фестиваль – единственный в России театральный фестиваль европейского уровня и размаха. Понятно, что самое интересное там всегда обеспечено импортом, но случались в его рамках и интересные российские проекты. Так, например, в 2012 году там случилась российская премьера оперы современного французского композитора Паскаля Дюсапена «Медеяматериал» по тексту Хайнера Мюллера. Режиссёром выступил Филипп Григорьян, к тому времени на волне пермской культурной революции поставивший несколько спектаклей в Театре-Театре. Режиссура Григорьяна имеет отчётливо визуальный характер, и это единственное, что отличает его от его российских коллег, потому что по большому счёту он занимается той же привычной задачей актуализации классики. В случае с Дюсапеном его работа оказалась сугубо иллюстративной: следуя ремаркам Мюллера, сцена обустроена как пространство заброшенного бассейна, время от времени появляются какие-то моджахеды в масках, в конце Медея встаёт под красный душ. Другим таким проектом стала опера «Свадьба» современной сербской композиторки Аны Соколович, живущей в Канаде. Её поставил режиссёр и хореограф Антон Адасинский, с конца девяностых живущий и работающий в Германии. Опера «Свадьба» повествует о традиционном сербском обряде выдачи девушки замуж, который поражает и изощрённостью, и жестокостью. Это музыкальное произведение предназначено для шести женских голосов a capella, партию невесты исполняет Надежда Павлова – одно из недавних оперных открытий России после партии Виолетты в «Травиате» Уилсона/Курентзиса. Поскольку Адасинский представляет пластически-физический театр, в котором главным средством выразительности является тело актёра, в его постановке почти всё решено через хореографические сцены. В первой части оперы все шесть исполнительниц стоят на четырёхметровых металлических каркасах, обтянутых разноцветной материей, – солисток видно только по пояс, визуально каркасы играют роль огромных юбок. Затем они все спускаются вниз, где к ним присоединяются пластические перформеры.

Как весь современный театр уже довольно давно осваивает нетеатральные пространства, так и работы музыкального театра и современной оперы случаются в пространствах неконвенциональных. Из недавних российских примеров стоит отметить два: оперу «МЕЛЬНИКОВ. Документальная опера» и сценическую кантату The Song of Songs. Оперу про легендарного архитектора Константина Мельникова режиссёр Анастасия Патлай и драматург Нана Гринштейн сделали по заказу Музея Мельниковых на основе личного архива архитектора. Музыку к опере написал композитор Кирилл Широков, исполняют её участники Театра Голоса «Ла Гол» под руководством Натальи Пшеничниковой, которая, например, исполняла партию в упомянутой выше опере Курляндского «Носферату». Музыки в опере в традиционном её понимании нет, исполнители производят звуки голосом или стуча ручками/карандашами по пюпитрам. Большую роль в спектакле играет работа с пространством – действие происходит во флигеле Музея архитектуры Щусева «Руина», в пространстве эстетизированной разрухи. Главный зал флигеля представляет собой двухъярусную аудиторию с открытым центром, как в торговых моллах. Зрителей рассаживают в две стороны напротив друг друга на втором ярусе, а внизу разыгрываются меланхоличные сцены – между балками и у окон ходят перформеры и зачитывают текст. Музыканты же стоят на одном уровне со зрителями сбоку. Спектакль специально так придуман, что увидеть происходящее внизу полностью почти невозможно, перед глазами зрителей отрывочно мелькают фигуры и силуэты, отпечатывающиеся эмоциональными образами. Потрясающая работа проделана с видео – оператор внизу гипертрофированно медленно ведёт камеру справа налево и обратно, в итоге получается отдельный фильм, который проецируется на два экрана, подвешенных к потолку прямо по центру зала. «МЕЛЬНИКОВ. Документальная опера» – это попытка вырваться из жанра биографической оперы и реализовать генеральные подходы Мельникова к архитектуре и мышлению в самой технологии спектакля.

Сценическую кантату The Song of Songs на музыку Алексея Сысоева в Новом пространстве Театра наций в Москве поставила художник Вера Мартынов. Работа имеет место в двух частях: получасовой перформанс катастрофы в фойе и на лестнице (исполнители с перевёрнутыми пюпитрами лежат по всему пространству первого этажа, в буфетной зоне морзянкой мигает светильник, всё сопровождает равномерный тревожный гул) и, собственно, исполнение кантаты в зале перед сидячей аудиторией на втором этаже. Главное, что про эту работу следует сказать – это абсолютно мощнейшее для российского театрального ландшафта высказывание о любви. Это звучит странно – потому что любовь и вообще сильное чувство и прямое переживание это то, от чего современное сложное искусство выхолощено в отказе от модернизма. И, видимо, в этом основная заслуга SOS – в актуализации и реабилитации сакрального и возвышенного, в демонстрации того, что современное искусство может работать с такими некогда дискредитированными в их буквальном изложении материями. Перформанс построен на тексте «Песни песней» из Ветхого Завета, а также письмах Плиния младшего и личных дневниковых записях Веры Мартынов и Полины Гришиной, которая участвует в проекте в качестве перформера. Это такие чистые, базовые тексты без свойств, они как бы обращены автором к самому себе, расположенному где-то далеко. Главная эмоция этих текстов – статичное фиксирование боли и широко раскрытые глаза от сложности (complexity) мира и тонкости жизни. В спектакле почти ничего не происходит, здесь работает чистая перформативность музыки: перед зрителями на возвышении сидят тесно друг к другу исполнители с пюпитрами и исполняют музыку – голосом и с использованием ручных предметов. За спинами зрителей сидит ударник с огромным барабаном и телеграфным ключом – главным инструментом кантаты. Двое солистов – парень и девушка – сидят без пюпитров и зачитывают текст с айфонов, на парня сверху всё время сыплется тонкой струйкой песок, ближе к концу на некоторое время переставая. В абсолютно камерном пространстве камерный музыкальный спектакль оставляет зрителя в ощущении традиционного катарсиса – так, что между очевидным концом работы и аплодисментами затягивается длинная пауза: хлопать после такого не хочется, хочется молчать.

Жорж Апергис очень занят

Французский композитор не знает, как ответить на этот вопрос

Перед российской премьерой пьесы французского композитора Жоржа Апергиса «Красная Шапочка» при помощи коллег из Студии новой музыки я обратился к Апергису с просьбой об интервью. Апергису 71 год и он очень – очень! – занят. Нижеследующее интервью предлагается воспринимать в качестве произведения современной академической музыки.

Начну с опасного вопроса: у вас есть какое-то представление о современном театре в России?

В современном театре мне знакомы режиссерские работы Васильева, которые мне очень близки.

За вами числятся как комические перформансы для речитатива или перкуссионистов, так и оратории, например, на текст Мюллера, а также оперы – в силу хотя бы объёма производящие серьёзное впечатление. С какой интонацией в музыке вам интересней всего работать?

Особых предпочтений у меня здесь нет. Выбор материала зависит от предложенной мне темы, от личного общения с музыкантами, от самого замысла сочинения – это может быть и работа с голосом, и трагическое или комическое действие.

Не могли бы вы рассказать о ваших отношениях с аудиторией? Условные авангардность и экспериментальность, безусловно, определяются через сложность и новацию творческой работы, но также непосредственно завязаны на количество потенциальной аудитории.

Я пишу для публики, которая мне кажется очень умной и открытой! Именно потому, что люди действительно очень понятливы и восприимчивы, у меня до сих пор не было сложностей в этом вопросе.

Что для вас слушатель/зритель, думаете ли вы об аудитории и её размере, когда пишете музыкальный текст или придумываете перформанс?

Да.

В каком контакте вы находитесь со «Студией новой музыки» и режиссёром Алексеем Смирновым, которые ставят вашу «Красную Шапочку» в Москве? В одном из интервью вы говорили, что испытываете большой интерес к музыкантам, которые будут исполнять вашу работу, и пытаетесь сделать так, чтобы в каждом новом исполнении появилось дополнительное напряжение. Что вы делали для этого в случае со «Студией новой музыки»?

К сожалению, так как мне не удалось приехать в Москву, наша возможность общения с командой Студии ограничена электронной перепиской.

Что вам кажется важным сказать о партитуре «Красная Шапочка» в 2017 году?

С момента создания сочинения никаких важных изменений не произошло, поскольку я с тех пор не перерабатывал ни партитуру, ни текст.

Что вы можете сказать о современной академической музыке в России? Есть ли какие-то имена и коллективы, чья работа кажется вам интересной и важной?

Мне очень жаль, но у меня до сих пор не было возможности общения с российскими музыкантами и ансамблями.

Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с театром в качестве зрителя. Надо полагать, вы находитесь недалеко от среды европейского постдраматического театра – какие режиссёры, театральные группы или театры представляют для вас интерес и почему? С кем из деятелей современного театра вы вступали в особенно продуктивную, на ваш взгляд, коллаборацию?

Для меня наиболее важным была работа с Антуаном Вите, директором Национального театра Шайо и Комеди Франсэз.

Что для вас значит традиция в музыке?

Традиция – это корни, к которым я постоянно возвращаюсь, чтобы учиться тому, что необходимо в настоящем.

Как менялось отношение к музыке в современном европейском театре на протяжении последних, скажем, тридцати лет? Какие самые последние тенденции в отношениях театра и музыки вам кажется важным отметить?

Я не знаю, как ответить на этот вопрос.

Расскажите, пожалуйста, о вашем отношении к перформерам в музыкальном/инструментальном театре. Ваше отношение к актёрам укладывается в парадигму постдраматического театра, где их роль смещена до роли остальных элементов спектакля?

Роль меняется в зависимости от произведения. Работа с музыкантами и с актёрами – это совершенно разные вещи, имеющие свою специфику. В этом и заключается многообразие и богатство музыкального театра.

Что, на ваш взгляд, происходит с современной оперой?

По моему ощущению я довольно далёк от оперы «на старый лад», я занимаюсь поиском новых, гораздо более мобильных форм, которые позволяют мне рассказывать о нашей эпохе.

На фоне текущего состояния Европы вам как композитору хочется звучать тише или громче?

—–

Интервью с Сергеем Невским

Сергей Невский – российско-германский композитор, куратор, член группы композиторов «Сопротивление материала», автор оперы «Франциск», писал по заказу Берлинской государственной оперы, Рурской триеннале, Минкульта Норвегии и многих других европейских институций.

В начале десятых годов в России как-то неожиданно интенсивно стал развиваться интерес к современной опере, тогда ещё выражавшийся просто в вопросах: а нужна ли современная опера? а что с ней делать? Как ты сам относишься к этому жанру и что, на твой взгляд, сейчас происходит с современной оперой в России и мире?

Современная российская опера, какой мы её знаем, возможно, была придумана в сентябре 2007 года на кухне у Теодора Курентзиса, тогда на одной вечеринке им были сформулированы и предложены нам сразу два проекта: «Носферату» Курляндского и мой «Франциск». Это свойство гения Курентзиса – из ничего придумывать абсолютно законченные концепты. Позже к ним добавились «Станция» Сюмака, чем-то перекликающаяся с его позднейшим «Кантосом» и «Богини из Машины» Андреаса Мустукиса, обе реализованные в рамках фестиваля «Территория» на Винзаводе в 2008 году. Судя по всему, Теодор хотел тоже построить современную оперу с нуля, не опираясь ни на традиции, ни на консервативный исполнительский аппарат обычных оперных театров. Чтобы опера не была симулякром, воспроизведением узнаваемых конвенций с косметическими изменениями, а действительно чем-то актуальным по языку. Тогда это было возможно. Опергруппа Бархатова попыталась внести достаточно радикальные проекты на площадки обычных оперных театров. Это терпели года два или три, потом всё вернулось на круги своя: по-настоящему современную оперу сослали на заводы, экспериментальные площадки и малые сцены. Но вообще интерес к опере как к синтетическому жанру интернационален. Я думаю, что опера, как и фильм, делает возможным рассказать современным языком некоторые архитипические вещи. Вызвать интерес и эмпатию к фигурам на сцене. Сопереживание. Это невероятно гибкий, открытый медиум. Cейчас у меня в работе два оперных проекта, оба в Германии.

Насколько важна (и почему), на твой взгляд, современность в искусстве – во всех его частях, включая производственные? Насколько адекватным применительно к музыке и театру тебе кажется это состояние перманентной погони за новым?

Загадка музыки, как и театра, состоит в том, что непрерывное обновление языка, технических средств тут уживается с вещами, которые не меняются 1000 лет. Речь о пропорции, например. О некоей соразмерности части и целого, об осознанной работе со временем, восприятием. Обновление музыкального языка тоже одна из таких конcтант, это неотъемлемая часть письменной традиции.

В чем, на твой сегодняшний взгляд, заключаются основные проблемы современной академической музыки – и как типа искусства, и как комплекса креативно-производственной деятельности?

Она развивается быстрее чем общество, внутри которого она создаётся. Намного быстрее. Для того чтобы воспринимать сложные содержания, в обществе должно быть развито сомнение, неудовлетворёность простыми картинами мира, которые нам впаривают идеология или рынок. Это сомнение – уважение к сложности другого, к свободе другого к его праву быть другим – неизменное условия понимания современной музыки. В условиях идеологического или экономического диктата часто побеждают простые концепты, абсолютно независимо от того, являются ли эти концепты аффирмативными или субверсивными, поддерживают ли они существующий порядок вещей или пытаются выстроить утопическую альтернативную реальность. Исключение составляет эклектика, которая в меняющемся обществе обычно указывает на разрыв между фасадом и действительностью, а в обществе тоталитарном – симулирует сложность в условиях несвободы, но об этом чуть позже. Сложность всегда – продукт диалога (с обществом, музыкантами, критикой средой), простота – продукт изоляции.

Не могу ответственно говорить про музыку, но если оглядывать количественно российский театр, то неизбежно приходишь к выводу, что российское искусство последние 5–7 лет стремительно провинциализируется. На этом фоне страшно легко поддаться карикатурно-демшизовому настроению и кричать на улицах: а у них там Фритш есть, и Кригенбург, и ещё, и ещё, а у нас классический режиссёр Тимофей Кулябин ставит скучное, и вот ещё Дмитрий Волкострелов без претензии. Ты чувствуешь в себе трезвый взгляд, способный сопоставить уровни «живости» арт-процесса в России и в Европе (хотя бы Западной)? Что он тебе подсказывает?

Мне кажется, не надо поддаваться демшизовому настроению. Говорить о театре не в моей компетенции, но молодая российская музыка вполне конкурентоспособна, интегрирована в общеевропейский процесс и вполне может считаться его частью. Другое дело, что такая оценка касается тридцатилетних, а у совсем молодых композиторов, имею в виду поколение 20–25-летних, куда меньше возможностей, опыта такой интеграции и, главное, веры в то, что их музыка может быть кому-то нужна в мире. Они не застали бум современной музыки в России 2005–2013 годов и связанный с ним интенсивный обмен с Западной Европой, и делать карьеру им куда сложнее. В лучшем случае им уготована второстепенная роль, например – участника мультимедийного события, звукового оформителя спектакля или инсталляции. В худшем – работа в кино и в рекламе, как в начале 90-х, ну или полная маргинальность и прозябание. Поэтому нынешняя русская музыка резко делится на тех, кто выступает на западноевропейских фестивалях и платформах и конкурирует (весьма успешно) с местными авторами, и теми, кто остается в России и старается выстроить тут некую обособленную реальность и адаптируется к непростой ситуации. Я всей душой стараюсь мотивировать моих коллег выходить на контакт с западноевропейскими институциями и музыкантами, потому что особых возможностей внутри страны для современной музыки в нынешнем культурном и политическом контексте я не вижу.

Мы оба знаем примеры, когда композиторы выступали одновременно режиссёрами своих или даже чужих произведений; тебе не хотелось бы ничего поставить? На что был бы похож театр, который делал бы Сергей Невский?

У меня был забавный опыт постановки получасового вокального перформанса на тексты Кирилла Медведева и Хармони Корина в подвале Берлинской Штаатсопер в 2003 году, где я делал абсолютно всё: от декораций и света до собственно режиссуры. Музыка была наполовину импровизационна и дополнялась 6-канальной электроникой. Было весело. Помню, что певица Наташа Пшеничникова вылезала в ночной рубашке из стога сена (который покрывали специальным раствором, чтобы он не загорелся). Еще был стол, на котором лежала очень натуралистично сделанная мужская фигура, одетая, но без головы. Наташа вспарывала ей живот, доставала оттуда апельсины и с чавканьем ела, декламируя тексты Хармони Корина, а потом снова исчезала в стогу сена, внутрь которого я положил красивые нитритовые светильники. Потом она мне призналась, что у нее сильная аллергия на две вещи: на сено и апельсины. В общем, для неё этот проект был большим испытанием, а для меня хорошей школой, и больше я на территорию режиссуры заходить не отваживаюсь. Но понятно, что примеры коллег Гёббельса или Раннева, которые сами придумывают сценические решения своих опер, меня восхищают.

Что тебе кажется самым важным в современном искусстве, что его определяет? Ты бы мог ответить «разнообразие», и это был бы, наверное, хороший ответ, но я его уже озвучил, поэтому тебе придётся сказать что-то ещё. Лично мне импонирует та постоянно увеличивающаяся сложность, которую, например, манифестирует Юхананов. Но, я думаю, ты найдёшь в этом элемент спекуляции. Так вот что?

Я глубоко благодарен Борису Юрьевичу Юхананову за всё, что он делает для современной музыки в России, и за всю его театральную и продюсерскую деятельность, но, если честно, его театр не кажется мне сложным. Скорее это эклектика, механическое соединение разных, порой, трудносовместимых топосов или сюжетов. Тот же Лиотар называл эклектику нулевым уровнем потребления культуры. Понятно, что эклектика Юхананова – результат очень индивидуального выбора, это осмысленное художественное решение. В то же время у меня есть опасение, что эклектика потому и популярна в России сегодня, потому что она абсолютно безопасна, это игра, которая никак не анализирует и не ставит под сомнение существующий порядок вещей. В очарованном, волшебном пространстве Электротеатра мы видим, как, образно говоря, Ирина Понаровская в декорациях Песни-89 поет логико-философский трактат Витгенштейна в сопровождении оркестра японских балалаек, и, разумеется, находиться в этом празднике постмодерна, который к тому же обычно реализуется на невероятно высоком техническом уровне, очень и очень приятно. Мы испытываем чисто эстетическое наслаждение, но, никак не умаляя ценность эстетики Электротеатра, я думаю, что возможно, сложность – это всё-таки немного иное. Мне кажется, что современность искусства невозможна без анализа и деконструкции им некоторых заданных условий его существования. Условий как эстетических, так и общественных. Поэтому Театр. doc, нищий и преследуемый, в некоторых его спектаклях иногда кажется мне очень современным и интересным. И поэтому «Тартюф», поставленный Филиппом Григорьяном в том же Электротеатре – спектакль, от которого реально ужас охватывает, – тоже бесконечно важен для театрального процесса. И инсталляция Eternal Russia Марины Давыдовой, Веры Мартынов и Владимира Раннева, которую многие упрекали в плакатности и дидактике, – кажется мне абсолютно необходимой, потому что тут игра и дерзость политического высказывания находятся в синтезе с дерзостью эстетической, политическое высказывание находит точный эстетический эквивалент, который, в свою очередь, обретает самостоятельную ценность. В общем, ты видишь, что для меня сложность высказывания неотделима от его свободы. А свобода – от смелости говорить неудобные вещи. Не потому, что уровень искусства измеряется его социальностью. А потому, что в условиях, когда публичное обсуждение некоторых вопросов запрещено, продолжение этих запретов на территории искусства, самоцензура, какой бы пестротой, радостью постмодернисткой игры она бы ни прикрывалась, неизбежно приводит к деградации языка. Я не знаю, почему так происходит, но это так.

Как тебе кажется, сложное искусство играет свою роль в углублении гражданского разрыва, который сейчас в России очевиднее некуда?

Опять вопрос: что есть сложность? В любом случае это не орнаментальность некоей условной new complexity, не обилие деталей и не сложность понимания и интерпретации. Может быть, это неожиданность, неординарность сформулированного взгляда на вещи? Возможность множества его толкований? Гройс говорил, что смысл существования современного искусства – указывать на проблему. Общественную, эстетическую. Стало быть, современно (и сложно) то искусство, которое пытается этим заняться независимо от его языка и которое берет на себя смелость вывести наблюдателя из привычной системы координат. Имеет ли это отношение к эстетике? Только косвенное. Мне кажется, что в холодной гражданской войне, которая сейчас идёт в России, споры идут вообще не про эстетику. Ненависть у тех, кто выстраивает в России культурную политику, вызывает само наличие рефлексии и дружба с реальностью. Потому что власть, кажется, все больше апеллирует к иррациональному. Чтобы поддерживать нынешнюю политику России, надо осознанно закрывать глаза на её неизбежные последствия. А именно этот игнор реальности и требуют от деятелей культуры в качестве доказательства лояльности. Именно поэтому наш министр культуры и рассматривает историю как поле конкурирующих пиар-стратегий. Люди, которые взывают к обычным законами логики, сегодня неизбежно оказываются врагами режима, при этом сложность их мышления или высказывания не имеет значения. Ярость, с которой пытаются расправиться с Гоголь-центром и Серебренниковым, связана не со сложностью его языка, а напротив, с тем, что независимое свободное высказывание у него облечено в форму совершенного, коммерчески успешного продукта. Бесит не оппозиционность, а именно успешность. Поэтому гражданский разрыв, если он и случится, будет происходить не между сторонниками простого и сложного, а между теми, кто ещё способен самостоятельно анализировать события, и теми, кто считает, что в Россию можно только верить.

Пересобранное тело: кондиции современного танца

Нужно сразу сказать, что автор этой книги не является специалистом в области современного танца, но обходить здесь стороной разговор об этом явлении было бы преступлением. Появившийся почти параллельно с постдраматическим театром и перформансом современный танец внёс гигантский вклад и в театр, и вообще в то, как мы смотрим на исполнительское искусство и на его цели. Поэтому в этой части текста мы постараемся описать базовые тенденции и характеристики этого направления искусств.

Как это часто бывает в современном театре, на первых подступах начинается путаница в терминах. Их у нас в распоряжении есть достаточно: contemporary dance, modern dance, postmodern dance, tanztheatre, danse contemporaine, plastic theater etc etc. В академической среде до сих пор не урегулированы споры о том, что считать чем, и, например, действительно ли новации postmodern dance второй половины прошлого века принадлежат именно ему, а не были разработаны ещё его предшественниками в 30-х. Далее мы подробней поговорим о сопротивлении современного танца разделению на жанры и вообще любому разделению, а пока следует иметь в виду, что для первого знакомства с основными интенциями этого типа искусства споры о терминах могут быть непродуктивны. В последнее время в России и зарубежом сложился консенсус называть все работы, которые так или иначе имеют отношение к движению, пластике или танцу, – современным танцем или contemporary dance в его американском аналоге. Тем не менее в рамках чисто исторического подхода можно попытаться набросать грубую периодизацию развитию современных танцевальных практик.

В начале XX века происходит зарождение того, что наиболее корректно будет обозначить термином «modern dance». Этот период продолжается примерно до середины века и описывается деятельностью таких хореографов и танцовщиков, как Марта Грэм, Дорис Хамфри, Джордж Баланчин, Вацлав Нижинский, Айседора Дункан, Мэри Вигман, Митио Ито и многих других. Несмотря на то что это движение вырастало в отказе от классического балета и в движении к более свободным формам пластического самовыражения, модернданс всё-таки концептуально существовал в модернистской парадигме, где «художественное произведение находится в границах традиционной репрезентации»[15]. Будучи противопоставленным романтизму, modern dance отчасти наследует его пониманию сути искусства как противостояния социальной действительности и формирования собственной художественной реальности. В отличие от радикального разрыва, случившегося в 60-х годах, modern dance принято рассматривать как закономерный итог эволюционного развития хореографии предшествующих эпох. Носители этой модернистской чувственности и опыта искусства критически относились к традиции, но это критическое отношение было серьёзным – и оно выражалось в том, что так или иначе хореографы перерабатывали наследие своих предшественников в новых произведениях. Деятели танца этого времени всё ещё были заражены романтическими представлениями об искусстве и его миссии, возвышая его над обыденным и веря в его прогресс. Их основные устремления характеризовались стремлением к формотворчеству, психологизму, индивидуализму и своего рода природному натурализму, возвращению к свободному движению от зарегулированного.

Каждая веха развития современного танца (которое, например, авторы книги Looking at Contemporare Dance: a guide for the internet age[16] вообще раздробили по десятилетиям с начала XX века – и это отчасти справедливо) представляет собой бунт нового поколения хореографов против предыдущего, но события, начавшиеся в 1960-х в США, характеризуются особенно сильным противопоставлением участников всему, что было раньше. На этом этапе начинается то, что в ряде исследований принято называть postmodern dance. История этого термина не такая очевидная: его связь с собственно эпохой культуры постмодерна была проведена значительно позднее. Сам же по себе термин был впервые употреблён хореографом и кинорежиссёром Ивонной Райнер в начале 60-х. Она воспользовалась этим термином, чтобы всего лишь зафиксировать смену эпоху от modern dance к современному Райнер состоянию танца в американской культуре. В 1965 году Райнер опубликовала No Manifesto – художественный манифест, состоящий из сплошных отрицаний. Этот текст наиболее внятно артикулирует отношение танца постмодерн к предшественникам:

«Нет – зрелищности, нет – виртуозности, нет – перевоплощению, магии и иллюзиям, нет – очарованию и превосходству звёздности, нет – героическому и антигероическому, нет – макулатурной образности, нет – вовлеченности исполнителя или зрителя, нет – стилю, нет – кэмпу, нет – соблазнению зрителя уловками исполнителя, нет – эксцентричноcти, нет – трогательности или возможности быть тронутым».

В отличие от modern dance, танцу постмодерн свойственно индифферентное отношение к традиции и наследию, он легко и иронически обращается с прошлым, компилируя его отголоски по мозаичному принципу и выхолащивая от старого содержания. Демократический плюрализм, приходящий в искусство этого периода из политического духа времени, отчасти объясняет то стремление кооперации всех со всеми, которое постмодерновый танец накрывает. Сюда же и включается общетеатральная тенденция синтеза искусств и использования новых медиа и новых пространств, а также антиэлитарного взгляда на массовую культуру. Любой современный тип искусства способен развиваться только через исследование самого себя, своего языка и своих собственных границ. Рано или поздно эта авторефлексия доводит до вопроса о роли этого типа искусств в других искусствах. Так, в это время американский и европейский современный танец начал ощупывать пространства своего сопряжения с театром, музыкой и визуально-пластическими искусствами, одновременно начиная чувствовать гигантское влияние, которое оказывали разворачивающиеся перформативные практики и минимализм и концептуализм в музыке. Танцевальные практики этого периода, как и весь последующий современный театр, выстраивали свою идентичность не вокруг положительных заявлений или утверждений, как именно надо делать, а вокруг вопросов к своей собственной природе. Вопросов этих было достаточно: нужен ли театр? нужны ли перформеры? должны ли перформеры быть профессионалами или вообще натренированными или можно использовать обычных людей? когда перформанс начинается и где его конец? может ли аудитория участвовать в процессе? можно ли импровизировать танцевальные шоу частично или полностью? допустимо ли использовать однополых партнёров в танце? Поиски ответов на эти и многие другие вопросы приводили к такому типу танца, который по степени своей свободы и разнонаправленности не имел почти ничего общего со всем, что было раньше.

Именно свобода и высвобождение – основные концепты и двигательные механизмы современного и постмодернового танца. Освобождение по всем фронтам: освобождение тела, освобождение танца от тела, эмансипация аудитории, выход за пределы театральных пространств и вообще закрытых пространств. В философии этого танца профессионализм, виртуозность и техничность были дискредитированы, освобождая место раскрепощённости и готовности импровизировать. Танец стал более спонтанным, имеющим большее отношение к обыденности и регулярным человеческим движениям, к какой-то прямой витальности. Постмодерновый танец, не полагаясь на технику и вообще зачастую не рассматривая технику как необходимый метод формулирования и закрепления (а значит – и повторения) хореографии, изымает из танца собственно танец. Таким образом он не только борется со спектакулярностью, но и радикально ставит вопрос о том, что есть танец, в чём его первоисточник.

В 1962 году появляется Judson Dance Theater – свободно организованный коллектив хореографов, танцовщиков, музыкантов и художников, в который входили большинство крупнейших фигур postmodern dance: Триша Браун, Мередит Монк, Ивонна Райнер, Дэвид Гордон, Люсинда Чайлдс и многие другие. Театр базировался в Мемориальной церкви Джадсона и просуществовал два года при крайне прогрессивном священнике, который не возражал даже против обнажённых перформеров. Все эти люди так или иначе были связаны с Мерсом Каннингемом, про которого не будет большим преувеличением сказать, что он вообще в одиночку придумал весь постмодерновый танец, хотя работать начал задолго до этого. Каннингем был партнёром композитора Джона Кейджа, работа которого тоже имела решающее значение для поворота современного театра и танца туда, куда они повернули. Вслед за Кейджем, Каннингем внедрял в свой танец элементы случайности и хаоса. Он сразу отказался от идеи того, что танцевальный спектакль – это нарративное произведение. В его танце вообще отсутствует порядок и связная последовательность частей. Скорее это отражение расколотого несобранного мира, где каждый элемент действует отдельно от остальных, но при взгляде на них целиком у каждого зрителя может складываться своя полифоническая картина.

Наконец, через десять лет после своего оформления postmodern dance как-то незаметно скисает, и на смену ему в начале семидесятых приходит то, что сегодня стало всеохватным зонтичным термином для всего разнообразия новых танцевальных практик, – contemporary dance. Если совсем огрублять, то современный танец получился из объединения практик модернданса с танцем постмодерн и значительным углублением междисциплинарности в подходах к их разработке. Теперь танец ещё больше приближен к реальности и основывается на found movement или researched movement. Так, одна из самых знаменитых представительниц этого движения, немецкая танцовщица и хореограф Пина Бауш, почти манифестант, сформулировала главную задачу нового танца: «Мне не интересно, как люди двигаются, мне интересно, что ими движет». В начале второй половины семидесятых в её личном творчестве, а затем и во всём современном танце происходит этот культурно-политический сдвиг: Бауш перестаёт предлагать своим танцорам движения и выстраивать композиционные точки, а вместо этого начинает разговаривать со своими перформерами и задавать им вопросы, а затем просить «станцевать, что чувствуешь». Она заливала сцену водой, засыпала землёй, как в культовом её спектакле «Весна священная» на музыку Стравинского, или заставляла стульями и столами, как в другом мощнейшем спектакле «Кафе Мюллер».

Другая важнейшая фигура современного танца тех времён – американская танцовщица и хореограф Триша Браун, родившаяся в США в 1936 году. Одна из её знаменитых работ Walking on the Wall, впервые представленная в 1970 году и пересобранная в 2008-м под названием Man Waling Down the Side of a Building – с этого показа есть видеозапись. Главный и единственный исполнитель танца представляет собой мужчину, привязанного специальной конструкцией к тросу на крыше высоченного здания Walker Art Center. Начинается танец тем, что мужчине чуть-чуть приспускают трос и он становится ногами на отвесную стену здания параллельно земле, а через паузу просто начинает идти. Это ещё и поразительная видеоработа, потому что на сценах, снятых снизу, создаётся впечатление, будто мужчина, привязанный тросами, просто идёт по горизонтальной поверхности, но при этом складывается впечатление какой-то смещённой физики, что вообще дезориентирует зрителя в восприятии пространства этого танца. Другие вариации этой работы были показаны, например, в арт-галерее Barbican – там принимали участие уже несколько перформеров, они, также подвешенные к потолку на канатах, перемещались босиком по белым стенам галереи.

Работы Тришы Браун в общем нацелены на то же самое, чем занимались её коллеги по современному танцу, – расширение зрительской оптики и её смещение, предложение зрителю нового взгляда (иногда в физическом смысле) на танец, а также предложение танцу новых законов существования. Именно поэтому в ранний и средний временной период своей работы Браун так активно разрабатывала site-specific dance. Её типу выразительности было недостаточно ни театральной коробки, ни блэкбокса, поэтому появилась отвесная стена – не как цирковой трюк или визуальная приманка для зрителя, а как сугубо рациональное предложение новых физических обстоятельств для рождения танца. Вслед за стеной появились и озёра, и центральные парки, и другие места, на первый взгляд вообще для танца не приспособленные. Помимо пространств современный танец активно осваивал междисциплинарность: постепенно в работы хореографов начинали проникать театральные декорации, та же Триша Браун исчерпала возможности site-specific представлений и вернулась в театральные пространства – на сцены и блэкбоксы. Активное развитие цифровых технологий и их проникновение в современную музыку не оставило без следа танец – появился даже отдельный жанр цифрового перформанса, в котором формировалась какая-то совсем специальная телесная идентичность, почти постчеловеческая. Упомянутый выше Мерс Каннингем и некоторые другие его коллеги использовали программы 3D-моделирования, чтобы изобретать новые, ненатуральные танцевальные движения.

Со временем авторы contemporary dance перестали сопротивляться театральности и стали уделять внимание свету, теням, звуку, видеопроекции. Интересно, что если в постдраматическом театре с 60-х годов происходит девальвирование актёра как главного средства выразительности, отделение части репрезентации от него в пользу предметов, света или музыки, то в современном танце, напротив, хореографы второй половины прошлого века нивелируют любую театральность, чтобы настойчиво и временами даже агрессивно подчеркнуть физическое присутствие танцора на сцене. От всего рано или поздно наступает усталость, и в последние годы, по-новому напитываясь театром и визуальными искусствами, современный танец открывается другим типам выразительности, танец начинает находить себя в едва заметных изменениях света, во взаимодействии предметов с танцовщиком или между собой, в чём-то помимо человека.

Чему современный танец имманентно сопротивляется – так это императиву, что до сих пор существует какое-то внятное разграничение между жанрами и типами выразительности, что любую работу в том же зонтичном жанре contemporary dance можно как-то специально определить и отделить от театра, перформанса или физического театра. Андре Лепецки в своей работе Concept and Presence: the Contemporary European Dance Scene[17] настаивает на том, что именно эта неуверенность по поводу границ и вообще по поводу положения современного танца является не только структурообразующим обстоятельством для его существования, но и в огромной степени определяет эстетику современного танца. Современный танец несовместим с традиционной балетной иерархией и любой иерархией вообще, поэтому одна из его формообразующих интенций заключается в переорганизации отношений тела танцовщика с пространством, временем и зрелищем. Не зря так много пауз и застывшего спокойствия появляется в работах современных хореографов – это своего рода сопротивление порядку времени, попытка разорвать линейную последовательность движений, которая рождает репрезентацию. Стандартное отношение в капиталистической экономике к темпоральности как линейному, прогрессирующему и аккумулирующему феномену разрывается современным танцем в пользу нестабильного, прерывистого времени живого присутствия, иногда поражённого памятью или травмой.

Абсолютное недоверие в адрес репрезентации и скептицизм по отношению к виртуозности в качестве акцента на выразительное присутствие танцовщика на сцене – это то, что характеризует работы главных деятелей contemporary dance второй половины прошлого века. Именно маниакальный отказ от репрезентации в сторону энергетически заряженного присутствия исполнителя является одной из ключевых черт современного танца: хореографы не производят художественную иллюзию присутствия чего-либо, они цепляются за физическое существование перформера в каждую секунду настоящего времени. Отчасти для достижения этой цели потребовалась стремительная смена пространств для современного танца. Очевидно, что сцена-коробка вообще не подходит для такого типа искусств, но в последние тридцать лет оказывается, что и считающийся современным блэкбокс или формирует отчуждение между зрителем и танцовщиком, или просто недостаточен для закрепления той степени присутствия, которая необходима хореографу. Так, испанская хореограф Ла Рибо, в начале 90-х поставившая себе цель сделать сотню сольных номеров, исполняемых ей самой, каждый из которых должен длиться от тридцати секунд до семи минут. Первые две части этого проекта – Distinguished Pieces в 1993-м и More Distinguished в 1997 году – были сыграны в блэкбоксе. Третья же часть – Still Distinguished – была поставлена в 2000 году в довольно камерном пространстве галереи современного искусства с традиционными белыми стенами.

Это представляется более-менее очевидным, но всё же заслуживает проговаривания: классический балет всегда существовал как искусство прекрасного и возвышенного, искусство лёгкого парящего движения, устремлённого ввысь: отсюда канонизированные хореографические формы, конвенциональное изящество, прямой корпус танцовщика и тому подобные небесные красоты, как бы призванные унести зрителей в сказочные эмпирии. Современный танец же свободно включает в себя обыденное, приземлённое, то, что среди почитателей балета обозначается как уродливое, безобразное, дисгармоничное, некрасивое, неэстетичное – то есть, попросту говоря, правдивое, имеющее отношение к реальности и к свободе. Отсюда и такая пластика, которая неподготовленному зрителю кажется изломанной, конвульсивной, в которую в большей степени включаются жёсткие падения, чем пружинистые подскоки. Отчасти это обусловлено сопротивлением классическому балету, но всё-таки больше это объясняется развитием человеческой культуры и отношений человека с собой, своим телом и окружающим миром.

Поскольку современный танец имеет самые прямые отношения с телесностью, именно на его пространстве происходила всё это время самая важная работа с гендером, сексуальностью и вообще трансгрессирующей идентичностью человека. Ряд исследователей рассматривают историю современного танца как историю раскрывающегося желания: начиная с Айседоры Дункан[18], которая стала первой открыто танцевать на публике в эпоху, когда для девушки публичное выступление считалось табуированным, продолжая Пиной Бауш, чьи работы манифестируют желание как основной источник движения и танца. Современный танец имеет очень тесные связи с теорией и практикой феминизма – подавляющее большинство ключевых представителей modern и contemporary dance – женщины. Упомянутая выше Дункан не только открыла Европе и миру свободный танец, но она ещё и освободила женщин от корсета – символического и буквального ограничения, налагаемого викторианским обществом. Один из самых знаменитых спектаклей Пины Бауш «Семь смертных грехов» – это вообще своего рода хореографический манифест феминизма. Современный танец – это в каком-то смысле процесс становления женской субъектности, и многие ранние работы жанра именно так и выстроены – как рождение, манифестация и артикулирование женской идентичности. Какой образ женщины разрабатывает традиционный балет? Хрупкое и нежное девственное создание, тотально выхолощенное от любого желания, вообще не имеющее отношения к плотской сексуальности, падающее в обморок от любой невинной провокации, такая парящая сильфида. Это была идеальная проекция пассивного и закрепощённого положения женщины в обществе. К тому же балет устроен следующим образом: отчуждённый от тела танцовщиков хореограф (всегда мужчина) разрабатывает абстрактные движения, которые подчинённые ему (как правило) девушки должны реализовывать. Поэтому весь ранний modern dance рождался из духа сопротивления и отрицания традиционного балета и стремления к эмансипации – первые его представительницы использовали собственное тело в его регулярном, «природном» изводе как материал для создания искусства.

Самое важное, что следует понимать про современный танец, наверное, заключается в следующем: отказавшись от репрезентации и уйдя в оголтелое изображение тела – такого, какое оно есть, ущербного, избитого, изломанного, покалеченного травмами физическими и психическими, – он стал наиболее репрезентативным искусством современности. В документальном театре можно рассмотреть реальность вблизи в её событийном, вербальном изводе; в современном танце же схвачена чувственность эпохи, многообразная вариативность внутренних человеческих энергий.

Модернданс и затем современный танец начался в Америке (а также частично в Японии) и в основном там бурно развивался на протяжении периода с 50-х по 70-е годы, но к началу восьмидесятых был уже полностью апроприирован и в Европе, а затем в развитых азиатских государствах, в Россию сколько-нибудь серьёзно придя только в начале нулевых. Лучшие образцы contemporary dance приходят иногда из самых неожиданных мест: одной из самых инновационных зон в этом типе искусств считается Фландрия, откуда вышли, например, Ян Фабр (хотя его принято относить к постдраматическому театру, он занимает неизменно значительное место в академических текстах про современный танец), Анна Тереза де Кеерсмакер, Марк Ванрукст. Поскольку национальность художника (как и вообще гражданина) в современном искусстве не имеет особенного значения, в заключение главы мы просто приведём в хаотическом разбросе имена наиболее заметных деятелей современного танца, чьи работы целиком в большом объёме можно и нужно запросто увидеть онлайн.

Мерс Каннингем

Триша Браун

Дэвид Гордон

Люсинда Чайлдс

Мередит Монк

Анна Тереза де Кеерсмакер

Иржи Килиан

Эдвард Клюг

Ивонна Райнер

Пина Бауш

Уильям Форсайт

Уэйн МакГрегор

Жозеф Надж

Анжелен Прельжокаж

Борис Шармац

Жером Бель

Тино Сегал

Ксавье Ле Руа

Вим Вандекейбус

Мин Танака

Саша Вальц

Другой театр: тело, феминизм и queerness в современном театре

Эта глава посвящена отношениям человека с собственным гендером, сексуальностью и телесностью в их политическом выражении, а также тому, какое место это занимает в современном театре. Разговор об этом натыкается на некоторые препятствия. Дело в том, что история квир-театра, если о таковом вообще справедливо говорить, или феминистского театра – это история драматургии: ясно очерчиваемой в случае с феминизмом и совсем расплывчатой в случае с ЛГБТК-сообществом. А тот тип театра, который нас интересует в рамках этой книги, уже давно оставил далеко позади драматический текст в его конвенциональном изводе – как основной материал для постановки. То есть, если мы вообще затеваем разговор об этих материях, нам как бы автоматически приходится говорить о классическом типе разговорного актёрского театра, где режиссёры берут написанный драматургом текст и с горем пополам ставят его на сцене. Мы этого делать, разумеется, не будем, а попробуем обнаружить тот тонкий слой реальности, где гендер, телесность и сексуальность приходят в театр и меняют его каким-либо образом, или где они инкорпорируются в сложные системы современного театра.

Зачем вообще рассматривать эту тему, что могут дать гендерные исследования и практики феминизма и квирности театру? То же, что и любому другому медиа, – новый взгляд, новую оптику, новое понимание меняющейся реальности. Поскольку сексуальные предпочтения или гендерная идентичность за рамками гетеронормативности в обществе до сих пор в той или иной степени табуированы, их раскрытие в театре, кино или литературе способствует общему высвобождению человека, расширению его горизонтов через подробный взгляд на Другого. Нестабильный гендер, женская идентичность или альтернативные сексуальные предпочтения – это источники новой, не знакомой для патриархального общества чувственности, а значит – нового знания о мире и новых впечатлений. К сожалению, сразу можно сказать, что потенциал этих явлений в преобразовании театральных методов в настоящее время вообще почти не реализуется.

Тело

Разумеется, эта книжка не рассчитана на читателей, падающих в обморок от демонстрируемого на сцене мужского члена, никак не задекорированного. К хорошему привыкаешь быстро, и обнажённое или модифицированное тело в театре более-менее насмотренных зрителей уже не удивляет. И всё-таки: откуда такая необходимость трясти всем, что трясётся, и как вообще современный театр работает с телесностью?

Опыты телесности в современном театре привели к тому, что сейчас совершенно нельзя точно сказать, что именно можно считать за тотальное обнажение перформера. В 1996 году Карл Топфер сформулировал, что открытая демонстрация гениталий является признаком настоящего, действительного обнажения. Но с тех пор были поставлены спектакли, в которых у перформеров закрыто всё тело, кроме гениталий, или закрыта верхняя половина тела до паха, или, как у Ромео Кастеллуччи в Tragedia Endogonidia, в наличии обнажённое женское тело в балаклаве и туфлях. И даже если тело исполнителя буквально полностью обнажено, оно может по разному взаимодействовать со светом в спектакле – таким образом, понятие о полном обнажении размывается.

Тело само по себе – это средство выразительности и коммуникации, оно может сообщать информацию и впечатления, в зависимости от своих физических особенностей, поведения или расположения в пространстве. Естественно, что режиссёры и хореографы (чаще хореографы) пользуются этим коммуникативным свойством. Обнажённое тело репрезентирует то человеческую уязвимость, то репрессированное состояние в обществе, то источает желание и показывает сексуальность. Каждый режиссёр по-разному объясняет своё стремление обнажить исполнителя, но вообще-то верить надо далеко не всем. Как правило, это довольно ограниченные попытки посттеоретизации, потому что современные художники, особенно в визуальном и физическом театре, не принимают сценических решений исходя из вербализуемого соображения. Безусловно, какой-то мыслительный процесс концептуализации всегда присутствует, но помещение голого тела на сцене – это до сих пор такой мощный жест, что его необходимость или, наоборот, необязательность, как правило, понимаются режиссёром предосознанно. Единственное, что можно установить совершенно точно, – тело в значительной мере усиливает так называемую liveness, «живость» спектакля, нацеленную на обострение эффекта присутствия у аудитории и укрепления связи между зрителем и исполнителем. Тело без одежды – это предельный отказ от театральности как таковой: оно не скрыто костюмом или декорациями, оно говорит само за себя, и это один из мощнейших способов прямого обращения к аудитории поверх «четвёртой стены» – есть она или нет.

Обнажённое тело активно сопротивляется деиндивидуализации. В театре полно примеров, когда при помощи унифицированного костюма группу перформеров обезличивают, превращают в армию клонов. Такую операцию абсолютно невозможно произвести с группой обнажённых исполнителей. Голое тело сильнее привлекает внимание и отпечатывается в памяти зрителя своими деталями, преимуществами и недостатками. Таким образом, тело перформера без одежды – это более демократическое, более прогрессивное тело. Обнажённое тело в театре не может быть пассивным, оно источает витальность и энергию желания, даже если при помощи голого тела демонстрируется смерть, оно не бывает мертво полностью, так или иначе оно взывает к жизни.

Большинство крупнейших театральных режиссёров, имеющих отношение к пространству постдраматического театра, в той или иной степени используют обнажённое тело в спектаклях. Самым известным на этом поприще является бельгийский художник и режиссёр Ян Фабр, певец телесности во всех её выражениях. Он использует голое тело в максимально возможном количестве вариаций. В спектакле «Власть театрального безумия» сцена с двумя танцующими полностью обнажёнными красивыми молодыми людьми в коронах – самая пронзительная, полная невульгарного возвышенного пафоса. В 24-часовом перформансе «Гора Олимп» в самом начала двое мужчин стоят боком к зрителям по обеим сторонам сцены, а у них за спинами на коленях стоят ещё двое мужчин и буквально орут им в задницы. Греческий режиссёр Димитрис Папаиоанну, разрабатывающий темы уязвимости тела и репрессированной однополой сексуальности в своей стране, постоянно использует и голых мужчин, и женщин. В спектакле «Великий укротитель», например, особым акробатическим образом он визуально «собирает» человека новой гендерной идентичности путём соединения женщины с двумя мужчинами, чьи обнажённые ноги «прикрепляются» к торсу актрисы. Даже целомудренный Роберт Уилсон, у которого в спектаклях все всегда красиво одеты, в постановке 2015 года Adam’s Passion на музыку Арво Пярта ставит в центр задымлённой сцены полностью обнажённого мужчину, как бы символизирующего некую натуральность, природное начало.

Феминизм

Существует следующая коллизия: теория и практика феминизма крайне активным образом разрабатываются в США – там регулярно выходит огромное количество исследований и книг, посвящённых феминизму и его связи с любыми сферами жизни. При всём этом, как мы уже выяснили, в Америке довольно чудовищно обстоят дела с современным театром – его там попросту нет, а те американские режиссёры, которым недостаточно говорящих актёров на сцене, почти всё время ставят в Европе. Как раз там с современным театром всё более чем хорошо, но зато не так массово развито исследование фем-движений и имплементация этого опыта в театральное искусство. Таким образом, современный авторский театр и живой феминизм почти не пересекаются. История феминизма в театре, зафиксированная учёными, это на 95 % история фем-драматургии и история фем-драматургии на сцене. Безусловно, феминизм довольно ощутимо поменял театральные тексты, во многом сместив оптику читателя и выведя в фокус новых героинь и вообще новый взгляд на репрезентацию женского персонажа. Вряд ли будет преувеличением сказать, что без второй волны феминизма, начавшейся в 60-х годах, современный театр не сложился бы в том виде, в каком он есть сейчас. Эволюция от актёров на сцене к отсутствию актёров на сцене (о чём мы говорим в главе про театр без людей) вряд ли могла бы совершиться, если бы не произошла эволюция от классического набора женских театральных персонажей (мать, девственница, проститутка) к куда более сложному набору сложных женских персонажей с гибкой идентичностью. В современном театре психология и репрезентация персонажа – уже пройденный этап, но не появилось бы никакого современного театра, если бы этот этап – с усложнённой женской оптикой обозначенный именно феминизмом – не был бы пройден.

Феминистски заряженные театральные критики были первыми, кто в начале 1980-х начал рассматривать театр через призму гендера, сексуальности, расы и этничности. Это сама по себе большая заслуга в изменении того, каким образом мы смотрим на театр. Довольно быстро перейдя от изучения образов репрезентации женщины в театре (которые были к тому времени в основном репрессивными), феминистская критика через теорию постструктурализма обратилась к самой природе современного театра, а именно к тому, как его структуры, формы и содержание показывает и определяет жизнь женщины в идеологическом и политическом плане. Естественно, что через обращение к таким базовым механизмам функционирования театра начинали вскрываться иррелевантные способы репрезентации жизни в театре вообще: продолжая показывать женщин в репрессивном ключе, театр отказывался от произошедших перемен. По большому счёту именно феминизм уничтожил классический реализм в театре, провозгласив его «летальным» для женщин, а третья волна феминизма, начавшаяся в 1990-х, сделала свой вклад в увеличение прозрачности театра, призывая не к маскировке, как приёму традиционной репрезентации, а наоборот, освещению – проблем, персонажей и всего остального; собственно, само направление этой волны феминизма было нацелено на объяснение и описание, что помогало вскрывать механизмы того, как вообще формируется смысл и высказывание в театре.

Женское движение в театре выражалось не только через индивидуализированные голоса или отдельных деятелей искусства. В США в 60-е годы начали появляться целые театральные компании и коллективы, нацеленные строго на феминистский тип репрезентации на сцене. В 1965 году в Лексингтоне был основан Caravan Theatre, а в 1968-м – Magic Theatre в Омахе, они стали первыми двумя экспериментальными театрами со строго феминисткой повесткой. В 1969 году в Нью-Йорке появился New York Feminist Theatre, а уже в 1970-м появились Westbeth Playwright’s Feminist Collective и It’s All Right to Be Woman Theater, которые основной своей задачей провозглашали демонстрацию женской культуры. В 1977 году был основан The Woman’s Experimental Theatre. К сожалению, профессия театрального режиссёра до сих пор преимущественно мужская, хотя именно в современном театре начиная с 50-х годов прошлого века, крепко закрепилась женская режиссура – не будем пытаться выяснить её отличительные особенности, просто констатируем, что женщин, занимающихся производством спектаклей, становится всё больше и больше.

Где действительно феминизм развернулся по полной, так это в современном танце. В главе про contemporary dance мы уже выяснили, что подавляющее большинство самых значимых для этого направления хореографов были женщины. Они разламывали традиционную позицию девушки-танцовщицы, исполнявшей предписанные мужчиной-хореографом партии; женский современный танец (который далеко не всегда манифестировал себя как феминистский) на всём пространстве современного театра стал главным местом рождения женской субъектности в исполнительских искусствах. Такой же по масштабу и мощи процесс конституирования фем-субъекта происходил разве что в перформанс-арте. В contemporary dance хореографы часто обращались и обращаются к социальной тематике репрессированного положения женщины в обществе, но поскольку танец – это искусство внетекстовое, им не приходилось опираться на написанные фем-драмы. Вместо этого они транспонировали указанные проблемы напрямую через репрезентацию живого женского тела под общественным давлением, пытающегося выбраться из этой гетеронормативной клетки.

Гендер

Когда заходит речь о гендере в театре, первым делом вспоминают про кросс-гендерный кастинг. Это давным-давно устоявшаяся практика, при которой перформеры мужского или женского пола играют на сцене роль персонажей противоположного пола. Вариаций такого явления огромное множество, в некоторых культурах мужчины в театре исполняли и исполняют женские роли из-за особенностей отношения к женщине или существующих запретов на появление их на сцене. В некотором смысле возвращаясь к феминизму, надо помнить, что сам по себе театр в его классическом европейском понимании, начавшийся в Греции, существовал без женщины на сцене – женские роли исполняли мужчины. В современном театре кросс-кастинг очень часто используется иронически, особенно в российском театре, где тема травестийности не имеет никакого отношения к реальной сексуальности и наполнена какой-то простой народной праздничностью, ярмарочностью. Смотря на современный театральный ландшафт, проще, кажется, назвать спектакли, в которых не обращаются к кросс-гендеру; даже совсем скучный российский режиссёр Юрий Бутусов в своём спектакле 2018 года «Гамлет», в котором на протяжении четырёх часов почти ничего не происходит, ставит на роль Гамлета девушку. Причём эта актриса никак не маскируется под мужчину, а остаётся со всеми своими феминными признаками, разве что поведение её излишне брутально. Российский театр в основном использует кросс-дресс как туповатый аттракцион и развлекалово, а для «серьёзных» режиссёров это явление просто отодвинуто на периферию сознания. В европейском и американском театре же гендерная тематика плотно увязана не только с историей drag-performance, но и с актуальным состоянием ЛГБТК-сообществ и постгендерных теорий.

В 1962 году в южноафриканском городе Йоханнесбурге родился художник и перформансист Стивен Коэн. Пожив некоторое время в ЮАР, он переезжает во французский Лилль и получает международную известность в арт-среде в 2014 году, когда он был задержан полицией и осуждён к штрафу за прогулку с живым петухом, привязанным к члену, на площади около Эйфелевой башни. Большая часть работ Коэна выполнена в жанре перформанса или визуального искусства, одна из самых используемых им практик – это превращение в объект искусства самого себя при помощи сложносочинённых костюмов и нательных инсталляций, но он также делал и театральные работы, которые показывали на престижнейших мировых театральных фестивалях: в Авиньоне, на Осеннем фестивале в Париже, Мюнхенском оперном фестивале.

В перформативном спектакле «Заголовок изъят (по юридическим и этическим причинам)», показанном на Авиньонском фестивале, Коэн представляет разомкнутое медиализированное тело. Это театральная работа, но единственный перформер – сам Стивен Коэн – здесь равен самому себе, это очевидно по его реакциям и движениям, он не играет, а просто является носителем собственной телесности, чувственности и идентичности. Обычный его гипертрофированный гендерфлюидный грим, шестиконечная звезда во лбу над пластмассовым третьим глазом, почти полностью обнажённое тело дополняются приметами индустриальной эпохи – огромными металлическими ботинками, подошвы которых представляют собой два экрана, на которых что-то показывается. В другой сцене Коэн просто ходит по периметру, пока на основном сценическом пространстве расположена впечатлающая конструкция из прозрачных труб – по ним туда-сюда бегают живые мыши.

Коэн – один из самых ярких примеров размывания и разламывания гендера в театре, но есть и другие. Например, в 2010 году бельгийский хореограф Алан Платель совместно с режиссёром Франком ван Лаеком ставят спектакль на стыке модернданса и кабаре Gardenia. Специально для этого проекта актриса Ванесса ван Дурме собрала своих знакомых трансвеститов и транссексуалов (в основном пожилых). По ходу действия перформеры переодеваются из мужской одежды в женскую и обратно, танцуют, занимают разные позиции, образуя живые картины, наносят грим и снимают парики, поют песни и просто выверенно стоят под музыку. Это абсолютно поразительная работа именно тем, что она наглядно демонстрирует разъятую сущность трансгрессии, гендерные изменения и обмены ролями происходят прямо на сцене перед зрителями. Сама ван Дурме – трансгендерная женщина, прошедшая операцию по коррекции пола. Такая гендерная вариативность сама по себе рождает новую идентичность и новую общность.

Ещё один пример, правда, из мира современного балета, – хореограф Мэтью Борн. В 1995 году он поставил балет «Лебединое озеро», который стал балетом с самым продолжительным периодом показов на Бродвее и Вест-Энде. Борн – открытый гомосексуал, и в своей версии «Лебединого озера», поставленной на оригинальную музыку Чайковского и частично базирующейся на том же сюжете, он смещает акцент на Принца, который страдает от психологического дискомфорта, вызванного, как можно легко догадаться, задавленным гомосексуальным чувством. Таким образом, Борн выводит балет из мистического сказочного основания и переводит в поле психологии. Такой популярной эта работа (к качественной современной хореографии, прямо скажем, почти не имеющая отношения) стала благодаря сцене с танцующими лебедями, которых у Борна исполняет группа мужчин с обнажёнными торсами в пушистых меховых капри.

Queerness

Квир-движение, в значительной степени определяемое структурами любви и желания, в разных медиа зачастую находит выражение через довольно драматические истории становления собственной сексуальности и вообще инаковости: неприятие в семье и среди близких/друзей, совершение каминаута, осознание своей идентичности и налаживание гармонии с ней. Во всех этих сюжетах огромную роль играют эмоции. Это всё довольно базовые человеческие эмоции, которые сводятся к ограниченному спектру радости/восторга или страха/отчаяния. Такой тип чувственности отлично подходит для конвенционального традиционного нарративного театра – там самое место для разыгрывания такого рода драм. И если мы посмотрим, например, на театральный ландшафт США, который уже давно распахнут для разного рода меньшинств, мы увидим целую кучу спектаклей и театральных пьес, посвящённых ЛГБТК-тематике. Но также мы увидим, что все эти спектакли не имеют вообще никакого отношения к современному театру. Они плохо сделаны, они плохо сыграны, они построены на традиционной модели актёрского театра, где живые люди в бытоподобной обстановке разыгрывают текст, причём текст этот в сотнях разных кейсов основан на очень ограниченном количестве унылых стереотипных сюжетов – любому более-менее любопытному или подготовленному зрителю смотреть это будет совершенно неинтересно. Единственная цель таких спектаклей – репрезентация ЛГБТК-историй на сцене, и единственная функция, которую такие спектакли выполняют, – нормализация отношения к сексуальным меньшинствам в публичной сфере.

Можно объяснять это по-разному – или состоянием театра, или состоянием ЛГБТК-комьюнити, но в настоящее время секс-меньшинства в театре заняты исключительно тем, что постулируют собственное существование и рассказывают свои истории. Гомосексуальность и квирность в театре (делаем акцент на театре, потому что в перформансе, например, всё иначе) никак не концептуализируется её представителями, в отличие, например, от феминизма. Гомосексуальное или квир-тело на сцене присутствует, но оно ничего не значит, кроме себя самого, а это малоинтересно. То есть повышение видимости квир-сообщества – это предельно важная задача, но она почти не имеет отношения к развитию современного театра. Совсем грубо говоря: феминизм, приходя в театр, меняет театр, а ЛГБТК, приходя в театр, способны только рассказывать о своём существовании и, возможно, менять окружающую среду, но не театр. Вероятно, для изменения этого положения в сторону преобразующего потенциала ЛГБТК-сообщества должно просто пройти время. Тем более что существуют исследования (например, работа Ника Руменса и Джона Брумфилда от 2014 года Gay men in the performing arts: Performing sexualities within ‘gay-friendly’ work contexts), в которых поясняется, что до сих пор – даже в креативных индустриях – гомосексуалы и представители квир-сообщества, попадая в рабочую среду, вынуждены адаптироваться и апроприировать гетеронормативные модели поведения и действия. Естественно, что такое положение не предоставляет возможностей для активных преобразований со стороны ЛГБТК.

Действительно, в театральном и вообще креативном комьюнити концентрация гомосексуалов и представителей других меньшинств выше, чем в других комьюнити. Этому способствует общая открытость и сравнительная незашоренность артистических сообществ, которые в целом более толерантны и обладают более высокой способностью коммуникации и кооперации с Другим, нежели обыватели. Однако ситуация такова, что меньшинства, располагающие творческими механизмами и выходом на разного размера аудиторию, почти не используют эти возможности для конституирования собственной субъектности в публичном поле и нормализации отношения общества к этим материям.

Это всё довольно обидно, учитывая некоторую связь между природой квирности и современного театра: неустойчивость, постоянная трансгрессия, травестийность, обмен ролями, нацеленность на демократичные горизонтальные отношения и многое другое. Среди крупнейших театральных режиссёров современности есть довольно много открытых гомосексуалов: например, Роберт Уилсон, Кшиштоф Варликовский, Робер Лепаж, Барри Коски, Димитрис Папаиоанну. Но в их работах едва ли можно найти чёткое артикулирование собственной гомосексуальности, а точнее их рефлексию на то, что их сексуальность в какой-то мере обуславливает их работу. Это можно выявить только через критическую оптику: у Варликовского гомосексуальность переводится в травестийность и китч, у Уилсона в то, что можно обозначить как fanciness, забавность или причудливость. Справедливости ради стоит отметить, что в лесбийском креативном сообществе этот вопрос разработан несколько более подробно, чем в гомосексуальном, – вероятно, из-за стойкой связи с активным феминизмом. Так, даже существует академическая работа Нины Рапи Hide and Seek: the Search for a Lesbian Theatre Aesthetic, в которой автор уверяет, что лесбийский театр может и должен быть особенным, отличающимся от «белого, мужского и буржуазного» театра, в котором концепт женщины строго гетеронормативен. Рапи даже предлагает некоторые наброски к эстетике такого гипотетического театра; они сводятся к дистанцированию от фиксированных идентичностей и ещё большему дистанцированию от конвенциональных концептов «женщины» и «мужчины». К сожалению, эти намерения не очень укладываются в русло поисков, проходящих на просторах современного театра.

В России гендера нет

Принимаясь за разговор о российском положении явлений, разбираемых выше, обязательно нужно иметь в виду очевидное общественное и политическое положение, в котором в нашей стране находятся права женщин и альтернативные сексуальность или гендерная идентичность. Это положение чудовищное, но оно обостряется ещё и тем, что на протяжении девяностых годов Россия попробовала кусочек сексуальной революции, вывалившийся и в кино, и в китчевых примерах на эстраду, – но население страны так и не успело понять, что это было. Кажется, что постсоветский человек воспринял поверхностный слой гомосексуальности и вообще сексуализации отчуждённо, как часть пейзажа, имеющего отношение к медиапространству, но не имеющего приложения к реальной жизни. Отсюда, например, перверсивное отношение выученно-гомофобных российских граждан к очевидно гомосексуальным исполнителям народной эстрады – граждане невротически отрицают очевидное, потому что «это образ такой», и несут букеты цветов.

Любая специфическая тема находит отражение в разных видах искусства в масштабах, соответствующих массовости этого типа искусства. В современной России это справедливо для литературы: никто не станет запрещать гей-прозу и поэзию, издающуюся тиражами меньше тысячи, вместе с этим мы имеем некоторое количество примеров довольно популярной литературы, затрагивающей тему гомосексуальности. На кинематографе эта гипотеза начинает спотыкаться: российские фильмы, прямо посвящённые гей-теме, хотелось бы пересчитать по пальцам скольких-нибудь рук, но вспоминается только «Зимний путь» Сергея Тарамаева и Любови Львовой. А вот парадоксальным образом в российском театре чисто количественно мы таких примеров сможем насчитать больше, чем в кино.

Один из самых заметных в смысле масштаба примеров – спектакль «Все оттенки голубого» режиссёра Константина Райкина в театре «Сатирикон». Премьера по пьесе Владимира Зайцева случилась 29 мая 2016 года, скандалы сопровождали и слухи о создании спектакля, и первые его показы, и дальнейшую его судьбу. Райкин отмечал, что спектакль «боятся приглашать на гастроли». Заместитель министра культуры в октябре 16-го заявил, что считает тему спектакля Райкина «омерзительной»; ничего, кроме омерзения, «образ спектакля», по его мнению, не вызывает и у населения. Очень понятна реакция штатных и заштатных мракобесов, а вот сам спектакль – как ни грустно об этом говорить – ничего интересного из себя не представляет. Это образец абсолютно классического по типу театра – разговорная драма. Сам Райкин называет спектакль «христианским», и это верно в том смысле, что он, конечно, не про гомосексуальность, а про инаковость и её принятие. Конечно, для Константина Райкина было актом большой смелости поставить спектакль на такую тему в 2016 году. К сожалению, спектакль этот никого не спасает и не поднимает тех конкретных проблем, с которыми сталкиваются гомосексуалы в российском обществе.

Эту задачу как раз очень хорошо, хоть и отчасти, решает спектакль Анастасии Патлай «Выйти из шкафа», поставленный в Театре. doc в октябре 2016-го. Основанный на диалогах с реальными гомосексуалами, рассказавшими исследователям от театра истории своих каминаутов, спектакль также включает и монологи их родственников. Выполненный в жанре строгого документального театра, спектакль крутится вокруг некоторых периодов жизни гей-пары Феликса и Рустама. Рустам из Дагестана, и можно понять, какими сюжетными коллизиями за счёт этого обрастает биография героев, переданная в спектакле. Здесь нет интенции выйти на общий разговор и завести шарманку морализаторства, которую почему-то неизбежно заводят именитые режиссёры при разговорах на «такие сложные» темы.

Другой интересный – и ещё более камерный – пример существует в Екатеринбурге. В марте 2015 года в Центре современной драматургии Николая Коляды впервые прошла читка пьесы Романа Козырчикова «Я – Жюстин». Читку анонсировали афишей с текстом «Горячая пьеса» красными буквами, а сам Коляда писал в социальных сетях, что не понимает, как её будут читать – он сам побоялся, а актёров в конце, возможно, побьют. Пьеса Козырчикова хорошо написана, с большим количеством точных находок, однако заурядна в ряду похожих гей-текстов тем, что транслирует мир гомосексуала через экстравертную сексуальность, буквально описывая множественные сцены совокупления. Для режиссуры читки в ЦСД был выбран Дмитрий Зимин, которому не нравилось слово «сперма» и по просьбе которого пьеса была сокращена в общей сложности на девять страниц. Кроме того, один из актёров сначала не хотел участвовать в читке. Это всё странно, потому что по сравнению с пьесами, например, Валерия Печейкина текст Козырчикова предельно невинный. Впрочем, понятна неготовность провинциальной публики и актёров к такому материалу. В пьесе – и это нехарактерно для текстов такого рода – герою в самом начале пятнадцать лет, что ставит авторов на ещё более зыбкую почву. Уже в мае того же года пьеса из читки переросла в эскиз спектакля. Качество спектакулярного материала, конечно, не поддаётся никакой критике, но сам факт наличия такого события в России – и тем более в Екатеринбурге – безусловно, заслуживает внимания. Эскиз спектакля показывали несколько раз – в декабре 2016-го случился последний. Про повторные показы или доработку эскиза до полноценного спектакля ничего не известно.

«Портрет Дориана Грея» с Владимиром Меньшиковым в главной роли скромно поставили в театре Ермоловой в 2013 году, за три месяца до принятия закона о запрете гей-пропаганды среди несовершеннолетних. Помнится, были какие-то случаи заявлений по этому закону на события, до его принятия случившиеся (хотя закон этот не имеет обратной силы), но спектаклю молодого режиссёра Александра Созонова это боком не вышло – темы гомосексуальности там как у козла молока. Зато «Идеальный муж» Константина Богомолова, поставленный месяцем раньше и тоже имеющий отношение к корпусу текстов Уайльда, эксплуатирует гей-тему на всю катушку: там два главных героя – министр резиновых изделий и звезда шансонье – любят друг друга и играют свадьбу.

Из всего этого вытекает занимательная тенденция: у нас довольно много спектаклей, в которых демонстрируются однополые отношения или персонажи, их предпочитающие, но до тех пор, пока это не претендует на общественно-политический манифест, у спектакля есть шанс спокойно показываться. Стоит вспомнить хотя бы театр Романа Виктюка, целиком выстроенный на гомосексуальной эстетике. Кого в 2017 году – даже из сумасшедших религиозных активистов – всерьёз будет волновать, что там делает Виктюк? Однако свежее эстетическое заявление – как у Богомолова – при нашем стремительно сужающемся пространстве свободы всё больше и больше ощущается как политическое. Ситуация осложняется тем, что многие известные режиссёры, деликатно говоря, имеющие отношение к теме, в своём творчестве вообще никак не обращаются к альтернативным сексуальным предпочтениям и их общественному выражению, предпочитая спокойно ставить Чехова, Шиллера, Вагнера и Мюллера. Пока такое положение будет сохраняться, тяжело представить, что сможет сдвинуть гомосексуальность в театре в область нормального.

Например, всем людям более-менее любопытным очевидна экстравертная гомосексуальность московского театра Гоголь-центр. Она проявляется во многом: в непроговоренном общественном флёре, в сплетнях, в мужской труппе, в типажах этой труппы, в подкачанных торсах, в довольно ужасном квновском юморе Кирилла Серебренникова на эту тему во многих его спектаклях («Маленькие трагедии», «Кафка», «Мёртвые души»). И, к сожалению, можно констатировать, что Гоголь-центр и его худрук воспроизводят репрессивный язык умолчания в отношении гомосексуальности. В его спектаклях появляются персонажи, которых можно идентифицировать как гомосексуальных, но их идентичность плавающая и нестабильная, в одной сцене они проявляют себя как гомосексуалы, в другой – полностью включены в гетеронормативную модель отношений. Вся демонстрация альтернативных сексуальных предпочтений сводится у Серебренникова к собственно сексуализации: не показываются чувства, совместный быт, откровенные диалоги, а только впроброс даётся прозрачный намёк на сексуальное желание к партнёру своего пола (всегда мужчины, никогда женщины). Это только закрепляет среди зрителей стереотипное мнение о гомосексуалах как носителях распущенного интимного поведения и несовместимых с «семейными ценностями», то есть сколько-нибудь стабильными отношениями, выходящими за рамки сексуальных.

Что касается феминистской теории и практики в театре, а также вопросов гендера – всё это находится в ещё более зачаточном состоянии, чем репрезентация ЛГБТК. Фем-драму вроде Сары Кейн ставят мужчины с понятно какой оптикой в отношении женской героини, девушек и женщин режиссёров старше тридцати практически не видно (зато полно среди молодых), а худруки государственных театров спокойно позволяют себе заявления о том, что режиссёр – это по природе мужская профессия, не говоря уже о том, что многие мастера режиссёрских курсов просто не принимают девушек в набор. Гендерные исследования и практики в российском театре не представлены вообще никак, у того же Серебренникова в спектакле «Машина Мюллер» происходит активный обмен гендерными ролями между персонажами разных полов, но это укладывается в классическую традицию травестийности. Никаких спектаклей на тему трансгендерности и даже, кажется, драматургии на русском языке к настоящему времени нет. Российский театр продолжает изучать психологию гетеронормативной любви, тысячу раз пережёванные темы войны и смерти, не обращая внимания на самые актуальные изменения, которые с человеческой природой происходят прямо сейчас.

Экономика опыта и иммерсивный театр

Ещё в 1999 году в интервью для BBC музыкант Дэвид Боуи напророчил нам всем взлёт востребованности иммерсивного опыта. Он описывал живые концерты как места, где «аудитория как минимум так же важна, как и исполнители. <…> Это почти такое положение, при котором артист находится в помещении, чтобы сопровождать зрителей в их личном путешествии, помогать им в том, чем они занимаются».

Первые опыты театра, в котором зрителей как бы впускают внутрь произведения, случились давным давно, ещё в 20-х годах прошлого века, но широкое распространение этот тип театра получил только в последние годы. В чём заключается суть иммерсивности – зритель получает возможность оказаться внутри зрелища, в некоторых случаях взаимодействовать с происходящим, а иногда – влиять на разворачивающиеся процессы (здесь иммерсивный театр пересекается с интерактивным). Принципы создания иммерсивности вращаются вокруг человеческих чувств и эмоций, а также его визуального восприятия, рассматривая восприятие интеллектуальное в самую последнюю очередь. Отсюда в проектах иммерсивного театра так много довольно туповатых спецэффектов, используется объёмный звук, сложный свет, обильно применяется распыление ароматических веществ. Зритель погружается в атмосферу произведения сразу при помощи всех основных органов восприятия.

Распространение иммерсивного театра по времени совпадает с развитием так называемой экономики опыта. Это такой сектор рынка, который предлагает услуги и товары, стойко ассоциирующиеся с каким-то событием, или предлагающие уникальный индивидуальный опыт, что-то эффектное и запоминающееся, иногда имеющее отношение к телесным переживаниям и совместному опыту. Экономика опыта появляется на фоне жизни современного человека в медиализированном и конформизированном пространстве, где всё воспринимается опосредованно. Как результат, потребители начинают осознавать потребность в реальном, непосредственном опыте и стремятся к контакту с другими живыми людьми, часто незнакомыми, и очевидным физическим ощущениям. Собственно, об этом же говорит Жозефин Машо в своей работе Immersive Theatres: Intimacy and Immediacy in Contemporary Performance (2012): что рост востребованности иммерсивного театра связан с сопротивлением отчуждающему и как бы лишающему телесности эффекту виртуальной реальности, социальных медиа и вообще онлайн-присутствия.

Примеры иммерсивного театра максимально разнообразны. Они могут быть предельно интимными, как в случае с продукцией бельгийской компании Ontroerend Goed, или оставлять небольшую дистанцию между зрителем и происходящим, как, например, спектакли британской компании Slung Low. Шоу могут быть выстроены по связному линейному нарративу, как проект. Hotel Medea, коллаборация театральных компаний Zecora Ura и Para-Active; они могут также быть построены по модели сновидения, как, например, проекты театральной группы You Me Bum Bum Train, которые даже не продают билеты на сайте, а продают их только через e-mail рассылку, там же и оповещают о своих спектаклях – чтобы зрители меньше знали перед походом. В иммерсивном театре могут использоваться технологии, как у компании Rotozaza, которая делает аудиоинструкции для участников, или какая-то другая форма сложной коммуникации со зрителем. Спектакль может проходить в обыденных публичных местах или в сайт-специфик пространствах, а также в театрах и галереях.

Как можно понять, Британия на сегодня является одним из лидеров по количеству спектаклей, которые можно отнести к иммерсивным, хотя довольно много таких проектов и в Бельгии. К сожалению, поскольку почти весь современный театр в России появляется через импорт, то и иммерсивный театр начал «привозиться». Это могут быть прямые поставки почти без изменений – как это случается с проекторами Ontroerend Goed, или адаптации форматов, как всевозможные шоу в особняках. Нет ничего плохого в импорте самом по себе, но привоз нового формата из-за рубежа задаёт национальную планку для его реализации, а планка эта – если мы говорим о современном театре и постдраме – вообще невысока.

Безусловно, модель существования зрителя в иммерсивном театре – демократичная, отсутствует буквальная граница между залом и сценой, зрителю предоставлена свобода в сценариях потребления контента и перемещения по пространству. Но ключевым моментом во всём этом является то, что подавляющее большинство опытов иммерсивного театра вообще никак не относятся к современному театру и постдраме. Единственное, что стоит отметить, – в некоторых из них фрагментирован нарратив, но и этого многие стараются избегать. Актёры, которые разыгрывают сцены в оформленных помещениях, просто игнорируют зрителей в масках, как будто их не существует; в этих проектах особенно усиливаются «круги внимания» и «публичное одиночество» по Станиславскому. Манера игры актёров сугубо реалистическая, но ладно бы она была просто миметичной, хуже того, поскольку сцены всегда короткие, играть приходится широкими мазками, так, чтобы все эмоции были наружу. Парадокс иммерсивности заключается в том, что погружение происходит в самом буквальном смысле – атмосфера спектакля тебя как бы окутывает, но ты остаёшься строго отчуждённым от произведения. Это отношения человеческого тела в бассейне и воды: тело полностью окружено водой, но мы можем абсолютно точно отделить одно от другого, потому что настоящее объединение аудитории со спектаклем происходит не при погружении в обстоятельства, а при наличии у зрителя возможности влиять на сущность происходящего. В каком-то смысле отчуждение иммерсивного театра даже более опасное, чем привычное отчуждение в классическом зрительном зале: там отчуждённая позиция зрителей хотя бы наглядна; в иммерсивных шоу же она заменяется иллюзией отсутствия границы.

Очень характерной является ситуация сексуальной агрессии зрителей в отношении перформеров в иммерсивных шоу. Только в начале 2018 года стало известно сразу о нескольких случаях домогательств и выхода за пределы разумного контакта в проектах Sleep no More в Нью-Йорке и The Great Gatsby в Лондоне. Продюсеры шоу даже вынуждены были специально оговорить ограничения в описании проекта на сайте и в программках попросить зрителя сохранять уважительное расстояние от исполнителей, что заставляет мрачно улыбнуться, вспоминая маркетинг всех этих проектов, в которых первое, что подчёркивается, это отсутствие любой дистанции между зрителем и актёром. Это вкупе с, как правило, очень дорогими билетами и соответствующей аудиторией довольно хорошо характеризует место иммерсивного театра на современном театральном ландшафте – пока это такой же энтертейнмент, как и всевозможные квесты, только высокого качества. Значительную часть медиапозиционирования таких проектов занимает разговор об интимном – даётся понять, что в ходе спектакля перформеры обнажаются (и они действительно обнажаются полностью и довольно открыто), что у зрителя будет возможность как бы заглянуть в замочную скважину; в тех же проектах Punchdrunk (Faust, Sleep No More) зрителей пускают в спальни персонажей. Вся эта нарочитая эротизация тоже, естественно, очерчивает место таких спектаклей скорее на территории массовой культуры.

Чисто формально иммерсивный театр – это тот же «живой опыт тела, получаемый в сообществе незнакомых людей», о котором в интервью для этой книги говорил итальянский режиссёр Ромео Кастеллуччи. К сожалению, к текущему моменту значительная часть проектов этого рода сделана до такой степени безыскусно, что просто не может предоставить никакого значимого телесного опыта, хоть как-то выходящего за рамки парка аттракционов. А между тем потенциал иммерсивного театра огромен: и для художественных опытов, и для документальных, и для каких угодно. Сама по себе идея изучения ограниченного пространства превращает это в театр в музее с полным погружением. При помощи средств новых медиа и технологий можно превращать пространства в нечеловеческие; например, вряд ли кто-то отказался бы очутиться внутри спектакля Боба Уилсона – внутри этой ледяной голубоватой вселенной, где всё неестественно и всё работает в режиме поствремени. В авторстве самого режиссёра мы способны воспринимать это только как картину – плоскую или более-менее объёмную. Иммерсивный театр же предоставляет возможности по воссозданию трёхмерного художественного мира, причём реального, без средств виртуальной или дополненной реальности. Пока никакие из этих возможностей не используются, и продюсеры иммерсивных шоу предпочитают окунать аудиторию в интерьеры XVIII века – не близкие современности, но так хорошо знакомые зрителям по продуктам массовой культуры.

Может ли театр спасти общество? Политический театр и его эффекты

Памяти Михаила Угарова, Елены Греминой и Дмитрия Брусникина

Что вообще такое политический театр? Чтобы понять это, нужно определиться с тем, что такое политика. В самом базовом смысле политика – это процесс принятия решений, которые сказываются на жизни членов определённого сообщества или населения целого государства. Когда решения начинают приниматься без участия этого сообщества, появляется почва для политического театра.

Вообще-то театр уже давно доказал свою беспомощность в политическом смысле перед перформансом. Низовая политика всё больше и больше сводится к действию, а не просто репрезентации идей – и в этом смысле перформанс, который представляет собой концентрированное действие, оставляет театр позади. Исследователь Джо Келлер в своей книге Theatre and Politics (2009) прямо утверждает: «Инструментализм театра и его использование в качестве средства нашими действиями и изменения мира – не работают, никогда не работали и никогда не будут работать». Политический театр и даже перформанс 1960-х и 70-х годов был уже многократно разоблачён и дискредитирован как идеалистический и устаревший ещё в момент своего появления. История эпического театра Брехта и история, например, двух культовых групп в мире политического театра и перформанса – The Living Theatre и Performance Group – это всё история театра, а не история общественных перемен, это ещё более очевидно сейчас, на расстоянии и по прошествии времени. Естественно, что это крайне важная часть истории театра, поэтому ни в коем случае нельзя думать, что их работа была зря.

Большинство типов театра, о которых мы в этой книге говорили, напрямую политические. Физический театр политичен тем, что представляет изломанное репрессированное политическим режимом и общественным давлением тело. Site-specific театр политичен тем, что возвращает город его жителям, делает их буквально видимыми со всей их активностью. Фем-театр и театр, в котором фиксируется ЛГБТК тематика, тоже, безусловно, политичен тем же самым – он делает эти проблемы и их носителей видимыми и активными, даёт им слово. Социальный театр напрямую политичен, он направлен на социальные изменения, на помощь меньшинствам, на работу с локальными комьюнити. Цифровой и медиатеатр политичны постольку, поскольку устанавливают публичную коммуникацию.

Фишер-Лихте пишет: «Эстетика в спектакле всегда является политикой, эти вещи невозможно отделить друг от друга». Рансьер пишет, что, только отказавшись от интенции быть политическим и мобилизовать граждан, искусство и театр становятся политическими и обретают способность мобилизовать граждан.

И выясняется, что понимать театр политическим в таком широком смысле значительно интересней, чем в узком смысле зрительского театра, в котором со сцены с надрывом или без произносят прописные истины, которые и так уже аудитории известны, потому что в прогрессивный театр, озабочивающийся политическим, ходит только политически информированная и граждански-заряженная аудитория. В этом замкнутый круг, например, художественной политики российского Гоголь-центра. Туда приходят симпатичные молодые люди с айфонами, подписанные на все либеральные медиа, и получают в обмен на свой билет выжимку из этих самых либеральных медиа, оформленных в более-менее красивые картинки. За этим всем может стоять какая-то режиссёрская интерпретация, но, во-первых, на пространстве российского театра пока не замечено таких интерпретаторов, чтобы дух захватывало, а во-вторых, ни одна интерпретация в границах понятного не может радикально сместить зрительскую оптику, заставить остановиться на время и задохнуться от нового опыта. Интерпретация работает с уже знакомым, а если она базируется на актуальной современности, она вынуждена работать не просто со знакомым, но с приевшимся.

Более того, понимая политический театр в узком смысле как театр, который говорит о политике и об актуальном, мы попадаем в ловушку собственной истории. Советский театр с 20-х по 50-е годы тоже был политическим: он ежедневно рассказывал о достижениях партии и вождей, продуцировал советскую матрицу со всеми её понятными характеристиками. Он был обращён к реальности, но это был не документальный театр, а агитпроповский. В одном из детских спектаклей 30-х годов на сцене прячут в шкаф какие-то чертежи, а потом появляется подозрительный человек и спрашивает у первого ряда, куда спрятали чертежи; естественно, кто-то из детей сообщает, и уже в следующей сцене этот человек появляется в сопровождении чекистов – выясняется, что он шпион и теперь чекисты хотят узнать, кто сдал гостайну. Интерактивный театр, театр-школа, но лучше бы таких школ никогда не было.

В спектакле Константина Богомолова «Борис Годунов» есть момент, где при пустой сцене на экранах несколько раз повторяется текст: «Народ безмолвствует. Народ тупое быдло» – так продолжается минут десять. Довольно радикальный театральный ход для времени выхода спектакля. Он фиксирует очевидное, и зрители смеются – это смех беспомощных. «А что мы можем сделать?» Глупо было бы задавать вопрос: а как это может сподвигнуть зрителей на перемены, на активность? Вопрос не в эффективности спектакля и его способности спровоцировать гражданскую активность. Вопрос в потенциале спектакля заменить зрительскую оптику. И в этом смысле «Борис Годунов», Богомолов и весь мейнстримный зрительский театр в России, который так или иначе касается политической тематики, – абсолютно беспомощен. Здесь уместно вспомнить интервью Герберта Фритча, в котором он объясняет, почему его истерически смешной театр с дикими костюмами и декорациями – на самом деле политический. Потому что он разрушает матрицу звериной серьёзности, которая досталась немецкому политическому театру от нацистов. В 30-е года культура Германии, управляемая понятно кем, прославляет нацизм с максимально серьёзными рожами, убивая комиков; в 70-е культура Германии приговаривает нацизм с таким же серьёзным лицом. Фритч осуществляет трансгрессию за рамки этой бинарной оппозиции: он предлагает смеяться. Это в высшей степени политический театр – предложение и научение новому способу жить и новому способу взгляда на реальность. Российская театральная фронда к такому неспособна.

Чем дальше мы идём, тем яснее приходит понимание, что залог политических перемен лежит в информированности сограждан. Фокус смещается с активизма на свидетельство и наблюдение. Так документальный театр становится политическим. Сразу вспоминается проект Remote X группы Rimini Protokoll, какое фантастическое освобождающее действие он производит на зрителей в России – Москве, Петербурге, Перми? Здесь люди не чувствуют, что городское пространство принадлежит им, это как бы ничья, если не враждебная, территория. Но в наушниках с искусственным квазиинтеллектом и в группе участников, купивших такой же билет, ты освобождаешься и начинаешь буквально чувствовать своё тело вписанным в урбанизированное пространство. Сама интенция документального театра – политическая: хватит укатываться в сказочные эмпирии и обливаться слезами над вымыслом; вместо этого необходимо обратиться к брутальной реальности. Чем такой театр отличается от медиа? Более медленным потоком и силой воздействия. Сама ивентуализирующая природа театра – превращение материала в событие – способствует более внимательному и глубокому (хотя и более локальному с точки зрения количества зрителей) восприятию реальности. Прочитать про пытки в тюрьмах на Медиазоне – не то же самое, что сходить на спектакль Театра. doc «Пытки», собранный по этим же материалам.

И как раз Театр. doc – единственный театр в России, который можно назвать бескомпромиссно политическим. Они взяли на себя функцию прямого свидетельствования: спектакли о Беслане, о Магнитском, об оскорблении чувств искусством, о положении гомосексуалов, о Болотном деле и пытках. Они запустились весной 2002 года – основателями выступили Михаил Угаров, Елена Гремина и Александр Родионов; выдержали несколько переездов – московский департамент имущества в одностороннем порядке разрывал договор об аренде, стражи режима срывали спектакли и кинопоказы, приходили внезапные проверки. Угаров умер первого апреля 2018 года, Гремина – через полтора месяца, 16 мая. Ниже я цитирую свой текст, написанный после смерти Михаила Угарова.

Вот художница Ильмира Болотян пишет в своем телеграм-канале: «Мы часто пикировались с Михаилом Юрьевичем. Иначе и быть не могло. Ему претил исключительно научный подход к театру и драме. Он казался ему сухим и постоянно отстающим. <…> Кризис идентичности в драме? Да это уже прошло, еще с Гришковцом, мы занимаемся другим. Феминистская пьеса? Подавайте мне правильный феминизм, не разводите хайп». Это свойство визионера – всегда мало, всегда недостаточно близко к реальности и современности. Главной темой Угарова – и он неоднократно говорил об этом сам – было разрушение границ, трансгрессия. Именно в этом для него и заключался метод политического театра – в наглядной демонстрации зрителям возможностей разрушения границ.

Он был идеологом движения новой драмы. Что, как не разрушение границ между театром и реальностью, это было? Не очень понятно, можно ли теперь назвать это движение живым, но вряд ли сейчас мы способны в полной мере оценить, насколько мощным был импульс, который новая драма дала российскому театру в начале 2000-х. Современный российский театр (насколько вообще условно можно говорить о его современности) абсолютно разный, и новая драма и документальность в нём сейчас занимают локальную нишу. Большинство новых театров не пользуются творческим методом и средствами выразительности документального театра, многих режиссёров от этого и вовсе воротит. Но нужно совершенно чётко понимать, что новая драма и театральное движение вокруг неё в принципе показали, что театр можно делать иначе. Новая драма на рубеже XX и XXI веков стала такой распахнутой дверью в пространстве, где вообще не было никаких дверей. Именно в этом открытии самой возможности возможностей и заключается её основная роль. Всё самое интересное, что происходило в российском театре до начала 10-х годов, имеет отношение только и исключительно к этому кругу людей и идей. Чудовищно думать о том, что спустя 16 лет существования Театра. doc и более чем двадцатилетнего существования новой драмы политическая реальность в крупных российских театрах представлена тем, чем представлена – беззубой завуалированной сатирой на языке фиги в кармане.

Сам Угаров говорил, что для него театр необходим для избавления от одиночества: его очень радовал тот факт, что, сидя на одном спектакле, он может быть уверен, что его соседи по правую и левую руку чувствуют и думают то же самое, что и он. Это было обусловлено особенной работой со зрителем: театр не расклеивал по городу афиш, репертуар его можно было увидеть только на сайте. То есть приходила только специальная публика, предварительно подготовленная, не удивлявшаяся в негативном смысле ничему из происходящего. Культивация коллективной чувственности в искусстве – явление, кажется, очень спорное, да и непонятно, какова заслуга такого зрительского аутизма в том, что сейчас Театр. doc не в лучшем положении. Однако Угаров уговаривал себя классической цитатой «Нация рождается в партере». Вполне вероятно, что это действительно так. Как минимум невозможно переоценить то, что его театр сделал для объединения очень определённого сообщества и включения в него совсем неожиданных типов людей.

В самом по себе буржуазном театре нет ничего плохого, и конкретно автор этого текста как раз сторонник красивых изобретательных масштабных постановок про отвлеченное, где художественность перекрывает всё остальное; перед моим внутренним зрителем-идиотом такой театр выигрывает у аскетичных, слепленных из текста и палок спектаклей в подвале Театра. doc. Однако российский извод этого самого буржуазного театра неизлечимо болен эскапизмом, который вообще больше похож на перверсию восприятия реальности. В «современном российском театре» на крупных сценах высказывание о реальности гражданской и политической идеально концентрируется в кейсе Кирилла Серебренникова, ставящего «Околоноля» Владислава Суркова или, например, Филиппа Григорьяна, у которого в «Женитьбе» экзекутор Яичница посещает дом Агафьи Тихоновны с толпой ОМОНа, осматривающих всё, включая вертел с мясом для шаурмы. Только в такой полуигровой форме с прихахатыванием (или основываясь на классике или издевательских текстах представителей политического истеблишмента) способен новый русский театр воспроизводить окружающую действительность на сцене. Есть, конечно, и другой способ: серьёзный, с надрывом и пафосом про несвободу – как сцена с огнём и полицейскими заграждениями у того же Серебренникова в «Машине Мюллер» – но это, разумеется, даже хуже, чем прихахатывание.

И вот на фоне этого всего работал Михаил Угаров и Театр. doc. Он занимал не просто позицию пассивного наблюдения на манер журналистской. Это был даже не просто особый тип свидетельствования, вычленяющий ключевые характеристики окружающей реальности и фиксирующий их в поле искусства. Это был такой тип наблюдения и транспонирования материала, собранного «из жизни» реальной, в жизнь сценическую, который сам по себе нёс мощный импульс перемен и преобразования, который делал высказывание мотивирующим зрителя на активную деятельность. Многим обязан современный театр Михаилу Угарову, но мы все как граждане совершенно точно обязаны ему одним: в государстве, где системообразующим принципом является тотальное невнимание к человеку и объективной (насколько это вообще возможно) реальности, Угаров разрабатывал такой тип текста и театра, который весь построен на предельном внимании к человеку, его жизни, его особенностям и парадоксам его существования в текущем времени.

В конце 90-х Угаров был руководителем программы «Моя семья», которую вел Валерий Комиссаров. Одна из рубрик этой передачи, «Маска откровения», вместе с логотипом компании «ВИD» отпечаталась штампом ужаса у молодых людей, росших на этом телевидении. И вот, в спектакле Ивана Комарова по пьесе Натальи Зайцевой «Абьюз», поставленной в Центре им. Мейерхольда в 2017 году, ключевым персонажем является женщина-трикстер-судья, одетая в барочную черно-белую маску, скопированную с маски откровения. Ничего не исчезает и всё возвращается.

Избранная библиография

Книги

Rebstock D, Roesner D. Composed Theatre: Aesthetics, Practices, Processes. GB: Intellect Books; 2012.

Paddison MP, Deliège, Irène, Max. Contemporary Music: Theoretical and Philosophical Perspectives. GB: Routledge Ltd; 2016.

Contemporary Theatres in Europe: A Critical Companion. Edited by Joe Kelleher and Nicholas Ridout. Abingdon and New York: Routledge, 2006.

Dixon, Steve Digital Performance: A History of New Media in Theater, Dance, Performance Art, and Installation, MIT Press, 2007.

Fischer-Lichte, Erika The Transformative Power of Performance: A New Aesthetics, Routledge, 2008.

Ranciere, Jacques. The Emancipated Spectator, London and New York: Verso, 2009.

Winslow L. Puppets, Masks, and Performing Objects. Whole Earth. 2002.

Brauneck, Manfred, and ITI Germany, editors. Independent Theatre in Contemporary Europe: Structures – Aesthetics – Cultural Policy, 2017.

Sandahl C, Auslander P. Bodies in Commotion: Disability and Performance. Ann Arbor: University of Michigan Press; 2009.

Wilcox D. Performance: A Critical Introduction. By Marvin Carlson. London and New York: Routledge, 1996.

Political Performances: Theory and Practice, edited by Susan C. Haedicke, et al., Editions Rodopi, 2009.

Greatest Shows on Earth: World Theatre from Peter Brook to the Sydney Olympics, edited by John Freeman, Libri Publishing, 2012.

Carlson M. Theatre Is More Beautiful Than War: German Stage Directing in the Late Twentieth Century. Iowa City: University of Iowa Press; 2009.

Nadel, Myron. Looking at Contemporary Dance: A Guide for the Internet Age, Princeton Book Company, 2012.

Weijdom, Joris. Mixed Reality and The Theatre of The Future, IETM, 2017.

Bonet, Lluis & Négrier, Emmanuel & Guérin, Michel. Music festivals a changing world, 2016.

Klaic, Dragan. Resetting the Stage: Public Theatre Between the Market and Democracy, Intellect Books Ltd, 2013.

Political Performances: Theory and Practice, edited by Susan C. Haedicke, et al., Editions Rodopi, 2009.

Grau, Andree, and Stephanie Jordan. Europe Dancing: Perspectives on Theatre, Dance, and Cultural Identity, Routledge, 2000.

Carter, Alexandra. Rethinking dance history: a reader. Routledge, 2004.

‘Sensuality and Sexuality’. Journal of Theatre and Performing Arts Vol.9, No.1, 2015.

Reinsone S, Reinsone, Guna Zeltiņa with Sanita. Text in Contemporary Theatre: The Baltics within the World Experience.

Legacy of Opera: Reading Music Theatre as Experience and Performance, edited by Dominic Symonds, and Pamela Karantonis, Editions Rodopi, 2013

Salzman E, Desi T. The New Music Theater: Seeing the Voice, Hearing the Body. New York: Oxford University Press; 2008.

Manuel, P. Theatre Without Actors: Rehearsing New Modes of co-Presence, Utrecht University Repository, 2017.

Тексты

Lehman, Hans-Thies Dramatic and Post-dramatic Theatre: Ten Years After / Critical Stages, 2015 – Issue № 11 – 150 pp.

Sidiropoulou, Avra The theatre of the director-auteur: text, form and authorship, 2009.

Quinn, Bernadette Arts Festivals and the City, 2005 – urban studies, 42. 927–943 pp.

Being Contemporary – PAJ: A Journal of Performance and Art, Vol. 34, No. 1 (JANUARY 2012), pp. 93–110.

Bell J. Can Theatre Change Lives and Impact Underserved Communities? Theatre Survey. 2016;57(3): 441–51.

Auslander, Philip. “Digital Liveness: A Historico-Philosophical Perspective.” PAJ: A Journal of Performance and Art, vol. 34, no. 3, 2012, pp. 3–11.

Hauptfleisch, T. Eventifying Identity: Festivals in South Africa and the Search for Cultural Identity. New Theatre Quarterly, 22(2), 181–198, 2006.

Sauter, W. Introduction: Festival Culture in Global Perspective. Theatre Research International, 30(3), 237–239, 2005.

Négrier, Emmanuel Festivalisation: Patterns and Limits, 2014.

Rumens, Nick and Broomfield, John Gay men in the performing arts: Performing sexualities within ‘gay-friendly’ work contexts, 2014.

Goebbels, Heiner, and Stathis Gourgouris. “Performance as Composition”. PAJ: A Journal of Performance and Art, vol. 26, no. 3, 2004, pp. 1–16.

Rapi, N. Hide and Seek: The Search for a Lesbian Theatre Aesthetic. New Theatre Quarterly, 9(34), 147–158, 1993.

Burt, Ramsay. “History, Memory, and the Virtual in Current European Dance Practice”. Dance Chronicle, vol. 32, no. 3, 2009, pp. 442–467.

Wehle, Philippa. “A History of the Avignon Festival”. The Drama Review: TDR, vol. 28, no. 1, 1984, pp. 52–61.

Werry M, Schmidt B. Immersion and the spectator. Theatre Journal. 2014; 66(3): 467.

Yeganeh F. Iranian Theatre Festivalized. Theatre Research International. 2005; 30(3): 274.

Wesemann, Arnd, and Marta Ulvaeus. “Jan Fabre: Belgian Theatre Magician”. TDR (1988-), vol. 41, no. 4, 1997, pp. 41–62.

Graham K. In the Shadow of a Dancer: Light as Dramaturgy in Contemporary Performance. Contemporary Theatre Review. 2018; 28(2): 196–209.

Hübner, Falk. Entering The Stage: Musician as Performers in Contemporary Music Theatre. New Sound, 36/II, 2010.

Irmer, Thomas. “A Search for New Realities: Documentary Theatre in Germany”. TDR (1988-), vol. 50, no. 3, 2006, pp. 16–28.

White, G. On Immersive Theatre. Theatre Research International, 37(3), 221–235, 2012.

Causey M. Postdigital Performance. Theatre Journal. 2016; 68(3): 427–41.

Sizemore-Barber A. A Queer Transition: Whiteness in the Prismatic, Post-Apartheid Drag Performances of Pieter-Dirk Uys and Steven Cohen. Theatre Journal. 2016; 68(2): 191–211.

Hillman, R. (Re)constructing Political Theatre: Discursive and Practical Frameworks for Theatre as an Agent for Change. New Theatre Quarterly, 31(4), 380–396, 2015.

Tyszka, J. (1997). The School of Being Together: Festivals as National Therapy during the Polish ‘Period of Transition’. New Theatre Quarterly, 13(50), 171–182.

Schechner, Richard. “The Conservative Avant-Garde”. New Literary History, vol. 41, no. 4, 2010, pp. 895–913.

Wandor, Michelene. “The Impact of Feminism on the Theatre”. Feminist Review, no. 18, 1984, pp. 76–92.

Parker-Starbuck, Jennifer. “THE SPECTATORIAL BODY IN MULTIMEDIA PERFORMANCE”. PAJ: A Journal of Performance and Art, vol. 33, no. 3, 2011, pp. 60–71.

Sabino Da Costa, Felisberto & Pereira, Ipojucan & De, Cristiane & Martins, Fátima & Kurtz, Winston. Views on Absence/Presence: theater and technology. ARJ – Art Research Journal. 3. 80–91, 2016.

Примечания

1

WILSON, R., BERNSTEIN, C., GOLDBERG, R., GERARD, B., KELLY, R., NEVAREZ, A., . SCHECHNER, R. (2012). BEING CONTEMPORARY. PAJ: A Journal of Performance and Art, 34(1), 93-110.

2

Жак Рансьер, «Эмансипированный зритель», Нижний Новгород: Красная ласточка, 2018. – 128 с., ил.

3

Mixed Reality and the Theatre of the Future, Fresh Perspectives/6 (march 2017).

4

Lehmann H.-Th. Postdramatisches Theater. Frankfurt a. Main, 2001.

5

Фишер-Лихте Э. Эстетика перформативности / Э. Фишер-Лихте. – М., – 374 с.

6

Bident Ch. Et le theatre devint post-dramatique – Histoire d’une illusion // Theatre/Public. 2009. № 194. P. 6 76–82.

7

Jan Lauwers (2010) ‘Most questions are more interesting than their answers’: Jan Lauwers in conversation 7 with Jérôme Sans, Contemporary Theatre Review, 20:4, 449–454.

8

Schechner, R. (2010). The Conservative Avant-Garde. New Literary History, 41(4), 895–913.

9

Emmanuel Négrier. Festivalisation: Patterns and Limits. Festival in Focus, 9p. 2014.

10

Iranian Theatre Festivalized farah yeganeh theatre research international · vol. 30 | no. 3 2005.

11

Temple Hauptfleisch, Eventifying Identity: Festivals in South Africa and the Search for Cultural Identity (May 2006), Cambridge university press.

12

Tyszka, Juliusz. (1997). The School of Being Together: Festivals as National Therapy during the Polish ‘Period of Transition’. New Theatre Quarterly, 13(50).

13

Pedro Manuel, Theatre Without Actors: Rehearsing New Modes of Co-Presence, 2017.

14

Till, Nicholas (2006) Investigating the Entrails: Post-Operatic Music Theatre in Europe. In: Ridout, N. and Kelleher, J. (eds.) Contemporary Theatres in Europe: A Critical Companion. Routledge, pp. 34–46.

15

Кисеева Елена Васильевна. «Новые формы музыкального театра: танец постмодерн и его научное осмысление». Южно-Российский музыкальный альманах, no. 1, 2013, стр. 99-107.

16

Nadel, Myron. Looking at Contemporary Dance: A Guide for the Internet Age, Princeton Book Company, 2012.

17

Andre Lepecki, CONCEPT AND PRESENCE: The Contemporary European Dance Scene. Rethinking Dance History: A Reader, edited by Larraine Nicholas, and Geraldine Morris. Routledge, 2013.

18

Сироткина Ирина Евгеньевна. «Желание vs биовласть: танцевальная революция ХХ века». Социология власти, vol. 29, no. 2, 2017, стр. 97-115.

Content

Виктор Вилисов
Нас всех тошнит: как театр стал современным, а мы этого не заметили

Инструкция

Напряжение времени: зачем театру быть современным

Как быть зрителем?

Картины цифрового настоящего: новые медиа и технологии в театре

Видео

Видеомэппинг

Виртуальная и дополненная реальность

Захват движения

3D-моделирование

Фейс-мэппинг

Звук

Поворотный круг: технологии в российском театре

Надо действовать: перформативный поворот и его вклад в современный театр

Театр одного режиссёра: расцвет авторского театра

Ян Фабр

Ян Лауэрс

Ромео Кастеллуччи

Кристоф Марталер

Кшиштоф Варликовский и Гжегож Яжина

Rimini Protokoll

Димитрис Папаиоанну

Робер Лепаж

Герберт Фритч

Роберт Уилсон

Филипп Жанти

Новые реалисты

Постдрама по-русски

Интервью с Ромео Кастеллуччи

Сообщество спектакля: театральные фестивали и фестивализация культуры

Авиньонский фестиваль

Эдинбургский фестиваль

Венский фестиваль

BITEF

Sibiu Festival

Theatertreffen

Theater der Welt

Рурская триеннале

Российские театральные фестивали

Дягилевский фестиваль

NET + «Территория»

«Золотая маска»

Эстетика отсутствия: театр без людей

«Вещь Штифтера», Хайнер Гёббельс

«Весна священная», Ромео Кастеллуччи

Remote X, Nachlass. Pièces sans personnes, Rimini Protokoll

Крис Вердонк

Анни Дорсен

Театр и роботы

Интервью со Штефаном Кэги

Симфония для овец и дирижабля: музыкальный театр в постоперную эпоху

Смерть оперы и смерть в опере

Эпатирование буржуа: как радикальная режиссура настигает оперные дома

«Эйнштейн на пляже», «Гражданские войны» и оперные работы Роберта Уилсона

Разомкнутое тело: оперные спектакли Ромео Кастеллуччи

Варшавская вульгарность: оперные работы Кшиштофа Варликовского

Безответственная режиссура: несколько других примеров

Постоперный музыкальный театр

62 способа перевести речь в действие: постчеловеческий театр Хайнера Гёббельса

Жорж Апергис и музыка из всего

Маурисио Кагель, Дитер Шнебель и Карлхайнц Штокхаузен

Фальк Хюбнер, BetweenMusic, Hotel Pro Forma

Российский постоперный музыкальный театр: опера для бытовой техники и оперный сериал

Жорж Апергис очень занят

Интервью с Сергеем Невским

Пересобранное тело: кондиции современного танца

Другой театр: тело, феминизм и queerness в современном театре

Тело

Феминизм

Гендер

Queerness

В России гендера нет

Экономика опыта и иммерсивный театр

Может ли театр спасти общество? Политический театр и его эффекты

Избранная библиография

Примечания