Федор Чешко

Между степью и небом

Светлой памяти моего отца и наставника

1

Всё-таки она еще пыталась бороться за жизнь, эта сосна. В тревожимой ветром желтизне усыхающей хвои из последних сил барахтались остатки зелени; многочисленные раны несчастного дерева зарубцевались толстыми наплывами отверделой живицы; измочаленные культи ветвей, казалось, свело судорогой отчаяния в попытке вернуть равновесие нелепо накренившемуся стволу…

Михаил бездумно провел ладонью по ржавой коре, и вдруг отдернул руку – резко, поспешно, с какой-то полуосознанной смесью гадливости и опаски. Вот ведь странно… Да, прикосновение к липкому стылому покрову древесного полутрупа слишком ярко напомнило другие прикосновения – к осклизлой и окоченелой человеческой плоти. Ну и что? За последние месяцы художник-недоучка успел напрочь отвыкнуть от страха перед мертвецами. Почему же теперь это умирающее дерево?..

А дерево умирало-таки. Мучительно, трудно. Долго. Тем, кто пару месяцев назад обустроил возле него позицию для “максима” – им повезло больше. Для них всё окончилось быстро и без особых мучений: снаряд угодил точней точного.

Воображение с подленькой суетливой услужливостью нарисовало, как это могло быть. Артналёт; дно окопа ходуном ходит от близких и дальних разрывов, словно бы норовя вывернуться из-под отчаянно притискивающихся к нему тел; вжатые в песок губы шепчут немо да истово: “Ну пусть же мимо, пусть не меня, не меня!..”; а откуда-то с западного берега уже летит тот самый, неслышимый, который не мимо, который выточен да натрамбован смертью персонально для…

И всё.

Воронка, изувеченная сосна… Успевшие подернуться ржавым налетом обломки пулемёта… Кто сказал, будто каждый человек – это вселенная? Замаранные сохлой буростью тряпки; расколотая каска, зацепившаяся за сук метрах в трех над землей… Всё, что осталось от двух вселенных. От двух ли? Э-хе-хе, даже этого теперь не понять.

– Товарищ лейтенант, слышите? Да товарищ лейтенант же! – сиплый яростный шепот рядом – внизу и чуть позади. И крепкий тычок в бедро (не то кулаком, не то даже прикладом). – Очумели вы, что ли? Да лягте же, лягте! Немцы!

Да, конечно. Немцы.

Идиотски несвоевременную философию выдуло из головы Михаила, и он как-то вдруг, толчком осознал себя стоящим на коленях – ни дать, ни взять богомолец перед иконой… Богомолец. В форме командира РККА. На самой опушке корчеваного артогнём полупрозрачного леса, на самом виду. Кретин безмозглый…

Михаил шатнулся к бывшему пулемётному гнезду, съехал в него, с вовсе излишней силой оттолкнувшись от сосны, недоподрубленной давним взрывом. Калечное дерево мотнуло вершиной и так пронзительно заскрипело, что буквально влипший в песок красноармеец Голубев выматерился – тоже с вовсе излишней силой, не шепотом то есть.

Что ж, Голубеву, может, и простительно. Он-то, небось, в отличие от тебя военное училище не заканчивал… А в общем, из обоих вас разведчики, как из вот того самого пуля.

Но дураками быть хорошо: дуракам везёт. Немцы умудрились ничего не заметить.

Галдя да похохатывая, они вывалились из лесу метрах в пятидесяти ниже по течению и бегом кинулись к воде – взбрыкивая, на ходу срывая с себя куцые серо-зеленые мундирчики… Ну прямо тебе расшалившаяся деревенская пацанва. Беззаботная пацанва. Оружие расшвыряли как попало, и никого рядом с ним… А, нет, одного всё-таки оставили на берегу. Правда, этот оставленный больше пялится на своих резвящихся в реке сотоварищей, чем следит за их барахлом. Господи, до чего же они беспечные, наглые, неоглядчивые… Как же, блицкригеры-победители… С-суки… И здоровые, сволочи – как-никак конец сентября, вода уже холоднючая, а им хоть бы хны. Ишь, плещутся! Да ражие все такие, широкоплечие, мускулистые обильно и рельефно – как наглядные пособия по анатомии человека. Физкультурники, мать их перемать… Атлеты… Суки.

– Товарищ лейтенант, их всего шестеро, – это Голубев подполз вплотную, щекочет ухо торопливой чуть слышной скороговоркой. – Давайте их это… А? А того, на берегу – в плен… А?

Михаил досадливо отмахнулся. Можно бы, конечно, и “это”, и “в плен”. Правда, наличного оружия – наган с тремя патронами, Голубевская СВТ да граната-лимонка, но на шестерых, поди, и этого хватит. А дальше? Даже если удастся после такой заварушки унести ноги – а дальше? Стоит ли ради нескольких гансов нарушать приказ? Поднимать шум, обнаруживать себя… И ведь не только одних себя, а в конечном счете и весь отряд… то есть полк…

Где-то неподалёку вдруг часто и звонко заколотили металлом о металл; мигом позже в лесу сипло взревел мотор, потом еще один, и еще…

– Вот тебе и всего шестеро, – выдохнул Михаил. – Кажется, мы с тобой в самый гадючник влипли.

– Так выбираться надо, – боевой пыл Голубева резко пошел на убыль.

– Отставить! – Михаил мельком глянул в предзакатное небо. – До сумерек лежим тут. А потом… – он перевёл взгляд туда, где над древесными вершинами дыбилась черным трафаретом полуразрушенная колокольня – примета недальнего городка.

* * *

На закате из лесу выполз туман. Прозрачные седые космы никли к земле, плотно обтекая древесные корневища; тяжеловесно и нехотя змеились по малотравью прибрежной пустоши… Разве правильно, чтобы туман не рекою рождался, а оплывал к ней с хоть и пологого, но всё же заметно приподнимающегося над водой берега?

Неправильно.

А только вся та ночь была совершенно неправильной.

С вечера небо, будто мхом, заросло плотными кудлатыми тучами – закатный багрянец впутался в ненастную бурость воспаленным оттенком гнилой запущенной раны, да так и прижился, хоть солнце давно уже сгинуло и закату полагалось бы убираться следом. Затянувшая небо гниль бесшумно сеяла мельчайшую дождевую пудру, но туман не собирался истаивать под этой нудной постылой моросью… А разве это правильно – туман при дожде? И разве правильно, чтобы такая ночь была светлой? А она именно была светлой, эта придурковатая ночь. Очень светлой. Казалось, будто бы всё – туман, влажные древесные стволы, пропитанный влагой воздух – всё исходит белесым призрачным светом.

– Это ещё пустяки! – испуганно озираясь, шептал Голубев. – В Ленинграде белыми ночами вообще как днём…

Белые ночи… Выходит, такое и под Новгородом бывает? Но ведь предыдущие ночи вроде бы казались совершенно обычными… Или не казались? И не поздновато ли нынче для белых ночей? Господи, какая чушь! Бывает, не казались, не поздновато! Потому что вот это, которое вокруг – что же это, как не натуральнейшая белая ночь?!

Немцев в лесу оказалось не так уж много – во всяком случае гораздо меньше, чем примерещилось Михаилу с вечера. МТС, о которой рассказывал встреченный позавчера лесник, гансы действительно приспособили подо что-то вроде ремонтных мастерских – оттуда и неслись моторный рёв да железное лязганье. Причём с наступлением ночи работа за мощным кирпичным забором не прекратилась, и это радовало: изрядно, значит, у гитлеровцев повреждённой техники, раз им приходится проявлять этакий трудовой героизм.

Неподалёку от МТС обнаружилась зенитная батарея, а дальше до самой околицы Чернохолмья лес будто вымер. Не то, что немчуры – даже комаров не было. Голубев этому откровенно радовался; Михаила же погладывали дурные предчувствия. Слишком уж беспечно вели себя гансы. Ремонтные мастерские, кажется, вообще не охранялись, а батарея… Один часовой там всё-таки имелся – бродил вокруг пушек, спотыкаясь и громко, аппетитно зевая. Такая охрана намного хуже, чем вообще никакой. А ведь линия фронта не так уж далека: канонада слышится весьма явственно; по временам от особо гулких загоризонтных ударов ощутимо вздрагивает земля… Да и отряд… то есть извините, товарищ старший политрук – шестьдесят третий отдельный полк наделал достаточно шуму вдоль маршрута своего продвижения (три дня назад при форсировании, например); так что противник, если он не дурак, должен бы насторожиться по всей округе… Ан нет же, не насторожился противник. Это возможно?

Между опушкой и городскими задами пучился к плесневелому небу округлый, поросший редковатым кустарником холм. Михаил с Голубевым взобрались на его вершину, залегли близ какого-то обомшелого валуна, похожего на гнилой проеденный зуб, и довольно долго наблюдали за рекой и околицей.

Околица клубилась темным беспроглядьем садов, горбатилась редкими силуэтами крыш. Тихой была она, околица; спокойной и сонной. Только изредка нехотя взлаивали дворовые собаки, да однажды ни с того, ни с сего по-дурному возопил где-то петух – возопил и смолк на полуноте, словно бы ему клюв заткнули… или (что вероятней) свернули шею.

Потом из ближней улочки выбрели двое немцев с тускло отблескивающими бляхами фельджандармов на шеях – очевидно, патруль. Они немного постояли над самой водой, тихонько переговариваясь и время от времени взглядывая на холм (словно раздумывали, лезть на него, или не стоит). Голубев оживился, снова зашептал что-то про языка, но Михаил досадливо приказал замолчать: ему хотелось расслышать, о чем говорят патрульные. Однако покамест ничего толкового расслышать не удавалось: слова немцев превращал в совершенную невнятицу ровный и неумолчный гул моторов. Примерно в полукилометре к северу матовое стекло реки перечеркивала цепочка смутных голубых огоньков, вдоль которой беспрерывным потоком ползли с западного берега на восточный одинаковые черные тени.

Понтонный мост.

Интенсивное движение в направлении линии фронта – так описал бы увиденное исполняющий обязанности командира шестьдесят третьего отдельного старший политрук Зураб Ниношвили. И мы ему так же опишем… если сумеем вернуться целыми.

Один из патрульных чуть повысил голос, и Михаилу, наконец, удалось разобрать несколько малопонятных обрывков. “…эсэс-команда… вчера… от них лучше подальше…” На том всё и кончилось. Второй немец (щуплый сутуловатый очкарик) постучал себя по пилотке – красноречивый интернациональный жест – и, отвернувшись, шагнул обратно, в уличное тёмное устье. Ляпнувший что-то глупое (или опрометчивое?) ганс двинулся следом.

– Голубев, ты знаешь, что такое?.. – Михаил обернулся к своему напарнику, и вдруг осекся.

Голубев, оказывается, не смотрел ни на немецких патрульных, ни на реку. Приподнявшись, Голубев тревожно вглядывался в лесную опушку.

– Ты чего? – Михаил дернул его за рукав.

– Да так… – красноармеец знобко повел плечами. – Примерещилось, будто бы смотрит кто-то. На нас. Сзади. Оглянулся, а там… Вроде как… это… тень, что ли? И вроде глаза блеснули. Это правда, что волки только зимой страшные?

Михаил тоже оглянулся.

Опушка. Ленивые туманные космы. И ничего кроме.

Он хотел было сказать что-нибудь про нервы, но не успел. Потому что совсем-совсем рядом неторопливо проклацал винтовочный затвор, и сорванный голос выговорил тихонько:

– Нихт бевеген. Зонст их верде эссен… то есть шиссен.

* * *

Примерно в километре от опушки лес словно бы провалился в довольно широкую то ли лощину, то ли пересохлую старицу, густо заросшую боярышником да хлипкой кустоподобной рябиной. Сочтя это место подходящим для выяснения отношений, Михаил решительно остановился. Голубев встал рядом, нарочито поигрывая своей СВТ, к которой он для внушительности примкнул штык.

Черт знает откуда взявшейся нелепой троице хватило благоразумия не пытаться разоружить своих пленных. Единственно, на что эта самая троица решилась – всю дорогу от прибрежного холма держать обшарпанные винтовки наперевес, изображая грозных конвоиров.

Никто из всех пятерых доро́гой не произнёс ни единого слова – исключая, конечно, энергичную короткую матерщину, которой Голубев еще там, на холме, прояснил неведомой троице свою национальную принадлежность.

Троица… Почти одинаково испуганные почти детские лица; почти одинаковая одежда (кепки, ватники, кирзачи – всей разницы, что на двоих индивидуумах штаны, а на третьем изрядно замызганная длинная юбка)…

– Н-ну… – протянул наконец Михаил (индивидуумы вздрогнули, прижались друг к дружке – смех, да и только!) – Ну, и кто же вы такие будете?

Молчат. Тискают свои трехлинейки и молчат. Черт, только бы не пальнули сперепугу!

Сообразив, что опаску юных вояк нужно перешибить каким-то более сильным чувством, Михаил осведомился ехидно:

– Девочка, а у тебя в школе по немецкому что – твердый неуд? “Ни с места, иначе съем!” – передразнил он.

По крайней мере один из винтовочных стволов опустился.

– Я же сама поправилась! – вознегодовал индивидуум в юбке (гораздо громче, чем следовало бы).

Михаил хмыкнул и переменил тон:

– Тебя как зовут-то?

– Маш… Мария Сергеевна. Его… – кивок на ближайшего индивидуума в штанах, – его Павлом. А вот это Сергей…

– Так он твой отец, что ли?

На бледных физиономиях проступили улыбки, а юнец, заподозренный в отцовстве, издал протяжное “гы-ы-ы!”

– Значит, Мария Сергеевна, Павел и Сергей… Уже что-то. Ну, а кто же вы, всё-таки?

– А вы сами-то кто? – снова насупилась девица. – Почём мне знать, может вы переодетые… как их… пособники?

Михаил прикусил губу. Препирательства затягиваются, время транжирится безо всякой пользы… Ночь на сломе, а до рассвета еще нужно одолеть неблизкий обратный путь. Похоже, выполнить поставленную задачу – разведать подступы к понтонному мосту – не успевается… Что же делать?

– Ну, ладно, – решился он. – Ребята, вы вообще местные?

– А если да – что с того? – осторожно выговорила Мария Сергеевна (в этой троице верховодила явно она).

– Да ничего. Просто вам нужно пойти с нами, – Михаил придал своему полушепотку оттенок торжественности, – в расположение регулярной части Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Пойти и рассказать нашему командиру о силах немцев в здешних окрестностях. Понятно?

Услыхав про регулярную часть, парни заметно оживились (Сергей даже вскрикнул: “Что, фронт аж так близко?! Наши уже наступают, да?!”). Но их курносая верховода помалкивала, кривилась недоверчиво.

Черт знает, сколько бы еще длилась пустопорожняя (а с учетом обстоятельств и просто опасная) болтовня, если бы не Голубев. Верней, если бы не его талант по части провокаций. Да и не ахти какая разница в возрасте между странными юнцами и бравым красноармейцем, наверное, тоже помогла упомянутому красноармейцу найти единственный безотказный довод: “на слабо́”.

– Дрейфите?! – насмешливо спросил Голубев. – Зря. Если б мы собирались вас обижать, так уже б давно… это…

Подействовало. Даже договаривать не пришлось.

* * *

Возвращались прежним маршрутом.

На МТС теперь было тихо – решили-таки мастеровитые гансы маленько перекемарить… или просто выполнили какую-то там свою гансовскую суточную норму.

А часовой около зенитной батареи по-прежнему был один. Только он уже не бродил вокруг рощи задранных к отсырелому небу тонких орудийных стволов. Он спал. Уселся то ли на пенек, то ли на камушек посреди изрядной, совершенно открытой пустошки; карабин пристроил торчком меж коленями; голову свесил… И давил себе храповицкого, вовсю пренебрегая соблюдением звуковой маскировки.

Пустошка, превращенная горе-часовым в спальню, прореза́ла лес длинным языком меж батареей и МТСовским забором, дотягиваясь до самого берега. Обходить открытое место, как делали это с вечера, теперь не хотелось: долго, а времени и без того уже перепорчено сверх всякой меры. Да и наглое разгильдяйство гансов, явно воображающих себя в совершенной безопасности, так и подбивало на какую-нибудь не менее наглую выходку.

Минут пять лежали в кустах, наблюдая за батареей и за похожей на крепостную стену оградой машинно-тракторной станции.

Было тихо.

Было настолько тихо, что сопливая команда Марии Сергеевны с каждым мигом всё ощутимее забывала об осторожности. Да и Голубев… Он словно бы заразился от этих сопляков дурной сопляческой неосмотрительностью – затеял какие-то перешептывания с пацанами, потом и пацанская командирша придвинулась к ним, встряла…

– Ладно, – Михаил с трудом подавил раздражение. – Открытое место форсируем по одному. Бегом, пригнувшись. Голубев первый, за ним на счет “десять” – Маша, потом – Сергей, потом – ты… Направление – отдельностоящая наклонная сосна. Поняли?

– Так точно! – браво ответил Голубев. Ответил и снова зашептал что-то.

– Первый, пошел!

Голубев пересек пустошку благополучно. А вот следующие…

По не слишком-то чёткой команде: “Второй… то есть вторая, ч-чёрт!” кинулась бежать не одна только соплячка. Они кинулись все. Втроем. И не к сосне – к часовому. Тот так и не успел продрать глаза. Мелькнул на фоне туч приклад трехлинейки; надсадное хеканье слилось с тупым ударом оружейного дерева о людской затылок, и молокососы, топоча да сопя, поволокли бесчувственного (это в лучшем для него случае) ганса в лес.

Михаил впился зубами в собственное запястье, чтоб не застонать, не выматериться на весь лес. Голубев, сука! Таки нагадил, выслужился-таки, подонок! Да не сам, дерьмо трусливое – детишек науськал! “Товарищ старший политрук, лейтенант по глупости… это… я еле-еле спасся…” Надолго ли спасся бы, гнида?! Ведь всех же, весь отряд!.. И политрука своего люб…

Шевельнулось что-то, хрустнуло там, среди черных кустов, топящих в себе станины зениток? Нет, пока всё тихо. Так что – не расслышали? Спят?

Выждав еще минуту-другую, Михаил скользнул по направлению к наклонной отдельностоящей. Хотя смысла особо осторожничать уже, наверное, не было. И втаптывать Голубева в землю тоже не было смысла (хоть и весьма бы желалось). Втоптать-то можно, но вот исправить сотворённую этим гадом дурацкую гнусность – шиш.

А гансы, кажется, сделали-таки невозможное: ухитрились прохлопать неуклюжий, шумный захват “языка”. Только нынешняя тишина на их батарее – это всего-лишь отсрочка: не могут же зенитчики вообще никогда не хватиться пропавшего часового! Не могут… И еще вот чего немцы не могут: никак, ну никак не могут они впрямь быть аж настолько беспечны. Значит…

Уже ныряя в подлесок, Михаил краем глаза приметил метнувшуюся за деревья четвероногую тень – не то крупная собака, не то впрямь волк… Животное, а животное, откуси чего-нибудь красноармейцу Голубеву! Ну пожалуйста, что тебе стоит?

* * *

Голова болела невыносимо.

Еще пару мгновений назад Михаилу казалось, что самая изощренная пытка на свете – необходимость говорить, когда каждый произносимый слог раскаленным тараном взламывает лоб изнутри. А теперь выяснилось, что молчание гораздо мучительней. Голову затопила звонкая пустота, и в пустоте этой по-прежнему раскачивался ненавистный пышущий жаром таран – он лишь зачастил, подладившись к истерическим судорогам пульса.

Пытка молчанием затягивалась. Выслушав рапорт о результатах разведки (только факты, без “лирики”, как и было приказано), комполка размышлял. А Михаил старался не упасть в обморок и отчаянно боролся с искушением тронуть мокреющую повязку на лбу – боролся, дабы Ниношвили не вообразил, что бывший приятель “бьёт на жалость”.

А голова болела, болела невыносимо. И в этой боли опять-таки был виноват сука Голубев. Ну, не прямо, а косвенно – какая разница?

…Захваченный немец оказался сущим обломом: ростом метра под два, с саженными плечами и каменными бицепсами. Удар прикладом, конечно же, его не убил (следовало, наверное, радоваться, что от этого самого удара не поломалась винтовка); да, “язык” остался живехонек, однако же чувств лишился основательно и надолго. Сопливая троица и Голубев сперва несли его, ухватив за руки-ноги (обливаясь потом, ежиминутно роняя всякую всячину и отчаянно стараясь кряхтеть потише); затем – отойдя от немецких объектов на более ли менее безопасное расстояние – они решили было тащить свою добычу волоком, но получилось еще хуже: громадные ступни обморочного ганса словно бы нарочно цеплялись за что ни попадя.

В конце концов Михаил приказал носильщикам отдохнуть минуты три-четыре, а потом связать “языку” руки и привести его в чувство:

– Дальше пускай сам топает. Не выбрасывать же…

Связать немца не удалось. Как только его опустили в пропитанную сыростью скудную лесную траву, “язык” внезапным мощным рывком вскинулся на ноги. Подростков расшвыряло, как взрывом; секундой позже, вскрикнув, покатился по земле Голубев, а немец с Голубевской винтовкой в руках бросился на Михаила.

Художник-недоучка и кадровый лейтенант не успел даже вспомнить о висящей на поясе кобуре. Единственно, что он успел – это шатнуться назад, но тусклый кинжалоподобный штык СВТ догнал его, тяжело клюнул в лоб… Мир перед глазами полыхнул многоцветным радостным фейерверком, однако Михаил каким-то чудом сумел-таки устоять, а устояв, пнуть сапогом почти растворившуюся в радужном мельканьи фигуру, а пнув, еще и попасть туда, куда метил.

Потом он сидел на холодном, мокром; девочка Маша бинтовала ему голову содержимым невесть откуда взявшегося индивидуального пакета; парнишки и Голубев, надсадно дыша, вязали немца, а тот дергался, пытаясь стряхнуть навалившихся вязальщиков, и мычал неразборчиво – рот его был плотно законопачен Машиной кепкой.

Вот именно потом, после драки-то, Михаилу очень здорово сообразилось, каким именно приемом или ударом следовало ему управиться с немцем, чтоб ловко, красиво, а главное – без ущерба для себя. Выходит, сопляческих времен драки с безжалостной по недоумкуватости сявотой – наука куда крепче, нежели занятия борьбой да боксом с классными училищными тренерами… Ладно. Все равно спасибо им, тренерам: не за приемы-удары, так хоть за быстроту да реакцию.

А Маша, между прочим, без кепки гляделась куда симпатичнее. И вообще… Потемневшая от моросной влаги рыжая стрижка, перепачканные щеки, распухший шмыгающий нос, льдинки запоздалого страха, мокреющие в синих глазах… Похожа она на кого-то, или уже приходилось встречаться с ней? Ой, не до размышлений-вспоминаний было героическому лейтенанту Рабоче-Крестьянской Красной…

…И всё-таки Михаилово сознание ухитрилось подловить своего хозяина: усыпило бдительность, и вдруг без предупреждения кинулось наутёк.

Вроде бы только что сидел более ли менее прямо, более ли менее сосредоточенно глядя в хмурое командирово лицо, как вдруг – отсырелая плащ-палаточная ткань промозгло липнет к виску, и ты всё крепче наваливаешься на нее, грозя обрушить хлипкое “штабное помещение” (полунавес, полушатёр)…

– Ты что?! – Ниношвили схватил Михаила за плечо, тряхнул. – Совсем плохо, да? Белкину звать?

– Не надо.

Михаил вновь утвердился на заменяющем стул сооружении из замызганного ватника и охапки хвороста; потом хотел было нагнуться за свалившейся под ноги фуражкой – не успел. Старший политрук сам подобрал, подал. И вновь повторил:

– Давай санинструктора позову, ну?

– Нет. – Михаил прилаживал фуражку на голове. – Давайте сначала с делами разберемся, товарищ комполка.

Ниношвили хмыкнул с сомнением, но настаивать прекратил. Буркнул что-то вроде: “Темно у нас, как в погребе, слушай!”; откинул полу распяленной на кривых сосновых жердях плащ-палатки; выглянул.

Снаружи было позднее ясное утро. Натужную пульсацию дальней канонады глушило свиристение каких-то пичуг, лениво шуршал в древесных верхушках вялый прозрачный ветер, похрустывал всяким лесным мусором часовой, бродивший по краю обширной колдобины, на дне которой притаился КП… Вот и все звуки. И поди догадайся, что находишься посреди днёвочного лагеря полка. Шестьдесят третьего. Отдельного. Общей численностью в семьдесят восемь человек, не считая тяжелораненных.

– Ладно. – Старший политрук хмурился, рассеянно теребил черную ниточку усов. – Оценку твоих действий, выяснение, почему ты не выполнил ни одну из поставленных задач – всё это пока отставим, да. Пока хочу твоё мнение. Выводы хочу. Говори!

Он очень старался не смотреть в глаза Михаилу, и Михаил был ему за это почти благодарен. Каждая их встреча становилась для обоих мучением. Довоенная дружба выветрилась за считанные недели боёв, окружения, прочего; новая линия взаимоотношений выработаться еще не успела… И, по-видимому, не успеет из-за всяких-разных грустных причин.

Михаил попытался сесть прямей и заговорил:

– Мнение и выводы? Слушаюсь. На основании увиденного напрашивается следующее… Немцы проанализировали действия отря… виноват, полка за последние несколько суток, рассчитали направление нашего движения и подготовили в окрестностях Чернохолмья ловушку. Западню. Полагаю, нас провоцируют на попытку ликвидации ремонтных мастерских, якобы оборудованных в МТС.

– Основания? – с прежней хмуростью осведомился Ниношвили. – И смысл?

– Основания… – механически повторил Михаил, – основания следующие. Первое: группа немцев, наблюдавшаяся нами близ машинно-тракторной станции. Тыловые подразделения обычно комплектуются не самым лучшим воинским материалом, а те гансы были как на племя подобраны. Фельджандарм оговорился, что вчера сюда прибыла команда эс-эс – это у них вроде наших войск НКВД… – он осекся, перехватив яростный взгляд политрука.

– Я знаю, что такое эс-эс. – процедил Ниношвили. – Давайте без лирики, то-ва-рищ лейтенант!

– Слушаюсь. Так вот, в эсэсовцы подбирают по физическим данным. Полагаю, у реки мы видели группу переодетых солдат особого назначения. Таким же физическим данным соответствует захваченный нами “язык”…

– Захваченный вопреки моему приказу, – прокомментировал старший политрук. – Дальше!

– Слушаюсь. Вто…

– Да что ты заладил это: “Слушаюсь, слушаюсь…” – раздраженно перебил Ниношвили, – ты не нижний чин, я не благородие! Докладывай как сознательный командир Красной Армии! Понял, нет?!

– Слу… То есть так точно, понял. Значит, второе: МТС. То, что мне известно про немецкую педантичность, “ордунг” и прочее, наводит на мысль: их мастерские работали бы или только в светлое время суток, или уж круглосуточно. Однако, когда мы возвращались, там было тихо…

Михаил понимал, что его аргументы политруком не воспринимаются, а тренированная наблюдательность художника – это для Зураба вообще не довод. Гудела-разламывалась голова, дико хотелось спать, дико хотелось, чтобы поскорей закончилась бесполезная говорильня, но…

Но.

Нужно было хоть попытаться убедить. Хоть для успокоения совести. Хоть для…

– Полагаю, противник счёл вероятным, что мы собираемся атаковать понтонную переправу, и решил предложить нам более заманчивый объект: плохоохраняемые мастерские, работающие на полную мощность. Для придания им значимости в наших глазах сымитировано прикрытие этого объекта зенитной батареей. Полагаю также, что противник засек меня и Голубева на пути продвижения к Чернохолмью и на обратном пути ненавязчиво подсказал нам удобное время для операции: дескать, перед рассветом МТС затихает, часовые спят – приходи да громи… Примечательно, что после захвата “языка”-часового его товарищи (политрука вновь передернуло, но Михаил уже на всё махнул рукой) рыпнулись было – я какой-то шумок слыхал – но не вмешались. Предпочли отдать его, но сохранить иллюзию своей беспечности. И уверены, что он при любых условиях будет молчать. Я, кстати, тоже в этом уверен.

– Всё, да? – нетерпеливо перебил Ниношвили.

– Так точно, всё – в общих чертах. – Михаил перевел дыхание, отер ладонью лицо, взмокревшее, словно бы от тяжких трудов.

– Считаю твои соображения бездоказательными! – Ниношвили выбрался из-под импровизированного навеса и заходил взад-вперед по дну штабной колдобины (собственное его вчерашнее выражение), яростно пиная подворачивающиеся на дороге хлыстики облыселых одуванчиков. – Считаю бездоказательными, да! Беспочвенными. И бесперспективными. Что ты вообще предлагаешь? Что конструктивного можно предложить, опираясь на твои домыслы? Говори, ну!

Михаил попытался было подняться всед за командиром, но тот оборвал эту попытку раздраженным взмахом руки. А сидя следить за метаниями старшего политрука оказалось превыше Михаиловых сил: от попыток вертеть головой в лад корчащему из себя маятник командиру таран во лбу принялся вытворять что-то уж вовсе немыслимое, горло переполнила вязкая горечь, окружающее подернулось тошнотворным маревом…

Михаил сцепил зубы и принялся смотреть прямо перед собой. На зачехленное знамя шестьдесят третьего отдельного. На гигантский лежачий сейф, служивший Зурабу то столом, то диваном – тяжеленный стальной монстр, единственное имущество полкового штаба, которое удалось спасти и которое старший политрук намеревался вынести из окружения любой ценой. Неподъемное страшилище уже стоило жизни двум упряжным лошадям, и черт знает каких усилий оно стоило и еще будет стоить людям – всё это казалось то обидным, то глупым, потому что ни один штабник не уцелел, а сейфовые ключи потерялись. Никто не знал, что за барахло тарахтит в бронированых недрах, когда этот сундук стаскивают наземь или громоздят обратно на приспособленный для его перевозки артиллерийский зарядный ящик. Сколько раз санинструктор Белкина докладывала Зурабу, что лошадей нехватает для перевозки раненных? Сколько раз Михаил терял терпение, доказывая, что опасно таскать за собой обременительную бесполезицу? Сколько, сколько… Бессчетно. А толку – шиш. “Сохранить – честь, бросить – позор, да!” – вот и весь ответ.

Такую же непобедимую привязанность когдатошний замполит приданной полку батареи, а ныне и.о. комполка Зураб Ниношвили испытывал к двум уцелевшим 76-милиметровым “дивизионкам”. Даже после того, как под Волховаткой пушкари расстреляли весь свой необильный боезапас, старший политрук упорно отказывался бросить онемевшие орудия. Именно из-за командирского упрямства недавнее форсирование получилось таким тяжелым и шумным. И таким кровавым. А могло получиться куда тяжелей да кровавей – это если бы не Михаил. Поняв, что рассвет застаёт медлительные неповоротливые плоты с пушками чуть ли не на середине реки, лейтенант до самого нутряного нутра допек Зураба утверждением, будто страх потерять орудия – гнилая отрыжка древней и косной золотопогонщины, когда “их благородия” ставили свою так называемую офицерскую честь и свой престиж выше солдатских жизней. Помогло: Зураб, тихо и злобно выбранившись, прокричал-таки артиллеристам приказ рубить скрепы плотовых бревен.

Именно тем сереньким предрассветьем, глядя, как под траурный салют догорающей на западном берегу перестрелки оседают, проваливаются в ленивую речную муть неуклюжие потрепанные “дивизионки”, Михаил окончательно понял: не то, что дружбе, а и просто более-менее терпимым отношениям с Зурабом настаёт конец. И так уже старший политрук частенько намекал… да нет, какие уж тут намеки – он не раз говорил открыто и прямо, что Михаил оценивает обстановку не как командир, а как мягкотелый запаниковавший интеллигент, что переоценка противника есть разновидность пораженческих настроений, что от неверия в близкую победу рукой подать до предательства… А теперь вопреки всему – логике, справедливости, прочему – Ниношвили еще больше укрепится во всяческих своих прежних подозрениях. И придумает подозрения новые. Всяческие. Разнообразные. Потому, что когдатошнего друга он теперь ненавидит.

Бывший замполит артбатареи стоял в верткой узенькой плоскодонке рядом с Михаилом и тоже смотрел на гибель пушек. Смотрел и плакал. Громко, взахлеб. Не стыдясь.

…Предобморочная тошнота мало-помалу стронулась на убыль. Михаил уже почти вернул себе способность видеть и понимать; он уже довольно-таки четко различал окружающее – например, многочисленные царапины на боку проклятого несгораемого ящика и полуперекрытое грубо намалёванным инвентарным номером клеймо: “Кrauze und Sohn, 1937, Hamburg”. Прямо насмешка какая-то…

– …не понимает, куда ты клонишь, да? Напрасно думаешь, Нонишвили всё понимает! – Оказывается, старший политрук уже стоял совсем рядом, и его обличительные слова гвоздями вколачивались в как бы вдруг откупорившиеся уши Михаила:

– Очень хочу надеяться, что ты это неосознанно, понимаешь? Что это неосознанная трусость. Пока буду надеяться, а ты должен мне доказать, что я всё-таки не ошибся! Очень доказать должен – понял, да?

Михаил с трудом повернул голову и снизу вверх мутно уставился на и.о. комполка. Раненный лейтенант так мучительно сморщился в попытке доскрипеться до смысла услышанного, что Зураб, вздохнув длинно и тяжко, принялся повторять всё сначала:

– Ну, сам вдумайся в каждый из твоих доводов! Ведь сплошные “похоже”, “вроде бы”, “кажется”, ну? Ну?!

– Каждый в отдельности – да, – просипел Михаил. – Но всё совокупно…

– Да что “совокупно”?! Что?! – Ниношвили возобновил своё хожденье туда-сюда. – Ты же сам постоянно упрекаешь меня, будто я недооцениваю противника! А теперь?! Думаешь, немцы совсем идиоты – затевать такие хитрые хитрости ради… ради ликвидации малочисленной группы окруженцев?! – Выговорить эти последние слова старшему политруку удалось лишь ценой немалых усилий, но не скажешь же “малочисленный полк”! – А часовой? – продолжал Зураб, всё заметней взвинчивая себя. – При любых условиях будет молчать – надо же! Ты уж до самой последней черты докатился: эсэсовцев равняешь с НКВД, немецкую солдатню товарищами назвал, а теперь уже готов приписать гитлеровцу самопожертвование и стойкость сознательного большевика! Да?!

Михаил скрипнул зубами, но заговорил довольно спокойно – это несмотря на злость и вымучивающую боль:

– Пойми… те, товарищ комполка: немцы не считают нас заурядными окруженцами, пробирающимися к линии фронта! Вспомните хоть Волховатский аэродром! И Узловую тоже… И другое всякое…

…Да уж, Волховатский аэродром… На довоенной карте он был обозначен, как районная база сельскохозяйственной авиации, а на деле немцы успели приспособить его для своих фронтовых бомбардировщиков.

Задуманная старшим политруком несусветная дерзость прошла великолепно. Правда, великолепию этому изрядно помогло удачное стечение разнообразных случайностей – так что ж с того? Кажется, это Наполеон говорил: “Случай всегда на стороне больших батальонов”? Наверное, так и есть – даже если “большие батальоны” не числом велики.

Над лётным полем господствовала высотка, на вершине которой то ли гитлеровцы, то ли наши оборудовали блокгауз и бетонированную траншею – охранный пост, оснащенный прожекторной установкой. Еще с ночи три десятка красноармейцев шестьдесят третьего отдельного (отборная ударная группа) затаились в небольшом, однако густом и малохоженом сорном лесу близ подножья высотки. На рассвете немецкий гарнизончик блокгауза сменился. Через полчаса заступивших на пост гансов вырезали втихую, и ударная группа заняла караульную траншею. Еще через полчаса из-за длинного мыса лесной опушки вывернулись две артиллерийские упряжки. Уже совсем рассвело – от блокгауза отчетливо виделось, как мотаются на колдобинах полевой дороги расчехленные “дивизионки”. Ездовые гнали коней рысью – споро, но без суетливой, привлекающей внимание спешки. Могучей выдержки людьми были эти ездовые. Собственно, почему были? Один из них жив до сих пор… верней сказать, пока еще жив.

Упряжки взмыли на высотку; расчеты, ссыпавшись с передков да зарядных ящиков, кинулись отцеплять и разворачивать орудия… Немцы не реагировали. Почему? Теперь, задним-то числом, можно выдумать много всяческих объяснений (например, немцам было попросту недосуг глазеть по сторонам). А за день до операции, когда Михаил пытался доказывать Зурабу, что никакая темнота не поможет скрытно выдвинуть орудия на такую позицию, старший политрук, маленько размыслив, ответил: “А ведь ты прав, да… Скрытно не удастся… Значит, придётся воткрытую”. Ошарашенный этакою логикой лейтенант Мечников позволил себе энергично крутануть пальцем возле виска. Как ни странно, Зураб на столь хамское нарушение субординации особого внимания не обратил, а только буркнул раздраженно: “Если даже ты в подобное не веришь, слушай, немцы тем более не поверят. Понял, ну?”

Один дьявол знает, чему на самом деле могли бы поверить немцы, а чему нет. Но что они позволили-таки расчётам “дивизионок” беспрепятственно занять позицию и изготовиться к стрельбе – это факт.

Немцы вообще вели себя непонятно. С расставленных в четком порядке бомбардировщиков посбрасывали камуфляжные сети и прочие маскировочные ухищрения; возле самолетов как на параде строились экипажи и техники… И как на параде же стыла перед деревянным одноэтажным зданием аэродромной конторы (или как такое называется?) серо-зелёная шпалера чёткого пехотного строя – на глаз примерно рота или побольше… Даже скорострельная зенитная установка, торчавшая у ближнего конца взлетно-посадочной полосы, казалось, не просто так себе задрала к небу опрокинутый конус пламегасителя, а тянулась по стойке смирно. Точно так же, как и ее выстроившийся рядом расчет.

И надо всем этим висела неправдоподобная тишина, набухающая спокойным ровным гудением. А потом в этот нарастающий гуд вплелось что-то вроде довольного мурлыканья сытого тигра, и Михаил, приподняв голову над бетонным бруствером, увидел, как из-за угла аэродромной конторы выдвинулся длинный, лоснящийся черным лаком автомобиль. И еще Михаил увидел заходящий на посадку неуклюжий тупоносый самолет (только тут лейтенанту сообразилось, что гул авиамоторов доносится не от выстроенных машин), а выше – распластанные крестоподобия двух истребителей: не то просто барражировщиков, не то…

Га-гах!!!

“Дивизионки” ударили осколочными по ротной шпалере, потом – по зданию, а потом принялись долбить красиво расставленные на поле бомберы.

С трёх ноль-ноль двадцать второго июня, когда на военный городок шестьдесят третьего отдельного посыпались немецкие фугаски – с того самого проклятого утра Михаил мечтал потешиться именно таким вот зрелищем: гансы, в животной панике мечущиеся под нашим огнем. И, конечно же, мечтал о подобном зрелище не один Михаил. Засевшие в бетонированной траншее красноармейцы хохотали, ревели свирепо-радостно, орали забористую злорадную матерщину… И стреляли, стреляли, стреляли…

Михаил тоже хохотал, орал и даже свистел в четыре пальца от избытка восторженных чувств. Но при этом он – как бы не единственный из всех – ухитрялся не только глядеть, но и приглядываться. И делать выводы.

Снаряды “дивизионок” наносили существенный вред бомбардировщикам только при прямых попаданиях, но снарядов было мало, бомбардировщиков – много, а пушкари от спешки и жадности непростительно мазали…

Ладившийся было на посадку самолет (теперь-то он торопливо набирал высоту) несмотря на черно-зеленую камуфляжную раскраску производил впечатление скорей пассажирского, чем военного… И двойка “мессеров”, похоже, не просто выделывалась среди белоснежных пухленьких облачков, а эскортировала его…

Нет, Михаил, конечно же, не был единственным, кто сохранил способность замечать и осмысливать замеченное. Уж во всяком случае не хуже разобрались в происходящем пилоты немецких истребителей. Не сговариваясь (а может, и сговорившись – кажется, все гансовские аэромашины оборудованы радиосвязью) они свалились в крутое пике, атакуя высотку. Засевшие в траншее бойцы встретили их плотным винтовочно-пулемётным огнем. Один из истребителей замарал небо дымной струей, отвалил в сторону и куда-то пропал. Но второй на бреющем мелькнул над орудиями (особого урона его очереди не причинили, однако заставили артиллеристов прервать стрельбу и залечь) – мелькнул и снова взмыл ввысь, разворачиваясь для новой штурмовки.

Лейтенант РККА вряд ли четко сознавал, что он, лейтенант, делает. Верней, не ЧТО, а ЗАЧЕМ. То-есть он-то верил, будто действует вполне сознательно – верил до самого последнего мига.

Он поднял десяток бойцов в атаку на зенитную установку. Захватить гансовскую скорострелку было легче легкого: ее ошалелый расчет не то что оказать сопротивление – даже кинуться наутёк не додумался. Еще бы! В глубоком тылу – как снег на голову классическая фронтовая атака с артиллерией, со штыковой, с “Ура-а-а!!!”…

Михаил собирался заставить немецких зенитчиков сбить штурмующий высотку “мессер”, а потом вести огонь по бомбардировщикам. Но вместо этого неожиданно даже для себя самого он, яростно вопя: “Абшиссен! Вы, швайнхунд, свиньи собачьи, абшиссен к едрёной фене!” – принялся тыкать пальцем вслед улепетывающему пассажирнику. Кряжистый ганс с унтерофицерскими знаками различия очнулся, наконец, от ступора и хватанулся за кобуру, но кто-то из окруживших зенитку красноармейцев выстрелом в упор разнес ему череп, и остальные немцы кинулись лихорадочно крутить ручки наводки; с такой же лихорадочной поспешностью затявкал, задёргался, выплевывая снаряды, тонкий орудийный ствол… Те гансы были (вот они-то именно БЫЛИ) мастерами своего дела – после пятого или шестого выстрела неуклюжий самолет превратился в гремучий клуб оранжевого дымного пламени.

Хороший был день. Свои потери – семеро раненных; немецкие – ого-го какие; а Ниношвили, когда Михаил объяснил ему потом свои действия, на время забыл о дурацких подозрениях и даже расщедрился на благодарность перед строем. Правда, их отношения вскоре опять попрохладнели – это когда отличившийся лейтенант раскритиковал страстную Зурабову надежду на то, что в сбитом пассажирнике летел Гитлер.

А через день была Узловая. Черт знает, какая хыба приключилась тогда у немцев на железнодорожном мосту – во всяком случае, остатки шестьдесят третьего полка не имели к ней ни малейшего отношения. Зато упомянутые остатки хорошо попользовались ее результатами.

Среди скопившихся на станции эшелонов была длинная вереница топливных цистерн. Под одну-то из них и умудрились заложить сработанный Михаилом (инженер-сапёром по военной специальности) самодельный фугас – два килограмма тола с взрывателем замедленного действия. Это уж потом, после взрыва оказалось, что на соседнем пути стояли вагоны то ли с авиабомбами, то ли с крупнокалиберными снарядами… В считанные минуты Узловая сделалась похожей на проснувшийся вулкан. В радиусе пяти километров не осталось ни единого целого стекла, а зарево, наверное, было видно даже из-за линии фронта…

Зарево.

Пульсирующее, злое.

Ржавое.

Зарево, которое старший политрук Зураб Ниношвили вспоминает с восторгом и гордостью, а Михаил… Для него всё сложнее.

В сожравшем половину неба месиве кроваво-гнойного пламени, натужных громовых сполохов, дыма (то траурного, то иссиза-белого), Михаилу внезапно примерещились две громадные конские тени. Одна бледная, полупрозрачная, вторая гарево-черная, они схлестнулись-сплелись в беспощадной смертельной драке. Схлестнулись и сгинули. Но до сих пор каждое, даже случайное воспоминание о нелепом видении скручивает душу тошнотворными спазмами мутной и темной жути. А уж тогда, при виде… Нет, к черту, к черту!

…Богатырским усилием воли Михаил не позволил очередному припадку непонятного, и от этого еще более ужасного ужаса сбить себя со слова и с мысли. Голос лейтенанта, правда, задребезжал вдруг, прервался было, но раненому, да еще и после бессонной маятной ночи такое простительно.

– …конечно же никакие не идиоты. А умные прямо-таки обязаны заподозрить, что мы не случайно атаковали Волховатку именно в момент прибытия важной персоны… И что это именно мы устроили диверсию, из-за которой Узловая переполнилась эшелонами. И кем мы тогда получаемся? Пойми… поймите же, товарищ комполка: нахрапом больше взять не удастся, потому что немцы успели нас оценить даже СВЕРХ достоинства. Здесь будет не как прежде. Здесь они нас ждут. Причем ждут нас не тыловики, подразмагниченные победными вестями с фронтов, а…

– Достаточно! – Старший политрук подчеркнуто не смотрел на Михаила. – Дальше и так понятно, да: “Скрытно… Без шума… Не предпринимать…” Пораженческие настроения! Трусость! Наш долг – пробиться к своим. ПРОБИТЬСЯ, понимаешь? Нанося противнику как можно больший урон! – Он перевел дух, заговорил спокойнее: – Даже если ты прав и МТС – это ловушка… Тем лучше. Значит, есть возможность для внезапности. Ударить, где не ждут. По наплавной переправе, так! А ты… – он наконец удостоил Михаила взглядом (тяжелым, неприятным, в упор), – ты крепко размысли, слушай! Мне давно подозрительны были твои некоторые слова, а теперь пошло хуже. Теперь дела начались. “Язык” – слишком большая твоя оплошность… и еще хорошо, если это только оплошность.

– МОЯ оплошность?! – от ярости Михаил позабыл и о слабости своей, и о субординации. – А не твоя?! Политрук, ни бельмеса не разбирающийся в людях – курам на смех! Этот твой гаденыш Голубев… Холуй по призванию… Молодой да ранний… А ты-то: “Не обнаружьте себя, не нашумите, никаких “языков”, поняли, да?” – трижды повторял, с нажимчиком… А потом, небось, отвел этого своего подлизалу-стукача в сторонку, да проинструктировал: “Ты следи там; лейтенант-то у нас мягкотелый интеллигент, следи, чтоб он глупостей не наделал…” У этой с-суки мозги и заработали… Начальство велело следить – значит, оно (начальство) ХОЧЕТ, ЧТОБ ВЫСЛЕДИЛ. “Никаких языков” – значит, вот какую глупость должен натворить лейтенант… То-то он мне при каждом случае… Г-гнида… И ведь не просто холуй, а холуй героический! Одним махом всех… весь отряд… и себя же самого вместе с прочими – лишь бы начальству подлизать!.. Душу мать расперетак вашу всехнюю!..

Они стояли лицом к лицу, полосуя друг друга свирепыми взглядами; они не задумывались о том, что их наверняка видят и слышат и что ссора командиров – плохое зрелище для бойцов-окруженцев. Командирам было по двадцать пять, у командиров накипело, командиры на какой-то миг перестали быть командирами.

– Ты, Зураб, на меня глазами не сверкай, я тебя еще не боюсь! Я тебе пока нужен! Кто, кроме меня, сможет понтонку взорвать подручными средствами – всякими там трофейными снарядами, дерьмом да соплями?! Никто! И вообще… Страшней всего, что в глубине души ты прекрасно понимаешь: на меня-то ты можешь положиться! На холуйчика своего Голубева – нет, а на меня – да! А только это не помешает тебе, как только выйдем к своим, сдать меня в особый отдел. Пораженец, мол, паникер и те де; стишки ещё, небось, приплетешь – ну, те самые… И будешь гордиться своей партийной принципиальностью. Вот что самое страшное: гордиться будешь! Из-за такой вот гордости мы и додрапали хрен знает докудова! И еще хрен знает куда додра…

У Михаила как-то внезапно и мгновенно ссохлась, омертвела гортань. Примерещилось ему вдруг что-то напрочь бредовое: будто бы глазами задохнувшегося от ярости старшего политрука Ниношвили одновременно и вместе с помянутым старшим политруком смотрит на него, Михаила, ржаво-бурая волкоподобная тварь. А еще – будто бы он, Михаил, стоит, где стоит, но и в то же время идет вслед убегающему горизонту… идет по жухлой осенней степи под низким да плоским кудлатым небом… и ковыльные стебли цепко охлестываются вокруг порыжелых кирзовых голенищ…

Так что смолк он – оторопело, испугано – еще за миг до того, как и.о. комполка обрел, наконец, голос, и заорал, наливаясь черной венозной кровью:

– Молчать, лейтенант Мечников!!!

2

– Ничего страшного, товарищ лейтенант. Кость цела… ну, то есть почти. А остальное… В детстве коленки расшибали? Вот и это ничуть не страшнее, только и того, что на голове. Ну, и немножко сотрясение мозга… так, самую чуточку…

– Сотрясение? Приятная новость: оказывается, еще есть чему сотрясаться… – Михаил болезненно сморщился, но не из-за настоящей боли, а скорей по привычке.

Морщиться ему теперь стало не из-за чего.

Сидеть, привалясь спиной к песчаному скату “госпитального овражка” оказалось сказочно удобно (еще и сложенную на манер подушки шинель подмостили туда, под спину-то); ловкие да проворные пальцы санинструктора творили натуральные чудеса – Белкина словно бы не присохшую к ране повязку меняла, а так только, поглаживала легонько. Главное же, лейтенант Мечников больше не должен был никому ничего доказывать. Лейтенант Мечников сделал всё, что мог; лейтенант Мечников предупредил, растолковал как умел, и не его, лейтенанта Мечникова, вина, что старанья пропали даром. Пускай теперь бывший друг Зураб ломает голову над странным поведением немцев, а лейтенанту Мечникову голову уже без малого поломали, и означенный лейтенант имеет, наконец, полное право вздохнуть поглубже, закрыть глаза и…

– Нет-нет, товарищ лейтенант, спать вам нельзя. Всё-таки сотрясение, не шуточки… Нужно потерпеть хотя бы до вечера.

Вот так ангел милосердия в единый миг оборачивается ведьмой. Мучительницей. Палачк… палачих… в общем, палачом в коротковатой армейской юбке.

– Вы извините, я не смогу с вами долго сидеть. У меня других много, которым гораздо хуже… – бормочет в самое ухо, и трясет, трясет за плечо… – Я буду стараться подходить к вам почаще, а вы только не спите, хорошо? Вы же сильный, вы сами сможете. Вспоминайте что-нибудь хорошее и не спите, ладно? Ладно, а?

Что-нибудь хорошее… Дурочка ты рыжая, чего же хорошего может вспомниться человеку через полчаса после того, как ему, человеку-то, посулили расстрел? И даже не один расстрел, а три… Это не кто иной, как бывший друг Зураб давеча орал в своём так называемом штабе:

– Ты понимаешь, гижи, что наговорил на целых три расстрела?! Ты понимаешь, что я тебя обязан прямо вот теперь же?.. Своими руками! У ближайшей сосны, шени дэда цхарли! С последующим оглашением перед строем!! Да!!!

Потом Ниношвили спохватился, заоглядывался потешно и воровато, перешел с надсадного ора на ядовитое сдавленное шипение… Только Михаилу все эти политруковские угрозы да брань уже были до кубаря. Лейтенанту Мечникову сделалось очень гнусно и на душе, и вообще; а последняя тогдашняя Михаилова мысль была о том, что если вот сейчас его, Михаила, стошнит прямо на Зурабовы фасонистые синие галифе, то так старшему политруку и надо.

Обморочная марь слегка прояснела уже тут, в “госпитале”. Сквозь ее прозрачнеющие ошметки обозначилось усталое веснушчатое лицо санинструктора Белкиной, и Михаил, пользуясь положением несчастного раненого, которому простительно многое, чуть было не начал рассказывать обладательнице вздернутого облупленного носа, синих огромных глаз и хрипловатого, но очень милого голоса, до чего одному лейтенанту нравится всё перечисленное, и всё неперечисленное, и…

Нет, он не начал.

Во-первых, пребывая под угрозой пожизненного троекратного расстрела без права переписки, нечестно объясняться в любви (даже если почти уверен, что в ответ будешь безоговорочно послан на маршрут Хабаровск-Уссурийск-Йокагама: “почти” – штука коварная).

А во-вторых…

Зрение с нескрываемым раздражением и без малейшей охоты, но всё-таки продолжало возвращаться к исполнению своих обязанностей; уже прорисованный им симпатичный портрет санинструктора (в стиле Монэ – нарочито нечеткий, подернутый светящейся дымкой) дополнился вторым и дальним планами, превратившись в многофигурную композицию.

Увы, хорошенькая санинструктор оказалась в этом произведении вовсе не ключевым персонажем. Стержнем композиции без сомнения был возносящийся из-за спины Белкиной силуэт – воплощение сосредоточенного и настороженного внимания. Лицо воплощения наглухо занавесила тень фуражечного козырька, однако поза великолепно передавала… как это… а, во-во: скрытый динамизм. Обратите внимание, товарищи, до чего экспрессивно выписана левая рука – она касается плеча девушки вроде бы рассеянно, и вместе с тем сколько тщательно скрываемого, но всё-таки прорывающегося на волю чувства сквозит…

Да, уж Михаил-то не преминул обратить внимание и на сквозящие чувства, и на то, что Белкина вовсе не торопится стряхнуть разлегшуюся у нее на плече пятерню старшего политрука. Мечникову очень захотелось обратно в обморок, но сознание уже вернулось прочно и окончательно.

Оставалось лишь притворяться.

Раненый лейтенант успел схлопнуть приоткрытые веки раньше, чем их приоткрытость была замечена; беда только, что веки, засамовольничав, наотрез отказались схлопнуться до конца, оставили-таки крохотные щелочки для подглядывания. И – увы! – крохотность упомянутых щелочек давала Михаилу возможность видеть окружающее весьма отчетливо. СЛИШКОМ отчетливо. До вздорных подробностей – даже след отпоровшейся звезды-нашивки на Зурабовом рукаве различался достаточно явственно. Однако же докатился товарищ комполка! Небрежничает, за внешним видом следить перестал – не ай-яй-яй ли? И вообще… Потеря знака различия политработника – тут уж пованивает кое-чем серьезнее айяйяя! Можно ведь и вот как подумать: сперва с левого рукава потерял, потом так же “случайно” и с правого утеряет… Сказать? Э, да пошел он… со своей Белкиной вместе…

Вслед за зрением включился и слух – сразу на полную силу, вдруг, неожиданно. Стоны, храп, захлебистый кашель, трудное дыхание и – время от времени – незамыловатые просьбы раненых; устало-терпеливое бормотанье штатского старичка-фельдшера, прибившегося к отряду под Узловой… И всё это, будто в дряблой пуховой перине, вязнет-барахтается в ровном да слитном ветряном шуме. Шумят, качают растрепанной зеленью вершины мачтовых сосен, плывет над ними в безвестную даль необъятное лоскутное одеяло, стачанное из круто накрахмаленных облаков и клочьев ледяной сини… Это – далеко, в головокружительной вышине. А здесь, рядом совсем, трепещет-лопочет потешными растопырками листьев ветка какого-то куста, усыпанная нарядными глянцево-алыми ягодами… и длиннющими шипами. Трепещет, мотается на ветру, стараясь не то исколоть, не то дружески трепануть обтянутое застиранной гимнастерочной тканью покатое плечо, отдыхающую на нем крепкопалую руку…

– Очень прошу вас, – голос Зураба действительно был просящим, без малейших командирских оттенков, – очень я вас прошу всё же как-нибудь привести лейтенанта в дееспособное состояние на пару-тройку часов. Мне позарез нужно его знание немецкого, да. Позарез. Сможете, Вешка?

Белкина невразумительно дернула плечом, и Ниношвили почему-то воспринял это как утвердительный ответ. Наверное, старший политрук просто не догадывался, что на его просьбу могут ответить неутвердительно. Убрать с дернувшегося плеча свою ладонь комполка тоже никак не хотел догадаться, а голос его становился все более и более некомандирским:

– Вешка… Веш-ка… Давно очень спросить хочу: почему имя такое? Необычное у тебя имя, никогда такого не слышал…

– Это сокращание, – ровно и раздельно сказала Белкина. – От “Великая школа коммунизма”.

– Хорошее имя! Ва, а это вот что? – Ниношвили наклонился, приблизив лицо к ее затылку. – Цепочка? Неужели крестик носишь? Стыдно! Комсомолка, имя такое правильное – и крестик. Ай, слушай, стыдно как!

Он запустил было пальцы (пальцы правой руки – левая с прежней рассеянностью лежала на прежнем месте) за ворот санинструкторской гимнастерки, но обладательница странного имени произнесла всё с той же нарочитой раздельностью:

– Товарищ комполка, перестаньте, или я закричу.

Ниношвили отшатнулся, будто ужаленный.

– Вы… Вы что, Белкина, совсем сумасшедшая? – бормотал он, затравленно озираясь (вспомнил-таки, дурень, что вокруг полно раненых, и что отнюдь не все они без сознания или спят). – Да я… Да мне… И в мысли ничего такого не приходило… не могло прийти…

– Вот и славненько, – санинструктор запрокинула голову, снизу вверх глянула Зурабу в лицо. – Но на случай, если вам всё-таки “придет в мысли”, предупреждаю: я детдомовка, а там нужно было или научиться защищать себя от любых, или… Так вот: я научилась.

Она вздохнула и вдруг сказала совсем иначе, как-то очень по-будничному:

– У вас с левого рукава звезда потерялась.

Старший политрук суетливо вывернул руку, очень (и даже слишком) внимательно рассматривая рукав; сокрушенно зацокал языком; для чего-то принялся торопливо, но с изнурительными подробностями рассказывать, что такая потеря – это плохо, стыдно и огорчительно, что звезда потерялась еще во время последнего ночного марша (зацепил, наверное, и даже не заметил, где да когда), что потом (прямо згапари, слушай, чудо, одно слово – чудо!) на каком-то шипастом кусте совершенно случайно нашел другую – рваную, выцветшую, рыже-бурую от старости – и кое-как пришпилил ее к рукаву колючками… думал по свободе закрепить прочнее, но свободы никак не выпадало… а теперь и эта потерялась – в-ва, как нехорошо!..

Ниношвили ухитрился проплутать в затуманенных дебрях своего повествования никак не меньше полудесятка минут. Этим бы, всего скорее, дело не ограничилось: старший политрук явно готов был трепаться хоть до заката, лишь бы как-нибудь замять, утопить в говорильне давешний инцидент… А инцидент, между прочим, изрядным образом встревожил якобы беспамятного лейтенанта – до того встревожил, что упомянутый лейтенант чуть было не забыл о притворном своем беспамятстве.

То есть Михаил-то, конечно, знал, как Зураб относится к Белкиной. Давно, еще до войны (господи, “давно” и “еще” – это всего-навсего месяца четыре назад!) старший политрук как-то обмолвился тогдашнему своему душевному приятелю Мечникову, что рыженькая санинструктор из второго батальона – очень-очень-очень, и что если бы не невеста в Поти… Кстати сказать, душевный приятель Мечников тогда же (точнее, на той же пьянке) обмолвился о том же самом, так что тут они с Зурабом квиты – это если не принимать во внимание отсутствие у Михаила невесты не только в Поти, но и вообще где бы то ни было.

Да, знать-то о Зурабовой симпатии к Белкиной Михаил знал; но этот давешний срыв старшего политрука… Это чтобы Ниношвили с его вечным страхом уронить свою партийную и командирскую репутацию аж настолько утратил самоконтроль, чувство реальности и черт знает что там еще утрачивал и.о. комполка каких-нибудь пять-шесть минут назад…

И Михаиловы раздумья, и неуклюже-многословную повесть Зураба оборвало внезапное:

– Товарищ старший политрук, разрешите обратиться!

Мечников от неожиданности вздрогнул, но уже начавшая было возиться с его бинтами санинструктор этого не заметила – она сама вздрогнула, обернулась к источнику излишне громкого и слишком уж бравого выкрика.

Со своего места Михаил увидеть выкрикивателя не мог, да и не хотел. Он (Михаил) и так понял, кто это.

Сопляков, приведенных возвратившейся разведкой, комполка приказал накормить и устроить для отдыха так, чтобы они никому не мешали, но на всякий случай были бы под присмотром. “Я с ними попозже разберусь”, – сказал он тогда. “Попозже” затягивалось, и девочка Мария Сергеевна отважилась проявить инициативу.

Однако товарищ старший политрук медлил разрешать к себе обратиться. Товарищ старший политрук как-то странновато взглядывал то на слегка оторопелую Вешку, то (по всей видимости) на сопляческую командиршу. Михаил, который от любопытства даже о боли забыл, начал потихоньку разворачиваться лицом к девочке Маше.

Телодвижений псевдообморочного лейтенанта снова вроде бы никто не заметил. А сам лейтенант, наконец, сообразил, почему там, в лесу, юная Мария Сергеевна показалась ему то ли уже виданной, то ли на кого-то похожей.

Она оказалась похожей на Вешку Белкину. Очень. Даже стрижка у обеих была по-одинаковому и не по-женски коротка. Черт знает что! Хотя, причем тут черти? Ведь Вешка – детдомовская; мало ли где и какая может оказаться у нее безвестная прежде родня!

Судя по выражению лиц Белкиной и политрука, в их головах копошились такие же мысли. А вот юная Маша умудрилась вообще не заметить наступившее замешательство.

– Т-товарищ старший политрук, – повторила она, заикаясь от смущения, – разрешите…

– Кто вы такая? – резко перебил Ниношвили.

Девочка не вполне безуспешно попыталась щелкнуть каблуками:

– Командир разведвзвода Чернохолмского партизанского отряда имени Чапаева Мысь.

– Что? – раздраженно переспросил Зураб.

– К-командир…

– Нет, последнее слово вы какое сказали?

– Мысь, – стесняясь, повторила девочка Маша. – Это фамилия. Моя.

– Так, – старший политрук заложил руки за спину и принялся рассматривать носки своих сапог. – Ваше сходство с санинстуктором Белкиной можете объяснить?

– Мое сходство с… – Маша Мысь, наконец, зацепилась недоуменным взглядом за лицо санинструктора.

Изрядное время она (Маша) озадаченно хмурилась; потом вдруг ойкнула и прижала ладони ко рту. От порывистости этого движения висевшая за девочкиной спиной громоздкая трехлинейка заболталась из стороны в сторону, едва не валя с ног щуплую свою владелицу.

Заметно подобнищавший терпеньем Зураб вынужден был еще дважды повторять свой вопрос, прежде чем Маша решилась отлепить от губ напряженные побелелые пальцы.

– Я… – она смотрела на Вешку, как, наверное, Дежнев смотрел на мыс Дежнева. – Понимаете, я в детдоме росла. Родных никого… то есть никого не знаю. Так что мало ли…

Крупная увесистая шишка, сорвавшись откуда-то с высоты, чиркнула (наверняка весьма ощутимо) по рукаву Белкиной. Белкина даже не вздрогнула – она безотрывно таращилась на юную Марию Сергеевну. Как Магеллан на Магелланов пролив.

Ниношвили рассеянно потеребил холеные усики, вздохнул устало:

– Ладно, какие уж тут объяснения, слушай… Вопрос был неумный, признаю. Прости, патара… А что это ты говорила про партизанский отряд?

Вместо ответа бравый командир разведвзвода позволила себе осведомиться, что такое “патара” и совершенно по-детски обиделась, надула губы, узнав, что словцо это на грузинском языке означает “маленькая”.

Потом, всё с тем же надутым видом, юная Мария Сергеевна принялась жаловаться (оказывается, именно ради этого она и отважилась незваной заявиться к командиру полка). Многословностью и неудобопонятностью девочкина жалоба вполне могла потягаться с давешним рассказом Зураба о самотеряющихся матерчатых звездах. Разница между двумя этими повествованиями заключалась лишь в том, что Ниношвили говорил медленно, а девочка Маша строчила, как счетверенный пулемет:

– Вы, старший товарищ политрук, то есть товарищ старший политрук, велели нас троих покормить и организовать нам всё, что понадобится, – это было выпалено тоном государственного обличителя на показательном суде по делу “промпартии”, – так Пашке с Серегой плевать, налопались и дрыхнут себе, а я не могу больше, уже две недели почти в лесу, и всё толком не мывшись, потому что мыла нет и эти двое рядом всегда – портянку затеешь перематывать – и то глазами до костей проедают, а по всяким надобностям идя их боялась хуже, чем немцев; а тут дядечка повар ваш обмылок подарил, а часовой к реке не пускает, говорит, вы про нас приказали: “Под присмотром”, – а как же под присмотром-то мыться? Вон дядечка старшина повар ваш сказал: “Щас цельный котел тебе накочегарю, и хоть с головёнкой мыряй” – а эти ваши жеребцы уже тут как тут, штук почти десять: кто поливать набивается, кто спину тереть… Дядечка повар на них ополовником (здоровущим таким!) а они, кобели: “Что, – ржут, – для себя бережешь? На дряхлости лет молоденькой курятины захотел?” Это, значит, по-ихнему, по-красноармейскому, я получаюсь курица, да?!

Некоторое время Ниношвили с тихим отчаянием пробовал выяснить, какие у девочки Маши есть основания полагать, что это именно его персональный обмылок подарил ей “дядечка повар”; зачем упомянутая девочка ходила по надобностям, которых нужно бояться сильней, чем немцев; о чем конкретно ржали кобели и откуда в расположении полка взялось аж десять жеребцов, если по сведениям командира в наличии имеется всего один конь, три кобылы и мерин.

Да, а еще не грех было бы понять, наконец, самое главное: чего же Маша добивается от “старшего товарища политрука”? Приказом по вверенному подразделению запретить дарить ей обмылки, тереть спину и называть курицей? А? О боже, она что, снова всё начинает?! В-вай мэ, шэни дэда бакаки, молчи, пожалуйста! Цыц!!!

Взгляд командира полка затравленно метнулся по сторонам (резкое оскудение госпитальных шумов доказывало, что вокруг – преизряднейшее количество любителей бесплатного цирка), потом вскинулся к зениту (солнце переваливает за полдень, дел невпроворот, положение отряда – хуже худшего, а тут…).

Зло и больно дернув себя за усы, старший политрук прищурился на вновь было открывшую рот девчонку и вдруг рыкнул по-зверски:

– И-р-р-р-на!!!

Та перепуганно вытянулась.

– Про партизан! Всё, что знаешь! – Зураб будто не говорил, а шашкой взмахивал. – Ну?!

Девочка Маша судорожно – с паузами – вздохнула и принялась говорить.

Про партизан.

Всё, что знала.

Речь ее на сей раз сделалась прямо-таки удивительно разборчивою да складной, и по всему чувствовалось: рассказываемое вызывает у Марии Сергевны как бы не меньше эмоций, чем похабные предложения потереть спину и даже чем размеры ополовника, принадлежащего дяденьке старшине.

Что ж, ребенок – он и есть всего лишь ребенок. Даже если взрослые дяди дали ему неподъемное по его силенкам да росточку оружие и велели называться командиром взвода разведчиков.

Взрослые дяди…

Сволочи.

Это не кто-нибудь, а старший политрук Зураб Ниношвили так сказал про секретаря Чернохолмского горкома ВЛКСМ и про еще нескольких своих партийных соратников. Сказал, и тут же, извиняясь, энергично закивал Маше: дескать, не обращай внимания, дальше, дальше рассказывай… И до самого-самого окончанья Машиного рассказа он больше ни разу не перебил, лишь багровел мучительно (то ли от стыда, то ли от ярости, а верней, что от того и другого разом).

…Их вызвали в горком комсомола повестками, которые разносил очень деловитый и очень важный курьер в форме бойца войск НКВД. Вручая повестки, он заставлял расписываться в получении и – отдельно – в “неразглашении”. Еще раз подписку “о неразглашении полученных сведений” с них взяли в горкоме. Потом очень ответственные товарищи рассказывали о тяжелом положении на фронтах, о долге перед Родиной и советским народом; напоминали о героизме комсомольцев Гражданской и ударных строек…

Из горкома они вышли бойцами партизанского отряда имени Чапаева. Бойцами и командирами.

Ни в тот вечер, ни позже Маша как-то не задумывалась, почему ее успехи на должности секретаря первичной организации краеведческого музея да многократные положительные отзывы горкомовского культсектора сочтены достаточным основанием, чтобы доверить комсомолке Мысь Марии Сергеевне (первый раз в жизни ее назвали по отчеству – и кто, кто назвал-то!) командование разведвзводом. Чего задумываться, если, наконец, сбылось заветное, если повезло наконец?!

Это раньше она задумывалась. Обтирала в запаснике сухую мохнатую пыль с какого-нибудь “Ном. катал. 125, колесо прялочное, дерево, лакировка, фрагменты орнаментальной резьбы, пр. сер. XVIII в. н. э.”, сыпала по углам отраву для невесомых от голода музейных мышей, а душу изводили-мытарили тоскливые мысли, едкие, как сортирная хлорка. Неужели это навсегда?! Неужели твоя судьба так и не расщедрится ни на что большое, яркое? Ты, уборщица со звучным названием “музейный работник”, Гайдар, небось, в твои годы… А ты…

И вот, вот оно, яркое и большое. Долгожданное. “В жизни всегда есть место подвигу”… “Героями не рождаются”… Сбылось. Конечно, ты – не Гайдар, и взвод (даже разведвзвод) слабовато тянет против полка… Ничего, лиха беда начало.

Она шла по до скуки знакомым немощеным улочкам, сдавленным подслеповатыми низенькими домишками и высоченными глухими заборами; навстречу ей брели нестройные колонны отступающей вымученной пехоты (щетинистые угрюмые лица, грязные гимнастерки, сухая серость пыльных бинтов); над западным берегом тяжелое, беременное дождем небо корчила судорожными зарницами пугающе близкая канонада…

А в Машиной голове этаким праздничным конфетти мельтешило геройское: “Ничего-ничего, они еще поймут, на кого посмели!..” “Мы им покажем!..” “У-хо-дили комсомо-о-льцы…”

Желание петь выветрилось на следующий же день. Оказалось, что командиром взвода быть сложно и скучно – и не только потому, что взвод покуда сформирован карандашом на тетрадном листке. Вдруг оказалось, что командир – это не столько “За мной, в атаку, ур-ра-а-а!!!”, сколько нечто вроде завхоза. Или завсклада. В общем, “материально ответственное лицо” – формулировка, всегда пугавшая Машу до темноты в глазах, ибо означала такая формулировка по Машиному разуменью одно: кто-нибудь что-нибудь обязательно слямзит, а посадят тебя.

“Слава богу” – восклицание старорежимное, комсомолке оно не к лицу. И всё-таки это вот злосчастное “слава богу” так и вертелось на Машином языке в те сумасшедшие дни, сожранные организационно-хозяйственными кошмарами.

Слава богу, рядом всё время был кто-нибудь из горкомовских старших товарищей, и Маше не пришлось разбираться в захлестнувшем ее потоке материальных требований, накладных и прочей бюрократии. “Подпиши здесь… так, теперь здесь и вот здесь… Так. Подвода и грузчики на улице, спускайся и жди меня – сейчас поедем отоваривать.”

Слава богу, нашлось кому подумать о грудах всевозможнейшего продовольствия, о медикаментах, бензине (пятьсот литров – для светильников и противотанковых бутылок), спирте (сто литров для медицинских целей) и обо всём прочем, которое, оказывается, необходимо партизанскому разведвзводу.

Слава богу, она постеснялась удивиться вслух, когда в одном из требований на глаза ей попалось: “ковер дагестанский, 6х4 метра, 3 шт.” Удивиться этой записи не постеснялся жирный, лысый и мелочноскандальный кладовщик с потребсоюзовской базы – это на него, кладовщика, орал тогда секретарь горкома ВЛКСМ товарищ Гуреев: “Саботажник! Контра! Людям… нам в лес уходить, зима на носу, холода – это ты понимаешь?! Хочешь, чтоб твои ковры немцам достались, шкура?! Накрасть хочешь под шумок и сбежать?!” Кладовщик лепетал что-то о палатках да спальных мешках на гарнизонном складе, но товарищ Гуреев глушил это лепетанье хлесткими, как пощечины, выкриками: “Армии и так тяжело! Город пообещал Партии своими силами оснастить партизанский отряд, и город свое слово сдержит! А ты… Знаешь, как поступают с саботажниками по законам военного времени?! Знаешь?! Или объяснить?!” – и хватался за деревянную кобуру огромного именного маузера.

Маша восхищалась Гуреевским напором, негодовала на тупицу-кладовщика и только одного не могла взять в толк: зачем же было требовать с нее и других подписки о неразглашении того, о чем сейчас товарищ Гуреев кричит чуть ли не на весь город?

Потом они свозили имущество разведвзвода и других взводов в лес, оборудовали замаскированную партизанскую базу… А дня через три, вечером, в “обстановке строжайшей конспирации” Маша Мысь получила в райкоме партизанское удостоверение, напечатанное на тонком белом полотне (чтоб можно было вшивать за подкладку), винтовку и две обоймы. А еще указания. Точные и подробные. О том, кто, когда и как должен подать сигнал “немедленно явиться на сборный пункт”; о том, в какой ситуации и каким образом позволяется выходить на связь с городским подпольем, возглавит которое сам секретарь горкома ВКП(б)…

Домой она возвращалась уже в темноте, сквозь опустелый, затаившийся город. Канонада смолкла – только изредка откуда-то с востока погромыхивали одиночные артиллерийские выстрелы, и снаряды, пробуравив чистое многозвездье, негромко, словно бы украдкой рвались на западном берегу.

Маша поминутно нащупывала в кармане смятый лоскут удостоверения – всё пугалась, будто выронила, потеряла. И еще она боялась, не прицепится ли квартирная хозяйка, любопытная баба Клава, с расспросами: где, мол, шлялась до темени и что за длинный сверток промасленной бумаги приволокла.

А потом командир разведвзвода Мысь Мария Сергеевна (1925-го года, русская, комсомолка, образование семь классов) перестала бояться любопытства квартирной хозяйки.

Землю качнул прикатившийся от реки могучий громовый удар; в улицу вплеснулось короткое злое зарево – по высветившимся на миг кирпичным стенам да пыльным доскам заборов мотнулась путаница мимолетных рыжеватых теней…

Маша сразу поняла, что это взорвали мост. Поняла и, замерев посреди улицы, воткнулась нетерпеливым взглядом в чернеющую на фоне ослепительных звездных россыпей верхушку колокольни. Как будто бы “партизан”, которому поручили подать сигнал сбора сразу после взрыва моста, мог успеть добраться до развалин монастыря!

А со стороны приречных околиц наваливался на мертвую тишь обмирающего городка шум моторов – непривычный, какой-то суетливый, трескучий.

Когда Маша Мысь очнулась, наконец, от нелепого своего столбняка, немецкая моторизованная разведка уже добралась до центральных улиц. Взрыв дряхлого деревянного моста не задержал противника на “минимум два часа”, как планировалось. И, наверное, вообще ни на миг не задержал. Потому что немцы пришли к Чернохолмью не из-за реки, а вдоль неё.

Дальнейшее командир разведвзвода помнила смутно. Вследствие каких-то очень сложных, но казавшихся тогда ясными и бесспорными соображений, она решила пробираться не к сборному месту, а прямо на партизанскую базу. Решила, и пробралась. Как? Этого Маша не помнила.

Маша помнила только, что, уже перед самым рассветом отдыхая на опушке леса (это Марии Сергеевне только теперь удалось себя убедить, будто на опушке она замешкалась ради отдыха – в действительности же бравый командир партизанской разведки изрядное время не могла заставить себя уйти со страшного открытого места в еще более страшную лесную темень)… Так вот, тогда она услышала перестрелку: густой автоматный рев и реденькие огрызания трехлинеек.

Это доносилось со стороны сборного пункта партизан-комсомольцев (прибрежного поросшего кустами холма с валуном на вершине), и Маша уже было совсем собралась бежать на подмогу, но… Пока она передергивала винтовочный затвор, проверяла, не вывалилось ли таки из кармана недоладное удостоверение, застегивала телогрейку и вновь проверяла удостоверение… Пока она занималась этими очень нужными, своевременными делами, возле проклятого холма всё затихло.

К базе она вышла ранним туманным утром.

Тщательно замаскированный склад оказался развороченным и пустым, вокруг змеились глубокие автомобильные колеи. Маша вообразила сперва, будто отрядные запасы разграблены немцами, но колеи были оплывшими, давними; в них да во вскрытые ямы-хранилища успели нападать сосновые иглы и растрепанные спелые шишки…

Под вечер на базу прибрели Колька и Сергей. Эти двое сразу после взрыва моста успели проскочить к сборному месту и лежали там в кустарнике до предрассветной зари вместе с еще десятком таких же успевших, надеясь, что вот-вот появятся горкомовцы и товарищ Гуреев – штаб отряда и его командир.

Ни товарищ Гуреев, ни горкомовцы так и не появились. Вместо них появилась длинная извивистая колонна немецких мотоциклистов, и какой-то дурак выстрелил по ней. А потом…

Как им обоим удалось спастись, Сергей с Колькой то ли не помнили, совершенно обалдев под шквальным огнем, то ли отчаянно не хотели помнить.

Больше никто на базу не приходил.

Два дня спустя Маша отважилась пробраться в город, но чистильщика обуви – связного подпольщика – на условленном месте не было. Зато удалось подслушать уличный разговор о том, что партийное начальство за несколько часов до прихода немцев удрало на восток со всей своею родней, а “этот комсомольский горлопан Гуреев целых две полуторки барахла увёз”. Говорили об этом торговки – бабы толстые, красномордые, гадко-злорадные и вообще абсолютно несимпатичные… но Маша почему-то безоговорочно им поверила.

При таком положении дел всего разумней было бы троим партизанам утопить винтовки в какой-нибудь из лесных болотин да скрытно рассредоточиться по домам. Но партизаны решили иначе. Они решили, что совесть – личное дело каждого, и если у кого-то ее невдосталь, то это вовсе не означает разрешения всем остальным людям тоже махнуть на совесть рукой.

Вот тут-то, под монотонный, обесцвеченный тоскливым смущением говорок Маши, лейтенанту Мечникову подумалось вдруг ни к городу, ни к селу, что Николай Васильевич Гоголь (или кто бишь?) в свое время сморозил преизрядную глупость. “Две беды у России: дороги и дураки…” Чушь. Эта страна (да и только ли эта?!) всегда держалась исключительно на дураках. На таких, как рыжая сопливая дура Мария Сергеевна. На беззаветных истовых дураках с уродливо гипертрофированным чувством долга. Которые готовы на всё единственно ради высоких идей, справедливости и другой всякой галиматьи – причем (вот особо ценное качество дураков с точки зрения людей умных!) за одно только спасибо.

Спасибо…

Это уж потом, когда нужда в героической глупости отпадёт, похлопаешь дурачка снисходительно по щеке ладонью – он и радёшенек. А то и не ладонью – кулаком его, да со всего маху, да с хряском, да не единожды… Чтоб, значит, не возомнил. Чтоб имел о себе правильное понятие и не лез бы со свиным рылом. А другие-то дураки во все глаза глядят на такую благодарность; глядят, значит, всё видят, всё понимают… возмущаются даже… Но ничему, ничему не учатся. Никогда. Это их еще одно особо ценное качество.

Михаил как в обморок провалился в эти чернушные мысли, и вынырнул из них лишь когда его, словно приводящая в чувства пощечина, хлестнул голос Зураба:

– Хватит. Генацвале гого, шени черимэ, ты уже достаточно наговорила. Теперь пойдешь со мной в штаб и всё напишешь. Поняла, да? Всё, о чем рассказала. А еще напишешь фамилии тех, кто должен был возглавить ваш отряд и подполье. – Старший политрук отвернулся; вместо раздельной речи в горле его заклокотал невнятный яростный хрип. – Если всё-таки выживу… Если… Кровью своей клянусь, матерью, совестью партмушаки: жизнь тогда положу, а этих… этих… Рамбавийя! Жаль, что их к стенке – таких бы не стрелять, с таких бы шкуру… живьём… Чтоб честную пулю солдатскую не поганить…

Он вдруг оборвал своё бормотание, вскинул лицо к небу (резко, чуть не стряхнув с головы фуражку) и принялся то ли молиться, то ли… То ли. Молящийся Зураб Ниношвили – это уж слишком. Даже для теперешнего случая – всё равно слишком.

Подмявшее “госпиталь” гробовое молчание сдвинула Маша. Сперва она попыталась обратить на себя внимание командира полка тяжким вздохом; затем принялась кашлять (с тем же успехом… то есть с полным отсутствием такового). Наконец, снова душераздирающе вздохнув и по-помидорному раскрасневшись, девочка отважилась-таки снова заговорить. Почему-то ей вздумалось рассказывать о Чернохолмском краеведческом музее: что создан он на основе частной коллекции какого-то местного историка-любителя; что до самого последнего времени считалось, будто ничего особенно интересного в здешнем музее не хранится, но буквально за день до начала войны какая-то комиссия из Москвы обнаружила в запаснике несколько экспонатов, ценность которых была бессовестно занижена прежним владельцем – может, по невежеству (любитель же всё-таки!), а может, и злонамеренно (“он ведь буржуем был, а буржуи очень даже саботировали… как это… а, во: акты на-ци-о-на-ли-за-ци-и, уф!”). И вот, значит, та комиссия…

Старший политрук, отвлекшись от созерцания облаков, уперся в говорливую партизанку диковатым непонимающим взглядом и уже разлепил было губы для окрика, но оборвать Машину неуместную лекцию не успел. Его опередила санинструктор.

Вешка Белкина так и просидела всё это время, держа на коленях голову якобы обморочного лейтенанта. Якобы обморочный лейтенант не возражал бы оставаться в таком положении хоть до вечера, однако у санинструктора была совершенно иная точка зрения на сей счет.

– Слушайте, – раздраженно сказала Вешка, обращаясь вроде бы сразу ко всем окружающим, – вам не кажется, что здесь мало подходящее место для…

– Да, конечно, – кивнул старший политрук. – Уже уходим. Напоминаю: не позже, чем к вечеру лейтенант Мечников мне понадобится.

– Но ему нельзя напрягаться, ему нужен покой! – Белкина позволила себе повысить голос.

Не снизойдя обратить внимание на санинструкторскую дерзость, Ниношвили чиркнул по лицу Михаила странным каким-то (сожалеющим, что ли?) взглядом:

– Ну, вряд ли лейтенанту придётся очень уж долго напрягать себя. И, наверное, скоро ему будет-таки… э-э-э… покой. Ладно, – Зураб обернулся к растерянно хлопающей глазами командиру разведвзвода, – Идите за мной.

Маша судорожно зазаикалась, спеша что-то сказать, но комполка прикрикнул на неё:

– Шагом марш, гого, чкара! По дороге доскажешь.

“По дороге”, естественно, началось от самого “шагом марш”, но Михаил ни слова не расслышал из пулеметной скороговорки Марии Сергевны. Не расслышал, потому что в тот же самый миг Вешка Белкина приметила, наконец, осмысленность в его неосторожно открывшихся глазах да тут-то и занялась ссохшейся от крови Мечниковской повязкой, бормоча про сотрясение, про “ничего страшного”, про “не спать” и про “вспоминайте о чём-нибудь приятном”.

Вот оно и вспоминается теперь, приятное. И неприятное. Больше – неприятное. Причём именно то, которое только-только успело ушмыгнуть в прошлое. Вот странно, неужели где-нибудь там, поглубже в минувшем, Михаилу Мечникову толком и вспомнить нечего? Хрен уже с ним, с приятным – ну хоть что-нибудь более ли менее примечательное может, наконец, явиться на ум?!

Хоть что-нибудь…

Что?

Воспоминания о родителях, о детстве? Хрена – не помнишь ты ни родителей, ни своего раннего детства. А детство позднее… Да пошло оно! Не было у тебя в полуголодном твоём детдомовском прозябании ничего примечательного; примечательно плохого не было, а примечательно хорошего – и подавно; было только серое тоскливое беспросветье, но его лучше не вспоминать (особенно при сотрясении мозга). Разве что Очковая Кляча… то есть Кляйн Софья Иогановна, школьная библиотекарша… Добрая была, несмотря на вечный её постно-брезгливый вид. Да, очень добрая она была, особенно к детдомовцам – жалела, подкармливала… кое-кого даже домой к себе зазывала, обедами потчевала… Только вспоминать о ней всё равно не хочется. Потому что это она пристрастила Мишку Мечникова к чтению и научила даже не просто думать, а вдумываться. И додумываться. Если бы не такая наука (к тому же явно и чересчур преждевременная), детство осталось бы в твоей памяти щедрой россыпью обычнейших соплячьих радостей да трагедий, а не… а не… а не тем, чем осталось.

Да разве же только детство? Ведь и позже, после детдома… Нет, врёшь. После детдома примечательного стало – хоть отбавляй… Жаль только, что отбавлять было некому. Впрочем, хорошее, наверно, случалось с Мишкой, Михой, Михайлой и т. д. Мечниковым гораздо чаще, чем всякие беды да неприятности. Просто, например, радость от вобщем-то негаданного успеха – поступления в худпром – почему-то вспоминается куда смутнее, чем тот гаденький осенний денёк, когда в актовом зале собрали студентов первого-второго курсов, и седовласый полковник с двумя орденами Красного Знамени на широченной груди рассказал, как нужны Родине инженерно-сапёрные кадры.

Прямо из актового зала их повели в военкомат; они шли строем, пели бравые песни, и Михаил вместе с другими выводил надсаженным своим тенорком: “Если завтра война, если завтра в поход…”, и молился, отчаянно молился про себя, чтоб или кирпич с вон той ветхой развалюхи сорвался откуда-нибудь из-под самой крыши, или чтоб во-он та извозчичья лошаденка вдруг понесла, врезалась в строй и… Или чтоб у Михаила Мечникова вдруг открылся какой-нибудь страшный неизлечимый недуг… Ведь другим же везёт – Глущенко, например, одноногий; ему хорошо…

Кирпич не сорвался. Лошаденка не понесла. Открытие недуга не состоялось. Господь побрезговал внять молитвам сопливого атеиста, возмечтавшего об увечьи как о способе отбояриться от судьбы под названием “комсомольский набор”. И в военкомате всё прошло лихо. По-Ворошиловски. На ура.

Быстро, очень быстро, слишком быстро сломалась Михаилова жизнь на чьем-то колене, обтянутом жестким зелёным сукном. Даже проститься с Леонид Леонидычем не удалось – старик был тогда в Ленинграде по каким-то делам.

Леонид Леонидович…

Старый бранчливый неряха, похожий на облезлого перекормленного кота…

Как он тогда раздолбал курсовую работу самонадеянного нахала по фамилии Мечников! В пух и прах раздолбал. Вдрызг. В клочья.

Слава богу, наконец-то вспомнилось по-настоящему хорошее!

* * *

– Ну-с, чего же вы изволите ждать, молодой человек?

По тесной безоконной комнате мощными пластами стелился дым скверного табака. Свисающая с потолка на дряхлом витом шнуре пыльная лампочка без абажура пропитывала это табачное туманоподобие болезненной желтизной, невнятно высвечивая окружающее. Обширные стеллажи, напичканные бюстами, чучелами, какими-то заспиртованными препаратами в вычурных фармакологических посудинах; сделанные из папье-маше и весьма натурально раскрашенные обрубки местами ободранных да частично выпотрошенных человеческих тел; плотная, настороженно-выжидательная гурьба скелетов в дальнем углу… Посреди всего этого великолепия горбатящийся над обшарпанной столешницей Леонид Леонидыч казался… казался… Ну вот ему бы еще ворона на плечо, а из-под стола чтоб время от времени вспыхивали изумрудными фонарями глаза черного до невидимости котища…

Михаил невольно хихикнул, и Леонид Леонидыч саркастически изломил серую щетину бровей:

– Это бы мне сейчас впору насмешничать, мой юный и дурновоспитанный друг, – он неуклюже поднялся, рассеянно-привычным движением отряхнул с мятой толстовки и широченных брюк обильные россыпи махорочного пепла. – Да-с, мне бы… Вы, юноша, видать, глуповатеньки, раз явились искать совета У МЕНЯ. Чем же это все ваши преподаватели сделались так нехороши, что вас понесло за советом к заведующему хозяйством?

Завхоз Леонид Леонидович пригладил остатки волос, окаймлявшие подковой скудной седины его тонзуроподобную глянцевую плешь; набычился:

– Всё, более не смею задерживать. А знал бы, зачем припожаловали – вообще б не впустил.

Вот так, студент Мечников. Всё. Очень интеллигентное “пшел на хрен”. Забирай-ка свою папочку, на стол к европейской знаменитости подсунутую, но так знаменитостью и не тронутую; вставай с шаткого стула (на который ты, между прочим, плюхнулся без приглашенья, по-наглому) – вставай и выметайся, куда послали. Не желает знаменитость с тобой общаться. Знаменитость отвыкла быть живописцем, знаменитости уютней в завхозах…

Но на деле Михаил отнюдь не поспешил тогда встать и выместись.

Некоторое время завхоз художественно-промышленного училища давил нахала-студента мрачным тяжелым взглядом, потом вдруг осклабился:

– Настырный… – И пойди разбери: с одобрением это буркнуто, или как раз наоборот? – Ну-ну… Впрочем, полагаю, вы…

Продолжения студенту Мечникову пришлось ожидать довольно долго.

Смолкнув на полуслове, Леонид Леонидыч опустился в пискнувшее под его тяжестью лозовое кресло, выволок из кармана гигантский кисет и принялся скручивать соответствующих размеров папиросу. В конце концов это истовое священнодействие окончилось спичечной вспышкой, и из недр заклубившегося едкого облака выбарахтался ехидный старческий голос:

– Полагаю, вы, юноша, не вполне уясняете, чем ваша настырность грозит персонально вам. Не вполне уясняете, к кому вы… А? – Секундная запинка, мрачный смешок… – Равновзвешенность… Скверное, скверное словцо. На одной чашке весов – слава, шумиха в европейской прессе, всякое там: “Большевики уничтожают цвет интеллигенции”… А на другой… э-э… много чего. Например, фотография в “Ведомостях”, на коей великий князь Константин Кириллович запечатлён едва ль не в обнимку с неким живописцем… И вот результат – соломоново решение какого-то власть имущего мудреца: определить на благое дело обучения молодёжи страны Советов, однако при том лишить возможности обучать. Да-с, равноувешенность… Но – увы! – слава, как общеизвестно – дым. Она стареет, выветривается… тает… А прочее – нет. И пресловутая равноувешенность нарушается, стрелка весов постепенно клонится к… Мало ли способов! Всего проще – ревизия, недостача… в таком хозяйстве всегда сыщется, к чему привязаться. И всё: прости-прощай, мой тарантас…

Леонид Леонидыч вдруг смаху ткнул папиросой в столешницу; спросил – по-новому, бесшабашно, чуть ли не весело даже:

– Так не уйдёшь? Гляди, наставники-то здешние непременно распознают мою науку. Как бы тебе от неё вместо пользы не вышел изрядный вред… Так-таки и не уйдёшь?

Михаил отчаянно замотал головой.

– Ну-ну… – всеевропейски-знаменитый завхоз уже пристраивал на бесформенном лиловом носу старорежимное пенсне в золотой оправе. – Чур только, впоследствии не пенять…

Леонид Леонидыч рассматривал Михаилов рисунок отнюдь не так долго, как хотелось бы автору. Глянул на расстоянии вытянутой руки, крутанул так и этак (даже вверх ногами зачем-то), потом поднес к самому лицу, будто бы собираясь лизнуть… А потом бережно уложил на стол и вскинул задумчивый взгляд куда-то поверх Мечниковской макушки.

Лишь когда изнывающий от нетерпенья студент отважился напомнить о себе деликатным покашливанием, достояние общеевропейской культуры нехотя разлепило толстые губы.

– Что ж, отменно, – Леонид Леонидыч снял пенсне (этаким торжественно-неторопливым манером обнажают головы на похоронах). – Отменно испорченный лист ватманской бумаги. Нет уж, молодой человек, помалкивайте. Пришли за мнением и советом, так будьте любезны выслушать. А от споров увольте: мне-то ваше мнение о сём шедевре до лампочки. Так что или уши нараспашку, а рот на замок, или… – завхоз выпростал указующий перст по направленью к двери.

Михаил мгновенно (хоть и не без труда) изобразил безропотную готовность слушать.

Опять вытащив кисет, Леонид Леонидыч принялся сооружать нечто скорей уж не папиросо-, а сигарообразное. И заговорил – рассеянно, вроде бы не вполне к месту:

– Видали, конечно, памятник товарищу Свердлову на Мясницкой… то бишь на Баррикадной? Задумано было сносно: человек, шагающий наперекор встречному урагану. А какое впечатление производит? Особенно ежели учесть, что в двух десятках сажен позади – винная лавка с распивочной…

Действительный член нескольких заграничных академий фыркнул, с внезапною нешуточной злобой отшвырнул почти уже готовую папиросу и начал скручивать новую.

– Вы поймите, юноша, – цедил он, сосредоточенно наблюдая за шевелением своих пальцев, – поймите: художество – это не изобразить, к примеру, человека в полном соответствии со всеми законами людской анатомии, или пейзаж написать по правилам перспективы, “как настоящий”. Настоящесть – епархия фотографов. А художник (подлинный художник!) должен, конечно, в совершенстве постичь законы анатомии, перспективы, прочего… Но сие необходимо ему исключительно для разумения, где и насколько следует означенные законы нарушить. Так нарушить, чтоб лучшим образом возбудить задуманное ВПЕЧАТЛЕНИЕ. У Леонардо на “Тайной вечере” под столом ног больше, чем Господом положено иметь тринадцати человекам. Что, по-вашему, да-Винчи не был обучен счёту?! Или, думаете, кто-либо кроме ис-кус-ство-ве-дов… – это слово лекторствующий завхоз выговорил с непередаваемым, прямо-таки вселенским омерзением, – кто-либо нормальный стал бы утруждаться сочтением ног на Леонардовых фресках?.. Либо убивать время дурацкими измерениями: уж не проломит ли Суриковский Меньшиков головою кровлю, ежели надумает встать?.. Ась?!

Он смолк, всунул в рот своё сорящее махорочной крупкой изделие и принялся яростно ломать спички о коробок. Только тогда Мечникова осенило, наконец, выхватить из кармана коробку “Пушек” и, раскрыв, положить её перед всеевропейски знаменитым завхозом. Тот буркнул что-то неразборчиво-благодарное, однако на настоящие папиросы глянул, лишь сумев-таки раскурить самоделку. Глянул и сказал усмешливо:

– Ишь, чем студенчество балуется! А ещё ноете, будто стипендия ваша нищенская…

– Да я почти что и не курю, – хмыкнул Мечников. – Это так только, для…

– Для форсу перед барышнями? – понимающе перебил Леонид Леонидыч. – Действительно, такой кислятиной только девицам глазки туманить. А настоящее курево должно продирать до самого нутра… до нутра души. Знаете, юноша, где я это понял? Нет? Ничего, вам еще, не ровён час, самому понять доведётся… там же. Особенно, коли возьмёте в привычку якшаться с разными неблагонадёжными. Мне-то выпало всего-навсего в следственной попариться, а вам… типун, конечно, мне на язык…

Завхоз откинулся на спинку вконец изнемогшего кресла и с видимым удовольствием пустил к потолоку плотную струю желтой махорочной гари.

– Нуте-с, вернёмся к вашему произведению, – Леонид Леонидыч взял со стола рисунок. – Что мы видим? А вот что: презабавно одетый мужик уныло силится выказать опаску при виде повязанного змеею (этак коробку с пирожными лентой повязывают) черепа кобылы…

– Коня, – мрачно поправил Михаил.

– Это ВЫ, юноша, знаете, что коня. Или Я, посредством нехитрой дедукции, могу разгадать ваш изначальный замысел касательно половой принадлежности данного черепа. Но представьте, что сей шедевр угодит на глаза, скажем, наркому Ворошилову, который вряд ли читывал Александра Сергеевича, способностью к отгадыванию мыслей не обладает, зато обладает колоссальными познаниями в практической гиппологии (хоть словцо сие, коль даже и слыхивал, наверняка почитает экзотическою матерщиной).

Леонид Леонидыч встал и направился к одному из стеллажей.

– Вы уж не взыщите, что столько внимания уделяю такой вроде бы мелочи, – говорил он, роясь на ломящихся от книг полках, – но из совокупности мелочей именно и складывается художественный образ, а образ, говоря по-теперешнему, есть целевая продукция любого изобразительного труда… Ага, вот.

Завхоз вернулся и обрушил на стол тяжеленную подшивку каких-то журналов.

– Вот, извольте полюбопытствовать. Незадолго до революции в “Русском коневодстве” была опубликована статья, напрямую затрагивающая наш с вами сегодняшний вопрос. Автор весьма опытен и компетентен: насколько помнится, он возглавлял ветеринарную службу на конном заводе графа Орлова. Вот здесь приведены великолепные рисунки строенья костяков жеребцов и кобыл, причём не только орловцев, но и целого ряда иных пород. Видите? Общие различия тотчас бросаются в глаза. Кобылий череп выглядит заметно более удлинённым за счёт утонченностей вот здесь… и здесь тоже… Всмотритесь хоть в этот изгиб – видите, насколько он плавней, изящнее, чем у жеребца? Так-с, а теперь поглядите на свой рисунок. Ну, видите? Вы, молодой человек, ни к селу, ни к городу пустились в изящные выкрутасы, а потому изобразили череп не то кобылы, не то чрезмерно крупного жеребёнка, не то просто уродца какого-то… Хотя в те древние времена (в отличие от нынешнего лета одна тысяча девятьсот тридцать шестого с Рождества Христова) породы скота еще только формировались, а потому врождённые уродства как правило были проявлениями частичного возврата к образу дикого прародителя – то есть, вероятно, сводились опять-таки к укорочению морды и огрублению челюстного сустава. А у жеребячьего черепа также есть свои характерные особенности: посмотрите вот эти линии, например… опять же неполнозубость… Так что можно со спокойной душой утверждать: череп вы изобразили кобы… коб…

Лицо старого живописца вдруг исказилось нелепо и неприятно, голос надломился, зазвенел бабьими истеричными провизгами:

– …нельзя! Проснитесь, товарищ лейтенант, вам нельзя же!

* * *

– Ну вот, я так и знала! Всего-то минут пятнадцать без присмотра – и не выдержали. Эх, вы… сильный…

Минут пятнадцать? Всякие твои роскошные переживания, сон этот – всё уложилось в четверть часа? Ну-ну…

– Сами виноваты, товарищ санинструктор! – Михаил силился выморгать из глаз сонную муть. – Пока о гадостях думал, всё хорошо было; а как по вашему совету вспомнил приятное…

Устроившаяся на корточках возле раненого лейтенанта Вешка зафыркала, как раздраженная кошка:

– Вам хиханьки, да? Хиханьки? Неужели трудно понять, как опасны шутки с рассудком?! Такое может получиться – не приведи, Господи…

– Да вы что, действительно верующая? – улыбнулся Мечников.

Секунду-другую Вешка забавно хмурила брови, похожие на крохотные беличьи хвостики; затем, сообразив, что к чему, аж воздухом подавилась от негодования:

– Та-а-ак… Подслушивали, значит! Комедию, значит, со мной играли! А я-то его жалею!.. А он… Знать вас после этого не хочу!

Санинструктор вскочила, явно вознамерившись уходить. Михаил дёрнулся было ловить её за руку – безуспешно. От резкого движения в лоб ему словно раскалённый костыль вколотили, и лейтенант со стоном откинулся обратно, на свёрнутую тючком шинель.

– Это вы взаправду, или опять дурака ломаете?! – грозно вопросила Вешка, приостанавливаясь.

– Взаправду, – голосом умирающего произнёс Михаил. И, на секунду замявшись, честно добавил: – Почти.

Поколебавшись, Белкина всё-таки решила вновь опуститься на корточки, однако от Михаила старательно отворачивалась. Сперва ей потребовалось следить, чем занят у противоположного ската овражка “вольноопределяющийся” фельдшер – Вешка даже затеяла подавать старику указания, на которые тот вроде бы не шибко впопад ответил что-то про сопливый нос и необсохлое молоко. Потом, явно сочтя ниже собственного достоинства вступать в пререкания с дряхлым спесивцем, Белкина переадресовала своё внимание качающейся над самой её пилоткой ветви боярышника. Внимание это было исключительно пристальным, сосредоточенным, и когда санинструктор вдруг заговорила, Мечников лишь ценою изрядного усилия сообразил, что обращается она отнюдь не к кусту.

– Притворялся, значит, – тихонько сказала Вешка, трогая кончиком пальца остриё длинного корявого шипа. – Подслушивал, подсматривал… И помалкивал. Товарищ старший политрук мне чуть не под гимнастёрку лезли, а товарищ лейтенант помалкивали. Эх, вы, сильный…

– Честно говоря, мне казалось, что вам не неприятно… Ну, то есть, что вам нравится… – Михаил очень старался придумать какую-нибудь обходительную формулировку, но в голову нахраписто лезли (и столь же нахраписто рвались с языка) оправдания, подозрительно смахивающие на оскорбления.

А потом Вешка искоса глянула на раненого лейтенанта и тут же потупилась, полупростонав-полувыдохнув какое-то одинокое слово; Мечников на всякий случай кивнул, а через долю мига после кивка сообразил, что слово это было “дурак”.

Вообще-то санинструктору негоже обзывать дураком среднего командира. Но голос Вешкин… И то, как она мучительно вывернула шею, пытаясь спрятать от Михаила лицо… И уши её, цветом напоминающие первомайские транспаранты… Похоже, дорогой товарищ Мечников, что несбыточные твои мечты отнюдь не несбыточны.

– Ну, всё! – Белкина снова вскочила. – Некогда мне с вами рассиживаться!

Она торопливо, но очень тщательно заправила под пилотку выбившиеся пряди, затем убила пару секунд на придание скульптурного совершенства расположению гимнастёрочных складок под поясным ремнём, затем (мгновенье проразмышляв) сняла пилотку, устранила какую-то неправильность в причёске, надела пилотку и опять стала тщательно заправлять под неё короткие непослушные волосы… А потом вдруг решительно уселась на поросший реденькой травою песок рядом с Михаилом. И заявила:

– Только не вообразите себе ничего этакого, понятно?! Вовсе мне не так уж хочется именно с вами возиться; просто нужно ещё раз вас осмотреть.

“Не вообразить этакого” Михаил согласился беспрекословно. Собственно, по его мнению пищи для воображения ситуация не оставила. Ситуация оставила пищу только для сожалений, типа: “эх, вот бы всё это годом раньше!..” Да, раньше… Не годом, так хоть бы месяцем… А теперь, судя по давешнему Зурабову срыву, как бы не слишком поздно.

Тем временем санинструктор решительно приступила к исполнению своих санинструкторских обязанностей:

– Сядьте прямо. И снимите вашу дурацкую фуражку! Вы в ней только спите, или купаетесь тоже?.. Так, руки перед собой, глаза закрыли, пальцем коснулись кончика носа… Своего носа, своего! Товарищ лейтенант, честное слово сейчас ударю! Так, другой ру… хорошо. Теперь зубы оскальте… Так, теперь язык… Да не оскалить нужно язык, а высунуть… остряк-самоучка… Сильней высовывайте… ещё сильней… ого! Так, теперь прижмите подбородок к груди… Э-э, вот только посмейте, как с носом – просто не знаю, что с вами сделаю!!!

Михаил вовсе не собирался позволять себе какие-то чрезмерные вольности, и Вешкино подозрение… нет, не обидело его (лейтенант Мечников, похоже, утратил способность испытывать к рыжей медичке какие либо негативные чувства)… не обидело, но очень удивило. А ещё удивляло раненого лейтенанта то, с какой лёгкостью даётся ему выполнение санинструкторских приказов и собственных неуместных дурачеств. Минут с пяток назад от резкого движенья чуть сознание не потерял, а теперь – ишь! Неужели аж так бодряще подействовало недавнее открытие? Или это Вешкина близость столь благотворно влияет? Ведь и раньше… Перевязку (в общем-то немилосердную) вынес даже без ойканья; а до перевязки во-он сколько времени ухитрялся лишь ПРИКИДЫВАТЬСЯ беспамятным…

– Ладно, – голос Белкиной (уж чересчур суровый, чтобы действительно казаться таковым) прервал сумбурные Михаиловы мысли. – Можете лечь. Кажется, я ошиблась: нет у вас сотрясения.

Она смолкла на миг; потом добавила тоном глубочайшего сожаления:

– Ну и слава Богу.

Мечникову не хотелось ложиться, ему хотелось безотрывно смотреть на свою лекаршу, так забавно и так неубедительно пытающуюся выглядеть сердитой. И ещё ему хотелось (вот, действительно, крайне умное да своевременное желание!) поддразнить Вешку: очень уж это потешно и трогательно, когда уши делаются под цвет червоно-золотым волосам.

– Всё же частовато вы Господа поминаете, – не сумел-таки Михаил удержаться от подначки. – И действительно крестик у вас – вон цепочку видно…

Санинструктор машинально вскинула пальцы к вороту гимнастёрки, который был у неё не по-уставному расстёгнут и вывернут на манер отложного. Мечников собирался ещё высказать предположение насчёт леченья раненых посредством святой воды, но не успел.

Вешка, оказывается, вовсе не застёгивать воротник собралась. Она собралась снять с шеи и показать лейтенанту-насмешнику то, что сперва комполка, а теперь и он посчитали нательным крестиком.

Это была какая-то бляшка, напоминающая старый-старый потемнелый пятак (только толще). Обхлестнув снятую цепочку вокруг запястья, Белкина приблизила нелепую подвеску к самым Мечниковским глазам, и подвеска, чуть отклонившись под ровным нажимом ветра, секунду-другую будто бы размышляла (стоит – не стоит?), а потом принялась раскачиваться – степенно, не частя, как-то уж слишком увесисто для такой мелковатой вещицы. Раненный лейтенант успел заметить на тёмной то ли бронзе, то ли чёрт знает чём, ещё более тёмные линии схематического скупого рисунка – нечто вроде шестерёнки с вписанной в неё плавной дугой (мельком вспомнилось виденое когда-то изображенье солнечного затмения из древне-чьей-то-там летописи)…

В следующий миг вокруг Михаила не стало ничего знакомого, привычного, объяснимого – совсем ничего не стало вокруг. А спустя может, секунду, а может, век, это новоявленное никакое ничто взорвалось, разметалось неохватной ковыльной далью, вспучилось бестравными крутыми откосами, и тут же придавило это собственное стремление ввысь тяжкой мохнатой твердью оседающего к земле предгрозового ненастья…

Что получилось?

Плоская осенняя степь. Свежий курган, лишь кое-где успевший подёрнуться скудной щетиной запоздалого травяного молодняка. Курган плосковерхий, будто бы впрямь смял ему вершину удар об вислое небесное брюхо – косматое, напряжённое, готовое в мучительной судороге вытолкнуть из себя неистовство какой-то вселенской бури.

А потом на просторной плоской вершине появились ОНИ.

Хлынувший с неба струйчатый вязкий туман мгновенно размыл, изглодал их, превратил в изменчивые плоские силуэты, а они метались, вскидывались, сшибались, будто встречные валы двух схлестнувшихся бесноватых штормов… Две гигантские лошадиные тени… Бледно-белесая и угольно-вороная…

Неподвижный стоялый воздух внезапно и беспричинно ринулся с места вскачь, в оглушительный ураган, изодрал роняемую небом туманную пелену, взорвал-завертел её клочья подобием сумасшедшей пурги… И сквозь мельтешенье бессчётных прорех стремительного туманного месива неистовствующие на кургане силуэты вдруг брызгали то ослепительной белизной (бледный) то воспалённой ржавой багровостью (чёрный)… И уже не понять, сколько их там, на вершине – двое ли, четверо… какие они по правде, какими лишь кажутся…

А вихрь всё креп; под его залихватски-бездумными ударами влёжку стлался ковыль, и казалось, что иглистые метёлки силящейся разогнуться травы да летучие ошмётья тумана шепчут-шуршат еле слышно в бесовском вое и хохоте: “Би-и-итва-а-а! Би-и-итва на с-с-самом верху-у-у! Би-и-итва ли-и?!.”

“Би-и-итва-а-а!!!” – визжал ураган, расшибая о подножье кургана пласты травяной шкуры, выдранные с чёрным мясом земли…

И вдруг всё кончилось. Вихрь, осатанелая пляска туманных хлопьев, рёв да прозрачно-призрачные голоса – всё оборвалось далёкой и злобной вспышкой; и те, вымолачивающие копытами вершину кургана, на миг облеклись подлинными своими цветами – ржавым и безызъянно белым… и на миг же плеснулись от них по низкому небу две тени: бледно-белесая (от белого) и чёрная (от ржаво-гнедого)…

И вдруг кончилось ВСЁ.

…Вешка прятала своё достояние на всегдашнее место – полуотворотясь, старательно загораживаясь от Михаила плечом. Похоже, она считала, будто в самом процессе опускания чего-либо за пазуху (даже при наглухо застёгнутых пуговицах) кроется нечто стыдное.

Михаил понимал, что следовало бы ему проявить деликатность… ну хотя бы зажмуриться, если уж ни на какое более существенное движение не находилось то ли сил, то ли чего-то ещё… Одна беда: проку от этого совершенно правильного понимания оказалось ни на жалкую чуть.

Потому, что логичные действия – совершенно не то, чего следует ждать от человека, все свои силы тратящего на малоуспешные попытки выбарахтаться из припадка вязкого, ни с чем мыслимым не сравнимого ужаса.

Дело было не только (да и не столько) в самом видении… хотя вряд ли, ой вряд ли ЭТО было всего-навсего видением.

Дело было ещё и в том, что Михаил без малейших пропусков слышал и запомнил весь рассказ Белкиной о медной кругляшке: что Вешка помнит чёртову висюльку столько же, сколько помнит себя; что, наверное, она – висюлька – имеет какое-то отношение к потерявшейся Вешкиной семье; что многие детдомовцы хранят всякие-разные мелочи – подлинную или мнимую память о ком-нибудь из всамделишных либо выдуманных родных (ну, положим, о таких делах Мечников и сам преотличнейше знает)… Получается, Михаил одновременно был и тут, слушая Вешку, и там, в невесть какой степи с бурей, курганом, кошмарными лошадьми… А может быть, паморочливое наваждение, окончившись, вплюнуло свою жертву в ту же самую долю секунды, из которой и выхватило, так что Мечников совсем ничего не потерял ЗДЕСЬ, успев при этом побывать ТАМ… Где, где ТАМ?! Господи!!!

А санинструктор, завершив упрятывание своей фамильной реликвии, поднялась на ноги и выговорила – хрипловато, сумрачно, глядя куда-то в сторону:

– Ладно, пойду. А вы всё-таки не спите, пожалуйста…

Она отступила всего лишь на шаг-другой, но Михаилу внезапно примерещилось, будто фигурка Белкиной как-то мгновенно посмутнела и сделалась крохотной-крохотной – словно бы оказалась вдруг в дальней дали, у невозможным образом открывшегося зрению горизонта, и горизонт вместе с нею уходит, уходит, уходит, как он имеет привычку уходить от гонящегося за ним человека… Только ведь человек (Михаил то есть) даже не собирался вспугивать горизонт, гнаться за ним; человека вновь обездвижила млостная одурь предобморочья. Обездвижила. Распяла на боровом малотравном песке. И не спеша, спокойно, со тщанием принялась выворачивать наизнанку.

А потом Вешкина крохотная фигурка вскинула руку к груди, туда, где сердце (и где скрытая гимнастёрочной тканью медяшка-подвеска). Простояв так не дольше секунды, девушка шагнула обратно, к Михаилу, единым махом покрыв втиснувшуюся меж ними бескрайность. И тут же, пряча с глаз горизонт, расписным театральным занавесом обрушился за девичьей спиною мотаемый ветром сосновый мачтовый лес; и тут же схлынуло, отпустило раненого лейтенанта тошнотворное парализующее бессилие…

Слушай, лейтенант, неужели тебе впрямь становится лучше, когда она рядом? Она… Вешка? Или её медяшка? Го-осподи!!!

Остановившись рядом с Михаилом, Белкина торопливо расстегнула воротник, завозилась со следующей пуговицей… Куда только сгинула давешняя девическая сверхстыдливость! Пуговица, наконец, уступила неловким от суетливости пальцам; потом уступила еще одна; в вырезе нательной рубахи блеснула заповедной белизной ложбинка меж основаньями двух невысоких, но крепких холмиков…

– Вот! – Вешка сдёрнула с себя фамильную реликвию (именно сдернула, порвав казавшуюся довольно-таки прочной цепочку) и принялась торопливо заталкивать сдёрнутое Михаилу в нагрудный карман. – Пусть у тебя…

И хоть лейтенанту пришлось прямо-таки упереться взглядом в помутнелую синеву глаз наклонившейся Вешки, он – лейтенант – не удосужился заметить, что синева эта именно помутнелая, что глаза у девушки нечеловечески округлились, что сделались они какими-то отстранёнными, шалыми, “не от мира сего”… Оно понятно: как тут было что-нибудь замечать после услышанного “у ТЕБЯ”! Значит, уже на “ты”… Значит…

Между тем санинструктор выпрямилась, забавно свела к переносице рыжие хвостишки бровей, словно бы пытаясь сообразить, что же это она сделала пару секунд назад. Что и зачем.

– Ладно… – по голосу и растерянному выраженью лица Белкиной чувствовалось: “что” она, кажется, вспомнила, а вот “зачем” – это вряд ли.

– Ладно, я пошла. Дел очень много, – Вешка зашмыгала носом, сразу сделавшись просто-таки неприлично похожей на доблестного командира партизанской разведки. – Караваев у меня очень мучится. Множественное осколочное в живот… Плачет и всё время зовёт, чтоб сидела с ним: говорит, на жену похожа… А как присяду, начинает о яде… Или чтоб наган у тебя выпросила…

Радоваться, слушая такие слова – скотство; но тем не менее Мечников, к стыду своему, именно обрадовался. Хоть рыженькая санинструктор пару минут назад была вроде как пьяная, а сейчас словно бы протрезвела, но протрезвление это не затронуло перехода на “ты”. Михаил стал торопливо придумывать, что бы такое сказать Вешке и при этом вроде бы невзначай тоже ей “тыкнуть” – для окончательной проверки, а то мало ли… Раз уж пошли твориться всевозможные совершенно необъяснимые… чёрт знает, как и назвать-то… в общем, ни во что сейчас нельзя верить с первого раза.

Выдумать что-либо путное лейтенант Мечников не успел: помешали.

– К Караваеву ходить боле не надобно, – проскрипел рядом ворчливый старческий голос. – Преставился Караваев.

Михаил отвалился от своей импровизированной подушки, сел прямо (резко, будто подброшенный, но рана почему-то забыла среагировать).

Это был фельдшер. Причём вовсе не обязательно он подал голос сразу же, как только подошёл; может, уже долгонько стоял рядом да смотрел-слушал, пользуясь тем, что лейтенант с санинструктором напрочь забыли об окружающих.

Вешка, наверное, тоже заподозрила старичка в свинской бестактности. Во всяком случае, девушка полоснула его таким взглядом, что даже Мечникову сделалось жутко. Правда, она тут же потупилась… и словно бы впервые увидела, что гимнастёрка на ней расхристана едва ли не до самого пояса. С заполошным писком Вешка развернулась к фельдшеру спиной и заспешила устранять непорядок в обмундировании. От ушей её, наверное, можно было бы прикурить.

А фельдшер говорил, как ни в чём ни бывало:

– Слышь, дочка… Мы тут с ранетыми помитинговали да вынесли резолюцию: ты нам покудова не нужная. Считай себя в увольнении. Думается, коль без понуканий, то вы двое так и будете страдать да воздыхать тишком друг от дружки. А времени на деликатные канители у вас боле нету. Я этого грузинца, командира вашего, недолгое время знаю, и то… Вот как он полез к тебе очертя голову, мне сразу подумалось: он до завтрева дожить не надеется. И что мы все доживём – тоже… Так что милуйтесь, пользуйтесь остатней минуткой.

Старик замялся на миг, а потом, придвинувшись к Михаилу, шепнул доверительно:

– Только вам, товарищ лейтенант, для разговоров да целования её б в сторонку отвесть. А то кой-кого из армейцев хуже ранений мучают завидки.

3

– …а я тогда была ещё рыжее, чем сейчас; тощая-тощая была и такая длинная, что они сперва решили, будто мне аж семь. И распределили в колонию для умственно-отсталых. Недели только через две разобрались, перенаправили. Вот… А в деткомунне тогда комиссарил бывший боцман. Увидал он меня, и говорит: “Ишь, какой огонёк на шестке – прям те фарватерная вешка!” Так меня Вешкой и записали. А про Великую Школу уже потом придумали – для какой-то комиссии, что ли…

Ни в какую особенную сторонку Михаил с Белкиной не ушли, а только выбрались из овражка и уселись над самым откосом, по обратную сторону раскидистого боярышника. И ни о каком особом “милованьи” друг другом тоже речи быть не могло.

Михаилу казалось, что Вешка то ли не расслышала, то ли умудрилась не понять фельдшерскую обмолвку про “остатние минутки”. Но если теперь лейтенант Мечников позволит себе что-нибудь повольнее душевного разговора да бережного обниманья за плечи, девушка уж непременно догадается… А это не нужно. Никому не будет никакой пользы, если ещё и Вешка станет маяться предчувствием скорой гибели.

Ещё и Вешка… Нет, “ещё и” – это неправильные слова. Михаил, к своему изрядному удивлению, предчувствиями отнюдь не маялся. То есть он не предчувствовал, а был совершенно уверен, что ближайшее будущее остатков шестьдесят третьего полка определено поговоркой “сколько верёвочке ни виться…”, но уверенность эта отнюдь не мучила раненого лейтенанта. Может быть, потому, что за время наступления (именно так: наступления из немецкого тыла к линии фронта) полк успел взять за себя отменно дорогую цену; или, может быть, потому, что Михаила вообще перестало интересовать всё, кроме внезапно открывшейся Вешкиной к нему особой приязни; или, может быть, потому, что таким вот странным образом сказывался изрядный удар по голове…

Всё может быть. Даже то, чего по Михаилову твёрдому атеистическому убеждению быть не могло и не может никогда и ни с кем. Лейтенанта не встревожила даже собственная нелепо-безмятежная мысль о том, что дела нынче пошли определённо колдовские, потусторонние – мысль, которая просто обязана была встревожить именно этой нелепой своей безмятежностью.

Однажды – давным-давно – так уже было с ним.

У него ведь, как и у Вешки, тоже была своя, всеми правдами и неправдами хранимая “фамильная драгоценность”… Впрочем, Михаил и сам-то уже не помнил, впрямь ли его драгоценность была фамильной, или он попросту украл эту штуку, нашел, выиграл, отнял – мало ли как попадают к беспризорной шпане всякие этакие безделки! А сохранил её потому, что понравилась, потому что пацан, которому предстояло захотеть стать настоящим художником, не мог расстаться с подобной красотой даже ради каких-нибудь беспризорничьих роскошеств. Да, вот так: украл, нашел, выиграл, отнял… хранил… И, храня, сам же себя приучил верить, будто бы это последний осколок того хорошего, которое когда-то было… А раз было, то, может, еще когда-нибудь будет…

Задним числом Михаил понимал: только каким-то чудом ему удалось сберечь это свое достояние, протащить “во время оно” через всевозможные допры, санпропускники, распределители, фильтры-приёмники… Наверное, помогало то, что и сам беспризорный Миха, и все, с кем ему приходилось иметь дело, твёрдо знали, как выглядят драгоценные камни – маленькие сверкающие многогранники, которые женщины носят в ушах и на пальцах.

Мишка Мечников успел дожить до пятнадцатилетия, прежде чем нарвался-таки на подлинного знатока. Знаток был сыном ювелира. Ювелиру в силу некоторых обстоятельств пришлось переселиться на Соловки, а потому ювелирскому отпрыску пришлось переселиться в детский дом. Чёрт его, отпрыска этого, знает, как он пронюхал о Михаиловом достоянии и почему заподозрил поживу; но вот пронюхал же как-то, и заподозрил, и с таким великолепным равнодушием в голосе попросил показать, что развесистый лопух Миха…

Через день ювелирский сынок исчез, и Михаилова драгоценность исчезла тоже. А ещё через пару дней в детском доме появился следователь. Беседовал он только с директором да парой воспитателей, а воспитанникам, собственно говоря, никто не объяснял, что этот визитёр штатской наружности – именно следователь и именно из уголовки. Но воспитанники в большинстве своём были детишками тёртыми, умели без запинки произносить выраженьица вроде “уголовно-процессуальное делопроизводство” и “атанда, урки, шухер на бану́!”, а потому ни в чьих специальных объяснениях не нуждались.

Следователь ещё не успел выйти из директорского кабинета, а детдомовцы уже шушукались о том, что беглый отпрыск ювелира вчера найден мёртвым неподалёку от торговых рядов. “Знаешь пивной ресторан товарищества гужевиков? Там рядом ещё подворотня – ну, где в запрошлом году Сохатый порезал Гуню Барбоса? Вот в ней и нашли. Его из шпаллера: впаяли блямбу под сердце да еще третью зенку провертели (небось, уже конченому – для верности). Фраерская работа: с шумом, и бросили по-глупому. Деловые бы надели на перо втихую, камень к ногам – да в Прудянку. Чтоб ни звону, ни вони… А это, небось, батянины подельники решили ему пасть заколотить – побоялись, что по сопливости болтнёт лишнего. И за какой же холерой его, дурня, к ним поволокло?”

Да, уж “за какой холерой” – это мог более ли менее точно разгадать один Михаил. Ювелирский дурень-сынок пытался продать украденное у него, Михаила.

И вот ведь странно: к тогдашней, казалось бы, безвозвратной пропаже Мишка Мечников остался непробиваемо равнодушен. Почему? Да потому, что ни на секунду не усомнился: беда поправима. Причём эта его нелепая железная вера – отнюдь не самое странное в тогдашних делах.

Несколько дней спустя обокраденному Мишке выпал случай безнадзорно пошляться по городу.

Случаем Мишка, естественно, воспользовался.

Ноги несли вырвавшегося на волю детдомовца какими-то малознакомыми улочками; под рваными ботинками чавкала унавоженная дрянная слякоть; усталое серое небо так и норовило прилечь на мокрые крыши… Чёрт его помнит, осень тогда была или ранняя болезненная весна – во всяком случае, Михаил довольно быстро продрог и совсем уже решился плюнуть на всё да возвращаться в наробразовские пенаты, как вдруг…

Крохотная площадь с коновязью и водопойной колодой. На здании, гораздо менее задрипанном, чем соседние, вывеска: “Пивной ресторан”. А неподалёку – чёрный распахнутый зев подворотни. Той самой, где какой-то Сохатый пырнул ножом какого-то Гуню. Той самой, где…

Не отрывая закляклого взгляда от подворотенной черноты, детдомовец Мечников по кличке “Миха” сперва просто торчал посреди площади; затем по-крабьи, бочком передвинулся, слепо прощупывая воздух вытянутой рукой… Дрожащие от зябкости да напряжения пальцы больно чиркнули о коновязное бревно, и Михаил, так и не обернувшись, зашарил по мёрзлому дереву, норовя определить, можно ли на него сесть или только облокотиться. Какая-то старуха, проходя, засокрушалась вслух:

– Ай-яй, бедняжка убогий…

Михаил понял, что прохожие действительно принимают его за слепого. А еще он, наконец, сообразил удивиться. Как, как всё это получается? Ноги САМИ нашли дорогу (причём, кажется, кратчайшую) туда, где он никогда в жизни не бывал; тело САМО, без малейшего участия разума скрючивает себя в дурацкой позе, будто бы пытаясь вдавиться рёбрами в заеложенное тысячами уздечек бревно; взгляд САМ категорически не желает отклеиваться от замусоренного зева чёртовой подворотни… Да-да, всё это лишь удивило, хотя, казалось бы, должно было нешуточно испугать.

А миг спустя даже это слабоватое удивленье пропало.

Миг спустя моросная серость неба вдруг решила порваться; шалеющий от внезапной воли солнечный луч наискось резанул площадь, вломился в подворотню, до того мига казавшуюся угольным пятном на грязно-рыжей кирпичной кладке… И там, в мгновенно провалившейся внутрь себя темной глубине вспыхнула алая живая звезда. Звезда, которую Михаил, стоя в другом месте или в иной позе, совершенно точно бы не заметил. И полезь он сходу туда, в подворотню, искать – даже если бы несколько дней кряду гребся там в мусоре, как курица – всё равно наверняка ему не найти бы свою пропавшую драгоценность. А так…

Все случившиеся тогда чудеса почему-то воспринялись детдомовцем Мечниковым совершенно как должное и даже ни на миллиметр не поколебали его чугунный атеизм.

Кстати сказать, вечером того же дня случилось ещё одно чудо: Мишка Мечников написал то ли длиннючее стихотворение, то ли коротенькую поэму. Написал в единый присест. Залпом. Запоем. Это событие Михаил тоже совершенно спокойно воспринял, как нечто само собой разумеющееся – хоть напрочь не понял ни идеи, ни смысла своего же собственного произведения; хоть прекрасно отдавал себе отчёт, что ну никак не может человек в его возрасте написать такие стихи (тем более, что ни до, ни после человек этот не срифмовал и двух строчек)…

…Да, тогдашнее непробиваемое спокойствие юного детдомовца Михи и теперешнее состояние лейтенанта Мечникова друг дружке явно сродни. Придя к такому выводу, Михаил вдруг подумал, что нужно вот прямо теперь же, без малейшего промедления переложить свою и Вешкины “семейные реликвии” так, чтоб они друг друга касались. Мысль эта была столь же властной, сколь и по-дурацки несообразной, но осуществить её лейтенанту не удалось.

Белкина, довольно долго уже молчавшая, сбила его внезапным вопросом:

– Слушай, а чего это старший политрук с тобой заедается? Вы ж, вроде, до войны были неразлей-вода…

Несколько мгновений Мечников раздумывал, стоит ли отвечать, а если стоит, то нужно ли отвечать правду.

– Ну, неразлей-вода – это уж слишком, – проворчал он, наконец. – Так, приятельствовали… А заедаться Зураб стал после того, как одна сука во плоти красноармейца втихаря обшарила мою полевую сумку, нашла там листок со стихами, прочла, ничего не поняла… – Михаил примолк на мгновение, с видимым усилием перевёл дух. – В общем, особого отдела в полку тогда уже не было, а старший политрук Ниношвили тоже предпочёл заподозрить в этой писанине двусмысленность, которая там и близко не ночевала.

Как ни странно, Вешка вполне удовлетворилась таким ответом. Во всяком случае новых вопросов она не задавала.

– Знаешь, – санинструктор задумчиво следила за летящими в вышине пуховыми хлопьями облаков, – он вот когда недавно сказал, будто тебе скоро будет полный покой, я даже испугалась, что он тебя расстреливать собирается. А он, оказывается, это про всех нас так сказал…

Михаил чуть ли не до крови закусил губу. Вот, значит, как… Всё она, значит, расслышала и всё поняла. Просто выдержка у неё, оказывается, такая, что любому мужику впору…

А вслух сказать он ничего не успел, и даже обнять её – крепко, по настоящему – не успел тоже. Из госпитального овражка донеслось приближающееся буханье кирзачей по плотному слежавшемуся песку и кто-то громко зачастил, давясь сорванным от спешки дыханием:

– Где товарищ лейтенант?! Товарища лейтенанта товарищ комполка требует! Велел: “Хоть ползком, хоть на носилках, но чтоб немедленно в штаб!”

Вот и всё. Так и не сумел ты, товарищ лейтенант, воспользоваться добротой мудрого старичка-фельдшера да “ранетых армейцев”. И сам наипоследнейшую свою возможность упустил, и Вешку обездолил по-подлому, может быть единственной за всю её жизнь счастливой минуты лишил. Что ж, народ – он не с дуба спрыгнул, он правильно говорит: “Пьяный проспится, дурак – никогда”.

* * *

Зураб Ниношвили сидел на корточках перед своим драгоценным сейфом и торопливо писал что-то красным карандашом в мятой замызганной ученической тетради. Михаила с его “прибыл по вашему приказанию” он сперва удостоил лишь коротким кивком и только через пару минут, не отрываясь от писанины, разлепил губы для рассеянного:

– Поправился, да? Ну, садись… э-э-э… где-нибудь. Я быстро.

Лейтенант Мечников с неудовольствием оглядел штабные пародии на сиденья, подумал, что и.о. комполка поступил очень умно, предпочтя этим сооружениям корточки… Но воинский долг и присяга требуют беспрекословно выполнять приказания командиров и начальников. Не щадя крови и самой жизни. Значит, то место, которое может пострадать от сидения на охапке сучковатых веток, щадить тем более не приходится.

Между тем Ниношвили захлопнул свою тетрадку, встал и по-первоклашечьи тряхнул растопыренной пятернёй: “Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…” А потом спросил:

– Как проще всего разрушить понтонный мост, слушай?

Всю дорогу от госпитального овражка до штабной ямы Михаил уговаривал себя не возобновлять утренний спор с Зурабом и вообще руководствоваться принципом “я прокукарекал, а там хоть не рассветай”. Уговаривал и уговорил-таки. Но теперь, когда дошло до дела… Может, так повлиял на него Зурабов почти дружелюбный тон, или внеуставное “слушай”…

– Т-т… товарищ комполка… – в последний миг лейтенант всё же успел прикусить язык и заменить едва не вырвавшееся “ты” на официальное обращение, пишущееся с той же буквы. – Вы всё-таки решили переть на рожон?

Дружелюбие старшего политрука мгновенно обледенело:

– Лейтенант Мечников, потрудитесь держать себя согласно уставу!

Демонстративно глядя поверх Михаиловой головы, Ниношвили уселся на несгораемый шкаф. Снял фуражку. Вытащил из кармана не шибко чистый носовой платок и принялся утирать лицо. Лишь завершив все эти нарочито медлительные эволюции, произнёс:

– Я жду ответ, товарищ лейтенант.

Товарищ лейтенант, вздохнув, принялся терпеливо объяснять, что понтонный мост вопреки кажущейся своей хлипкости – самый трудноуязвимый тип переправ; что всерьёз вывести его из строя можно лишь несколькими мощными зарядами, заложенными через равные промежутки по всей длине; что легче всего попросту разрушить скрепы между понтонами возле берега и где-нибудь ближе к средине: тогда течение само вырвет кусок моста, но переправляющаяся техника при этом мало пострадает, а восстановление переправы не потребует от немцев ни особых усилий, ни особого времени.

А старший политрук продолжал рассеянно мусолить платком свои бритые щеки. Фуражку он уронил рядом с собою – та упала на облупленную сталь сейфа тульей книзу, и Мечникову внезапно и невыносимо захотелось вбросить в Зурабов головной убор пару-тройку мелких монет. Да ещё и сказать при этом что-нибудь из расхожих фразочек, под которые старушки-богомолки одаривают медяками папертных нищих. Михаил ярко, во всех подробностях представил себе реакцию командира полка на подобную выходку и тут же старательно закашлялся, неуклюже маскируя рванувшее на волю хихиканье.

– Что веселого нашел, а? – осведомился Ниношвили. – Расскажи, вместе веселиться будем!

Несколько мгновений он царапал лейтенанта Мечникова неприязненным взглядом, потом вдруг рявкнул:

– Балабанов, ко мне!

Из-за штабного навеса вынырнул Зурабов ординарец сержант Балабанов – личность, умевшая с одинаковой ловкостью как превращаться в человека-невидимку, так и моментально возникать из пустоты по первому зову старшего политрука.

– Скажи тем, кто пленного охраняет – пусть приведут, – велел Ниношвили, и сержант Балабанов пропал.

А комполка опять хмуро скосился на Михаила, который все еще изнемогал в тяжкой борьбе с непрошеной и неуместной веселостью.

– Нервы, да? – буркнул Зураб полусочувственно, полупренебрежительно. – А еще называешься командиром! Цхэ! – Старший политрук отвернулся, затеял какую-то возню со своим левым рукавом. – Чем киснуть, как припадочная девица, лучше б помог. Мучение, понимаешь – отваливается и отваливается…

Всё еще похихикивая, Мечников дисциплинированно отправился помогать начальству.

Оказывается, Зураб возился с нашивкой – с той самой, которую так неправдоподобно удачно нашел взамен своей утерянной, потом тоже посеял, а теперь вот неожиданно снова нашёл. Возня заключалась в стараниях наскоро приметать к рукаву рыже-бурую, словно бы опаленную матерчатую звезду. Старания были безуспешными, и Мечниковская помощь ситуацию не спасла.

– Бред какой-то! – пыхтел старший политрук, злобно дергая застрявшую в ткани толстенную цыганскую иглу. – Когда прошлый раз ее нашел, слушай, терновым шипом приколол, и нормально. А тут… Еле-еле воткнулось самое острие – и намертво, ни туда, ни сюда… Как получилось, а?

Мечников тоже попробовал – сначала “туда”, затем “сюда”… И тоже без толку. Мельком вспомнилась слышанная когда-то побрехенька о разновидности нечистой силы, которая терновых колючек то ли боится, то ли наоборот… А еще вдруг тревожно засаднила Михаилово сердце внезапная убежденность, будто именно теперь нужнее всего соединить свою заветную ценность и подвеску, даренную Вешкой – именно вот теперь же, потому что через минуту станет поздно.

В следующее мгновение оба командира напрочь забыли о борьбе с иглой-саботажницей. Забыли потому, что вернулся Балабанов. Он тяжело дышал; лицо его цветом и стылой мертвенностью походило на пыльную гипсовую маску; выпученные глаза превратились в мутные бессмысленные стекляшки…

– Тов… тов-варищ к-ком-полка… – Балабанов не говорил, а захлебывался словами – наверное от того, что пытался выговаривать их не по-нормальному, а на вдохах. – Там… там…

И тыкал дрожащим оттопыренным пальцем куда-то себе за спину.

* * *

Вокруг места происшествия – небольшой полянки в зарослях боярышника – уже столпилось десятка два любопытствующих. Толпились они странно: молчком и именно ВОКРУГ, старательно вминаясь плечами да спинами в колючий кустарник; явно опасаясь сделать хоть шаг туда, на бестравную песчаную плешь, посреди которой торчала одинокая сосенка.

К этой-то сосенке утром и привязали пленного ганса. Усадили спиной к стволу, завели руки назад по обе стороны липкого, шелушащегося темно-янтарной корою дерева и спутали запястья – не туго, но крепко, как коням передние ноги спутывают. В общем, хорошо привязали. Без лишней жестокости, однако же поди-ка рыпнись в таком положении! Еще и двое караульных рядом…

Да уж, двое…

Караульные по-прежнему были здесь.

Один из них лежал на спине, нелепо вздернув щетинистый подбородок. Его заплывшая кровью шея показалась Михаилу не по-человечьи тонкой, неправильной какой-то. Лишь через пару мгновений лейтенант доморгался-таки до причины этой кажущейся неправильности и торопливо отвел взгляд, еле сдерживая накатившую тошноту.

Второй караульный – боец Голубев – валялся по другую сторону от раскачивающейся под ветряными порывами сосенки.

А вот немца на поляне не оказалось.

Замерший было рядом с Мечниковым старший политрук очнулся от столбняка гораздо быстрее Михаила.

– Кто-нибудь может сказать, что здесь?..

Договорить Зурабу не дала бесцеремонно пропихавшаяся между ним и лейтенантом Вешка. Буркнув “извините” тоном, каким обычно произносят что-нибудь вроде “ишь, раззявы, офонарели на самой дороге!”, она в два шага оказалась рядом с истекающим кровью караульным, но, едва глянув на него, метнулась дальше, к Голубеву.

– Этот жив, – санинструктор опустилась на колени и вдруг, примерившись, закатила беспамятному бойцу неслабую оплеуху.

Голубев застонал, дернулся.

– Живехонек, – удовлетворенно повторила Вешка. – Кто-нибудь, помогите ему сесть.

– Что с ним? – угрюмо спросил Зураб.

– Обморок, – Белкина торопливо расстегивала Голубевский воротник. – Сейчас придет в себя.

– Ну так всё-таки, может мне кто-нибудь… – Ниношвили попытался вновь повторить недоспрошенное, и вновь же ему не дали закончить.

С диким пронзительным воплем красноармеец Голубев отшвырнул санинструктора, вскочил и, не разбирая дороги, кинулся наутек… то есть попробовал кинуться наутек. Продолжая вопить, он слепо врезался в кого-то из окружавших полянку.

Дальнейшего Михаил не видел, потому что рванулся к ударившейся о сосновый стол Вешке. Не видел, но слышал. Слышал, как Голубевскому ору принялся вторить еще кто-то – очевидно, вдавленный в колючие заросли; как там, в зарослях, взбурлило стремительное многоногое топотание; как старший политрук рявкнул: “Да заткните же ему пасть!”, и Голубевские вопли моментально обрубились задавленным натужным мычанием – кажется, приказ был воспринят буквально.

Белкина отстрадалась от внезапной передряги несколькими царапинами да неопасным ушибом. Пока Мечников помогал ей встать и наскоро удостоверивался, что ушиб действительно не опасен, а царапины – действительно всего-навсего царапины, свихнувшегося бойца Голубева успели более ли менее привести в чувство. Во всяком случае, боец этот перестал рваться в бега и уже кое-как отвечал на нетерпеливые вопросы Зураба. Правда, уразуметь хоть что-нибудь из Голубевских ответов было сложно. И не только потому, что боец заикался, всхлипывал и так стучал зубами, что беспрерывно прикусывал язык. Даже когда его слова удавалось разобрать, смысл разобранного казался чем угодно, кроме именно смысла. Получалось, будто бы всё здесь на полянке было тихо и мирно, пока Голубев не решился отойти для короткой надобности. Он несколько раз подчеркнул, что пост свой не покинул ни на секунду – даже для пресловутой надобности в кусты не полез, а только отошел на край полянки да повернулся к напарнику и немцу спиной. Но почти сразу же услыхал позади странный звук, оглянулся и увидел, что второму караульному вцепился в горло огромный волчина.

– Вот т-т-таке-енный, – бормотал Голубев, дергая трясущейся рукой метрах в полутора от земли. – Ей-бо, вот т-такеннейший! Рыж-жий т-такой, прям даже красный, и зуб-бы медные. А вместо глаз жари-инки. С пятак. И ч-ч-чадят. Вот ей-бо, чадят, как угли в костре!

Больше он ничего не помнил – ни как исчез пленный ганс, ни куда подевалось оружие самого Голубева и Голубевского напарника.

Дело пахло нешуточной паникой. Мнущиеся вокруг полянки красноармейцы в большинстве своём всё активнее проявляли желание убраться куда-нибудь как можно дальше – повальное бегство сдерживали (ПОКА ЕЩЕ сдерживали) теснота да неприкрытая боязнь отлепиться от колючей кустарниковой стены и ступить хоть на шаг ближе к середине бестравной проплешины.

Кто-то бормотал: “Точно! Я своими ушами слыхал рыканье. А Фадеев видел, как отсюда выскочило громадное, рыжее… А, Фадеев?”; кто-то (причём не сказать, чтобы из пожилых) крестился, немо да истово шевеля губами; кто-то подталкивал соседей локтями, спрашивал с лихорадочною надеждой: “Врёт ведь, правда? Он же всё врёт! Правда?” – но соседи лишь досадливо матерились в ответ…

Солдаты, научившиеся не бледнеть от истошно-истеричного “Та-а-анки-и!!!” и способные выдержать многочасовой миномётно-пулемётный обстрел (который, пожалуй, страшнее, чем даже прицельная бомбёжка); бойцы, по приказу бравого героя Гражданской войны дисциплинированно поднимавшиеся в штыковую на немецкие панцервагены…

Но вот теперь…

Что-то кем-то мельком увиденное… Невнятный слушок, со скоростью радиоволн разнесенный по лагерю беспроволочным солдатским телеграфом конструкции Звонарёва-Брехальского (единственный вид связи в РККА, безотказно действующий с первых минут войны), а потом – малоразборчивое блеянье, насилу продавившееся сквозь лязг зубов ошалелого паникёра… Лишь намёк на какую-то сверхъестественность – и всё. Отвага, испытанная многажды и через всякую меру, сгинула без следа.

Никакие уговоры не помогут – логика против такого бессильна. И чёрт знает, как их теперь успокаивать. Тут бы крепко раскинуть умом, чтоб без ошибки, чтобы наверняка да сразу, но умом раскидывать некогда: в любую секунду, стоит лишь кому-нибудь матюкнуться громче прежнего или хоть просто чихнуть – и готово дело. Причём каким оно окажется, дело-то, совершенно невозможно предсказать наперед. Свихнувшаяся с катушек толпа, да еще и вооруженная – поди угадай, во что это выльется!

– Оказывается, ни на хрен собачий ты, Голубев, не годишься, – сказал вдруг Ниношвили со спокойной жесткой усмешечкой. – Вот у нас в селе был пастух, дядя Андроник, так он, когда трёх баранов потерял, такого наплёл – упасть и на лету умереть, да! Бандиты, диверсанты на парашютах, какая-то обезьяна с человека ростом… Получалось, дядю Андроника не ругать надо, что потерял трёх баранов, а представить к ордену – за то, что остальных уберёг. Так врал – из соседних сёл приходили слушать. Даже из Поти человек приехал, всё записал. Правда, с этим городским вышла ошибка: думали, он из газеты, а оказалось, из прокуратуры, да… Вот как надо врать, Голубев! А у тебя воображения совсем столько, сколько ума. То есть нету. Цхэ!

Голубев пытался было что-то сказать, но старший политрук перебил:

– Да застегни, наконец, мотню, шени мама! Оно конечно, твой стручок без бинокля не разглядишь, но порядок в обмундировании должен быть, нет?!

Слава богу, кто-то всё же хихикнул.

А когда боец Голубев, лицо которого мгновенно сменило контр-революционную белизну на цвет Рабоче-крестьянской армии, запутался трясущимися пальцами в шириночных петлях-пуговицах, разрозненное хихиканье переросло в смех – сдержанный, вымученный, но всё-таки настоящий.

Не успел Мечников подумать, какой Зураб молодец и до чего же удачно вышло, что ответственность за остатки шестьдесят третьего отдельного взвалил на себя старший политрук Ниношвили, а не кто-нибудь из тогда ещё живых строевых командиров… То есть нет, лейтенант Мечников как раз успел подумать обо всём этом. И ещё Михаил успел подумать, что сам он по сравнению с Зурабом не командир, а так – лучший сапёр среди живописцев и лучший живописец среди сапёров.

Белкина тоже кое-что успела. Пока несчастный красноармеец Голубев приводил “нижний воротничок” в соответствие с требованиями устава, Вешка внимательно оглядела поляну, а потом вдруг больно прихватила Мечникова за руку и поволокла в сторонку – составлять компанию тем, кто изображал собственные барельефы на сплошной стене колючих кустов.

Михаил упёрся – сперва просто от неожиданности, но через миг, проследив направление взгляда распахнувшихся на пол-лица санинструкторских глаз, разом понял всё: и солдатскую опаску перед срединой треклятого песчаного лишая, и причину едва не заварившейся паники (впрочем, “едва не” – это ещё вилами на воде намалёвано)… Понял, поскольку разглядел, наконец, то, что кадровый военный с тренированной наблюдательностью художника и минёра обязан был заметить, только-только ступив на поляну. А вот каждый из некадровых и не всё-такое-прочее бойцов, похоже, усматривал это моментально, именно “только-только ступив на”.

Следы.

Кроме сапог отечественого да германского образца здешний песок обильно истоптали ещё и лапы. Очень крупные. С вот этакими когтями. Причём немецкие рубчатые подошвы на полянку вроде бы только вошли, а когтистые лапы вроде бы только вышли. Может, конечно, выходной след первых и входной вторых просто оказались затоптанными, а может…

Как это по-ихнему, по-германски – вервольф?

Вагнер, “Кольцо небелунгов”, языческая символика… берлинская академия оккультных наук… буквально навязанный в пленные эсэсовец оборачивается волком…

И тут же, словно подслушав лихорадочную бессвязицу Михаиловых мыслей, плаксиво закричал Голубев:

– Да не вру я!!! Вы это… Вы следы гляньте! А когда я обернулся, ганса не было, только волк!!!

– Заткнись, идиот! – На сей раз лейтенант Мечников среагировал раньше Зураба. – Мы же с тобой вместе видели волка. Несколько раз, ночью. Забыл? И когда пленного уже захватили – тоже видели. Чего башкой трясёшь, ты, трус?! Видели! Так что намёки свои брехливые кончай, не то… – выдрав, наконец, рукав из Вешкиных пальцев, Михаил взялся за кобуру.

– Это не волк, – неожиданно подал голос один из прилипших к кустам бойцов.

Михаил резко обернулся; Ниношвили тоже зашарил хмурым взглядом по солдатским лицам (кто, мол, тут выискался такой знаток?); и сами солдаты заозирались, по-гусиному вытягивая шеи… А “знаток”, мгновенье-другое поколебавшись, всё-таки вышагнул на поляну, взял “к ноге” трофейную снайперку и довольно лихо пристукнул каблуками:

– Старшина Черных. Разрешите пояснить, товарищ старший политрук?

Товарищ старший политрук скривился и буркнул нечто малоразборчивое.

– Это не волк, – старшина почему-то решил счесть Зурабово междометие утвердительным ответом. – Это просто большая собака, я головой ответить могу.

И.о. комполка насмешливо поцокал языком:

– Скажи, пожалуйста – даже голову не пожалел! И откуда же такая уверенность?

– А из следов. Я, товарищ старший политрук, сам деревенский, с Амура – в следах толк понимаю.

– Да ты ж не охотник, – встрял в разговор кто-то из бойцов, – ты ж в своём зверосовхозе на полуторке шоферил!

– В наших краях все охотники, – невозмутимо сказал Черных.

– Вот и сошлось… – Михаил обернулся к старшему политруку. – Помнишь…те утренний разговор? Вот почему гансы отдали нам часового – его страховала обученная собака. Конечно, риск… Но именно риск – не жертва!

Ниношвили молчал. Вместо него, выдержав тактичную паузу, снова заговорил старшина:

– Так точно: может, и обученная, но всего-навсего собака. Этому, – брезгливый кивок в сторону Голубева, – уголья вместо глаз и всё такое попросту примерещилось с перепугу. Однако же…

Черных как-то странно замялся, будто бы собираясь с духом.

– Вы, товарищи командиры, верно, еще не знаете, – продолжил он, наконец, – что с нашими лошадьми… Я такого и сам никогда не видал, и не слыхивал отродясь. Можете меня по законам военного времени, как паникера, но с конями уж точно не без нечистой силы!..

* * *

Кони.

Точнее – конь, три кобылы и мерин.

Вся наличная тягловая сила шестьдесят третьего отдельного.

Туши выглядели так, как, в общем-то, и должны выглядеть туши совсем недавно забитой скотины. Вот только головы… Сквозь лохмотья догнивающей плоти уже проглядывли черепные кости.

Что-то вроде бы торкнулось в Михаиловом нагрудном кармане, где лежали дарёная Вешкой подвеска и (отдельно, в вате, в спичечном коробке да еще и в специальном кожаном мешочке) неогранённый рубин – фамильная реликвия экс-беспризорника Мечникова. Торкнулось отчаянно, зло, обречённо, как, говорят, в самый последний раз торкается надорванное изветшалое сердце. И такой же злой обреченностью хлестнуло Михаила внезапное понимание: было уже это, было, было, было!

Когда-то.

Давным-давно.

Настолько давно, что при попытке осознать подобную давность разум проваливается в ледяную беспросветную жуть. В НАСТОЯЩУЮ жуть, по сравнению с которой даже невероятная гибель бедолашной упряжной скотины – тьфу!

Не день был тогда, а ночь; вокруг не мачтовый бор шумел, а хмуро лопотал тяжелой листвою чёрный дубняк; и хриплого дыхания в затылок не было, потому что не было тогда за спиною у Михаила перепуганных, сбившихся в тесную кучу бойцов… Никого тогда не было за спиною, а рядом вместо грызущего усы Зураба маячила белоснежная старческая фигура…

А вот что тогда БЫЛО, так это еще тёплые конские туши со сгнившими до кости головами, потусторонняя (именно ПО-ТУ-СТОРОННЯЯ) несусветность происходящего, боязнь дышать, чтоб лишний раз не впустить в себя вязкий смрад нагло оскаляющейся мертвечины… Как теперь.

Внезапная память о беспросветно далёкой жизни сгинула почти мгновенно. Но ледяная обречённость осталась. Осталось безнадёжное понимание: на этот раз паники не избежать.

“– Может, и так, – сказал Долговязый Джон. – Но меня смущает одно. Мы все явственно слышали эхо. А скажите, видал ли кто, чтоб у привидения была тень? Если нет тени, значит, не может быть эха.

Такие доводы показались мне слабыми, и тем не менее…”

Пока лейтенант Мечников тратил драгоценное время на вспоминание читаных в детстве книжек да на завистливые восторги по поводу командирской находчивости капитана Джона Сильвера, старший политрук Ниношвили командирскую находчивость проявлял. Выцедив замысловатую смесь грузинской брани с великодержавным матом, он горестно всплеснул руками и произнёс трагическим полушепотом:

– Ну конечно – дромадерус мортус вульгарис!

К чести присутствующих красноармейцев, большинство из них догадалось, что сказанное – не очередная кавказская нецензурщина, а учёное именованье какой-то скотской болезни. К чести Михаила, он правильно понял стремительный да свирепый взгляд командира полка и прикусил язык, так и не успев блеснуть своими скудными познаниями в бессмертном языке потомков Ромула. И, к счастью для командира полка, прибежавший к месту происшествия старичок-фельдшер оказался истинным мудрецом.

– Ваша правда, товарищ командир, – сказал старичок. – Только не “дромадерус”, а “кронотеос”.

Договорив, фельдшер не то пуговицу на груди потеребил, не то украдкой мелко перекрестился, а потом промямлил что-то про оставшихся без надзора раненных и торопливо ушел. Но это уже не имело никакого значения. У привидения появилось эхо. Просто замечательное эхо: иностранное, непонятное – значит, очень и очень умное.

– Ну, так… – Ниношвили поправил фуражку, деловито огляделся. – Балабанов, выбери себе пятерых помощников, и по-скорому закидайте всё это. Даю вам… Грунт здесь лёгкий, за час управитесь. Понял, да?

Балабанов дисциплинированно принялся выбирать пятерых. Кто-то из выбранных опасливо поинтересовался:

– А этим… др… кр… хренавтобусом этим только лошади болеют?

– Только лошади, – рассеянно кивнул Мечников. – Ну, и ещё ослы. Так что шёл бы ты от греха…

Но Зураб поспешил успокоить боязливого вопрошалу:

– Ничего, шен генацвале, можешь остаться. Такая болезнь в мозгу начинается. Ты не бойся, слушай: к твоей медной болванке не прицепится.

Ну прямо-таки бронебойные нервы у старшего политрука – усмешка его получилась почти совсем как настоящая…

Уже зашуршал сухой песок под лопатами “похоронной команды”, уже явно собрался уходить командир полка, как вдруг из кучки сгрудившихся неподалёку праздных наблюдателей донеслось: “Как же мы теперь раненых-то повезём? Не на чем же…”

Ниношвили стремительно обернулся на голос:

– Вам тут что – театр?! Черных, а ну гони всех отсюда! И больше никого близко не подпускать! И не болтать по лагерю лишнего! Понятно говорю, нет? Так, лейтенант Мечников, за мной!

“За мной” – это, как выяснилось, в штаб. По дороге Ниношвили молчал; добравшись до штабной ямы тоже сперва в основном помалкивал (только ругнулся, не найдя оставленной на сейфе матерчатой звёздочки: “Снова пропала, так её распротак!”).

Через пару минут, растраченных на бесцельное хождение взад-вперёд, и.о. комполка уселся на свой любимый бронированный ящик, нетерпеливым кивком указал Мечникову на хворостяное эрзац-сидение и заговорил так же нетерпеливо, отрывисто:

– Случай с лошадьми обсуждать не будем. Понять невозможно, гадать бессмысленно – значит, забыли. Слушай приказ, инженер-сапёр: внимательно осмотреть место, где полк банакдэба, и через полчаса доложить соображения по обустройству узла обороны. Круговой обороны. Чтоб с полсотни активных бойцов продержались до полусуток против превосходящих сил. Многократно превосходящих. Под артобстрелом, под дабомбило… И чтоб с укрытием для раненых – понял, нет? И с двумя пуль-точками…

– У нас три станкача, – машинально напомнил Михаил, и тут же спохватился, что напоминание получилось дурацким. Спохватился даже раньше, чем Зураб успел раздраженно повысить голос:

– Я сказал: ДВЕ стационарные пулемётные точки. Две. Выполняйте!

– Товарищ комполка, ваше приказание невыполнимо.

Лейтенант Мечников не на шутку разозлился. Какого чёрта, в конце концов?! Грунт вокруг мягкий, сыпучий – тут даже в полнопрофильном окопе артобстел не пересидишь, а уж про “дабомбило” и говорить нечего. Бревенчатые накаты? Хре́на: долго, хлопотно, шумно…

– Нет, это совершеннло нереально. Это как вам, товарищ комполка, поменять акцент с грузинского на японский.

Михаиловы доводы Зураб слушал в пол-уха. Он – Зураб – развернул на колене тетрадку, служившую полевой командирской книжкой, штабным оперативным журналом и бог знает чем ещё. Развернул, бегло перечитал свои недавние записи…

– Поменять акцент, говоришь? – Выдрав из тетрадки два густо исписанных листка, Ниношвили принялся рвать их в мелкие клочья. – Верно говоришь. Поменять акцент…

Он рассеянно скосился на Мечникова и вдруг улыбнулся:

– Слушай, дорогой, ты приказ слышал? Зачем до сих пор сидишь, разговариваешь? Здесь тебе духан, да? Или ты уже не командир, а кинто? Выполняй, что приказано – время ждать не умеет!

* * *

Там было сумрачно. И душно. И тихо – только время от времени где-то над головой изредка давилась настороженными короткими трелями невидимая пичуга.

Над головой. Высоко-высоко, где неохватные древесные стволы раскинулись дебрью узловатых ветвей; где вместо неба каменела в мертвой бездвижности мешанина лиственной зелени и златых солнечных бликов.

А под ногами – упругая исчерна-бурая труха (останки бесчисленных листопадов) да редкие стебли неказистых лесных соцветий… почти такие же редкие, как столетние дубы, слитной непробиваемой тенью крон домучивающие вокруг себя всё живое.

Редколесье… Нет, никак не прилепливалось такое название к этой стае деревьев-чудовищ – серых, морщинистых, косматящихся матёрым мхом, приподнявшихся на растопыренных щупальцах корней…

А по сторонам (хоть вправо, хоть влево не ближе сотни шагов) вскидывались одинаково пологие откосы… нет, склоны. Склоны лощины. Деревья там росли вроде бы гуще и были заметно хлипче чудовищных дубов на лощинном дне; а еще склоны зеленели травой, обильно курчавились подлеском… Только всё равно Михаил бы и под пытками не согласился назвать лесом то, что норовило превратить эти склоны в стены. Дебрь. Первобытная чаща. Чаща-матушка… Господи, и заберется же в голову такая чушь! ЭТО может быть матушкой только… только для… да нет, даже для таких ЭТО может быть лишь могилой.

Михаил шел вдоль лощины, шел быстро и легко, словно бы торной и прекрасно знакомой дорогой. Такая лёгкость объяснялась проще простого: дно лощины было ровным и вело под уклон. И еще тем она объяснялась, лёгкость эта, что Михаилу отчего-то были удобны, привычны нелепые сапоги (без каблуков и на мягкой подошве), дурацкая кожаная одежда (а ведь по идее от одного её запаха лейтенанту Мечникову полагалось бы ощутить, мягко говоря, дискомфорт). Бесцеремонная тяжесть перекашивала пояс и на каждом шагу назойливо, панибратски хлопала по левому бедру; какая-то вещь, заткнутая за правое голенище, давила ногу и на каждом же шаге с почти ощутимым стуком задевала лодыжку… Всё это раздражало, но в то же время казалось бесспорно привычным, уместным, нужным… Бред какой-то, бред, бред!!! Но еще бредовей казался страх. Упорное нежелание наклонить голову (впрочем, хватило бы лишь чуть-чуть опустить глаза) и рассмотреть, наконец, то самое – перекашивающее, хлопающее и задевающее. Страх увидеть, а увидев – понять. Страх превратить смутные догадки в уверенность.

Страх удостовериться в том, что на поясе действительно меч, за голенищем – кинжал (или как там это у них звалось?)… Страх убедиться, что ощущения полностью соответствуют реальности, и что реальность эта – древность одежды и снаряжения, первобытные дебри вокруг – не сон и не обморочный бред, а именно доподлинная реальность. Взявшаяся вдруг, ниоткуда, бредово… но доподлинная.

Главное же – тот, в чьём теле дьявол ведает как угораздило очутиться лейтенанта РККА Михаила Мечникова… Он, неведомый, шел уверенно, споро, зная куда; и близкой цели своего пути он не боялся. Почти не боялся. Вернее, уговорил себя, будто уж ему-то бояться там нечего. Почти уговорил, будто почти нечего.

Лес обрубился по-волшебному внезапно, разом – и чаща на склонах, и великанское чёрт-те-что на лощинном дне. Лиственный прах под ногами сменился выгоревшим луговым разнотравьем; лощина сузилась, превращаясь в глубокий овраг, а впереди…

Стена – не стена, изгородь – не изгородь… Ряд валунов, словно бы по туго распяленной верёвке вытянувшийся от склона до склона. Самый крупный из заляпанных серым лишайником камней едва ли по пояс рослому человеку, и уложены они не вплотную друг к другу – хоть перелазь, хоть протискивайся… Но почему-то ни перелезть, ни протиснуться сквозь эту чисто символическую ограду было совершенно немыслимо. Единственно возможным способом миновать её показались ворота – такие же символические, лишь обозначенные. Два окаменелых от древности деревянных столба с поперечным двускатным навесом. Судя по неодинаковой замшелости тесовин, навес частенько подправляли, а уж глядящие с его гребня, как с избяного конька, две резные конские головы на капризно, по-лебяжьи изогнутых шеях белели чистотой свежескоблёного дерева.

Наверное, Михаил просто слишком увлёкся рассматриванием диковинного воротного проёма без ворот. Наверное, это просто совпало так: лишь пройдя меж деревянных столбов, он отдал себе отчет, что в прежнюю тишину что-то вплелось – не то журчанье, не то ворчливое бормотание…

За выложенной валунами преградой-межой лощина изламывалась крутым поворотом и, будто приток в главное русло, вливалась в…

Похоже, когда-то здесь и было русло широкой полноводной реки.

Когда-то.

Давным-предавным давно.

Теперь же от когдатошней полноводности остался лишь извилистый ручей, глубоко вгрызшийся в каменистую глину бывшего речного дна.

Едва успевший миновать поворот, Михаил еще не мог разглядеть всего этого.

Он и не разглядел.

Он знал.

Увиделся же ему (и то невнятно) дальний обрыв – этакая серая, исполосованная морщинами промоин стена, как бы закупоривающая овраг там, впереди. А на её фоне…

Скала. Островерхая, слепяще-белая глыба, показавшаяся огромной, неправильной и возмутительно неуместной здесь, в этой заповедной вотчине блеклого мелкоцветья, бурого мха и серых валунов, до галькоподобности обсосанных прадавними льдами.

Германская противопехотная мина S-34 может оснащаться взрывателем как нажимного, так и натяжного действия. При строительстве долговременных огневых точек нельзя допускать, чтобы проем входа располагался напротив амбразуры. В качестве заграждений на танкоопасных участках могут использоваться ежи, надолбы, засеки, завалы, рвы, эскарпы и контрэскарпы. Лейтенант Рабоче-Крестьянской Красной Армии продолжал знать всё, что знал в своём теле и в своё время.

А тот, в чьём теле лейтенант обретался теперь, продолжал знать слыханую В СВОЁ ВРЕМЯ многажды и от многих полусказку про остров на хмуром Скандийском море, про Белую Гору – самое первое капище Светловида-Световита-Рода… самое первое и по давности своей, и по чтимости… И ещё он, тот, в кого вшвырнула Михаила Мечникова колдовская невообразимая сила, продолжал знать, что здешний подистёршийся на жвачке столетий белокаменный зуб был некогда уменьшенным, но точным подобьем первосвященной горы Арконы. А тесовый навес, широкой подковой охвативший Светловидову алтарную скалу… Его вовсе не столбы поддерживают, а высокие резные статуи Рожаниц. Двенадцать статуй. Дюжина. А с противоположной стороны алтаря стоят еще две – только те, невидимые от устья лощины, не деревянные.

Два белых каменных изваяния.

Фигура человека… точней, нечеловека… нет, еще точней – надчеловека, глядящего на четыре страны света четырьмя бородатыми ликами. А то, что поставлено оплечь с ним, первому беглому взгляду кажет себя такой жутью, что мало кто отваживается на взгляд второй, небеглый. Потому-то мало кто знает: ЭТО лишь притворилось Ящером-Змеищем, божеством, владычествующим над водами текучими, стоячими, и всеми иными. По правде ЭТО – Белый Конь, излюбленное воплощение пресветлого Рода. Если всмотреться пристальней, видно: не змиева шкура на нем, а плащ-попона из змиевой шкуры; и ящерова морда вовсе не морда, а напяленная личина. Искусно напяленная личина, под которой можно (правда, не без труда) разглядеть конские ноздри – тонкие, с большим знанием дела сработанные неведомым резчиком… да только изяществом их мешает любоваться запредельная для живой твари гневливость (и как только удалось мастеру воплотить такое несколькими бороздками на мертвом холодном камне?!).

Так-то. Лейтенант РККА сказал бы: “Маскировка”. Сказал бы, дозволь впустивший его в себя пращур потревожить древность не ей надлежащим словом.

А сам пращур молчал. Ему – сыну могучего кудесника и другу почитаемого волхва – превосходно ведомы были причины этакой вот изворотливости и всяческих недомолвок, для отражения сути которых в прадавнем языке даже слова единого не имелось.

Обустроители да хранильники священных божеских мест не живут, а ходят по отточенному клинку… да еще и над пропастью. Доподлинные образы и доподлинные имена не только самих богов, а даже их доступных людскому пониманию воплощений – страшное знание. Оплошать, помянуть по-глупому, суетно – означает призвать. Вернее, накликать. Ведь если даже иных зверей люди страшатся назвать правильным именем, выдумывая всякие иносказательные ухищрения – вроде “медведь” вместо “бер”… Ну вот, сорвалось-таки оплошное, накликающее! Одна теперь надежда, что внутри ограды Светловидова места медвежий гнев не опасен.

Да уж, не без причины столь удручающе многолики и многоимённы древние божества. “Как шпионы” – это лейтенантова мысль. И еще одна мысль барахтающегося в несвоём времени лейтенанта: знания о сокровенной истинной сути дохристианских богов настолько сокровенны, что наверняка не доживут до его лейтенантской родной эпохи. Может быть, они даже до этой вот древности не дожили?

…А то, что померещилось лейтенанту Мечникову еще одним белокаменным изваянием, стоящим перед алтарём спиною к лощинному устью… Именно “померещилось” и именно “лейтенанту” – принявший лейтенантскую душу в соседки к своей душе пращур знал, что это не статуя.

Это был человек.

Высокий старец. В белоснежном одеянии, белоснежно седой… Каменно неподвижный… Именно его негромкий журчливый голос мешал разлёгшейся над миром тишине стать поистине тишиною, всевластной и мёртвой. Или это ручей, невидимый в шрамоподобном русле, норовил придать своему журчанью внятность человеческой речи? Всё может быть – дьявол их знает, эти времена и места. Да уж, дьявол, наверное, знает… если уже успел родиться и стать собой.

Омывая закатом кровянеющий лик,

Хорс к земле припадает, как избитый старик,

А из омутов-речищ, как из киснущих ран,

Бледным гноем сочится затхлый знобкий туман –

Тень весёлого света и дневного тепла,

В полыханье заката догоревших дотла.

Выстилаются тени – всё длинней, всё мутней –

Мимолётная немочь честной сути вещей,

Уплощение правды (вместо “будь” – “покажись”),

Затяжным умираньем подменившее жизнь.

А от даль-виднокрая запредельной черты

Наползает, вспухая, вал ночной черноты –

Тень кровавых пожаров и пожаров в крови,

Тень того, что нагрянет – хоть гони, хоть зови;

Тень того, что дождётся скрипа дрогнувших врат,

Миг ли, век ли, века ли будет чахнуть закат.

Белоснежный старец вдруг обернулся, но лейтенант Мечников не успел увидеть его лицо. Увиделось лейтенанту лишь бешеное чёрное пламя взгляда, от которого пращур, до этого мига удивительно спокойно терпевший в своём теле несвою душу, внезапно ужаснулся ей, и…

Он – пращур, или как его там по-правильному? – был из тех, чей испуг для пугателя смертелен. Но Михаилу повезло: лейтенанта Рабоче-Крестьянской Красной всего лишь вышвырнули прочь. Так разъярённый хозяин спускает с крыльца нахрапистого наглого визитёра.

4

Во всем виноват удар по голове – Вешка наверняка ошиблась, что сотрясения мозга нет. Стало быть, можно вытрясти из мозгов (каламбур!) всякие бредни и не бояться…

Нет, не бояться нельзя.

Потому, что последствия удара – сотрясение и всё такое прочее – НЕ ОЩУЩАЮТСЯ. Лейтенант Мечников бодр, вполне работоспособен… и очень боится дать себе отчёт в том, что ненормальные эти бодрость да работоспособность подарены ему лежащими в нагрудном кармане побрякушками… колдовскими побрякушками… своей и Вешкиной… Нет-нет, конечно же причина твоего ненормально хорошего самочувствия кроется именно в Вешке, в негаданной Вешкиной взаимности, в твоих переживаниях за Вешку…

А видение было бредом. Усвоил, лейтенант?! Бредом! Обычнейшим, вздорным, глупым. Доказательства? Вообще-то сапёр – не следователь, чтоб выискивать какие-то там доказательства, но уж ладно… Учти: это только снисходя к нашей с тобою тяжкой контузии… повторяю: тяж-кой кон-ту-зи-и. Учёл? Так вот: современный атеистически воспитанный человек с полтормыми высшими образованиями (это ты) охренел от страха, когда его душа ввалилась в тело допотопного безграмотного вояки; а допотопный безграмотный вояка, обнаружив в себе помимо собственной души чью-то чужую (в отличие от тебя, он даже не понял, чью), воспринял это с таким философским спокойствием, что… что… Действительно, что тут странного? Это нам с тобой, лейтенант, подавай объяснения на платформе материализма, а пращуру (тем более сыну такого отца и другу такого друга) всё ясней ясного: обычнейшее… как там у них говорили – ведовство? Или волхование? Господи, да какая в звезду разница?!

Вот те и доказательства, мать-перемать…

Нет, это всё из-за удара по голове. Вешка наверняка ошиблась, что сотрясения… Впрочем, это мы с тобою уже друг другу растолковали. Повторяемся, стало быть. И заговариваемся. И сами к себе во множественном числе… Есть, кажется, такое сумасшествие: раздвоение личности…

Вот именно.

Раздвоение.

Даже растроение, потому что и собой ты был, и древним этим рубакой-головорезом, и в то же время дисциплинированно (причём с неожиданным успехом) выполнил приказ товарища старшего политрука. Нашел поблизости от “расположения полка” место, пригодное для воплощения в жизнь Зурабовых директив; оценил грунт; почти закончил предварительную разметку… До чего же здорово мы с вами, товарищ лейтенант Мечников, ухитряемся всё успевать – и дело делать, и с ума пятиться…

Так, хватит. Как это давеча говорил З. Ниношвили? Понять невозможно, гадать бессмысленно, значит – забыли. Вот и забудь. И вообще… Хватит ковыряться в земле и в собственном идиотизме. Ну-ка, вы, расплодившиеся личности лейтенанта Мечникова, слушай мою команду! В одну шеренгу становись! Р-р-р-няйсь! Сми-р-р-на! Нале-ву! На доклад к и.о. комполка шаго-о-ом… арш! Запевай!

А если к нам полезет враг матёрый

Он будет бит повсюду и кругом!

Мы, если надо, прошибём хоть горы

Своим могучим мускулистым лбом!

* * *

И.о. комполка был занят: он вправлял мозги своему ординарцу.

Сунувшемуся было с докладом Мечникову Зураб мигом заткнул рот рассеянным: “Всё сделал, да? Хорошо…” Засим старший политрук с великолепной небрежностью выдрал из своей драгоценной тетрадки чистый листок и не глядя сунул его Михаилу:

– Пока я занят, начерти кроки. Карандаш дать, нет?

– Есть у меня карандаш, – проворчал Мечников, умащивая на сейфе жалованную с командирского плеча бумажку.

Вообще-то лейтенанту казалось, что при нынешней ситуации Ниношвили мог бы уделять всему, связанному с узлом обороны, малость больше внимания. Может быть, сбежавший ганс именно сейчас в каком-нибудь гансовском штабе тоже принялся чертить кроки; может быть, уже пошла набирать обороты немецкая операция по окружению и ликвидации столь упорно да крепко досаждающего гитлеровцам шестьдесят третьего отдельного… Нужно как можно скорее уносить ноги с засвеченного места, но уносить ноги немыслимо, потому что немыслимо бросить раненых… А и.о. командира упомянутого шестьдесят третьего отдельного настолько увлечён процессом воспитания своего персонального холуя, что…

Нет, это было несправедливо.

Оказывается, Зураб своего ординарца не воспитывал и не распекал. Имело место то, что называется “постановка задачи” (просто при Зурабовой кавказской экспансивности и неуёмной жестикуляции даже объяснение в любви могло бы со стороны показаться свирепой выволочкой).

– …говорит, что рядом сквер и много развалин – есть где затаиться. С наступлением темноты скрытно подтянитесь как можно ближе и ждите, да. Стрельбу, которая затеется здесь, вы, наверное, не услышите; и мой сигнал (три ракеты – красная, зелёная, белая) тоже можете не заметить. Но по этому сигналу две наши группы ударят по зенитной батарее и по понтонной переправе – вот это, понимаешь, вам будет слышно наверняка. Дальше действуй по обстановке. Я бы на месте немцев, затевая крупную операцию, оставил при штабе оперативный резерв. Когда начнётся непредвиденная заваруха одновременно и около МТС-приманки, и на понтонке, штабисты хоть часть резерва бросят в угрожаемые пункты. В общем, смотри по обстановке, да. Только слишком не тяни. Как-нибудь засуетиться, занервничать они должны обязательно – тогда и атакуй. Задача: бить всё живое и хватать всё бумажное. И не канителься: быстро сделай и быстро уйди. Сборный пункт – база местных несостявшихся партизан, Сергей знает где это. Сергея береги, как… как это по-вашему… синицу… то-есть зеницу глаза, да. На сборном пункте ждать подхода остальных групп. Ждать, но не дольше следующего вечера. Если не дождётесь – пробивайтесь к линии фронта самостоятельно. Вопросы?

Сержант Балабанов нервно облизнулся, секунду-другую подумал и спросил, наконец:

– Пленных брать?

– Не больше одного и званием не ниже полковника, – стремительно ответствовал Ниношвили. – Еще вопросы?

– Нету.

– Тогда всё. Учти: тут у них спецотряд, обученный какой-то чертовщине – будь осторожен. И еще раз напоминаю: береги проводника. Ну, всё, всё! Ступай. И чтоб через четверть часа духу, понимаешь, вашего не было в расположении!

Балабанов козырнул, сделал “налево кру-гом!” и по своему обыкновению мгновенно пропал из глаз.

А Зураб повернулся к сопящему над рисованием лейтенанту Мечникову.

– Понял, нет? – устало спросил Зураб.

– Да… в общих чертах.

– А подробнее понимать тебе и не нужно, – Ниношвили, ссутулясь, принялся рассматривать песок под ногами. – Меньше знаешь – крепче спишь.

Помолчали. Но когда лейтенант Мечников оторвал карандаш от бумаги и совсем уже собрался докладывать результаты своих фортификационных изысканий, Зураб, по-прежнему не поднимая глаз, вдруг спросил:

– И как?

Михаил умудрился сообразить, что спрошено вовсе не о пресловутых результатах.

– По-моему, напрасно Балабанова старшим, – пожал он плечами. – Не лучший выбор.

Ниношвили тоже пожал плечами:

– Как раз лучший. Балабанов ответственный, исполнительный, и – представь себе! – честолюбивый, как чёрт. По-хорошему честолюбивый, да. А что воображение на нуле, так при теперешних делах это не минус, а плюс.

Михаил поймал себя на том, что грызёт кончик карандаша – стыдная детская привычка, от которой так и не смогли отучить ни гораздые на залезание в душу детдомовские воспитатели, ни шкрабы, ни даже училищные преподаватели с петлицами, ломящимися от “шпал”. Досадливо сплюнув размочаленными мокрыми щепками, лейтенант вдруг ляпнул:

– Если “крепче спишь”, то лучше бы ты меня вообще в свои задумки не посвящал. А то попаду в плен да разболтаю – о том, например, что удары отвлекающие…

Про себя же Мечников не вполне к месту подумал: вот, стало быть, что Зураб давеча подразумевал под “изменить акцент”! Наверняка он сперва намечал основной удар не по штабу, а по переправе…

Старший политрук ответил не сразу. То есть нечто вроде “к командиру полка на “ты” только генералы обращаются” буркнуто было незамедлительно, но вот затем последовала изрядная пауза. Ниношвили прошелся по штабной колдобине (непривычно как-то, расхлябанно – руки в карманах, плечи торчком); уселся на угол железного ящика-стола; понурился…

И вдруг Михаилу опять же совершенно ни к селу, ни к городу припомнилось, как с год назад он, Михаил, сделал другу Зурабу какое-то пустяковое замечание (кажется, что говорить “напополам” нельзя), а друг Зураб почему-то завёлся и начал сыпать обратными примерами – в основном из Правдинских передовиц. “Ну да, много ещё безграмотности у нас, – сказал Мечников. – Будто бы среди вас, грузин, безграмотных нет!” А старший… нет, тогда еще просто политрук Ниношвили вдруг очень не по-хорошему прищурился и спросил: “Ты это на кого намекаешь?!” Михаил так испугался, что бездумно выпалил: “На Чхеидзе.” Вот, поди ж ты – много чего в жизни приходилось бояться и до, и после, но тот мгновенный беспомощный испуг под оценивающим прищуром хорошего друга… Да уж, то был всем испугам испуг…

– Ты не попадёшь в плен.

Михаил, уже думать запамятовавший о своей последней реплике и о возможности Зурабова ответа на неё, вздрогнул и едва не выронил карандашный огрызок.

– Ты им не сдашься, – задумчиво повторил Ниношвили. – А если и захватят, будешь молчать, как бы они тебя не… Это же страшно, слушай! Ведь давно чувствую: ты – контра… В-ва, молчи, пожалуйста! Ты сам себе в этом не можешь отдать рапорт… патаки… нет, отчёт то есть… Но контра ты настоящая, а положиться на тебя я сейчас действительно могу без оглядки. А секретарь Чернохолмского горкома комсомола Гуреев – ворюга и шкурник. Страшно мне, понимаешь?! – Зураб несколько раз подряд с силой рванул себя за усы. – Вот как это вышло, что ты – контра?! Как?! Воспитывал тебя советский наробраз, правильно воспитывал… семья не мешала… Потом комсомол стал воспитывать, тоже правильно… Армия… Партполитработники… Ну, попались тебе в жизни те трое – лишенка-библиотекарша, буржуй-художник да недобитый “ихнее благородие”, сумевший пролезть в красные командиры… Как получилось, что они втроём перевесили всю советскую воспитательную систему? Скажи, как? Молчишь… А вот Голубеву такие не попадались – и что из него выросло? Страшно…

Михаил чувствовал, что его челюсть отвисла до самой поясной пряжки. Откуда Ниношвили знает про… Ну, про Леонид Леонидыча ты сам ему когда-то… но ведь чуть-чуть, ничтожную безопасную малость… А про Очковую Клячу вообще ни единого слова… Ладно, допустим, он узнал твою подноготную в особом отделе. А особисты откуда могли знать такие подробности? Верней, не “откуда”, а “зачем”… Зачем? Вот уж, ей богу, идиотский вопрос! Жутко такое говорить, но кабы не началась война да кабы шестьдесят третий отдельный не угодил в окружение, то некий инженер с лейтенантскими знаками различия сейчас бы перековывался где-нибудь за Полярным Кругом. Причём это еще в лучшем случае.

Старший политрук, наконец, скосился на своего собеседника и сказал, протягивая руку к Мечниковскому рисованию:

– Ну, хватит лирики. Давай показывай, какая там у тебя хурда-мурда получается…

Михаил начал показывать.

И рассказывать.

Пояснения к на скорую руку сделанному чертежу были наверняка маловразумительными, потому что мысли поясняющего бродили непростительно далеко от будущего узла обороны. Ну и плевать. Всё равно этот трёп – напрасная трата времени: воплощать Мечниковские фортификационные идеи в жизнь предстоит самому же Мечникову. И слава богу. Слава богу, что лейтенант Мечников не успел начать выспрашивать у старшего политрука, в какую из ударных групп тот собирается его определить. Конечно, никто лучше Михаила не мог бы устроить максимум шума с максимумом урона для врага хоть на понтонке, хоть на зенитной батарее; а при атаке на Чернохолмский штаб очень бы пригодилось Михаилово знание немецкого языка…

Но те, кто уйдёт (или уже ушел?) на понтонку, к батарее и к штабу, имеют ШАНС. А Ниношвили с остальными будет здесь стоять насмерть. Чтоб оттянуть на себя внимание немцев. Чтоб оттянуть на себя побольше германских сил. Чтоб оттянуть время – до заката, до темноты, до глубокой ночи… Так где ты сейчас нужнее, ты, настоящая контра Мечников?

– Слушай, – Михаил не потрудился даже закончить очередную вялотекущую фразу о различных вариантах оборудования пулемётных гнёзд. – Слушай, Зураб… Не как командира – как бывшего друга прошу: отправь отсюда Вешку. Под любым предлогом, куда угодно, лишь бы подальше. Отправишь? И ту местную девочку, – вот уж это не лейтенант Мечников, это его лейтенантский язык внезапно и самовольно, – Марию Сергеевну…

– И тебя, конечно, тоже? Для охраны, да? – ухмылочка старшего политрука была вполне подстать давнему его памятному прищуру.

Мечников неторопливо поднялся (до этих пор он сидел на корточках, опершись локтями о броню несгораемого ящика); выпрямился во весь рост; сверху вниз глянул в запрокинутое горбоносое лицо:

– Ну ты, однако же, и сволота, Зураб! Редкая сволота, законченая!

– Ладно, извини, – Зураб снова обмяк. – Меня, понимаешь, все могут за нервы дёргать, а я никого, да? Слушай, дорогой, разве так справедливо?..

Он всё говорил, говорил – прямо какое-то словесное недержание напало на и.о. комполка. Стало быть, дёргали его за нервы, дёргали, и вот, похоже, издёргали-таки вконец.

Впрочем, старший политрук ухитрялся совмещать безумолчную свою пустопорожнюю болтовню с более плодотворными занятиями.

Убедившись, что в помеси штабного журнала с командирской книжкой не осталось чистых листов, Ниношвили выволок из полевой сумки целый ворох каких-то бумажек и принялся их просматривать. Лились-плелись однообразные Зурабовы сетования о том, до чего всё тяжело и до чего всё обрыдло; просмотренные старшим политруком бумажки одна за другой отправлялись обратно в сумку; стремительно теряющий терпенье Мечников лихорадочно выдумывал средство от речевого поноса… И вдруг идиотское действо окончилось. Без посторонней помощи. Само.

Ниношвили зацепился глазами за очередной мятый листок, осклабился, а потом вдруг бросил его на сейф писаниной вниз, выхватил у Михаила карандаш и быстро-быстро заелозил грифелем по желтой ветховатой бумаге.

Что политрук, наконец, умолк, до Мечникова дошло с изрядным запозданием – лишь когда тот заговорил вновь:

– Партизанка Маша при тебе рассказывала про местный музей и московскую комиссию? Вот, смотри… – Зураб принялся методично тыкать карандашом в свой только что изображенный чертёж, – здесь мы, это – окраина Чернохолмья, вот грунтовка… А вот это, в лесу – бывшее имение какого-то местного буржуя, понял, нет? Перед войной там был отдел музея. Экспонаты, отобранные москвичами, хранились именно там. Маша говорит, что немцев в имении, кажется, нет. Я приказал ей и Белкиной сходить да проверить – может, эти самые ценности еще на месте?

Ниношвили примолк на миг, а потом сказал – медленно, чуть ли не по слогам:

– Ты пойдёшь с ними, генацвале.

Михаил так отчаянно замотал головой, что едва не потерял фуражку. А старший политрук продолжал, как ни в чём ни бывало:

– После выполнения задания идите на партизанскую базу. Если там никого из наших не будет, пробирайтесь к линии фронта. А вот это, – Ниношвили извлёк из полевой сумки ещё один лист, исписанный мелко и густо, – это Машины показания про Гуреева и остальных сволочей. Она подписала, я заверил, как по форме положено. Отдашь первому особисту, которого встретишь, да. Или политработнику.

– Я никуда… – начал было Мечников, но старший политрук не собирался дослушивать.

– Товарищ лейтенант, я сказал: Маша думает, что немцев в имении нет. А я думаю иначе. А девушки уже отправились… – Зураб мельком взглянул на часы, – почти двадцать минут назад. Причём Вешка согласилась выполнять моё приказание, только когда поверила, что ты их догонишь. Вай-мэ, какая она недисциплинированная, эта Вешка – командира полка заставила клясться здоровьем матери… Там на плане я пунктиром нарисовал накадули… ну, маленькую речку такую… так они сначала по берегу будут идти. Вот…

Что должно было следовать за этим “вот” Михаил так и не узнал.

Неподалёку заслышался какой-то галдёж, мигом позже – стремительно близящийся топот, а еще через миг в штабную колдобину скатился взмыленный красноармеец.

– Товарищ комполка, – затараторил он, кое как изобразив перед Ниношвили стойку “смирно”, – на реке катер. Немцы. Со стороны городка. Проплыли ниже нас, за излучину, и пристали к противоположному берегу.

– Начинается, – Ниношвили без особой надобности поправил фуражку. – Так, быстро найди старшину Черных и ко мне его… Ну, не дрожи, боец! Вы-пал-нять!

Красноармеец, наскоро козырнув, уметнулся прочь.

А и.о. командира остатков шестьдесят третьего отдельного полка старший политрук Зураб Ниношвили обернулся к мнущемуся близ ящика-стола Мечникову и рявкнул ужасным голосом:

– Что?! Ты еще здесь, шени мама?!

* * *

Первые же пять-десять минут торопливой ходьбы по берегу лесного “накадули”, оказавшегося невыносимо, прямо-таки злокознённо извилистым, вернули Михаила Мечникова на позиции твёрдого материализма. Лейтенанта Мечникова напрочь покинули всяческие суеверные догадки по поводу собственного ненормально бодрого самочувствия – покинули мгновенно и бесповоротно, вместе с упомянутой ненормальной бодростью.

Свято место пусто не бывает; естественно, что позиции, трусливо покинутые физическими и душевными силами пустовали очень недолго. Вернулось тошнотворное мельтешенье перед глазами; с новой силой принялся за работу сумасшедший дятел, вздумавший выдолбить себе дуплишко в лейтенантском лбу… Как сходны судьбы великих титанов, какая знаменательная аналогия: Прометея терзал орёл, лейтенанта Мечникова изводит дятел… Дятел… милая птичка, привыкшая выклёвывать всякую дрянь из трухлявых пней… Знаменательнейшая аналогия, чёрт раздери!

Вскоре повязка, о существовании которой Михаил давно успел позабыть, вконец раскисла от пота, и к трудам дятла-садиста добавилось нестерпимое жжение в разъедаемой ране. Матерясь сквозь слёзы, лейтенант ободрал с головы мокрые бинты, но лучше не стало.

Стало гораздо хуже.

Фуражку пришлось нести (при попытке надеть первое же прикосновение внутринности околыша к ране довело титана от РККА до крика); стекающая по лицу, срывающаяся крупными каплями с подбородка горькая влага затеяла стремительно розоветь… Всё сильней кружилась голова – особенно муторно было глядеть на чёрную, изъязвлённую водоворотами воду, бесшумно и деловито несущуюся навстречу, назад, к реке, чтоб уже вместе с ней угодить в растворяющие объятия седого кормильца Ильменя-батюшки… Ну вот, сызнова начинаем заговариваться. Или как это назвать, когда про себя, а не вслух? Задумываться? Ой, нет, это что-то совсем другое…

А сапоги путались в жёсткой осоке; под сапогами то трещало, то чавкало; и в самих сапогах тоже чавкала ледяная сырость – чего ж ты хотел, если эти самые растреклятые сапоги считались новыми полгода назад, а с тех пор они протопали почти от самой западной границы почти до Новгорода Великого, причём главным образом изрядно пересечённою местностью или дорогами, которые любого бездорожья во сто крат хуже…

Михаил прекраснейшим образом понимал: ни о каком “догнать” успевших уйти далеко вперёд девушек не может быть и речи – это даже если он ещё не окончательно запутался в ёриках, старицах да меандрах вертлявой лесной речушки. Вот такое безнадёжное понимание, а ещё понимание, что не догнать Вешку и Марию Сергевну никак, ну никак нельзя: иначе сгинет единственное оправдание уходу… господи, какому там к хренам уходу – получится, что попросту бросил, предал Зураба и тех, кто остался с ним!.. Да, такие вот суматошные мысли и заставили утопающего Михаила схватиться за колдовскую соломинку.

И колдовство помогло.

Впрочем, дело с ходьбой начало налаживаться несколько раньше. Совершенно бессознательно Михаил затеял подражать скользящей – не по-людски как-то, с носка на пятку – походке древнего рубаки-пращура. Вопреки логике, сапоги почему-то стали гораздо меньше путаться в осоке и прочей дряни.

А вот странные пушистые листочки будто бы сами собою ввернулись в Михаилову руку уже после того, как лейтенант перепрятал Вешкину подвеску в кожанный мешочек, разрешив почернелой меди касаться рубина (спичечный коробок пришлось выкинуть – подвеска в него не лезла). Спасительные листья Михаил опять-таки бессознательно затолкал в рот, и их горьковатый вяжущий сок словно бы вдохнул в умученное тело новую жизнь. А стоило лишь приложить недожеванную зелень ко лбу, как рана перестала болеть и кровоточить. Мгновенно перестала. Словно бы по волшебству.

Очень хотелось верить, что именно “словно бы”.

И еще хотелось верить, что к произошедшему никакого отношения не имела та вздорная несусветица, которую ни с того, ни с сего принялись, а потом оборвали нашептывать засамовольничавшие губы.

Хотелось… Кого бы это интересовали хотения отчаянно цепляющегося за свой атеизм лейтенанта! Даже его самого-то они не интересовали…

Еще пару мгновений спустя Михаил вдруг заметил, что ноги его тоже вовсю самовольничают. Им (ногам) явно осточертело повторять извивы ручейного берега. Текучая вода, осока, прибрежный ракитник – всё это лишь время от времени мелькало далеко в стороне, а лейтенанта Мечникова несло сквозь какую-то безалаберную мешанину хворостиноподобных осин да берёз, втиснувшуюся между речушкой и матёрым мачтовым бором. Несло споро и на удивленье бесшумно. Несло по приметам, казалось бы совершенно недоступным человеческому вниманью и пониманию. Поди, например, угляди след, двадцать-тридцать минут назад оставленный на осинной коре чиркнувшим локтем в рукаве из солдатского «ха бэ»! А углядев, поди пойми, что эта еле видимая потертость – именно след, причём именно локтя… Дальше-то уже просто: локоть нормального солдата-мужчины оставил бы такой след на добрых полтора вершка выше.

И еще Михаил умудрялся, ни секунды не тратя на размышление, понимать, что аккуратное кольцо дырочек, опоясавшее ствол берёзы, оставил лакомившийся соком поползень; что погрыз на осине (низко, у самого корня) – это завтракал горьковатой корою косой…

Косой…

Господи, как же трусливы были пращуры, если даже зайцев и ещё более мелкую мелкоту избегали звать доподлинными именами! Как же нешуточна была пращурская опаска “накликать”, если до нынешней поры дожили всякие там косые, сохатые, квакушки… Интересно, какой еще народ так вот изощрялся в выдумывании подобных иносказаний? Как бы не никакой…

…Особого доверия к своим внезапно открывшимся поразительным способностям лейтенант Мечников не испытывал. Вполне могло статься, что всё это – лишь бредовые шалости хворого воображения; на самом же деле он (лейтенант) уже давно и окончательно заблудился.

Густеют, удлиняются тени; над вершинами дальних сосен обозначилась покуда еще бледная воспалённость нарождающегося заката… Чёрт знает, сколько времени съела ходьба, но если ты взаправду сделался хоть наполовину так сноровист, как тебе кажется, то пора уже догнать девушек. Ан нет же…

Не сбавляя хода Михаил вытащил Зурабов чертёж. Конечно, надежда на такую, с позволения сказать, карту была хиленькой, но “хоть что-то” всегда лучше, чем “ва-аще нихрена”.

Однако попользоваться так называемой картой Мечников не успел.

Разворачивая желтую затасканную бумажку, лейтенант чиркнул рассеянным взглядом по оборотной её стороне и едва не вскрикнул. Вот, значит, почему Ниношвили так старательно сложил этот листок рисунком наружу, а потом еще и собственноручно запихал в карман Мечниковской гимнастёрки! Да, почему – это ясно. А вот зачем… Опасался бурного припадка благодарности, что ли?

Стихотворение.

То самое, сочиненное Михаилом бог знает когда и бог знает по какому наитию.

Тот самый бисерно исписанный буквально вдоль и поперёк лист бумаги, который Михаил постоянно таскал при себе – таскал, получается, только затем, чтобы подонку Голубеву нашлось что украсть и отдать исполняющему обязанности командира полка.

А вот теперь исполняющий обязанности командира полка под благовидным предлогом вернул писанину автору. Автору ли? Кто объяснит, каким образом выплеснулось из души детдомовца Мишки Мечникова это… это…

Чистенький

Неумытые руки ты с детства не жал,

Рассердившись, охотно клинок обнажал,

Но мечтал усмирять злость невеж и невежд

Непорочной стерильностью белых одежд.

Приписав по созвучию честь чистоте

Ты все тоги свои до прорех застирал,

А коней поминутно мелком оттирал

Или просто менял их в святой простоте.

Но стерильность жалка в оголтелой резне:

Грязь с особенной алчностью льнёт к белизне.

А выискивать брод то в крови, то в дерьме

Неудобно и глупо на белом коне.

Против дряни да лжи чистота – не броня,

И бессилен клинок против мусорных мух;

Волчьи зверские песни, ночами звеня,

Детским плачем терзали доверчивый слух,

Но ты думать ленился, сомненья не звал,

И тебя убивали, и ты убивал,

Честью, долгом и правдой кормя вороньё,

Свято веря в натёртое мелом враньё.

А потом вздорный случай разбил нос судьбе:

Взгляд, оброненный под ноги, в жидкую грязь.

“Ты не жил, ты всего лишь казался себе”, –

Так твоё отраженье шепнуло, глумясь.

Грязь – не зеркало. Грязь не способна солгать.

Смех и грех: полем жизни, как плацом, шагать,

А уже в полпути от итожной межи

Так по-детски запутаться в правде и лжи,

Растерять веру в честность белёных идей

И себя самого же на дыбе пытать:

Кто ты, братец? Герой? Лиходей? Лицедей?

Или просто придурок, растак твою мать?

Только поздно тащить новый смысл в кутерьму

Грязью, кровью и мелом измаранных лет –

Даже если и дашь ты себе самому

На дурацкий вопрос идиотский ответ.

Маркость белого цвета приняв за беду,

Легче лёгкого спрятать себя в черноту.

Только чёрное с белым – порода одна:

Грязь на чёрном едва ли не лучше видна.

И решенье проблем подсказалось само:

Цвет, который надеть – и хоть в гной, хоть в дерьмо

С головой окунайся – не станешь грязней.

Ржавый цвет заскорузлых от крови страстей.

Смех и грех: столько мук, а рецепт-то простой.

Грязь всего-то и нужно, что счесть чистотой.

Только знай: эту буро-багряную муть,

Раз напялив, до смерти не сможешь стряхнуть.

Волком вой, колотись, как в жаровне карась –

Ничего не поймёшь, ничего не найдёшь,

Хоть себя, и любого, и всех перекрась

В беспросветных чертей да крахмальных святош.

Хоть извёсткой, хоть копотью рожу натри –

Ни грязнее, ни чище не станешь внутри.

Тем-то ржа и отлична от прочих мастей:

Только вляпайся – мигом проест до костей.

Он барахтался в этой рифмованой полубессвязице отчаянно и самозабвенно, как муха в меду. Исступленно твердил про себя, смаковал-пережевывал каждую строку по нескольку раз; едва успев добраться до конца, поспешно начинал вновь… А его ноги собственной волей продолжали шагать себе да шагать – всё с тем же новообретенным бесшумным проворством…

Из дурацкого транса Михаила вывела короткая автоматная очередь, ударившая не очень-то далеко позади. Миг тишины – и снова очередь в три патрона, и еще одна такая же, а потом лесное эхо вдруг брызнуло отголосками нервной взбалмошной перестрелки. Брызнуло, и почти сразу же захлебнулось.

Было ясней ясного, что это еще не начало и даже не преддверие настоящего начала; и всё равно лейтенант Мечников едва не повернул назад. Трудно, безнадёжно трудно оказалось перетерпеть простую не мысль даже – мимолётный ошмёток мысли: “Там уже… А я…”

Михаил бы наверняка забыл обо всём, кроме того, чему никак нельзя было помешать; но именно в тот момент, когда он уже совсем решился идти обратно…

Нет, мелькающие меж древесных стволов фигуры лейтенант разглядел чуть позже. Прежде, чем увидеть, он услышал. Девушки очень старались идти как можно тише, но стараться и мочь – это далеко не одно и то же. А вдобавок к треску, шуршанью и прочему они еще и не молчали… во всяком случае, не молчала половина из них.

* * *

– …кто Рыжиком, кто еще по-всякому… А что Маша – это я сама в детприёмнике сочинила. Знаешь, как обидно! Хотела, уж раз такой случай, выбрать самое-самое красивое имя, а пока думала, они сами начали выбирать: то ли Дзержиной меня, то ли вообще Саккой – в память того, который “и Ванцетти”. Вот я с перепугу и ляпнула первое, что на ум влезло. А фамилия… Они спрашивают: ты своё социальное происхождение помнишь? А мне лет пять, что я там могла… Говорю: имею мысь (это, значит, мысль то есть), что я или рабочекрестьянка, или гегемон (мне это слово очень нравилось, потому что непонятное и похоже на бегемота). Я ж тогда еще была очень глупая…

– Лишние слова.

– А Сергеевна я в честь товарища Ордженикидз… Ой, ты что-то сказала?

– Я сказала, что в твоей предыдущей фразе слова “тогда” и “была” совершенно лишние.

– Заткнитесь! Обе заткнитесь, поняли?!

Михаил уже успел перепробовать всё – уговоры, воззвания к разуму, к пониманию обстановки… Всё перепробовал, и всё оказалось без толку: девушки соглашались, многословно выражали полную готовность хранить гробовое молчание и действительно умолкали… на минуту-другую. А вот грубость, похоже, помогла. Слава богу, обе надулись (кажется, почему-то не столько на Михаила, сколько одна на другую) и теперь нарушали тишину лишь мрачным прерывистым сопением.

Нет, они не просто похожи, они же совершенно одинаковые – и внешне, и поведением. Будто бы юная Мария Сергеевна – это и есть Вешка Белкина, только нескольколетней давности… Господи, до чего же своевременные мысли ломятся в голову!

Лейтенант РККА, санинструктор и командир партизанского разведвзвода лежали в зарослях гигантского чертополоха близ обочины малоезженой лесной дороги. Лежали вот уже минут десять: во-первых, потому, что все трое нуждались в отдыхе, а во-вторых… Михаил даже сам себе не мог толком объяснить, что именно примерещилось ему по ту сторону усыпанной хвоей грунтовки. Вроде бы тень какая-то мелькнула над противоположной обочиной. Даже не тень, а тень тени. Нечто, лишь чуть потемней крепчающих сумерек.

Ну а хоть бы и действительно мелькнуло оно, это нечто…

Лес – он и есть лес, а не мёртвая пустыня. Мало ли какая живность могла шарахнуться от приближающихся людей? Может, это всего-навсего вспорхнула птичка (к примеру, дятел). Так что зря, совершенно зря, вовсе без причины вспомнился лейтенанту Мечникову виданный прошлой ночью силуэт волка… волка, который потом оказался дрессированной немецкой собакой…

А в лесу тихо. Тихо и мёртво – даже ветер угомонился. Так тихо и мёртво, будто бы и не лес это, и не безжизненная пустыня, а кладбище. Затхлой могильной сыростью разливается меж древесных подножий туманная дымка. Прозрачная и промозглая, невесомая и неправильная. И светящаяся – тоже по-кладбищенски как-то, по-упырьи, навыворот: будто бы не свой она свет рождает, а втягивает отовсюду и сжигает, убивает, гноит в себе зачатки нарождающегося мерцания звезд, остатки дня, вечернее зарево, даже тусклые бегучие сполохи далекой канонады… Совсем так же светится, как в прошлую ночь.

Кстати, о ночах… Они, ночи-то, сейчас изморозные – всё-таки конец сентября. Судя по несуразной толщине Машиного стана, девчонка либо беременна, либо у неё под ватником изрядное количество всевозможнейших одеяний. Вторая догадка гораздо правдоподобнее, однако же несостоявшаяся Сакка уже отчётливо поцокивает зубами. И вам, товарищ лейтенант, становится зябковато, хоть и свитер на вас, и гимнастёрка не хабэшная, а шерстяная… А Вешке каково? Днём, когда Белкина доставала из-за пазухи эту растрепроклятую колдовскую медяшку, ты, помнится, имел случай провести учёт санинструкторскому обмундированию – скудноватое оно, не по поре… И в путь девушка отправилась, как была. Небось, карабин догадалась захватить, а вот надеть шинель или хоть юбчонку свою сменить на брюки… М-да… Девушка-то догадалась захватить карабин, а вот вы, товарищ лейтенант Мечников, именно что отправились, как были: с наганом о трёх патронах да с финкой за голенищем. Так что уж чья бы корова…

Далеко позади ударила длинная, сонно-спокойная очередь. Пулемёт. Судя по скорострельности, “МГ”. У гансовских пулемётчиков есть что-то вроде воровской “фени”. К примеру, рваная судорожная стрельба – “нужна помощь”; а вот этакое при нынешних делах скорее всего означает: “позицию занял, к выполнению приказа готов”.

Готов, стало быть… А что это за приказ такой, в общем-то, и козе ясно.

До почти непереносимой боли закусив губу Михаил ждал продолжения… вернее, начала. Но ничего не происходило. В лес вернулась прежняя могильная тишь. А в душу лейтенанта Мечникова вернулось чувство собственной… Чёрт знает, как и назвать-то… В общем, всё то же: “Они там… А я…”

Вообще-то “вернулось” – неуместное слово. Чувство это поедом ело Михаила с того самого мига, когда он встретил девушек. Да-да, не догнал, а именно встретил, потому что Вешка, услыхав ту, первую перестрелку, решительно повернула обратно, не обращая внимания ни на волокущуюся следом Марию Сергеевну, ни на её скулёж про “никому мы там не поможем” да “а разве то, что нам поручено, не важно по-твоему?!”

Потом были препирательства лейтенанта Мечникова с санинструктором Белкиной. Долгие препирательства, яростные.

“Я, получается, бросила раненных, понимаешь?! А ты там никому не поможешь, только бессмысленно пропадёшь!”

“Я обязан был сам проследить, как устроят узлы обороны! Никто лучше не… Мне ещё и сейчас бы не поздно, а вот ты там никому…”

Юная Мария Сергевна то и дело норовила встрять в спор, но спорщики хором прирявкивали на неё, чтоб не лезла в “не твоего сопливого ума дело”.

Наконец Михаил понял, что единственный способ удержать Вешку от возвращения – это самому удержаться от возвращения; и Вешка, наконец, поняла то же самое. А еще они разом и вдруг осознали, что сопливая специалистка по партизанской разведке всё это время не вмешивалась в чужие дела, а вполне резонно пыталась уговорить диспутантов вести себя тише. И лейтенант Мечников сказал ей: “Извини”, а она очень спокойно и рассудительно ответила: “Да чего там, я ж понимаю…” И вдруг громко заплакала, давясь судорожными всхлипами и невразумительным обиженным бормотаньем.

Потом они отправились дальше, прежним путём, всё к тому же чёртовому “бывшему имению”, и где-то за их спинами еще трижды-четырежды, как зарницы перед грозой, вспыхивали мимолётные перестрелки. Вероятно, это немецкие головные дозоры наталкивались на посты выдвинутого Зурабом далеко в лес боевого охранения – наталкивались и тут же опасливо отдёргивались, втягивались, как улиточьи рожки-щупальца. Всё-таки гансы изрядно переоценили остатки отдельного шестьдесят третьего: очень уж осторожно действуют.

Осторожно.

Медленно.

Наверняка.

…Михаил резко мотнул подбородком, пытаясь отогнать чёрные мысли. Дурацкая попытка. Во-первых, таким способом только комаров отгонять (и то, кстати, эффект получается на уровне “нихрена”), а во-вторых, столь размашистое мотание головой более чем опрометчиво, когда лежишь в чертополоховых дебрях.

Ругнувшись вполголоса, лейтенант не без усилия отодрал от щеки предмет, более похожий на изощрённый пыточный инструмент, чем на лист растения.

Девушки стремительно обернулись да так и заклякли, уставившись на Михаила одинаково поогромневшими глазами. Мечников сперва тоже замер, озадаченный: неужто обе настолько оскорблены невольно сорвавшимся с лейтенантских губ крепким словечком? Даже юная Маша отнюдь не походит на кисейную барышню; а уж какими виртуозными словосочетаниями окорачивает раненых строптивцев Вешка Белкина – это лейтенант Мечников слыхивал лично и многократно. Так в чём же дело?

А дело-то было простого проще: девушки решили, что Михаил что-то увидел. И, естественно, испугались. Да как! Юная Маша даже зубами цокотать позабыла, а Вешка, с видимым трудом вновь обретя способность шевелиться, мёртвой хваткой вцепилась в свой карабин и спросила замирающим шепотом:

– Что ты там?..

– Ничего, кроме колючек, – Мечников попробовал выпятиться из дьявольских зарослей, обнаружил, что его фуражка накрепко застряла в шипастых листьях, и еле удержался от нового нецензурного восклицания.

Лихорадочное высвобождение головного убора стоило изрядного времени, изрядных усилий и изрядной доли лейтенантского авторитета: девушки – куда только подевался их недавний испуг! – с интересом наблюдали, похихикивали (особенно Маша) и давали ехидные советы (особенно Вешка).

Победоносно, однако не без потерь завершив войну с чертополохом, Михаил мрачно уставился на веселящуюся санинструктора:

– Резвишься? Ну-ну… – он отряхнул и надел фуражку. – Лучше бы подумала, как ночью будешь резвиться. Поди, и сейчас уже не сладко, а скоро вообще задубеешь. Что делать-то будем, а?

Вешка безразлично пожала плечами, и лейтенант вдруг подумал, что как-то совершенно не похожа она на замерзающую. Во всяком случае, похожа гораздо меньше, чем… Он мимо воли глянул на Машу и обомлел.

Командир партизанского разведвзвода корчилась в мучительных судорогах. То ли ей под одежду влезла какая-то лесная живность, то ли… Нет, это девочка Маша всего-навсего шарила по карманам. Лёжа.

– Вот! – внезапно оборвав свои корчи, она перебросила Вешке какой-то ком неопеделенного назначения. – Случайно завалялись. Здорово, правда?

Михаил вгляделся и кивнул:

– Да, это очень здорово.

Чуть размыслив, он решил всё же не высказывать вслух то, что думает о человеке, у которого в кармане может случайно заваляться пара толстых шерстяных чулок крайне сомнительной чистоты и, кажется, разного цвета.

Вешка скинула сапоги и принялась утепляться – правда, лейтенанту Мечникову показалась, будто она это делает только чтобы не затевать лишние разговоры.

Вместо неё затеяла лишние разговоры Мария Сергевна. Даже не разговоры – ссору она затеяла. Сперва отчитала Вешку – дескать, неприлично надевать чулки при постороннем мужчине; потом напустилась на Михаила: неприлично и стыдно смотреть, как посторонняя девушка надевает чулки…

Маша то ли не могла понять, почему Белкина совершенно не стесняется Михаила, то ли превосходно всё поняла и вот из-за этого-то понимания… “А что, – холодея, думал лейтенант, – вполне возможное дело. С Вешкой они похожи до неправдоподобия; кажется, не только внешне похожи; и Маша младше – по юной порывистости ей запросто могло хватить нескольких часов на то, для чего Вешке потребовался без малого год…”

Господи, только этого не хватало! Вдобавок ко всем прочим бедам не хватало ещё сопляческой любви да сопляческой ревности!

Нет, не удалось лейтенанту Мечникову вдоволь наужасаться своим догадкам.

Звук, нарастающий с какой-то хамски самоуверенной медлительностью, Михаил услышал уже довольно давно – во всяком случае раньше, чем Вешкины глаза вновь перепуганно округлели, а их хозяйка принялась дёргать лейтенанта за рукав. Но только благодаря этому дёрганью Мечников, наконец, осознал, что слышит – уже совершенно отчётливо, явственно – приближающийся слитный моторный рёв.

5

Девушки повели себя странно. Девушки сумели понять, что каркнутая Михаилом невразумительность – это не просто так, а приказ. И ещё они обе догадались кинуться не от дороги, а к обочине, в самую чертополоховую густоту. Причём всё, что умещается в слова “понять, кинуться, забиться и притаиться” было исполнено молча – вот уж как бы не главное из творившихся в тот день чудес.

Михаил тоже вдавился в плотную мешанину стеблей и разлапистых, по-предзимнему ожестяневших листьев, из которой только что выбрался. На ум старательно лезла всякая чушь. Например, крепко ли Вешка исколола о жуткие колючки свою голую ногу (почему-то всего сильней беспокоила лейтенанта именно Вешкина нога, а не, к примеру, Вешкино же лицо); не остался ли на видном месте сапог, который Белкина не успела надеть; достаточно ли грязен ватник Марии Сергевны (когда-то он, похоже, был синим), чтобы оказаться незаметным в зелёной заросли… Да, чушь. Потому что, даже имейся в том наиострейшая необходимость, уже было бы поздно лечить ноги, прятать сапоги да перекрашивать ватники.

Совсем рядом, в каком-то десятке шагов, проревел-пролязгал бронетранспортёр – этакий неуклюжий, заляпанный камуфляжными пятнами колёсно-гусеничный бегемот. Потом на вспаханной траками дороге заколыхалась открытая легковая уродина повышенной проходимости. (С неправдоподобной синхронностью мотающиеся над её бортом угластые черные пилотки показались было Мечникову какими-то автомобильными деталями – тем более, что ниже обычных гансовских орлов-растопырок на пилотках этих тускло отблескивало нечто, издали схожее с большими заклёпками). А из-за ближнего поворота выткнулось клеймённое чёрно-белым крестом рыло ещё одного панцирного гиппопотама…

Всё-таки дар предвидения – отнюдь не вымысел церковников, антинаучных идеалистов и прочих продавцов опиума для народа.

Легковушка уже миновала прячущихся в чертополохе, уже накатывалось на них раздраженное завыванье второго (похоже, замыкающего) бронетранспортёра – вроде бы дело клонилось к тому, что гансы спокойненько проедут мимо. Но лейтенант Мечников вдруг со странной, отрешенно-спокойной уверенностью подумал о себе и своих: “Влипли”. Подумал за миг до того, как немецкие машины остановились. Разом. Все три.

Сквозь попрозрачневший рёв трудящихся вхолостую двигателей Михаил слышал, как заголготали растревоженными гусями немцы… Слышал и ждал: вот-вот ударит с ближней машины злобно-радостный окрик или (что вероятней) очередь – сразу, без излишней канители. Ждать-то Михаил ждал, и в землю вжимался, и зубами скрипел в бессильном отчаяньи, но про свой наган так и не вспомнил. Вспомнил только про финку за голенищем, и то по-идиотски: куда бы, дескать, пырнуть ею бронетранспортёрову тушу, чтоб если не до смерти, то хоть как можно больней.

К счастью, дарённые стародавним рубакой инстинкты не успели подтолкнуть Михаила к какой-нибудь уж вовсе непоправимой глупости. Лейтенант РККА в считанные доли секунды вернул себе какие-то там господствующие высоты и прочие ключевые позиции в Михаиловой душе, и Мечников соизволил, наконец, обратить внимание на длинные антенны, торчащие над каждой из немецких машин. Три машины, и на каждой – радио… Богато живут блицкригеры, мать их перемать… Стало быть, эти самые машины остановились так одновременно вовсе не потому, что их экипажи что-то там заметили вдруг и сразу. Скорее всего, остановились они по команде. Значит, заметили не все сразу, а кто-то один – на редкость утешительное обстоятельство, ничего не скажешь!

А окрик тем временем действительно прозвучал, только не был он ни злорадным, ни радостным. Раздраженно-начальственным он был, этот окрик:

– Хэй, вас ист люс?!

Ответа Михаил не расслышал; раздраженный начальственный ганс – тоже.

– Ф-фер-р-рфлюхт!!!

Что-то грузно гупнуло о песок, а через секунду-другую в поле Михаилова зрения появились шагающие со стороны заднего бронетранспортёра сапоги (в световом мареве затевающейся белой ночи как бы даже не лучше, чем днём, виделось: обувь эта отлично стачана из отличной кожи). Почти напротив схованки лейтенанта Мечникова сапоги встретились с парой других, показавшихся лейтенанту обычными гансовскими яловыми сапогами. Как ни хотелось Михаилу сплющиться о мешанину песка и чертополоховых корней, а тут он всё-таки не удержался, чуть приподнял голову… Но только то и смог разглядеть, что в щегольские сапоги заправлены штанины форменные серо-зелёные, а в яловые – пятнисто-камуфляжные. Ценная информация, ради которой стоило рисковать…

– Прошу простить, герр майор! – Мечников поопасался уж вовсе задирать голову и потому не мог разобрать, который из двух гансов произнёс (естественно, по-немецки) эти слова.

– Прошу простить, герр майор! Только что получено сообщение от господина доктора – он просит подождать его. Всего две-три минуты, если позволите.

– Если позволю! – повторил “герр майор” с великолепным сарказмом. – Ладно, штурмфюрер…

– Прошу простить, я оберштурмфюрер.

– Обер так обер… Интересно, а каким образом этот ваш доктор ухитрился…

– Ещё раз прошу прощения, герр майор, но я должен находиться со своими людьми. Не желаете ли пересесть в мой вездеход? Там удобнее.

– Удобнее, но опаснее. Полагаю, что это вы с вашими подчинёнными должны пересесть в бронетранспортёры. Место найдётся. Как говорят аборигены, в тесноте… э-э-э… теснота не есть оскорбление.

– Благодарю за предложение, герр майор. Разрешите идти?

То ли оберштурмфюрер не счёл нужным дожидаться ответа, то ли ответ этот был дан молчаливым кивком – так, иначе ли, но яловые сапоги щёлкнули каблуками, лихо развернулись и ушагали восвояси.

Майор остался на месте – Михаилу отчего-то казалось, будто этот пожилой ганс неприязненно глядит вслед экс-собеседнику. Глядит и, судя по едва уловимому шороху, нащупывает что-то в кармане.

Тем временем вблизи объявился ещё кто-то – тоже в офицерских сапогах и серо-зелёных брюках. Этот новый кто-то чуть ли не крадучись подошел сзади к “герр-майору”, замер на миг и вдруг резко нагнулся. Мечников опять вспомнил об оружии, но пришлый ганс вовсе не в заросли вглядывался – он рассматривал собственные штаны. С минуту рассматривал, а потом принялся, чертыхаясь, выдирать из них колючки.

Звонкое клацание; в путающиеся меж чертолоховых стеблей космы диковинного светоточивого тумана вплелся табачный дымок…

– Это вы, Мориц? – герр майор так и не счёл нужным обернуться. – Вам бы следовало взять пример с этого… оберштурмфюрера и не оставлять подчинённых без присмотра. Тут вам не Нарвик.

– Вы хотите сказать, что нашим тыловикам-фельджандармам далеко до бравых вояк из арктического экспедиционного?..

– И это тоже.

– Позвольте спросить: а что ещё?

Майор молча пыхтел сигаретой. Его собеседник тоже молчал, дожидаясь ответа. Так и не дождавшись, заговорил сам:

– А что касается этого наглого эсэсмана, с которого вы предлагаете брать при…

– Ну какой же он наглый? – брюзгливо перебил майор. – Напротив, он корректен просто на удивление.

– А мне кажется, это не корректность, а утончённое издевательство. Не поверю, чтобы он искренне тянулся перед – простите! – заурядной армейщиной, даже и номинально старшей по званию. Тем более, что, судя по особенностям формы, это не обычные ваф…

И снова майор бесцеремонно перебил словоохотливого Морица:

– Мало сказать "не обычные". Поверьте чутью пожилого человека: нам с вами, гауптман, еще не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Обратите внимание: они не считают нужным скрывать упомянутые вами особенности. Или специально привлекают к себе интерес, или настолько уверены в своей… в своей… Ферфлюхт, да ведь это одно и то же!

– Кто же они, по-вашему? – гауптман Мориц снизил голос до опасливого полушепота.

– Не знаю и не желаю знать, – майор раздраженно отшвырнул сигарету, едва не угодив ею Мечникову в лицо. – Но этот их доктор… сперва в одиночку, с двухстволочкой и пёсиком устроил увеселительную прогулку по лесу, в котором засело особо опасное диверсионное спецподразделение НКВД; теперь и того чище…

Совсем рядом, там, где пряталась девочка Мария Сергеевна, раздался тихий, но весьма явственный писк. И какое-то шуршание там затеялось, тоже вполне слышимое. Начинавший уже коченеть Михаил моментально взмок. Проклятая дурёха! Это, что ли, она так отреагировала на слова о спецподразделении? Ей-то с чего бы?!. Или пищала да прочее не Машка, а Белкина? Но санинструктор, кажется, ни бельмеса не рубит по-немецки… Так что же там у них?..

Нет, вроде ничего. Вроде бы стихло. А гансовские господа офицеры, похоже, не заметили этой мышиной возни. Господа гансовские офицеры изволят ссориться… или нет, спорят они: герр гауптман уважительно, однако не без горячности доказывает герру майору, что “такой маленький функер вещь абсолютно невозможная есть” (скурпулёзно-дословный перевод).

Функер, функер, функер… Вас ист руссиш фюр “дер функер”, чёрт побери? Радио? Радио. Или, может, рация. Ну, так и за каким же хреном гансов поволокло на электротехнические темы?

Вроде бы всего на секунду-другую отвлёк Михаила непонятный и невнятный шумок, а смысл подслушиваемого разговора потерялся, кажется, безвозвратно. Жаль – разговор-то был интересный…

– Тойфельсцуг, – вдруг выговорил герр майор с таким отвращением, что Мечникова передёрнуло.

– Действительно, чертовщина, – растерянно согласился гауптман Мориц, и оба смолкли. Надолго. Или Михаилу только казалось, что молчанка гансовских офицеров очень уж затянулась?

Уныло волоклось вконец зарезиневшееся время; небо наливалось какою-то дикой смесью ночной черноты и белесого света; а машины урчали себе да урчали на холостом ходу, и еле слышно в этом урчании переговаривалась-похохатывала немецкая солдатня… А оба господина офицера закурили и торчали, торчали, торчали на прежнем месте, в нескольких шагах от…

Если бы гансы хоть убрались внутрь своих бронегиппопотамов, можно было бы попытаться ускользнуть из колючих зарослей в заросли настоящие, лесные…

Шиш вам, товарищ лейтенант.

Шиш.

Иначе говоря, кукиш.

Не хочется господам офицерам возвращаться в провонявшие бензином стальные берлоги. Стоят, где стояли, гады… А хоть бы и убрались они – всё равно чёрта с два выскользнешь отсюда прежде, чем немцы вообще уедут. То есть помесь лейтенанта Мечникова и допотопного лесного головореза, может, и сумела бы – в том случае только, если оная помесь взаправду существовала и еще продолжает существовать. Но вот девушкам точно не суметь. Потому что, во-первых, пойди объясни им, девушкам, как, куда и когда, а во-вторых, они непременно чего-нибудь напартачат. Они и так непременно чего-нибудь напартачат; просто чудо, что перенапряжённые нервишки до сих пор не подстрекнули их к какой-нибудь дебильно-героической выходке… Особенно половину из них – ту, что младше…

– Гутен абенд, майне херен!

Так, явление третье: те же и ноги в броднях. Верней, две ноги в броднях и четыре лапы босиком. Надо полагать, прибыл со своего гюнт-шпацира пресловутый герр доктор.

Внимание Мечникова без остатка тратилось на курящих офицеров да на истовые молитвы о ниспослании выдержки, ума и терпения паре рыжих девиц. Поэтому вполне объяснимо, что приближение нового действующего лица Мечников проморгал. Скорей всего, герр доктор подошел либо вдоль дороги, либо из-за неё. Подошел, остановился возле господ офицеров…

А докторская собака тут же плюхнулась на брюхо и расстелила вываленный язык по желтым сосновым иглам.

Устала собачка.

Набегалась.

Слава богу, этот тонконогий изящный сеттер не имел ничего общего с волкоподобным страшилищем, которое прошлой ночью крутилось вокруг Михаила и Голубева, а днём вырвало глотку у часового и освободило пленного немца. Да, слава богу, ничего общего… Но вот каким образом докторская собаченция умудрилась не обнаружить чужого человека, лежащего в нескольких шагах от её мокрого дрожащего носа? Аж так устала? Или это выхлопная гарь трёх неслабых двигателей напрочь забивает другие запахи? Наверное, так. И ещё: говорят, настоящих охотничьих собак специально отучают отвлекаться на людей. А уж что у герра доктора собака именно из самых-пресамых НАСТОЯЩИХ – сомненья нет. Достаточно только на упомянутого доктора глянуть…

Лейтенант Мечников так и сделал: набравшись то ли смелости, то ли наглости (а верней сказать, того и другого разом) приподнялся на локте, увеличивая себе угол обзора.

Герр доктор впечатлял. Изысканный охотничий костюм, тирольская шляпа с пером, ружьё, разукрашенное насечками да инкрустациями, замшевый ягдтдаш со всякими там рюшками-финтифлюшками… Вот только лицо не удалось рассмотреть: доктор всё время вертел головой, словно бы окрестностями любовался (именно любовался – с этакой беззаботной рассеянностью). Лишь на кратчайшую долю мига щеголеватый ганс подставил физиономию под Михаилов взгляд, и увиденное вызвало у лейтенанта РККА неожиданную ассоциацию с драным котом-подзаборником.

Разобраться, что именно было причиной столь странного впечатления, Мечников не успел. Собака зашевелилась, скульнула, и лейтенант вновь поспешно распластался на игластом песке.

А троица гансов непринуждённо переговаривалась. Гауптман спросил у доктора что-то про ягтдаш (кажется, в угловатой фразе километровой длинны опять прошмыгнуло словечко “функер”). Герр доктор вместо ответа рассмеялся – то ли “нет” это означало, то ли просто нежелание говорить про… а хрен его знает, про что: Михаил опять выпал из смысла подслушиваемого разговора.

Впрочем, не на долго. Разговор внезапно и круто переменился; легкомысленная усмешливость в докторском голосе как-то вдруг, без малейшего перехода оборотилась начальническим железным лязганьем:

– Альзо, майне херен…

Несколько секунд многозначительной паузы, и вновь тем же тоном:

– По ряду причин диспозиция изменилась. От этого пункта я буду следовать в сопровождении только эсэс-комады и на приданном ей транспорте. Вам же… – снова секундная пауза, – вам настоятельно рекомендую как можно скорее прибыть в распоряжение военного коменданта города Тшернокхолмийе. Имеются основания полагать, что вы с вашими солдатами понадобитесь там в самое ближайшее время.

И снова пауза, но совершенно иная, чем предыдущие – “майне херен” лихорадочно переваривают услышанное.

Наконец майор выговорил деревянным голосом:

– Полученные мною инструкции предписывают совершенно иное.

– Полученные вами инструкции, – тяжеловесно отчеканил доктор, – предписывают оказывать мне безоговорочное содействие.

– Тем не менее, я обязан доложить о вашей просьбе, – последнее слово было выговорено с нажимом и едва ли не по слогам. – Мориц, если вас не затруднит…

– Яволь!

Торопливо стихающее гупанье сапог. Невнятный отдалённый галдёж. Опять гупанье – приближающееся.

– Герр майор, радист докладывает, что несколько минут назад им был принят условный сигнал абсолютного радиомолчания в зоне операции “Русский медведь”.

– Исключительно тонкий стратегический ход вашего начальства, – проворчал доктор.

Гауптман заторопился объяснять:

– По всей видимости русские диверсанты знают применяемые нами кодовые обозначения…

– Поэтому режим радиомолчания следовало вводить именно за час до начала акции и ни секундой раньше, – голос доктора прямо-таки сочился желчью.

В другое бы время лейтенант Мечников от души позлорадствовал: очень всё-таки приятно узнать, что командование блицкригеров способно на глубокомысленные глупости. Но теперь лейтенанту было не до злорадства. Вдобавок ко всему остальному его очень встревожил докторский намёк, будто майоровы фельджандармы скоро понадобятся коменданту Чернохолмья. Небось, штаб, намеченный Зурабом для основного удара, и есть Чернохолмская комендатура… Да, намёк не мог не встревожить. И не только намёк: сам франтоватый охотничек с генеральскими замашками тревожил Михаила гораздо сильнее, чем все прочие немцы, перемноженные друг на друга.

Между тем майор нашёл, наконец, способ уберечь достоинство, не идя на прямой конфликт:

– Если вы решительно отказываетесь от сопровождения, я присоединюсь к резерву ликвидационной группировки. Уверен: там мы нужнее, чем в городе.

Вот так – три четвёртых от “будет исполнено” плюс две восьмых от “не твоё собачье дело”.

Мечников мог бы поклясться, что доктор раздраженно дёрнул плечом:

– Сожалею, но у меня нет ни возможности приказать, ни времени на уговоры. Хайль Хитлер!

Господа офицеры ответили молчаливым вскидыванием рук (Михаил ничего не услышал, но знал, что проигнорировать это самое “хайль” гансы бы вряд ли осмелились – за такое светят ихние гансовские Соловки).

* * *

Страдальчески взрёвывая, колёсно-гусеничные бегемоты ворочались меж деревьями – ладились отправляться вспять.

Мечников понимал, что надвигается самое страшное: легче всего нарваться вот именно теперь, когда опасность уже вроде бы сломилась на убыль. Понимал, и всё-таки не удержался от мысленного истерично-восторженного улюлюканья… которое тут же пришлось сменить на дурацкие ребяческие стишата: “Рано, пташечка, запела – как бы кошечка не съела!”

Бронетранспортёр, который еще минуту назад был головным, разъезжаясь с эсэсовским вездеходом промолотил траками буквально в метре от Мечниковского темени.

Михаил едва сумел улежать, где лежал.

Едва – но всё же сумел.

К счастью.

Гусеница словно лемехом вздыбила пласт песка вместе с чертополоховым кустом и аккуратно прикрыла всем этим Михаилову спину.

“Ну, лейтенант, ты, похоже, сразу в трёх сорочках родился!”

А ещё лейтенант подумал, что он, лейтенант, орёл и герой: мало кто на его месте не вскочил бы, не кинулся бы наутёк да ещё и с воплем… Вот, к примеру, Вешка да Мария Сергевна – те бы уж непременно… Ч-ч-чёрт!!!

С преизрядным трудом выбарахтавшись из-под наваленной на затылок да плечи колкой всячины, Михаил бросился туда, где прятались девушки и откуда эти самые девушки минуту-другую назад просто-таки обязаны были выметнуться, как вспугнутые куропатки.

Бросился, но тут же замер на полушаге – словно бы в каменную стенку врезался.

Вешка и девочка Маша были целы, а местами даже и невредимы; их не переехало немецкое бронечудище. И из-под гусениц упомянутого бронечудища они действительно не порскнули всполошенными куропатками, только выдержка тут оказалась ни при чём.

Просто им обеим было не до всякой там ерунды, вроде набитого гансами панцервагена.

Стихал (но ещё отнюдь не стих!) рёв бронегиппопотамов; в дальних просветах ещё мелькала уродливая корма легковушки… А лейтенант РККА Михаил Мечников стоял врост и хохотал – всхрапывая, задыхаясь, судорожно утирая глаза.

А возле самых его сапог имела место сосредоточенная молчаливая драка.

* * *

Собственно, это была не совсем драка.

Вешка Белкина лежала поверх девочки Маши, изо всех сил притискивая к песку её и её длиннючую трёхлинейку. А девочка Маша отчаянно рвалась на волю. Вся эта скульптурная композиция была абсолютно неподвижна, противоестественно плоска и умудрялась не издавать ни единого отчётливого звука (за исключением разве что отчаянно сдерживаемого пыхтения – надсадного, но еле слышимого).

Отсмеявшись, Михаил принялся ждать окончания силового единоборства.

Сперва он ждал молча; затем пробовал окликать, втолковывать, что всё уже, что прятаться больше не от кого, что можно, наконец, встать, вылезти из колючек и, если уж так хочется, со всеми удобствами оттаскать друг дружку за волосы… Попытки словесного воздействия успеха не возымели.

Попытка растащить тоже не возымела успеха – если, конечно, не считать таковым болезненный тычок Вешкиного локотка (изящного, но, как вдруг оказалось, твёрдого и крайне острого). Девушки вошли в такой раж, что всё, не имеющее непосредственного отношения к противнице, воспринимали как вздорную помеху.

В конце концов, Михаилу удалось-таки привести самозабвенных потасовщиц в состояние, которое с натяжкой могло бы сойти за почти нормальное. Для этого, правда, пришлось отпустить пару подзатыльников и заработать изрядную ссадину на колене (успей Белкина давеча надеть оба сапога, ссадин было бы как минимум вдвое больше).

Расцепившись, взмокшие девушки откатились одна от другой и заозирались – мутно, осоловело, будто с недужного сна. Михаил попробовал было разъяснить им свою точку зрения на идиотские выходки полоумных рыжих… ну, дальнейшее, в общем, неважно – всё равно лейтенанту Мечникову удалось выговорить не больше полудесятка слов. Полоумные рыжие и тэ дэ обрели, наконец, способность к внятной членораздельной речи, так что лейтенанту Мечникову пришлось замолчать (ибо какой смысл говорить, если никто тебя не слышит – в том числе и ты сам?).

– …а тут эта стоеросовая дубина гаубицу свою дурацкую – цап!.. Немчура чуть не по нашим спинам топчется, а эта долбаная в господа бога душу мать…

– Сама долбаная! Дев… женщина, а лаешься, как… как… и еще чулки при постороннем мужчине… Потаскуха!

– Что?! Ах ты, наглая сопливая безмозглая недоношенная…

– Сама недоношенная!

– Ну, ты у меня сейчас!..

– Сама у меня сейчас ну!..

Михаил едва успел втиснуться между девушками – те уже подхватывались на ноги с явным намерением воспользоваться недавним лейтенантским советом насчёт волос.

К счастью, дело всё-таки обошлось без второй серии рукоприкладства.

В последний миг (то есть в миг, непосредственно предшествующий либо новой драке, либо новым подзатыльникам) санинструктор Белкина вдруг обмякла и деловито сказала:

– Так, всё. Успокоились. Это была обычнейшая бабья истерика.

– Сама истеричка! – вякнула Мария Сергеевна, но уже без прежнего запала, по инерции просто.

– Обе мы хороши… – судя по выражению Вешкиного лица, санинструктор, наконец, осознала, что стоит в невообразимо колючих зарослях, причём наполовину босиком. – Уйдёмте отсюда, ладно?

– Ладно, – Михаил подобрал Машину винтовку и Вешкин карабин, с сомнением зыркнул на девушек:

– Вам как, оружие отдать можно? Не перестреляетесь?

– Не перестреляемся, – сказала Вешка. – Там где-то мой сапог второй и чулок. Подбери, пожалуйста…

Она запрыгала к опушке чертополоховых дебрей, поджав босую ногу и опираясь на карабин, как на костыль.

– А здорово му… Ай! – выбранный способ передвижения не шибко-то уберегал Вешкину кожу от шипов. – Здорово муштровали местных партизан! Боже-боженька, ну зачем же эти колючки такие колкие?! Вот когда офицерье рядом затопталось, наша девочка наладилась наутёк… Ой-ой-ой… Но винтовку не бросила, за собою поволок… уй!

– Я не наутёк! Я их поубивать хотела!

Белкина коротко оглянулась:

– Да? Ну, тогда извини…

Это извинение прямо-таки огорошило Марию Сергевну, и оттого специалистка по партизанской разведке совершенно не обратила внимания на тон, которым оно было произнесено.

Тем временем Белкина выбралась из чертополоха и, переведя дух, вознамерилась устранять половинчатость в своём обмундировании.

– А ты отвернись, пожалуйста, – сказала она Михаилу. – Если я и второй чулок при тебе надену, наше чудо вконец озвереет.

Мечников, только-только успевший порадоваться улучшению отношений между обоими чудами, опять насторожился.

И не зря.

– Только ты, Машенька, напрасно бесишься, – Вешкин голос сделался нежным до приторности. – Товарищ лейтенант мне не посторонний, мы с ним друг друга любим. И, если выживем, наверное поженимся. Поняла?

– Поняла, – сказала Мария Сергевна равнодушно. Очень равнодушно. Равнодушнейше. И тут же, отвернувшись, часто-часто зашмыгала носом.

Михаил тихонько застонал.

Господи, отчего это палачами всегда нанимали мужчин? Уж по этой-то части мужикам и в прыжке не дотянуться до прекрасного пола…

Вслух он, конечно, этого не сказал.

Вслух он сказал так:

– Хватит трепаться, идёмте уже. И чтоб ни звука, поняли? Те немцы, что уехали, в лесу не единственные.

* * *

Бредовой декорацией проворачивается по сторонам и навстречу сосновое редколесье, выполосканное знобким сиянием белой ночи.

Над головой – плотный мрак неба (лишь изредка сквозь прорехи в бегучем облачном пологе мелькают мутные звёзды), а здесь, внизу, хоть считай опалые хвоинки. И ни подлеска тебе; и нижние ветви проклятых мачтовых сосен раскачиваются чёрт-те где, от земли метрах в пяти-шести. Раскачивет их ветер, и не только их – гудят-скрипят мотающиеся вершины, стонут полутораохватные стволы, фуражку пришлось крепить подбородочным ремешком; а вот туману на всё плевать, туман висит себе да висит, будто бы не про него эти шквальные раздраженно-безжалостные порывы. Оно бы и хорошо, будь туман честным, настоящим, скрывающим. Но туман не прячет. Наоборот.

И чувствуешь ты себя, товарищ лейтенант, в подсвеченном подлой белесой дымкой бору, как вошь на лысине. Как средь ясного дня голый на безлюдном футбольном поле. Да уж, поле-то вроде бы безлюдно. А трибуны вокруг? Хрен их – трибуны – знает…

Что там болтали гансы про режим радиомолчания? “Несколько минут назад принят сигнал… В зоне акции… За час до начала…”

Раз этот их сигнал помешал “герр-майору” связаться с начальством, получается, что вы всё ещё в зоне проклятой акции. Получается, трибуны не могут быть безлюдными. “Русский медведь”… Названьице выдумали, сволочи… Меньше чем через час завертится операция с этаким вот сволочным названием – огромная мясорубка, в которую ещё запросто может всосать и тебя. Оно бы и правильней, оно бы честней… Вот только если бы тебя одного, без этих рыжих дурочек, которые воображают, будто чтоб идти тихо достаточно идти молча… и то молчат, небось, лишь потому, что дуются одна на другую…

Неправильная, вздорная ночь.

Да ещё вздорные, несвои навыки приметливости и скрадливости; мёртвые навыки головореза, умершего в чёрт знает какие прадавние времена; навыки, чёрт знает как и зачем возвращённые к жизни колдовскими блестяшками-побрякушками…

Да ещё сами эти вздорные побрякушки-блестяшки… Каким образом, для чего прилепились они к тебе и к рыжей взбалмошной сквернословке? Чтобы в конце концов свести вас и соединиться самим? А дальше? Чего ещё ждать от проклятых вещиц?!

Впрочем, зачем же обзывать их проклятыми? Пока они приносят лишь пользу… кажется… Кажется. Вот именно – так только кажется. Некий лейтенант Мечников уже почти не надеется на себя. Он надеется, что в решающий момент его как-нибудь выручит мутная непонятная сила чёрт-те чего…

Дожил, лейтенант Мечников.

Поздравляю.

Купили тебя.

Оптом. Со всем твоим богатым внутренним миром. С потрохами.

Что-то, напрочь недоступное трезвому разумению, отпугнуло от драгоценной твоей головы дятла-мучителя; это же “что-то” кинуло тебе, как подачку, уменье ходить без шума да замечать всякую ерунду – и конец. Финиш. Роскошный непоколебимый материалзм лейтенанта РККА Мечникова накрылся медным тазом. Выходит, одному из твоих убеждений, лейтенант, грош-цена. Значит, и прочие твои убежденья стоят не больше?

Интересно, а что ты станешь делать, ежели волшебные блестяшки-побрякушки вдруг потеряются? Или если уже потерялись – например, могли же они выпасть, когда ты утюжил брюхом чертопол… О господи!

Михаил поспешно запустил пальцы в нагрудный карман. Действительно ведь, бессчётное количество раз мог уже вытрясти… Нет, слава те… На месте…

Впрочем, едва успев нащупать мешочек с колдовскими вещами, Мечников тут же забыл о них.

Пока он, приостановившись, обшаривал карман, девушки успели уйти шагов на десяток вперёд. Это уже само по себе встревожило: в теперешней ситуации не иметь возможности мгновенно пришикнуть на рыжую парочку означало серьёзно рисковать.

Да уж, само по себе… Как бы не так!

Там, куда направлялись Вешка и Маша, сквозь космы светящегося тумана обозначились вдруг выступившие из-за деревьев две светлые фигуры.

Обомлевший Михаил решил было… нет, не решил – понадеялся истово и отчаянно, что это просто шалые клочья тумана вздумали прикидываться невесть чем. Тем более, что девушки вроде бы шли себе, как шли… Впрочем, девушки очень старались не замечать друг друга, и потому вряд ли были способны замечать хоть что-то кругом.

А белая туманная ночь куражилась, измывалась над зрением: показавшиеся сперва зыбко-прозрачными силуэты стремительно оформлялись в плотское, живое, реальное… и с такой же стремительностью прозрачнели, истаивали спины не убавляющих шага девиц… Туман, проклятый туман: это он замывает то, что отдаляется. Но тогда, значит, похожие на привиденья фигуры не просто так плотнеют – они приближаются? Приближаются с той же скоростью, с какой удаляются девушки… Приближаются, хоть покуда ещё очень-очень малы…

Михаил вдруг понял, отчего они так малы, эти белоснежные близящиеся фигурки.

Понял, потому что сумел, наконец, рассмотреть их как следует.

Понял, и на миг разучился дышать. Слишком уж невозможной, немыслимой показалась такая встреча в лесу, ночью военного одна тыща девятьсот сорок первого года. А девушки по-прежнему не замечали… верней, НЕ ВИДЕЛИ встречных, хоть были от тех уже в паре-тройке шагов…

Отчаянным усилием вытряхнувшись из чугунной оторопи, Михаил невесть зачем попробовал было хватануться за оружие, но пальцы правой руки (которую он напрочь забыл вынуть из кармана) словно бы вросли в ткань; совершенно идиотская попытка дотянуться до нагана левой рукой тоже ничего не дала: кобура запропастилась к дьяволу, а локоть больно чиркнул обо что-то твёрдое, и в ответ на это чирканье хлопнула по левому Михаилову бедру неожиданная, но смутно знакомая тяжесть…

И в тот же миг проклятый туман выхлестнуло из лесу чистое златое сиянье; небесная чернота рванулась в высь головокружительным месивом бесчисленных звёзд и шалого весёлого света; между кивающими ветру древесными кронами замаячил улыбчивый лик полной луны… И сам лес повеселел, наполнился шумливым подлеском, отголосками беззаботного смеха, чистым духом недальней речной воды…

Наполнился подлеском?! Взбредёт же на ум этакий вздор! А что до смеха, беззаботности и подобного-прочего, так чего ж еще ждать от нынешней ночи?!

Да уж, друг-брат, вовсе ты, похоже, оскорбел умишком. И не только умишком. Вон мгновенье назад едва не сдох с перепугу, да хоть бы ж ещё из-за чего-нибудь путного!!! Счастье великое, никто, кажется, не видал этой стыдобы… А то б нынче же пошли гулять россказни – как ты брёл, ничего вкруг себя не видя; как, на малых ребятишек наткнувшись, от неожиданности едва не завопил… Эх, ты, оборонщик… Воин сноровистый да бывалый… Правильно Глуздырь говорит, что у Кудеслава Мечника, прозываемого также Урманом, не голова, а сплошная мозоль, шлемом натёртая (это он, конечно же, за глаза так о тебе говорит, но всё равно правильно)…

Именно счастье, что вокруг, кажется, никого. И детишки вроде бы прохлопали твой дурацкий испуг: им не до тебя, они, конечно же, ищут…

Детишки – мальчик и девочка лет шести – действительно сосредоточенно глазели под свои осторожно ступающие исцарапанные босые ноги. Кудеслава эти недомерки углядели в последний миг, уже поравнявшись. Внезапно приметив рядом с собою невесть откуда взявшегося оружного верзилу они так потешно оторопели, а мгновенье спустя, распознав сородича, так потешно обрадовались, что верзила-сородич снизошел ответить на их торопливые поклоны еле заметным кивком. Впрочем, Мечник тут же пожалел о своей снисходительности: едва успев разминуться с ним, ребятишки тихонько, но вполне слышимо захихикали.

Ну вот, даже сопливые пащенята над тобою насмешничают!

Оно и понятно: здоровенный ражий мужик одёжу напялил – в нынешнюю-то ночь! Словно малолеток либо почтенный старец! Так мало того, он ещё и панцирь железный вздел, и шелом, и оружье прицепил к поясу… Гы-гы-гы-ы…. Какой же немыслимо стыдный изъян нужно иметь, чтоб аж этак вот уберегаться от весёлых шалуний?!

Это из-за Яромира (сучий послед бы ему в бороду!) Кудеславу пришлось бродить по лесу железноголовым страшилом.

Впрочем, нет, неправда. Даже не будь на то старейшинского наказа, Мечник и сам, доброхотно навязался бы в охоронщики при сородичах, ополоумевших от сладких жертвенных игр.

Потому, что он, Мечник – единственный настоящий воин в роду-общине.

Потому, что на градской чельной площади смердит неуспевшей выветриться гарью руина дозорной вышки.

Потому, что едва ль три десятка дней успело минуть с тех пор, как Вятковым потомкам удалось окоротить своих задиристых соседей-мокшан, и те, может статься, ещё не научились быть окороченными.

Потому, что очень уж соблазнительно напасть на вятичский род именно этой ночью, когда родовичи, утратив рассудок, носятся по лесу – кто в поисках чародейственных папоротниковых цветов, кто в поисках шалого мимолётного счастья, угодного в требу страстелюбивому богу Купале…

У мокши-мордвы, кажется, тоже празднуют нынешнюю суматошную ночь, но кто знает, на что может решиться мордва и какие жертвы приятней её мордовским богам?!

Ну, а если мокшане решатся-таки напасть, что сможет Кудеслав водиночку? “Что? Полно-те! Уж хоть что-нибудь он да сможет,” – это Яромир свечера так говорил опасающимся общинникам.

И общинники перестали опасаться. Вообще перестали. Напрочь. А чего, спрашивается, вымучивать разум тем, чем положено озабочиваться старейшине? На то Яромир роду-племени и голова, чтобы за всё племя думать… А у простых родовичей заботы нынче иные: нужно спешить, нужно успеть вволю натешиться радостями сладчайшей – однако же и кратчайшей! – ночи в году. Натешиться не ради самих утех, а чтобы умилостивить Цветоодеянного. Уж он не поскупится, он в отдарок за искреннюю обильную требу благословит щедрым приплодом и градскую скотину, и зверьё чащебное, и речную рыбу, и всякие там ягоды-орехи-грибы – всё то, чем кормится община да чем она богатеет. Ну, и саму общину, конечно, не позабудет. Замечено: никогда так не прибывает племя детьми (будущими прокормильцами, оборонщиками да родительницами), как дюжин через двадцать-двадцать пять дён после Купаловой ночи. С чего бы это?

…Мечник-Урман-Кудеслав очень старался привлекать к себе поменьше внимания. Этого вроде как бы и дело требовало (не гоже охороннику напоказ выставляться!); главное же – не хотелось лишний раз угадывать на себе ехидные либо (что ещё обидней) сочувственные взгляды. Однако же испытанная воинская скрадливость не больно-то уберегала Купаловой Ночью от всяческих неудобств.

Вскоре после досадной встречи с детьми Кудеславу пришлось увесистыми затрещинами прокладывать себе дорогу сквозь гурьбу юнцов да юниц, из одёжи имеющих на себе только истрёпанные венки. Нахальное соплячьё вздумало завертеть вкруг общинного стража залихватский радостный хоровод, да какой! Откуда только силы взялись?! Небось, приставь этаких пащенков да щенявок свечера к какому-нибудь дельному делу, так ещё закат вытемнеть не успеет, а они уж и попримариваются, и носами клевать начнут, и вообще… А тут… За ночь, поди, успели до мозолей налюбиться и каждый с каждою, и каждая с каждым – давно б уж подохолонуть им, ан нет же… Ишь, резвятся! Словно бы не конец ночи, а самое только начало!

Выдираясь на волю, Мечник распоследними словами костерил про себя и соплячьё это неугомонное, и Яромира с его наказами, и – пуще всего – истинную виноватицу нынешних Мечниковых неприятностей, то бишь мордву.

Небось, заругаешься, когда так и льются вокруг соблазнительные выгибы стройных девичьих тел; когда под отпихивающую ладонь с готовностью подставляется твёрдая, будто недозрелое яблоко, высокая грудь; когда лицо обжигают прерывистым выдохом жаждуще приоткрытые губы, а взгляд твой вдруг сглатывают две распахнутые тёмные бездны, и в них, в безднах, крохотные отражения Мечника Кудеслава захлёбываются лунным золотым исступленьем…

Этим-то юницам – доспевающим, истомившимся, жадным – поди, и мельком не могло бы запасть на ум, будто Мечник бронёю укрывает какой-то там изъян. Сколько ни судачат в роду, от чего, мол, Урман Кудеслав по сию пору ни единого разу не оженился, а даже наизлоречивейшие не додумались ляпнуть, будто от неспособности – уж такой-то напраслине без труда сыщутся честные опровергательницы (вон хоть старшая Боженова внучка, которая своего первенца чуть ли не воткрытую зовёт Урманёнком).

Ишь ведь как льнут… Даром что только-только успели от мамкиного подола отлипнуть, а понимают уже: те вот, которые с ними хороводятся, щенки-то, против зрелого мужика – как шило против боевого копья-ратовища. Э-эх, кабы не мокша-мордва!

Впрочем, мокша как раз уже и не причем. Ночь на излёте; ежели бы мордва впрямь умышляла нападенье, то давно б уж…

Так что вполне бы можно общинному стражу хоть вот прямо теперь же, махнув рукою на своё стражничанье, уволочь любую из этих ненасытных баловниц-хороводниц… Боги, какое там “уволочь”?! Ещё из вопросов вопрос, кто кого волочить станет…

Да, можно, можно бы махнуть рукою, и…

Можно?

Чура с два.

Потому, что махать рукою пришлось бы не лишь на мордву, собственное своё разумение долга перед общиной да веленье родового старейшины.

Потому, что совсем недавно (это то есть нынешнею весёлой полуночью) некий Кудеслав получил еще одно веленье, от которого не отмахнешься.

…На самой середке Ночи неприятно задумавшегося, а потому на какой-то миг вовсе переставшего следить за округой Мечника едва не сшибла с ног щупленькая девчонка лет семи – белые от ужаса глаза, уродливо и немо раззявленный рот, исцарапанное плечо, торчащее сквозь драный ворот сорочки (которая, как и любая одёжа, в такую ночь равнозначна предупрежденью “не трожьте меня!”)…

А причина девчонкиного смертного ужаса трескуче ломилась вслед за нею через подлесок, тяжко дыша и на каждом выдохе сплёвывая однообразную полупросьбу, полуугрозу: “Погоди… Погоди… Погоди…”

Он тоже не заметил Кудеслава, этот голый, в кровь исхлеставшийся о ветки тощий парнишка; он ничего не видел перед собою, кроме спины вожделенной беглянки, и потому наверняка не сообразил, что за каменная тяжесть с хряском врезалась ему в подбородок.

Удар получился не из ловких. То есть что там – вовсе скверным он получился, тот клятый удар.

Потирая ссаженные костяшки, Мечник тупо рассматривал лежащего навзничь парня.

Да, шмаркач худое затеял: насильничанье Купале не в угоду, а вовсе наоборот. Да, этот щенок по щенячьей своей неумелости мог бы до смерти измордовать девчонку.

Да, он – мог.

Мог БЫ.

Но теперь он валяется, как затоптанная тряпичная кукла-забавка; расквашенный подбородок его вздёрнут нелепо и дико, а ты стоишь рядом, нянчишь ушибленный кулак и пытаешься понять, как всё это могло случиться.

Кудеслав Мечник сломал парню шейные позвонки. Правда, сопляк ещё дышит, но не долго ему осталось дышать, ой как не долго!

Убийство сородича… Пускай глупое, нечаянное; но нечаянность-глупость злодейству не оправданье, а добавочная тягость. Так что по обычаю, ведущемуся от самого Вятка, в ближнем грядущем светит тебе, Мечник Кудеслав, погребальный костёр этого вот пащенка. Только, в отличие от пащенка, ты на этот костёр попадёшь живьём…

– Гляжу я, теперешняя Весёлая Ночь горазда и на печали…

Нет, Кудеслав не вздрогнул, не обернулся, а только подумал с безропотной покорностью: “Ну, вот и всё… И поделом: сперва не удосужился соразмерить удар, теперь вот кто-то незамеченным к тебе подобрался…”

– А и непочтителен же люд у вас во граде… – исполненный вроде бы вполне доброжелательной укоризны голос безвестного говоруна вынудил Кудеслава зябко передёрнуть плечами. – Здравствоваться со старшим думаешь, нет ли?

Мечник, наконец, оглянулся.

Обнаружившийся вблизи незнакомый сухощавый мужик на первый взгляд показался ему чуть ли не сверстником. Мужик как мужик… Видать что малозажиточный – одет (одет?!) в небелёную пестрядину, на ногах ветховатые лапти… Бородёнка серая какая-то, и волосья такие же (правда их, волосьев, почти не видать под широченным оголовным ремнём)…

Вот только глаза… Льдисто-прозрачная дальнозоркая синева… Сквозь такое смотрят на мир лишь мудрые свирепые птицы, да ещё мудрецы из людей, чья трудновообразимая древность не умучила разум, а придала ему надчеловеческую пронзительность.

Можно ли не узнать такое? Нельзя – даже если видишь впервые в жизни.

Но для чего бы это Звану Огнелюбу, столетнему главе кователей-колдунов, забираться в такую даль от ковательской слободы? Неужто ж и он на равной ноге с пащенятами да бабьем занят безнадежными поисками?!

Спохватившись, Кудеслав принялся, наконец, бормотать здравствования. Получалось у него что-то утомительно многословное (сказалось-таки пережитое волнение), однако старый кователь не перебивал, слушал с этакой невразумительною усмешечкой.

Оборвал Мечниковы излияния валяющийся на земле парень: он вдруг захрипел, судорожно засучил пятками…

Усмешливость мгновенно сгинула из Огнелюбовых глаз.

– Отходит… – глава кователей склонился было к бесталанному мальцу, но тут же вновь выпрямился и хмуро зыркнул на Кудеслава:

– Как же это ты?.. Смекаю, вряд ли бы единственный во племени обладатель ратного снаряженья доверял его в чужие руки; стало быть ты и есть он… Так как же ты, Мечник, сподобился оплошать? А? – Он вдруг вздохнул совершенно по-бабьи. – Эх, ты, Мечник – голова-с-плечник… Ты, небось, умным себя почитаешь, а тех, которые в Купалову Ночь папоротниковые цветьи выискивают, мнишь дурнями… А не заведи сюда такие вот розыски меня, дурня, кто б твою умную голову выручил? Эх-хе, истрачивай теперь на тебя…

Кудеслав мгновенно стряхнул почтительность и ощетинился:

– Нечего на меня истрачиваться! Что сам заслужил, то и…

– Цыть!

Окрик этот был так внезапен, так непростительно, невыносимо обиден, что Мечник захлебнулся воздухом и действительно смолк.

А Огнелюб, буравя ледяным взглядом его зрачки, цедил:

– Кто чего перед родом заслужил – то не тебе судить! То в иноразье даже самому роду не может быть ведомо! ВСЕМУ роду, который от века до века. И даже Роду.

Потом, как-то вдруг обмякнув, Зван медленно опустился на колени близ парня, трудно домучивающего остатние свои мгновеньица. Опустился и вновь зыркнул на Кудеслава:

– Слышь, воин могучий… Хочешь, чтоб провины твоей перед родом вовсе не стало? Хочешь? А и ступай тогда прочь. Пойди хоть к кострам, полюбуйся праздничным действом – оно тебе нынче кстати.

– Не видал я, что ли?.. – начал было Кудеслав, но Зван прикрикнул досадливо:

– Сказано, полюбуйся!

Потом кователь как-то странновато, нелепо ссутулился над умирающим; речь Званова перелилась в малоразборчивую скороговорку:

– Ты новым, новым глазом всмотрись! И запомни… Люди не верят беспричинно, да вот беда: издавняя крепкая вера зачастую сама же увечит свою доподлинную суть. Вот как с папоротниковыми цветьями… Чего только про них не брешут: и похоронки-клады сокровенные они-де указывают, и желанья-де исполняют… А правда вроде бы рядом, но вроде и далеченько от той брехни…

Ни бельмеса не понял Мечник из слов велемудрого кователя-колотуна-колдуна. Впрочем, Кудеслав остерёгся гневить Звана расспросами или – тем более! – спорами, а потому покорно наладился уходить. Он только крохотный осколок мига промедлил: глянул на сделавшегося не по-живому плоским недоросля, убедился, что любое, даже самое распречародейственное знахарство тут уже безнадёжно опоздало…

А потом…

И на дюжину шагов не успел Кудеслав отойти, как раздавшийся позади плаксивый полустон, полувсхлип вынудил его оглянуться.

Парень, всего мгновенье назад казавшийся мёртвым окончательно и безвозвратно, теперь дёргался в попытках встать.

А в руке сутулящегося над ним кователя-колдуна темнело нечто, весьма похожее на лист папортника.

А на самом кончике этого листа мерцала тёплая зеленоватая звёздочка.

…Вот так-то Зван по прозванию Огнелюб нынешней Ночью и выручил некоего Кудеслава Мечника из большой беды. Из настолько большой беды, что вспомянуть лишь – и то студёная жуть охватывает. Из беды, пособить которой только и мог великий колдун. Наверное… то есть наверняка мог бы пособить той беде ещё и волхв-хранильник Светловидова капища, но в нужный миг добрый Кудеславов друг Белоконь поблизости не случился. В нужный миг случился поблизости Огнелюб, с которым Мечнику до сей поры даже видеться накоротко не доводилось.

И хоть того, во что Званом велено тебе вглядываться, ты уж на веку своём нагляделся до скуки зевотной; хоть вовсе не понятно, что такое в кователевых устах могло означать “новым глазом” (что угодно это могло означать, вплоть до прямого смысла) – всё едино не сможешь ты, Кудеславе, махнуть рукою на Огнелюбов наказ. По крайней мере, нынче – не сможешь.

С сожалением отпихнув последнюю из хороводниц (та, бедняжка, в настырных попытках надеть свой венок на высокий шелом высокого общинного стража до ссадин доелозилась голыми грудьми по железной панцирной чешуе) Мечник решительно зашагал на явственные отзвуки пения, гомона и многоголосого весёлого визга – к речному берегу, где ещё с вечера полыхали громадные Очистительные Костры.

…На берег Мечник подоспел к самому веселью.

В Ночь Цветоодеянного Бога вершатся дивные, небывалые чудеса. Например… Нет, то есть что старый Глуздырь свечера хватил преизрядного лишку – тут, конечно, никакого особого чуда нет… да и свершается такое всё же малость почаще, нежели раз в году. Но вот что старик ещё до зари успел кое-как проспаться и поволокся творить над собою обряд очищения…

К предрассветью близ Костров остались лишь мальцы, которым было назначено блюсти неугасимость Купалова Пламени, а кроме них – с десяток сопляков и соплячек, занимающихся не одними лишь прыжками через огонь.

Кудеслав не видел, как именно затеялась свара между похмельным Глуздырём и хуже-чем-хмельными юнцами. Не видел, но рассказать бы мог безошибочней любого очевидца.

Старик, поди, ещё с изрядного далека принялся растолковывать всем желающим, а паче – всем нежелающим слушать, что Ночь какая-то неправильная, что вообще всё стало гораздо хуже, чем в дни его Глуздырёвой молодости и что даже сама земля теперь вконец оплошала – от каждого шага качается.

Потом Глуздырь, вероятно, споткнулся о парочку, самозабвенно угождающую Купале. С трудом восстановив равновесие, старец упёр руки в бока и некоторое время придирчиво наблюдал за творящимся действом. Сперва наблюдал молча; затем стал учить девку правильно раздвигать ноги… Возможно, он согнал парня и сам забрался на его место – показать, как всё это делалось в дни его Глуздырёвой молодости (то есть правильно). Если так, то свару без сомненья заварила непочтительная юница, дерзнув помешать старику мирно вздремнуть на себе.

Отголоски свары Мечнику выпало услыхать на подходе к берегу. То есть сварой это можно было назвать с изрядной натяжкой. Соплячьё вело себя довольно-таки уважительно (по тогдашним делам даже НА УДИВЛЕНИЕ уважительно); оно, соплячьё-то, всего-навсего наперебой пыталось втолковать распалившемуся дедушке, что нынче всё не хуже, а гораздо лучше, чем в прежние времена. Правда, юнцовское толковище получалось чересчур громогласным. А уж про не на шутку взъерепенившегося Глуздыря и говорить нечего – почтенный старец визжал ошпаренным подсвинком:

– …даже костры не умеют обустроить толково! Эвон, как горят: низко, чахло… Не костры – доходяги! Да ещё над самым обрывом запалено! Так и птенец, глуздырь-недопёрок играючи перепурхнет прямёхонько в реку!.. Да нет, не перепурхнет – шагом перешагнёт!

Зря, конечно, Глуздырь помянул глуздыря. Подростки, мгновенно растеряв остатки почтительности, шуганули предрассветную тишь дружным радостным ржанием, и старик вконец озверел. Впрочем, нет. Именно вконец он озверел, когда сквозь сопляческое веселье проткнулся тоненький девчоночий писк: “Покажи, как недопёрок перешагнёт! Покажи!”

И озверелый старик показал.

Глянуть на “перешагивание недопёрка” Кудеслав не успел; зато Урману Мечнику выпало полюбоваться тем, что последовало мгновением позже.

Леший знает, как можно было ухитриться не одолеть изрядно подугасшее пламя и смочь не ввалиться в реку после даже этакой безуспешной попытки. Однако же Глуздырь и ухитрился, и смог. И не только.

Когда Мечник вышел на прибрежную пустошку, Купаловых Огнищ там оказалось не три, как всегда, а четыре, причём новоявленное четвёртое с воплями металось по-над обрывом – то ли Глуздырь напрочь оскорбел своим глуздом-разумом, то ли, хоть даже зажариваясь в горящей рубахе, робел прыгать с высоты двух человечьих ростов и пытался выискать мало-мальски пологий спуск к лунному искренью воды.

Кудеслав заторопился на помощь, однако тут же и умерил свою прыть, потому что, во-первых, этой ночью один раз уже допомогался, а во-вторых, теперь и без него сыскались помогальщики-выручальщики.

Глуздыря столкнули в реку икающие от смеха юнцы. Слышно было, как он бултыхнулся, простонал блаженно да сладостно, и вдруг опять заорал, будто резаный. Умащивающийся присесть близ опушки Мечник закляк было, но, разобрав среди маловнятных Глуздырёвых воплей слово “водяницы”, махнул рукой и расслабленно опустился на облюбованный бугорок.

Как же, делать русалкам более нечего – так и кинутся они на вздорного недосмаленого старикашку! Размечтался… Оно конечно, в такую ночь не только человеки тщатся угодить Цветоодеянному, а русалочья страсть известно чем оборачивается… Но вот именно Глуздырю водяниц опасаться глупо. Водяницы – они переборчивы; а ещё знающие люди говорят, словно бы русалки то ли брезгуют запахом гари, то ли боятся его до смерти, потому что огонь и есть для них смерть…

Соплячьё от Глуздырёвых воплей зашлось пуще прежнего. Юные Купаловы услужители точно знали, что время страха ещё не пришло – значит, покуда можно резвиться вовсю. Парочка вконец расходившихся девок наладилась прыгать в воду: мол, ежели дедушка скучает по речным игруньям, то мы это мигом ему…

Да, время страха ещё не пришло, но оно уже назревало, оно было уже очень и очень близко – оттого-то один из парней и заторопился расписывать самозванным водяницам жуткие страсти, которые водяницы доподлинные творят над неосторожными бабами. С мужиками-то русалки балуются хоть и гибельно, но всё же любя; а баб на дух не переносят, и потому изощряются с ними уж очень замысловато.

Девки сразу растеряли охоту кидаться во взбитое барахтающимся Глуздырём неистовство коверканных отраженьиц Волчьего Солнышка.

Наверняка и сам рассказчик, и те, для чьих ушей предназначались его старания, не шибко брали на веру эти побасенки; и уж тем более наверняка никому не верилось, будто что-то подобное может случиться здесь и сейчас (не верилось хотя бы уже потому, что русалки даже пуще бабьего духа не переносят многолюдства и затевают свои игры лишь с одиночками). И однако же рассказчик самозабвенно упивался всяческими подробностями… И столь же самозабвенно взвизгивали юницы чуть ли не при каждом его слове… Боги пресветлые, ну вот везде, во всех виданых Мечником землях пугаться любят не меньше – а то и больше – чем веселиться и даже чем пугать других.

О Глуздыре вроде как все позабыли.

Лишь Кудеслав, продолжавший отстранённо раздумывать о причинах неосознанной человеческой тяги к смакованью испуга, вдруг обратил внимание, что плеску в реке стало многовато как для одного щуплого старика. Впрямь, что ли, русалки? Но нет, захребетницы Водяного Деда вряд ли стали бы плюхаться этак вот размеренно да неспешно – точнёхонько как вёсла, удерживающие чёлн против вялого прибрежного течения. И вряд ли бы русалки стали браниться этакими хриплыми басовитыми голосами… Да и слов таких водяницы, поди, не знают…

А ночь стремительно катилась к погибели. Заречная чаща, прежде видевшаяся чёрным зубчатым гребнем, теперь высвечивалась, обретала смелеющие цвета; блекло, никло к земле Волчье Солнышко; звёзды растворялись-пропадали в светлеющем небе.

Юнцы да юницы как-то вдруг попритихли, многие из них вспомнили про обязанность блюсти костровое пламя. А из лесу да со стороны градской поляны, берегом, брели-сбредались к Купаловым Огнищам родовичи – одурелые от ночных игрищ, умученные напрасными поисками, просто недоспавшие…

Чуть ниже по течению, где береговой обрыв сплющивался в удобную для причаливания плоскую бухточку, натужно скрипело песком днище выволакиваемого на берег челна, и гулкий (как бы не Яромиров) бас ворчал что-то про зарвавшихся непочтительных пащенков, хуже которых только этакий вот старый дырявоголовый дурень, пробовавший сгореть и утонуть одновременно и отблагодаривший спасителей без малого удавшейся попыткой перевернуть их лодью.

И, кажется, еще подплывали челны – уж один-то Кудеслав точно сумел распознать в закурившейся над водою промозглой серости утреннего тумана.

Заканчивалась Купалова Ночь, наступало время вспомнить, что за удовольствия (пускай даже доставленные себе ради угожденья кому-то другому) всегда приходится платить. Уж так устроено, что бурный смех зачастую оборачивается не менее бурными рыданьями; любовь – разлукой либо привычкою (что ещё тяжче)… А беспечность да вседозволенность всегда, всегда оборачиваются страхом. Не тем, которым люди разных обычаев и языков любят приправлять весёлые развлеченья, а доподлинным. НАСТОЯЩИМ.

Мудр, поистине и премного мудр цветоодеянный бог Купала. И ещё он добр, и в доброте своей заставил людей каждый год напоминать самим же себе, за что какая предопределена расплата.

А близ костров сделалось уже совсем многолюдно, едва ли даже не тесно там сделалось. Кто стоя мялся-маялся ожиданием, кто расселся под ногами у прочих, а кто и прилёг – додремать, значит, покудова суд да дело.

Общинники.

Родовичи.

Достойная проросль Вяткова плодовитого корня.

Степенные бородатые мужи и гололицые парни; почтенные блюстительницы домашних очагов и ногастые крепкогрудые кобылки… Эти последние до того утрудились за Весёлую Ночь, что в большинстве до сих пор не нашли сил сокрыть под хоть какими-нибудь одеяньями принадливые свои тела. Вялые, затрёпанные венки; налипшие на потную кожу да так и присохшие к ней листья, сосновые иглы; алые бороздки царапин – память об игривых догонялках-пряталках в хлёстком подлеске… И наливающиеся чернотой синяки на тугих всхолмьях грудей, бёдер да плеч – память о мужских пальцах, алчных, хватких, нетерпеливых, умеющих даже щемящую боль оборотить щемящею сладостью… Свежая память, новая, незабываемая…

Удобно расположившийся на мягком травянистом горбочке Кудеслав имел достаточно времени для созерцательства да несуетных рассуждений. Оно – время-то – тянулось и тянулось, как мёд за ложкой. То есть тянулось оно, конечно, не само по себе: его старательно тянул Яромир.

Зная, что утреннее действо не начнётся в отсутствие старейшины рода и что выматывающее душу ожидание – упомянутому действу непременная часть, Яромир сперва заставил своих гребцов чересчур далеко (едва ль не на всю длину) выволочить из воды лодью, затем изнурительно долго выбирал, к чему бы ее привязать и столь же долго привязывал – с такой основательностью, словно бы челновую корму не еле заметная рябь облизывала, а терзал прибой виданого Мечником злого Скандийского моря.

На путь к Кострам общинный голова тоже потратил едва ль не целую вечность. Две-три лодейные ватаги успели очалиться рядом со старейшинским челном, без спешки присоединиться к толпящимся родовичам и вынайти среди них удобное местечко, а Яромир всё шествовал по-над берегом с важностью взбирающегося на небо Хорса… и с Хорсовою же прытью. Двигаться медленнее получалось только у четверых мужиков, которые вели полуобморочного Глуздыря (верней, мешали тому идти во все стороны, кроме одной). Глуздырь отчаянно трепыхался и мычал нечто гораздо менее внятное, чем даже журчанье воды, обильно льющейся с его одёжи… то есть с невообразимого месива боги ведают как держащихся одна за другую дыр да прорех.

И вдруг всё – сдержанный гомон родовичей, Глуздырёво лопотание и, казалось, даже утробное урчанье перекормленного кострового пламени – все хоть сколько-нибудь слышимые звуки мгновенно сгинули, уронив округу в оцепенелую тишь.

Но тишь длилась недолго.

Вой. Переливчатая тягучая жалоба. Песня смертной тоски. И никак не понять, откуда вынесло её на притихший берег – словно бы и сам этот берег, и берег тот, противоположный, заречный, и сама река, и вся дебрь-кормилица сочатся надрывным стонущим заунывьем, от которого кровь в человеческих жилах оборачивается подобием вспухшего над речною водой ознобливого тумана.

Там, возле Огнищ, стоявшие принялись торопливо утрамбовываться в тесную кучу вокруг подошедшего, наконец, Яромира; сидевшие да лежавшие повскакивали…

Кудеслав тоже вскочил. Правда, главным образом оттого, что как раз в этот миг обнаружил: выбранная им для сидения кочка – муравейник, и его обитатели просыпаются.

Насекомые мгновенно оценили вред, причинённый их обиталищу, и прямо со сна всем своим изобильным родом кинулись в бой. А тут ещё Мечникова броня… В прошлом она надёжно защищала своего хозяина от вражьих ударов, а теперь столь же надёжно защищала от своего хозяина набившихся под неё муравьёв. А когда Кудеслав вновь обрёл способность… то есть возможнсть проявлять интерес к чему-либо, кроме разъярённых жителей помятого им мурашинного града, ЭТО успело проковылять не менее полпути от опушки к Кострам.

ЭТО.

Длинная извивистая тварь; многоногая, бредущая кое-как, едва не наступая на вислые лохмотья своей расползающейся плоти – может, изначально чёрной, или, может, истлевшей до черноты… А вместо головы – кобылий череп, не то обтянутый ссохшейся окаменелою кожей, не то вымаранный дёгтем-смольем… А в пустых провалах глазниц мечется тусклое грязно-ржавое зарево, и таким же гнусным заревом давится ощеренная безгубая пасть…

Чёрная Кобыла.

Злая Кобыла.

Кобыла Страха, Нежить, Чернуха, Мракова Жуть и как там её ещё…

Как? Да как угодно – лишь бы не доподлинным именем.

А вой окреп; рвущая душу полужалоба, полуугроза с новой силой выстелилась-полилась ниоткуда и отовсюду разом; и под всплеск этого муторного нытья Злая Кобыла, ладившаяся вроде бы прямёхонько на плотную гурьбу общинников, вдруг круто развернулась к единственному одинокому, к Мечнику. Развернулась, и гораздо шибче, нежели прежде, зашаркала по траве четырьмя парами своих неуклюжих ног.

На миг отвлёкшись от добивания самых завзятых да пронырливых муравьёв, Кудеслав раздраженно показал Мраковой Жути кулак, и та, хоть действительно гляделась воплощённою жутью, мгновенно сбавила ход. То есть сбавила ход и вновь начала разворачиваться к Огнищам лишь передняя пара Кобыльих ног. Средние четыре ноги изрядно замешкались с новым поворотом, ноги задние и того позже сообразили, что там взбрело в голову голове, а потому Мракова Жуть едва не разорвалась натрое.

Хряк знает, кто и как порядкует обрядовыми действами. Словно бы по наитию всегда выискивается кто-то, назначающий кому и что делать. Кто? Сказано же: хряк его знает. Во всяком случае, Белоконь, Зван, Яромир – эти уж точно тут ни при чём, иначе действа были бы куда умней. И, наверно, страшней. И… как бы это… одинаковей, что ли? А то каждое в чём-то да отлично от прошлогоднего. Пускай отлично не в главном, а мелочами – количеством Чернухиных ног, к примеру, или успеет ли оная Чернуха добраться до градской поляны, или ёще такое распрочее… Но ежели вспомнить, что неглавные эти отличия прорастают одно сквозь другое дюжие дюжины лет, то… Уже правнуки теперешних недорослей вполне могут утратить разуменье истинной сути обряда; да и нынче мало кто её – суть-то истинную – памятует да разумеет. Ведь даже сам вид Кобылы Страха, дурацкого этого опудалища, и тот, поди, уже мало имеет общего с образом первоначальным, правдивым… Впрочем, это-то не из-за глупости учинителей действа, а как раз по-умному. Ибо доподлинное изображенье как бы не еще страшней, чем доподлинное именованье: похожесть образа приманывает верней зазывного клича.

Почему же всё-таки Зван велел внимательнее и “новым глазом” присмотреться к обряду? На что тут смотреть-то?! Время страха, называется – свиньям на потеху такие страхи! Это вон баб и малолетних можно пугать засвеченными внутри черепа копотными дегтярными плошками да воем, который якобы отовсюду. А Кудеслава-Урмана-Мечника не вдруг напугаешь. Он, Мечник-то, на своём веку и виды ещё не такие видывал, и знатьё знавал не такое. Подумаешь, мудрость! Ляг рожей в траву, голову укрой мокрою холстиной да вой себе, на сколь достанет силёнок и дури…

Охотней всего Кудеслав бы плюнул вслед ходячему Чернухиному опудалу и ушел отсюда к хряковой бабушке… то есть, конечно, не к хряковой и к ещё далеко не бабушке – Весёлая Ночь окончилась, однако у общинного охоронника было самое меньшее две-три возможности хоть частично наверстать упущенное. Но уйти означало бы нарушить Огнелюбов завет – дело совершенно немыслимое даже, в общем-то, и без того бы дива, которое давеча содеял ковательский старейшина для некоего Урмана. Эх-хе-хе…

В досадливой рассеянности Мечник едва не уселся на то самое место, откуда пару мгновений назад вскочил. Хвала богам, именно “едва не”: о муравьях ему вспомнилось всё-таки прежде, чем те успели напомнить о себе сами.

А нового места для удобного сидения Кудеслав подыскать не успел.

Взволнованный, однако же не сказать, что очень громкий гомон близ Костров, нестихающее и порядком уже приевшееся вытьё, утренний распев безучастных к людским занятиям птиц – всё слышимое и слышащееся напрочь забил неожиданный удар (иначе никак не скажешь) истошного бабьего визга.

Зря, пожалуй, Мечник счёл неумёхами безвестных может быть даже самим себе порядкователей обрядового действа. Пока опытный воин Урман сражался с муравьями и думал всякие думы, пока прочие родовичи кто с деланой, а кто и с подлинною опаской следили за притворно неуклюжими выходками Чёрной Кобылы, её Кобылины пособники умудрились никем не замеченными прокрасться низкотравьем голого берегового луга.

Они бросились на толпящихся близ Купалова Огня, как волки бросаются на изготовившееся к обороне стадо лесных свиней. Все разом бросились. Молчком. По-страшному. Таким наскоком волки умеют превратить смелых опасных зверей в беспомощно разбегающуюся добычу. И в такое же спасающееся бегством никчемье превратили Кудеславовых родовичей эти вот внезапные напастьники, человекоподобье которых почти не угадывалось под кудлатыми накидками, заскорузлыми не то от ржавой засохшей глины, не то от засохшей крови.

И Кобыла мгновенно вытряхнулась из нарочитой своей неуклюжести. Мракова Жуть действительно стала жутью – стремительной, торжествующей. Победительной и непобедимой. Она даже вроде бы выше сделалась, плотней, настоящее.

Уже чуть ли не веря в подлинность происходящего, Мечник видел, как двое зверообразных настигли улепётывающую обнаженную девушку, сшибли её с ног, растянули-распялили на траве… В следующий миг Мракова Жуть надвинулась на беспомощную полонянку, придавила её задней своею частью и, сладострастно стеная, часто-часто задёргала крупом – вниз да вверх, вниз да вверх… Хороша же, однако, кобыла!

Кудеслава, впрочем, ошеломило вовсе не то, как не по-кобыльему обошлась Жуть со своею добычей. Вопиюще, извращённо неправильным показалось Мечнику другое. Пламя ближайшего Костра выстелило из-под страшиловых ног плотную красно-гнедую тень. Гнедая тень от чёрной кобылы?! Чушь, бред! Враньё! Должно быть наоборот!

Толком надивиться вроде бы полнейшей вздорности этого своего негодования Мечник не успел: отвлекли.

Наверное, кроме воина Кудеслава никто не заметил, как выкарабкивались на обрывистый берег мокрые бесформенные фигуры, как стремительно складывались они в подобье огромной белой ящерицы. Наверное, никто, кроме воина Кудеслава, так и не понял, что ватага участников обрядового действа загодя спряталась с дыхательными тростинками под водою, что этих-то подводных скрадников и принял за русалок ввалившийся в реку Глуздырь.

Большинство родовичей обратило вниманье на объявившееся новое, лишь когда это новое с громоподобным рёвом кинулось на Кобылу Зла и когда Кобыла, свирепо взвыв, прянула ему навстречу.

Они сшиблись рядом с одним из Огнищ. От страшного удара ящеричья личина слетела, укувыркнулась куда-то к лешему, обнажив дотоле скрываемую чистобелую конскую морду. Это не Речной Бог, это в его воплошении сам великий Род Светловид восстал на защиту своих детей-человеков!

Чёрная Кобыла и Белый Конь схлестнулись, переплелись длинными многоногими телами, и тут…

Наверно, такое вышло случайно. Наверное, не было так заранее выдумано, чтоб Кобылье опудало, шатнувшись под ударом подобия Светловида, вступило в огонь и подпалило свой опудалий бок. Леший ведает, из чего там была вытворена “плоть” Мраковой Жути – небось, из чего-то очень сухого, потому-то и вспыхнула мгновенно и вся. А вот почему столь же мгновенно вспыхнул невсамделишный Белый Конь? Из чего бы ни было сотворено подобье-чучело Свтловида, его только что выволокли из реки, с него ручьями текло… Как же так?!

Мечник вдруг почувствовал совсем рядом с собою чьё-то присутствие, чей-то безмолвный ликующий интерес.

Высокий могучий старец. Белоснежное одеяние, белоснежная седина, угольная чернота глаз… Волхв Белоконь.

Подобрался незамеченным, нерасслышанным. Подобрался и замер, прикипев радостным взглядом к слившимся в боевом неистовстве Коню и Кобыле. А те словно и не замечают пожирающего их пламени – свиваются, бьются, топоча, стеная, ревя…

Это длилось недолго, всего лишь крохотный осколочек кратчайшего мига. Рядом с истаивающими в пламени и в самозабвении битвы Жутью да Родом вырос, как из-под земли, Огнелюб. В руках у столетнего кователя был тяжеленный дрын, и дрыном этим Зван принялся колотить сгорающих заживо обрядотворителей. Мгновением позже к кузнеческому старосте присоединился Яромир, потом ещё кто-то… Тумаками, толчками, бранью незваные спасители вернули творцам обрядового действа понимание истинного положенья вещей. Пылающие божеские подобья распались; кто-то кинулся к реке; кого-то, повалив, хлестали чем ни попадя, сбивая огонь…

Кудеслав тоже рванулся было туда, на подмогу, но его остановили внезапные слова Белоконя. Нет, волхв-хранильник Светловидова капища не к Мечнику обращался – он вообще ни к кому не обращался, разве только к самому же себе:

– Досадища… Так удачно сложилось – и поломали, поломали-таки…

Успевший уже отбежать на пару шагов Кудеслав запнулся, непонимающе глянул через плечо.

На кого бы волхву досадовать этак по-злому? На неосторожных, которые влезли в самый огонь и безнадёжно испортили действо? Ой, что-то мало похоже – вроде как не замечалось в нынешнем действе ничего особо удачного… Уж не на доброхотных ли спасителей серчает хранильник? Да нет же, чушь – на тех-то за что?!

А на Белоконевом лице вместо давешней радости читалось горчайшее разочарование. И ещё читалось на лице волхва желанье вырвать собственный язык. Желанье, не воплощаемое в действие лишь оттого, что неосторожные слова с этого самого языка уже упорхнули.

Почему-то вдруг припомнился Мечнику стародавний (ещё при жизни родителей случившийся) пожар, выжравший без малого треть града. Занялось тогда у самых Речных ворот, на подворьишке однорукого Культи. Занялось, разгорелось, перекинулось на соседние кровли… И вдруг круто пошло на убыль, причем само собою, безо всякой видимой причины: оглоушенные внезапностью беды Культины соседи не только пламя тушить, а даже именье и домочадцев спасать мешкали. Лишь сам же Культя – даром, что увечный – кинулся в самое нутро ветхого своего жилища, успевшего оборотиться гигантским костром, и выволок-выручил угорелую дочь (помнится, о той в тогдашнюю пору ходила слава первейшей в роду раскрасавицы). Вот после этого полымя опять-таки ни с того, ни с сего взъярилось с новою злобой и спалило почитай весь Речной конец. А кабы Кудеславов родитель да очень кстати случившийся в граде Белоконь не накликали страшеннейший ливень, родовое гнездо выгорело бы без остатка.

Кудеслав, бывший тогда ещё всего-навсего Кутькой, запомнил, как отец и хранильник вернулись с пожара – мокрые, измаранные чёрными копотными подтёками; как они сушились у очага, жадно хлебали брагу, и отец говорил, что Огнь наверняка принял Культеву девку за жертвенный дар и смилостивился было, но когда дарёное отняли, то, понятное дело, освирепел пуще прежнего. Белоконь согласно кивал, поддакивал:

– Твоя истина. Люд бездельствует, лишь молит беду, абы обминула… Краснейшая девка общины кинута в горящем срубе… Впрямь ни дать, ни взять – требный обряд! – И вздыхал сокрушенно: – Ах же ж досада! Этак вот удачно сложилось – столь похоже на нужное, что нужное-то и начало уже своею волей доделываться… Ещё б чуть подольше – и доделалось бы, по-правде сбылось… А этот увечный дурень всё поломал!

Почему именно теперь вдруг столь ярко ожило в памяти то, давнишнее? По нечаянному созвучию тогдашних и нынешних Белоконевых слов? Тогда огонь, нынче огонь – поэтому? А сам-то Белоконь подозревает ли, какие именно вспоминанья навеяли тебе его нечаянные слова? Леший знает, что именно, но уж что-то волхв да подозревает. Нехорошее что-то. Опасное.

Боги знают, как Мечник догадался об этом – по пристальному, оледенелому Белоконеву взгляду, или по едва заметному движенью волховских пальцев, крепче перехвативших тяжкий посох, оконеченный острым железом… Так, иначе ли, но Кудеслав с поразительной ясностью распознал хранильникову мысль: коль уже поздно законопачивать собственный рот, остаётся принудить к молчанью того, кто невольно подслушал опрометчивые слова и задумался над их смыслом… принудить бы его к молчанью теперь же… решительно… НАВЕРНЯКА…

Нет, Мечник ни за что б не поверил, будто волхв решится на деле осуществить это самое “наверняка”. Мечнику вполне хватило того, что друг Белоконь способен допустить на ум такую мыслишку. Пускай мимолётную; пускай даже какие-то очень веские и очень праведные основанья (скажем, страх за многих-многих людей) заставили хранильника подумать то, о чём он подумал – утешенья ли это?

Кудеславовы пальцы по давней привычке вздёрнулись озадаченно теребить бороду, но вместо стриженных мягких волос неожиданно ткнулись в колкую, не более чем двухдневную щетину.

Ткнулись.

Пальцы.

Правой руки.

Те самые пальцы, которые минуту-другую назад прочней прочного укоренились в гимнастёрочном кармане, теперь вольно шарят по подбородку. Отпустил их, стало быть, мешочек с колдовскими вещицами…

А вокруг – залитый туманом и ветром стонущий лес, и никаких костров, никаких древних вятичей нет ни вблизи, ни вдали, а есть замершие где-то на грани близи и дали две девушки с винтовками… Ага, остановились-таки, углядели, наконец, что товарищ лейтенант изволил отстать и клякнет в дурацком столбняке…

В столбняке…

Столбняк-то не проходит; столбняк отпустил тело, но подмял разум, оборотил его подобием неспешного омута-водоворота, который надоедливо крутит в себе одно и то же, одно и то же, одно и то же…

“Битва! Битва на самом верху! Битва ли?!” И сплетаются, стонут, взвывают полыхающие яростным пламенем чёрная кобыла и белый конь…

“Столь похоже на нужное, что нужное-то и начало уже своею волей доделываться…” И два коня, неистовствуя на плосковерхом кургане, всплёскивают в небо огромные тени свои: бледно-белесую (от белого) и чёрную (от ржаво-гнедого)…

“Выстилаются тени – всё длинней, всё мутней – мимолётная немочь честной сути вещей, уплощение правды…” И чёрная кобыла, сладострастно стеная, дёргает крупом – вниз да вверх, вниз да вверх – над распростёртым девичьим телом…

И ещё многое другое крутит, крутит, крутит в себе медленный вязкий водоворот… месиво, которое вот-вот сложится в нечто смертельно важное… незаменимое… исконное… вот-вот сложится…

– Михаил! Товарищ лейтенант! Миша!

Это Вешка. Оставила юную Марию Сергевну стоять, где стояла, а сама возвращаятся. И орёт на весь лес. На весь кишащий немцами лес. Господи, да какой же столбняк, какое волшебство это выдержит?!

Встряхнувшись, лейтенант РККА Михаил Мечников махнул Вешке рукой – всё, мол, в порядке, не волнуйся так. Вешка, впрочем, лейтенантскую жестикуляцию то ли не поняла, то ли поняла, но не поверила. Во всяком случае, шагу санинструктор не убавила.

С унылым стоном Михаил двинулся ей навстречу. Чисто машинально он запустил руку в нагрудный карман – втолкнуть поглубже мешочек с амулетами (или как там следует называть такие вещицы?) – и вдруг снова обмер.

Волк.

Громадная грязно-рыжая тварь.

Сидит прямо перед Михаилом, в каком-нибудь десятке метров. Смотрит – пристально, с неприятным изучающим интересом. И щерится. Слюняво. Клыкасто. Страшно.

Как же ты, лейтенант, умудрился до сих пор не заметить это чудовище? За сосновый пень принимал его, что ли? Проклятый обманный свет…

Михаилова рука сама собой вынырнула из кармана, схватилась за кобуру. Кобурная застёжка артачилась, не желала уступать трясущимся взмоклым пальцам, и Мечников со злобным отчаянием рвал её, дёргал, терзал, а чудовищный волк невозмутимо созерцал эти жалкие трепыханья.

– Да что с тобой?!

Снова Вешка.

Идёт, торопится, вот-вот поравняется со волком. Не видит, что ли?!

Михаил отчаянно загримасничал, показывая девушке глазами на неправдоподобно бездвижное страшилище. Вешка не поняла, припустила бегом. Пробежала мимо жуткого зверя – тот не шелохнулся. Подбежала к Михаилу, остановилась, тревожно заглянула в лицо:

– Тебе плохо, да? Или немцы? Ну, что молчишь?!

Продолжая борьбу с предательницей-кобурой, Мечников вытянул левую руку в сторну рыжей клыкастой твари. Вешка нервно оглянулась, дёрнула плечом:

– Ну, пень… Ну, и что?

– Ничего.

Михаил внезапно сделался бесконечно спокоен. Отстранив девушку, он подошел к по-прежнему сохранявшему каменную бездвижность волку и тронул его мокрые оскаленные клыки. Под пальцами ощутились влажные, липкие чешуйки сосновой коры.

Так, всё.

Хватит.

Пускай вернётся дятел-садист, пускай пропадут все так кстати пришедшиеся уменья древнего полуголовореза-полуколдуна – плевать. Рассудок дороже.

Отвернувшись от бездвижного чудища лейтенант Мечников сторожно-осторожно, словно бы дремлющую ядовитую гадину поволок из кармана мешочек с дьяволовыми забавками.

Поволок.

Выволок.

Уронил в траву.

Глянул через плечо на Вешку (та, кажется, не заметила). Потом вновь посмотрел на волка.

Пень.

Огромный, странноватой формы сосновый пень. Корявый, в подтёках сохлой живицы… Обычнейший.

– Так-то оно лучше, – сипло выдохнул Михаил.

– Что? – санинструктор Белкина медленно шла к Мечникову, не сводя с него круглых, немыслимо поогромневших глаз. – Что с тобой творится, в конце концов?!

– Ничего, – буркнул Михаил. – Пошли, времени мало.

А девочка Маша совсем извелась-издёргалась. Хотелось узнать, что там случилось у лейтенанта; и хотелось знать, выругал ли он за дурацкие крики эту рыжую стерв… в общем, Белкину; и хотелось показать, что ничего этого знать ну вот ни на столечко не хочется…

Увидев, что Михаил и Вешка вроде бы уже наладились продолжать путь, Мария Сергевна повернулась к ним спиной и размеренно загупала сапогами по слежавшейся палой хвое. Идти, так идти. Захотят – догонят. А не захотят – и чёрт с ними. Как нибудь обойдёмся. Больно нужны они… Особенно этот дурак с лейтенантскими петлицами… Господи, ну что, что он нашёл в своей рыжей нахальной паскуде?! Не ровня она комсомолке Марии Мыси, нет, не ровня! И не родня. Мало ли там кто на кого похож… Разве может такая оказаться родней нормальному человеку?!

Маша не оглядывалась на ходу; Михаил с Вешкой сосредоточенно молчали и тоже не оглядывались. Поэтому никто из них не увидел, как очертанья причудливого соснового пня бесшумно перелились в рыжую волчью тень, как тень эта пастью подхватила с земли выброшенный Михаилом мешочек и неторопливо затрусила вслед уходящим людям.

6

Когда-то, давным-давно новоиспечённый младший лейтенант сапёрных войск Михаил Мечников в последний раз бродил улочками тихого, ломящегося от пыльной зелени городка. На младшем лейтенанте весело скрипела новенькая портупея; и столь же весело хрустела в его младшелейтенантском кармане пухлая пачка сторублёвок – подъёмные в размере двухмесячного денежного довольствия, проездные и что там ещё полагалось отбывающему к месту службы выпускнику военного училища? Хрустела эта самая пачка потому, что означенный выпускник совершенно ошалел от её пухлости и всё время трогал, гладил, ощупывал… за каковое поведение, помнится, и получил втык от встречного пожилого майора: “А ну, руку долой из кармана! Не средний командир – сявка разболтанный! Поз-зор!”

Впрочем, Мечниковское настроение не убыло приподнятостью от этой мимолётной выволочки. А вот виновница её – пресловутая пачка подъёмных и тэ дэ – вскорости убыла своею толщиной без чуточки на две трети.

Помнится, Михаил, ещё будучи курсантом, приглядел в ювелирторге роскошный серебрянный брегет. Старинный. С двумя секундомерами и будильником. Впрочем, нет: сказать “приглядел” означает унизить, опошлить мучительную пылкую страсть – внезапную, как молния, и нетленную, как пирамида Хеопса. Курсант Мечников каждую увольнительную к тому брегету на свидания бегал. И вот, наконец…

Э-э, нет! У нас, товарищ Мечников, кажись склероз начинается. В Вольске-то мы расшиковались на наручный хронометр. Пыленепроницаемый, со светящимися стрелками и такое распрочее. А брегет позже объявился, через полгода. Карманную серебрянную игрушку с музыкой нам однополчане преподнесли, в ознаменование внеочередного появления на наших петлицах второго кубаря.

Эх же ж и было времечко! Радио… Газетные заголовки… “Очередная подлая провокация на границе…” “Пригороды Ленинграда вновь подвергнуты артиллерийскому обстрелу с сопредельной…” “Проигнорировано предложение Советского правительства об обмене территории, прилегающей к Ленинградской области, на пятикратно (или сколько там?) большую площадь…” “Концентрация белофинских банд вблизи…” “Правительства Англии и Франции открыто подстрекают черного барона…”

И, наконец, “в целях предотвращения бомбардировки города Ленина белофинскими стервятниками наши славные соколы нанесли сокрушительные удары по…” – далее следует чуть ли не полный перечень всех населённых пунктов Финляндии. И понеслась душа по кочкам…

Святой армейский принцип: начальство никогда и ни в чём не должно идти на поводу у подчинённых. Наилучший для подчиненного способ отвертеться от отправки на фронт – подать начальству рапорт с просьбой об отправке на фронт. Вот только подобный опыт, к сожалению, приобретается исключительно путём набития шишек.

На вторые сутки войны начальство выстроило в одну шеренгу без малого пятьдесят средних и младших командиров отдельного шестьдесят третьего (в подавляющем большинстве своём абсолютно искренне рвавшихся собственноручно поставить на место распоясавшегося барона Маннергейма) и в краткой доходчивой форме объяснило, что не означенным командирам решать, где они в данный момент нужней Родине. Чести быть особо отмеченным удостоился младший лейтенант Мечников, изложивший в рапорте свои особоценные предложения по способам прорыва укрепрайонов противника. Слово “особоценные” начальство, естественно, употребило в качестве ругательного. В завершение товарищам средним и младшим командирам было рекомендовано усерднее исполнять свои непосредственные обязанности и поменьше выдёргиваться – последняя рекомендация была очень доброжелательной, но Мечников ценить такую доброжелательность ещё не умел.

Дела на Карельском перешейке шли скверновато, с изрядною кровью…

Политинформаторы, наезжающие то из штаба округа, то откуда-нибудь повыше, читали однообразные лекции о суровой финской зиме и о глухом бездорожье “медвежьего угла лапотной царской Росси”; о том, что “опыта преодоления таких мощных оборонительных рубежей нет ни у одной армии мира – к примеру, Судетский вал Гитлеру сдали без боя, а нам с вами, товарищи, без боя капиталисты сдаваться не будут…” – и ещё час-полтора объяснений, почему же не будут сдаваться нам без боя нехорошие капиталисты…

А как лихо всё начиналось! На первых же минутах войны ювелирные бомбовые удары напрочь лишили Финляндию авиации и боевого флота – кое-кто в сорок первом не этим ли опытом попользовался? А тогда, на стыке тридцать девятого и сорокового, Красная Армия после первых успехов изрядной кровью наживала иной, уникальный, но пока всё больше отрицательный опыт преодоления мощных оборонительных рубежей – на сорокоградусном морозе месила снег, упёршись лбом в “на отдельных участках до четырёх линий пулемётно-артиллерийских дотов с толщиной бетоно-броневых перекрытий свыше полутора метров”.

Так что же, там, наверху, заранее не знали про “на отдельных участках до четырёх”, про бездорожье и про то, какова бывает зима в Карелии?

Или…

Или это была подготовка к следующему этапу тридцать седьмого года?

Подорвать в народе престиж той, которая, получается, вроде как и не всех сильней от тайги до британских морей (Родина для них всё самое лучшее, а они даже с крохотной Финляндией справиться не способны?!), и под видом поиска-наказания виноватых, реорганизации да такоговсякогопрочего единым духом выполоть среднее командное звено – так?!

Может, и так. Правда, тогда получается, будто эта война в подоплёке своей не финская затея, а наша… Что ж, вполне может быть и такое. Ведь в самом деле – не круглый же идиот бывший царский генерал-лейтенант Карл Густав Эмиль Маннергейм, чтоб нападать на гигантский СССР!

Но – снова, снова оно, это трижды распроклятое “или”!

Вполне может быть и такое, что война действительно затеяна именно финнами – только не от идиотизма, а очень по-умному.

По-умному угадать самое подходящее время, по-умному спровоцировать, пообиднее укусить, да и укрыться скоренько за оборонительным рубежом из тех, опыта преодоления которых действительно нет ни у одной армии мира… И держаться, держаться как можно дольше.

Смысл?

Смысл…

Армия Маннергейма так и кишит добровольцами, инструкторами да советниками из доброй полудюжины стран; нефинского вооружения у финнов с каждым днём всё больше и больше…

Англо-французская группировка (не много, не мало, а полтораста тысяч штыков) открыто готовится к высадке в Петсамо – главком Морис Гамелен хвастает, будто союзные экспедиционные силы в две недели выйдут к окраинам Ленинграда… Еще одна группировка принюхивается из Сирии к каспийским нефтеносным районам… А незадолго до войны финны вдруг кинулись строить у себя аэродромы, да сколько! Будто у них на каждом дворе по самолету…

И кой-чьи политики уже во всю трудятся на благородной ниве создания нужных образов да заблаговременного развязывания рук (своих, естественно). Некоей первой в мире стране рабочих и крестьян уже показали на дверь из Лиги Наций, уже приспособлена к делу символичность термина «интербригады»…

Может, в том и расчёт, что такую стойкую, такую отважную, но такую маленькую Финляндию просто грех не защитить от нависшего над ней озверелого великана? Ну, не бескорыстно, конечно, однако же взаимовыгодно: когда потеплеет, когда на него, великана-то, всем миром кинутся – глядишь, и маленькой отважной тоже позволят чего-нибудь урвать для себя…

Чёрт, чёрт, чёрт бы побрал Очковую Клячу Софью Иоганновну с её проклятой наукой вдумываться!

Довод – контрдовод; теза – антитеза… И так – логично, и ежели всё навыворот – тоже получается очень правдоподобно… Настолько правдоподобно, что сама-то правда во всех этих своих подобиях вконец затерялась.

Ясно было одно: хоть этак, хоть так, а чем скорей война закончится, тем лучше. А чтоб война закончилась поскорее, нашим войскам нужно проломиться, наконец, сквозь линию Маннергейма. М-да… Ничего не скажешь, стоило-таки хрен знает сколько дней и полубессоных ночей вымучиваться тяжкими думами, чтоб додуматься до этаких оригинальных выводов.

Впрочем, младший лейтенант Михаил Мечников додумался не только до чрезвычайно оригинальных выводов, но ещё и до чрезвычайно оригинального поступка. Думал, думал, и додумался-таки.

На осуществленье своего замысла Михаил отважился не вдруг – долгонько собирался с духом, раскачивался, удобный момент выбирал… Очень, видите ли, беспокоило младшего лейтенанта Мечникова, что товарищи старшие командиры и начальники неверно истолкуют его побуждения. Ещё, чего доброго, в нескромности заподозрят…

…Если бы некий младший лейтенант поменьше забивал голову вопросами глобально-мировой стратегии и повнимательней относился к окружающему, он бы непременно заметил, что в штабном двухэтажном особнячке с самого начала финской кампании не прекращается какая-то подспудная тревожная оживленность, имеющяя к упомянутой кампании отношение в лучшем случае косвенное. “Лекторы” из округа и повыше наезжали в полк не столько ради собственно лекций, сколько для нужд, о коих личный состав мог лишь гадать; командира полка то и дело вызывали на всяческие совещания, штабников дергали на двух-трехдневные курсы; за последний месяц в полку дважды проводились странные, непрофильные учения: ночные тревоги, стремительные маршброски, взятие под контроль населённых пунктов – не захват, а именно “взятие под контроль”… Вместо условного противника в учениях этих фигурировали неудобопонятные “местные силы”, с частью которых следовало наладить взаимодействие, а остальные надлежало “блокировать, по возможности избегая прямых боестолкновений”.

Краем уха Мечников лавливал невнятные пошушукиванья – то ли будто бы после войны шестьдесят третий отдельный будет переброшен на отторгнутую финскую территорию, где займётся восстановлением разрушенных хозяйственных объектов и налаживанием связей с местным населением; то ли что где-то на Дальнем Востоке назревают серьёзные волнения среди недобитого кулачья и весной их полк пошлют на усмирение, а заодно – строить укрепления на китайской границе…

Слухи эти были пугливы, оглядливы, а потому казались Михаилу совершенно неправдоподобными. И зря. Дал бы он себе хоть малую чуть труда, так уже давно мог сообразить, что по тёплому времечку их полк действительно предполагается использовать где-то на советской территории, которая быть таковой то ли перехотела, то ли ещё не привыкла. Даже на какой именно территории – и то можно было понять. Особенно когда Михаила вызвал к себе нач. штаба полка.

Свежеиспеченный обладатель всего-то лишь месяца четыре как учережденного в РККА звания "подполковник", Герасимов старорежимным золочённым пенсне напоминал пожилого живописца Леонид Леонидыча, а вечнопостным выражением длинной своей физиономии – Софью Иоганновну Кляйн. Наверное, не только из-за одновременной похожести на двух этих людей младший лейтенант Мечников с первого взгляда проникся к Герасимову уважением и при каждой встрече буквально таращился ему в рот. Было, было в этом старом службисте с дореволюционным стажем что-то невнешнее, настоящее, что-то такое, что обязательно нужно было бы хоть попытаться перенять для себя… если бы оный службист благоволил делиться.

Начальник штаба к Михаилу, кажется, тоже едва ль не с первого взгляда проникся сильным да прочным чувством. Правда, чувство это было отнюдь не таким, как хотелось бы Мечникову.

Вот и тогда, выслушав “младший лейтенант имярек по вашему приказанию”, подполковник, не поднимаясь из-за аэродромоподобного письменного стола, кратко, но исключительно неприязненно объяснил прибывшему младшему лейтенанту, что снег с сапог нужно было отряхнуть специальным веником на крыльце и что при повторном подобном случае товарищу младшему лейтенанту будет приказано взять во белы рученьки тряпку и до блеска выдраить штабные полы.

Засим Мечникову тем же тоном было предложено снять шинель, повесить её вон туда, сесть вот сюда и минут пять обождать.

Пока Герасимов дочитывал какие-то бумаги, время от времени раздраженно чёркая на полях отточенным до иглообразности карандашом, Михаил от нечего делать рассматривал карту, висящую на стене начштабовского кабинета.

Карта оказалась новой.

Еще неделю назад к штукатурке была прикноплена огромная “политичка” советской и финской Карелии; а на этой изображался изрядный кусок Ленинградской области, Финский залив с краешком Финляндии, ещё какие-то краешки… И Балтийское побережье. Эстония, Латвия и Литва. Целиком.

Вот тогда бы младшему лейтенанту и допереть до всего того, что он задним числом увязал в единое целое только семнадцатого июня сорокового года, когда, спрыгнув на посыпанный ракушечником перрон маленького, почти игрушечного вокзала, прочёл выписанное нерусскими угластыми буквами слово “Каунас”.

Наконец Герасимов завершил свои бумажные дела, встал (пренебрежительным жестом оборвав Михаилову попытку торопливого вскакивния), проскрипел аспидно-зеркальными сапогами к громоздящемуся в углу сейфу-гиганту, извлёк оттуда пухленькую брошюрку.

– Сию премудрость, – брошюрка этаким козырным тузом хлопнулась на угол стола, – сию премудрость вам надлежит превзойти. Выносить из здания штаба запрещено – будете являться каждый день к восьми утра, получать под расписку и два часа работать в специальном помещении. От прочих обязанностей вас, естественно, никто не освобождает. Через пять дней доложите свои выводы и соображения. Вопросы?

– Разрешите взять? – деликатно осведомился Михаил.

Начальник штаба уже вновь восседал за столом и рассеянно передвигал какие-то папки.

– Разрешаю.

Чёрт подери, да что же у него каждое слово, как пощёчина?!

Брошюрка именовалась длинно: “Линия Маннергейма. Стратегическая задача, особенности строительных работ, тактико-инженерная характеристика”. Как следовало из штампов на титульном листе, рождена “сия премудрость” была в разведотделе Генштаба и имела весьма изрядную степень секретности. Мечников, помнится, при виде грифа этой самой степени позволил себе ехидное хмыканье: интересно, зачем помогать финнам хранить их военные тайны? От кого секретность-то – от самих финнов? Или от немцев, бельгийцев, французов, американцев и кто там еще участвовал в постройке чёртовых укреплений? Или…

– Сведения, собранные о противнике, надлежит сохранять в тайне прежде всего от самого противника. – Подполковник Герасимов демонстративно не глядел на Михаила. – Одна из причин: разглашение подобной информации может поставить под удар источник её получения. Над остальными причинами… – нач. штаба снял пенсне и слеповато прищурился на залепленное морозными кружевами окно, – над остальными причинами размыслите самостоятельно. А вдобавок размыслите вот над чем: осмеиванье непонятного – наипрезреннейшая разновидность невежества. Ещё вопросы?

– Каких выводов и соображений вы от меня ждёте? – полученный на голом месте унизительный втык изрядно сказался на Михаиловом тоне.

– Особенности и специфические приёмы возведения долговременных укреплений в низинной, лесисто-болотистой местности, – Герасимов опять занавесил глаза остро взблеснувшими линзами. – Скажем, так: аналог (надеюсь, вам знакомо такое слово?) – наши укрепрайоны на северо-западных участках старой границы, срок возведения – до года. Полагаю, больше вопросов не имеете? – последнее было произнесено тоном “пшел вон”.

– Так точно, – Мечников добавил к этому пару-другую совершенно неуставных выраженьиц (просебя, конечно), а потом, вместо напрашивавшегося “разрешите идти?”, неожиданно брякнул:

– Разрешите обратиться по неотносящемуся?..

Товарищ подполковник внезапным судорожным движеньем поддёрнул к себе толстенную папку и низко-низко склонился над ней. Чёрт-те что… Так испуганные детишки натягивают на голову одеяло.

– Разрешаю. Только короче, пожалуйста. – Подполковничий голос как-то вылинял, сменил обычную свою ледянистость на… На что?

Либо Михаилу всё-таки примерещились странности начштабовского поведения, либо тот возвратил самообладание не менее стремительно, чем утратил.

Во всяком случае, когда младший лейтенант Мечников достал из нагрудного кармана несколько сложенных вчетверо листков почтовой бумаги, в поле зрения означенного младшего лейтенанта уже оказался не пробор на Герасимовской макушке, а по-прежнему неприязненный отблеск пенсне.

– Что это?

– Это, товарищ подполковник, те же предложения, которые я в рапорте… – зачастил Мечников, – только более подробн…

– Не интересуюсь знать. Можете быть свободны.

Михаил, однако, быть свободным не пожелал. Потупясь (вернее – набычившись), он хмуро спросил:

– А почему вы не интересуетесь знать?

Вообще-то дерзость вопроса дала Герасимову прекрасный повод вместо ответа вздрючить нахального среднего командира по первое число. Но Герасимов предпочёл ответить.

– Товарищ Мечников, вы хорошо представляете себе действие огнемёта?

– Конечно. Я же и предлагаю…

– А ощущения человека, угодившего под огнемётную струю, вы тоже себе представляете? – подполковник откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столешнице. – Ну-с, так представляете? Или живописать?

Михаил скрипнул зубами:

– Представляю. Только причём…

Дробь пальцев по обтянутой чёрным дерматином фанере сделалась громче.

– Причём, говорите… А известно ли вам, например, почему в России долгое время не принимали на вооружение пулемёт? Нет-нет, не нужно рассказывать про отсталость и косность – уж армия-то наша этими пороками почти не страдала. Пулемёт не принимался на вооружение ввиду бесчеловечности сего изобретения. Так вот, я горжусь, что имел честь служить в армии, где подобные аргументы хоть на какое-то время принимались во внимание. Да-с, горжусь и не считаю нужным это скрывать.

На пару минут в тесноватом штабном кабинете растопырилась напряженная тишина. Слышно было, как снаружи просипела озябшим мотором груженая полуторка, потом откуда-то наплыл слитный тяжелый хруст снега и под самым окном добрая сотня хрипловатых голосов залихватски грянула про белую армию и чёрного барона – казалось, льдистая роспись на стекле звякнула и пошла тонкими трещинками.

Михаил, наконец, опомнился.

– Товарищ подполковник, как вы можете так?.. Вот вы – вы знаете, скольким нашим бойцам стоили жизни неудачи на линии Маннергейма?! А скольким ещё…

– Знаю! – Не слово, а лихой взмах Будёновской шашки. – А ещё я, для примера, знаю, что белофинны используют в качестве действенного оборонительного приёма искусственное подтопление подступов к дотам. Не вполне понимаю, как им это удаётся, но удаётся, факт. Представляете, каково атакующим красноармейцам на тамошнем сумасшедшем морозе внезапно оказаться по пояс в воде?! Как вам такой способ обороны?! Полно, можете не утруждаться выбором слов – и по лицу всё читается ясней ясного… Так почему же вы столь упорно желаете стать на одну доску с ними? Если я дам ход вашим предложениям, то навсегда лишу вас права возмущаться тем, чем вы только что возмутились. – Герасимов поднялся, неторопливо подошел к окну и, заложив руки за спину, уставился в непрозрачную путаницу ледяных узоров.

– Кроме всего прочего, вы занялись чужим делом, – сказал он, не оборачиваясь. – В РККА существует изрядное количество высших командиров, прямой обязанностью коих является то, что тужитесь сделать вы. Байки про инициативу низов, про критику, которая непременно должна быть кон-струк-тив-ной – всё это выдумано бездельниками, дабы взваливать свою работу на подчинённых. Командовать – это вам не кулаком по столу: “Даёшь, сукин сын, мать-перемать!” Вы тут поминали наши потери… Вот если мы этих, которые с ядрёным кулаком да луженой глоткой, не отучим, что главное – гаркнуть, а прочее мы, инициативные, сами выдумаем да сделаем… Помяните моё слово: потери нынешней кампании через год-полтора покажутся сущей безделицей. Ну как, будет с вас аргументов?

– Так точно, – Михаил прятал злополучные листки обратно в нагрудный карман. – Прошу разрешить обратиться с моими предложениями в Наркомат Обороны.

– Разрешаю, – Герасимов так и не обернулся. – Не забудьте в своем обращении живописать, как я не желал дать ход сей писанине и какие доводы выдвигал. Глядишь, и накинут вам на петлицы кубик-другой… Всё, свободны!

…Письмо в наркомат Мечников, долгонько, правда, промучась сомнениями, все-таки написал и отправил. Про “не желал дать ход” в письме этом, естественно, ни слова не было, но через пару недель личному составу объявили, что подполковник Герасимов оказался врагом народа. Вот так. И без Михаила нашлось, кому попользоватся глупо-интеллигентским “не считаю нужным скрывать”.

Ещё тройку недель спустя (аккурат ко Дню Красной Армии) рухнул первый рубеж линии Маннергейма, а десятком дней позже – второй. И как-то вдруг осозналось: казавшаяся бесконечной война продолжалась лишь чуть больше трех месяцев. Так что не долго помогали финнам и природа с погодой, и укрепления… те самые укрепления, в прорыве которых весьма заметную роль сыграли танки, оснащённые огнемётами. Будто бы точь-в-точь по предложениям младшего лейтенанта Мечникова.

Именно что “будто бы”.

Михаил превосходнейше понимал, что писанина его опоздала, что за такое время её бы никак не успели воплотить в дело – даже просто прочесть, наверное, не успели. И, небось, было таких предложений изряднейшее количество – чёрта с два Мечников один на всю РККА столь инициативен да смекалист!

Всего скорей, до огнемётных танков уже давно додумался именно кто-то из тех, кому додумываться до подобного определено кругом служебных обязанностей. Так что никакой заслуги младшего… пардон, уже просто лейтенанта Мечникова здесь нет, а второй кубарь ему отвалили просто в поощрение его смекалки да инициативности. Именно так. Была б реальная заслуга, наверняка отвалили бы что-нибудь позначительней.

Нет, Михаил никак не мог согласиться со врезавшимися в душу аргументами бывшего нач. штаба. Просто он, Михаил, старался быть перед собой и другими предельно честным, а потому настойчиво доказывал другим (а в особенности – себе), что никакого влияния на ход событий его письмо не оказало.

А подполковник… бывший подполковник Герасимов… Сволочь он всё-таки. Гад. Царский недобиток. Ну вот как, как теперь выполоть из мозгов посеянную им заумную дрянь?! Гад, вражина поганый! Господи, неужели он думает, что это-таки Мечников на него капнул?! Нет же, не может он до сих пор так думать… потому, что вряд ли до сих пор жив.

Кстати, о Герасимове.

Зурабова осведомлённость о подноготной Михаила произрастает, похоже, именно из тогдашних событий. Как ни верти, а своим письмом в наркомат младший лейтенант Мечников обратил на себя внимание высокого начальства, и оно – начальство – просто для порядка велело выяснить, откуда взялся да кто таков этот инициативный-смекалистый. И то, что подробнейшие сведения про “кто” да “откуда” добрались до полка, весьма убедительно доказывает: кабы не нападение партнёра по пакту о ненападении, мы бы с вами, товарищ лейтенант, нынче составляли компанию бывшему нач. штаба, откомандированному во враги народа.

Да уж, компанию… Составляли бы… Небось, в одной коммунальной яме, выдолбленной где-нибудь в вечной мерзлоте. Или попросту, безо всякой ямы, без никому не нужных трудозатрат да формальностей – в трясине какой-нибудь… В обомшелой вонючей трясине, вроде той, что сейчас смачно и гнусно чавкает под подошвами…

Э-э! А что происходит?! Почему под ногами пропитанный бурой вонючей жижей бурый вонючий мох? Куда делась мешанина песка и палых сосновых игл? Куда делись сами сосны – почему вокруг лишь осины да какие-то светлоствольные деревца? И боярышника больше не видать, зато по голенищам при каждом шаге щелкает хлыстоподобная дрянь, лишь отдалённо напоминающая стебли растений…

Что, опять затеялась какая-то колдовская хреновина?!

Нет. На этот раз, кажется, нет.

Прежняя вывихнутая белая ночь вокруг; чёрт знает откуда выстелившаяся под ноги хлябь нет-нет, да и вздрагивает от особо натужных ударов дальней фронтовой канонады – почти так же, как прежде вздрагивал плотный боровой песок… И эту самую хлябь (не топь ещё – только преддверие настоящей топи) ты, лейтенант, месишь нормальными армейскими сапогами, а не древними бескаблучными уродцами… И на поясе у тебя кобура, а не меч… И голова твоя разламывается, кружится, гудит, и сквозь этот похмельный гуд будто из бесконечного далека пробивается полушепотливая болтовня идущих на пару-тройку шагов впереди рыжих чуд…

– …сама – ни разу. Но многие видали, и наш музейный сторож тоже говорил: своими глазами… Не городского музея сторож, а фи… фили… этого… ну, отдела, который в бывшем имении… ну, куда мы сейчас… Выхожу, говорит, утречком, а он прямо вот как в двух шагах… Плечи – во какие, руки до колен, лба совсем нету, зубы – как желуди, вот те крест… Это не я про крест, это он так, ну, сторож… И глаза у него светятся…

– У сторожа?

– Да нет же, непонятливая ты… Не у сторожа, у НЕГО. И весь он то ли в шерсти, то ли в рвани какой-то. И вонючий. Сторож в него с перепугу из берданы – шарах! – а он как стреканёт…

– Чушь это всё. – Странно, Вешка словно бы не спорит, а успокаивает слишком уж взволнованную собственным рассказом девочку Машу. – Самая обычная чушь. Сказки.

– А у нас много кто верит, – не угоманивается девочка Маша. – Говорят, может, какой контрик ещё в Гражданскую на болотах заховался да так и одичал. И ещё я в книжке одной читала, будто в Америке видели совсем первобытного человека, который как-то изловчился дожить до нашего времени. Как его… Петухамтроп, что ли… А уж всякие несознательные старухи такое рассказывают – ой-йой-йой! Но ведь уж это-то…

– Сказки, сказки! Нашла чего бояться, глупышка!

Господи, да совсем недавно подобная фраза исторгла бы из губ Марии Сергевны негодующую тираду в стиле “да сама ты!” (это еще в лучшем случае). А теперь лихой командир партизанской разведки лишь вздохнула:

– Не думай, я с этими суевериями всегда боролась, я ж комсомолка. Только это легко, когда днём. И в городе. А когда ночью и тут…

Белкина приобняла девочку Машу за плечи, выговорила чуть ли даже не ласково:

– Не трусь, маленькая. Лучше скажи, долго нам ещё?..

И Маша почему-то не стала доказывать, что вовсе она ни капельки не трусит; не взвилась, услыхав в общем-то действительно обидное “маленькая” (не настолько уж Вешка её старше, чтоб позволять себе такие слова)… Вместо всего этого юная Мария Сергевна принялась торопливо и обстоятельно рассказывать, что идти уже недолго, вот только болото скоро сделается совсем настоящим и придётся с полкилометра пройти по дороге – другого пути через топи она, Мария Сергевна, не знает.

Так они обе шли да шли себе, не шибко торопясь, переговариваясь не особенно приглушенными голосами… Ни дать, ни взять – две чинные добропорядочные барышни гуляют на сон грядущий. Ну, по грязи гуляют да с винтовочками на ремнях – что ж тут этакого, ежели глянуть с классовой точки зрения? Барышни-то пролетарки, а пролетаркам же не с болонками на поводках по метёным аллейкам расхаживать!

Лейтенант Мечников тупо таращился в качающиеся перед глазами девичьи спины, бездумно-механически дёргал стоптанные подошвы из обожравшегося вязкой дрянью жадного мха, и в лейтенантской голове с той же мерной механической тупостью торкались вялые карикатуры на мысли.

“По дороге” – это плохо, опасно, легче лёгкого напороться на немцев… А что девушки, кажется, примирились с друг-дружкиным существованием – это хорошо… Неужто столь волшебная перемена в девичьих взаимоотношениях успела случиться, покудова мы, товарищ Мечников, изволили предаваться воспоминаниям времён Финской войны? Мы… Даёшь, однако: уже прочно взял за правило величать себя a`la государь император… во множественном, стал-быть, числе…

Кстати, о воспоминаниях времён Финской. С чего это тебя вдруг поволокло заново мусолить тогдашнее?

С чего, с чего… Да ни с чего.

Тужился уразуметь, сколько прошло из того часа, который оставался до начала гансовской операции (без толку тужился: колдовская дьявольщина вусмерть замордовала представление о реальном теченьи времени); пожалел, что нет часов, затем – ох и прихотливы же выходки мысли человеческой! – принялся вспоминать не столько свои часы, сколько…

Да уж, часы… Было их у лейтенанта Мечникова аж две штуки (да каких!), а нынче ни одной штуки нет. И дарёный однополчанами брегет, и хронометр геройски погибли утром двадцать второго июня. Погибли. Геройски и мученически: сгорели вместе с тумбочкой. И вместе со всей казармой. Есть такая разновидность бесчеловечного оружия – фосфорная бомба… Между прочим, некий настойчивый поборник боевых зажигательных средств утром двадцать второго лишь тем и спасся, что в одних трусах в окно сиганул. Так первое утро войны и просражался в исподнем – это уж погодя, чуть не к полудню бойцы как-то расстарались обмундировать товарища командира…

И вот же действительно словно бы рок какой-то с некоторых пор привязался: тогда – часы и всё прочее (одну только “фамильную” драгоценность и успел прихватить); под Узловой – полевая сумка (в которой, кстати, до последнего её часа хранились черновики тех самых предложений про огнемётные танки)… Одна из взрывающихся цистерн умудрилась чуть ли не на полкилометра плюнуть горящим бензином точнёхонько в Мечниковскую сумку. Смех? Смех… Была она дряненькой, сумка-то – парусина, пропитанная какой-то гадостью. Так и полыхнула, еле скинуть успел…

А виновата дурацкая щепетильность. Ведь бывший сибирский шофер, а ныне добычливый снайпер старшина Черных после Волховатки предлагал немецкий планшет. “Гляньте, товарищ лейтенант: вещь-то кожаная, добротная – сносу не будет! А в вашей тряпочке бумаги только гноить…” Нет же, товарищ лейтенант отказались, как раньше от трофейных часов отказывался. Ещё и дурацкую лекцию огласили про мародёрство и моральный облик – вместо благодарности, значит. А тот планшет, между прочим, хрена с два бы так вспыхнул от случайной горящей капли…

Да уж, после давешней колдовской чертовщины поверишь во что угодно.

Например, в рок.

Или в возмездие. Потому что фосфорные бомбы на деревянную казарму без объявления войны вряд ли хуже огнемётных струй в амбразуры дотов. В лучшем случае – не многим хуже.

Ч-чёрт, чёрт, чёрт бы вас драл, товарищ бывший подполковник Герасимов! И вам бы того же, глубокоуважаемые Софья Иоганновна и Леонид Леонидыч – хрена с два Герасимовская заумь принялась бы в душе лейтенанта Мечникова, не удосужься кое-кто заботливо подготовить оную душу к посеву!

И вообще… Может, уместнее не возмездием счесть те случаи, а везением? Могли же горящие кляксы не в сумку угодить, а в лицо, в глаза… И из казармы ты запросто мог бы не успеть выскочить… как не успели оттуда выскочить очень и очень многие…

Эх-хе, хорошо рыжим чудам! Раздумья тошнотные их не мучат, головная боль тоже не мучит – ни что их не мучит, знай себе идут-беседуют в своё удовольствие…

– Слушай, а почему ты не замерзаешь? – это девочка Маша проявляет помесь заботливости с любопытством. – Я уж на что одетая – и то вся задубела…

Вешка долго молчит. Потом, наконец, отвечает без особой охоты:

– А я вообще к холоду привычная, ещё с детдома. Закалялась много. Как сталь – по Островскому.

– Холодной водой, что ли, обливалась?

– Да по-всякому… Например, четыре дня в неотапливаемом подвале спала без матраса да одеяла.

– Тю, клюнутая! Кто ж тебе позволил?!

– Хе! “Позволил”… Не только позволил – приказал даже. Карцеры отменили – вот, вместо…

Опять молчание. И снова Вешка (поняла, видно, что от Машиного любопытства не отмолчишься):

– Ещё, можно сказать, повезло тогда – могли и в допр. Я, видишь ли, замдиру по воспитательной повреждение нанесла. Тяжкое и телесное. Всё понятно?

– Не-е-ет… – Шея девочки Маши вытягивается из воротника этаким вопросительным знаком.

– Вызвал он как-то меня в кабинет, двери прикрыл и говорит: “Подруги твои жалуются, что у тебя на стыдном месте похабная татуировка и что ты ею вызывающе хвастаешься.” Я ему: “Нету никакой татуировки, враньё это, вы хоть у медички нашей спросите!”, а он сам проверять полез. Ну я и… Его-то потом выперли, но мне сказали, что воспитанница всё равно не имеет права лупить воспитательский состав по морде мраморной пепельницей. Ну, меня и… Да ты чего глаза вывихиваешь?! Можно подумать, у вас ничего такого не творилось!

– Не, – затрясла головой девочка Маша. – У нас – не-а. У нас все воспитатели были воспитательницы.

– Повезло вам, – Вешка вздохнула. – А когда я в подвале отбывала, то сама себе придумала такое… Ну, вроде стиха, заговор называется. Во сне придумала. Если такое всё время просебя повторять, совсем делается не холодно. Хочешь, научу?

Нет, девочке Маше и лейтенанту Мечникову в тот раз не судилось услышать Вешкино самодельное заклинание.

Пропитанный болотной гадостью мох передёрнула длинная злая судорога. Михаил едва не упал (впрочем, при его состоянии для упасть не многое требовалось); девушки остановились, заозирались растерянно… И только мгновенья спустя, когда грязная земная шкура обрела прежнюю свою неподвижность, из какого-то изрядного далека выкатился, наконец, протяжный трескучий раскат, похожий на приступ кашля.

– Где это? – замирающим шепотом осведомилась девочка Маша.

Мечников не стал объяснять, хоть мгновенно понял и где это, и что именно.

Зенитная батарея…

Подвёл, ох же ж и подвёл гансов их пресловутый ордунг! Когда выяснилось местоположение шестьдесят третьего отдельного, засаду от МТС наверняка перенаправили для участия в ликвидации “особоопасного спецподразделения НКВД”. А зенитную батарею на ночь глядя снимать не стали: ни самолётов, ни страшных тяжелых танков “КВ” у русских диверсантов нет, значит зенитки в предстоящей операции не понадобятся. И ещё пример предсказуемой логики: даже если батарея поставлена возле ремонтных мастерских только для симуляции важности данного объекта, всё равно при ней надлежит быть уставному боекомплекту. Вот до этого-то уставного комплекта, видать, и добралась посланная Зурабом группа…

Ещё и ещё раз ахнуло всё там же – лениво как-то, расслабленно и уже без почвенной дрожи. И стало тихо. Михаилу, правда, примерещились невнятные отзвуки далёкой-далёкой стрельбы, но скорее всего они именно примерещились: если и заварилось варево на понтонке, расслышать его здесь врядли бы удалось.

Леший знает, секунды, минуты ли растранжирили Мечников и его спутницы, до хруста вслушиваясь в неприятную тревожную тишь. Наконец Михаил, встряхнувшись, приоткрыл было рот для чего-то в роде: “Ладно, идёмте уж дальше, что ли”…

Но слова так и не удосужились выговориться.

Может, конечно, это боль, головокружение да усталость вздумали не ко времени шутить дурацкие шутки, а только лейтенанту Мечникову показалось, будто столь долго и тягостно вызревавшие дела затеялись не вполне там, где должны были бы затеяться, и раньше, чем успел вытечь поминавшийся гансовским офицерьём час. И уж во всяком случае, затеялись те дела совершенно иначе, чем ожидал лейтенант Мечников.

Где-то на порядочном отлёте от места, выбранного Михаилом для узла обороны остатков шестьдесят третьего, вдруг ударило тупо и часто – словно бы по мокрому барабану заплясал десяток мягких увесистых колотушек. Ручные гранаты. И самому чёрту не распознать, немецкие или наши – даль и туман от души поизмывались над звуком.

Миг-другой спустя гранатный шабаш по-ненормальному, разом обрубился лихорадочной свирепой пальбой.

Рассеянно глянув в одинаково округлившиеся глаза девушек, Мечников классическим панславянским движением вскинул руку к затылку – скрести.

Слышимое могло быть только засадой или налётом, но ни то, ни другое совершенно не вписывалось в… в… да ни во что не вписывалось оно, это “слышимое”!

Гансы? Неспешное методическое развёртывание – и вдруг… Чушь, чушь! А Зурабу просто НЕКЕМ организовывать засады-налёты. После рассылки ударных групп отправь он из расположения ещё десять-пятнадцать боеспособных красноармейцев, и пресловутый узел обороны не продержится ни единой минуты.

А стрельба стихла… нет, не стихла – осела, словно весенний сугроб, сбилась куда-то в сторону, сделалась похожей на отзвуки позиционного боя… ожесточённого, но планомерного, управляемого…

Что же получается? Выскочили чуть ли не всем оставшимся личным составом, укусили – и назад, в стрелковые ячейки? А смысл, смысл-то?!

Смысл…

Господи!

Когда ты уходил из “штабной колдобины”, и.о. комполка требовал к себе старшину Черных – помнишь? Так как же ты раньше-то?!.

Боже, только бы им удалось! Судя по интенсивности перестрелки, большинству участников вылазки посчастливилось вернуться. Но как – с удачей или…

Нет, нет, не надо об этом – а то сорвётся, спугнётся, сглазится… Пускай это дурацкие смехотворные суеверия – всё равно, от греха чем дальше, тем лучше. Если уж ничем другим помочь не способен, то хоть такое привидение помощи…

Михаил отчаянно затряс головой, даже какие-то тупые стишки забормотал, чтоб выдавить ими из головы показавшиеся опасными мысли. И тут же мимолётным морозцем пробрало лейтенанта трудноуловимое чувство, словно бы что-то липкое, хваткое, алчное торкнулось было в его мозг, в сознание, или как там это… Торкнулось и отстало, ушибившись об стенку рифмованной ерунды. Отпрянуло, так и не уцепив того, к чему тянулось… Кажется, всё же не уцепив…

7

Их было двое, и ни один из них не мог быть человеком.

Михаил шел бескрайней равниной, утопая по колено в жухлой бурой траве. Шел и шел, а в невообразимой дали так же спокойно и безразлично уходил от него горизонт. И до самого горизонта на равнине не было ничего, кроме идущего чёрт знает куда лейтенанта РККА Михаила Мечникова, кроме умирающей осенней травы…

Нет, там был еще ветер.

Знобкий осенний ветер, порывистый, злой, оседающий на ворсинках шерстяной гимнастёрки несметным множеством мельчайших прозрачных капель.

А еще было небо. Низкое, серое, косматое небо. Такое же плоское, как равнина, над которой оно повисло. Такое же бескрайнее.

И еще были голоса. Журчливые, смутно знакомые, они что-то рассказывали, объясняли, предупреждали о какой-то большой и непоправимой беде…

Михаил до слёз жалел эти голоса, потому что никак не мог остановиться, прислушаться; не мог утешить, объяснить, что не боится никаких бед.

Привычно оттягивает, перекашивает поясной ремень обшарпанная кобура, и в нагане ещё целых три патрона, и за правым голенищем уютно устроилась финка крепкой златоустовской стали, и терзавший голову дятел-садист наконец-то сдох, растворился в гулкой незыблемой пустоте… А главное – бог знает откуда ввалившаяся в душу неестественная и, в общем-то совершенно нелепая убеждённость: одно только добро поджидает лейтенанта Мечникова здесь, на этой равнине, под этим небом с мутным белесым пятном вместо Солнца, под этим влажным свирепым ветром…

Наверняка любого из таких доводов хватило бы, чтоб успокоить участливые голоса, вот только нельзя разговаривать, нужно идти, идти.

Вперед да вперед.

Путаясь сапогами в вялой траве, сгибаясь под пронзительными порывами ветра. По этой бескрайней щели между равниной и небом. За уходящим невесть куда горизонтом. Вперед.

А потом далеко впереди забрезжили смутные пятнышки – кровавое и сверкающе-белое. И Михаил почему-то сразу понял, кто это.

Пятнышки стремительно разрастались, будто бы те, предугаданные, со всех ног мчались навстречу.

Но они не мчались навстречу.

Они стояли, прочно и широко расставив ноги, словно бы укоренясь в травяной шкуре земли.

Стояли и ждали.

Незыблемо.

Спокойно.

Их было двое, и ни один из них не мог быть человеком.

Михаил сдвинул на затылок фуражку, растёр по лбу и лицу дареную ветром ледяную влагу. Эти двое встреченных… верней, встречающих… Их вид вызвал у лейтенанта РККА одно только мучительное желание вспомнить всё-всё, до наимельчайшей мелочи. Только желание вспомнить и ни малейшей опаски, хотя у обоих меж набряклыми веками вместо глаз чадно тлели багровые угли, а улыбающиеся рты взблескивали влажной остротой волчьих клыков.

– Узнал?

Огромный белоснежный старец. Беленое посконное одеянье; белое, словно бы неживое лицо; сугробы волос и короткой стриженной бороды… Изморозные косицы усов свисают ниже сыромятного пояса, а за поясом этим заткнуто единственное небелое: три стрелы, словно бы вымазанные сохлой кровью. А голос – низкий, хриплый, медвежий – сквозит неожиданно тёплою дружелюбной насмешкой:

– Ну, что молчишь? Аль не признал-таки стародавнего друга?

– Белоконь… – выдохнул, наконец, лейтенант… нет, не сам лейтенант, а древний пращур-рубака, сонно шевельнувшийся в потёмках лейтенантской души.

– А и непамятливы же они, люди! Всего-то пятая его жизнь идет с той поры, а он уж мешкает вспомянуть…

Это подал голос второй встречальщик, молодой верзила в красном хазарском наряде и с двумя мечами: один (саблевидный) – в ножнах при поясе, второй (прямой обоострый) – в груди, да так, что клинок, небось, на добрую пядь выткнулся меж лопаток.

– Отчего же? – Михаилу впору было бы самому подивиться спокойной ленце собственного голоса, но он почему-то не счёл такое удивленье уместным.

– Отчего же? – неспешно говорил то ли средний командир РККА Мечников, то ли вятичский воин Мечник Кудеслав, то ли оба они разом, – Я помню. Тебя помню, волхв-хранильник Светловидова капища, и помню, что ты ещё и другое место хранил, тайное, посвящённое гнед… то есть чёрному коню Борисвету, начальному богу Нездешнего Берега Время-реки…

Шире раздвинулась клыкастая щель меж старческими усами да бородою, выдавился из этой щели ехидный смешок (умей волки ехидничать, верно, смеялись бы они именно так же)…

А Михаил продолжал, словно отвечая вызубренный, но не зацепивший сердце урок:

– И тебя помню, сын да воевода самозванного старшины над старейшинами всех родов-племён Вяткова корня. Помню, что мы уж встречались однажды с тобою ЗДЕСЬ, как бились помню и как мой меч остался в тебе… А ещё – речи твои тогдашние, и как ты сказал: “Уходи, здесь тебя пока не хотят”…

– Теперь не скажу, – пуще прежнего осклабился ряженый по-хазарски верзила. – Нынче тебя здесь и хотят, и ждут. Ступай дальше, только сперва прихвати с собою своё.

Михаил потянулся было к рукояти меча, торчащего из груди “сына и воеводы”, но нелепый собеседник проворно отшагнул назад да вбок, уворачиваясь от этой попытки и одновременно открывая то, что, оказывается, пряталось за его широкой спиной…

Нет, не то – тех.

Вешка. И юная Мария Сергевна с неудобопроизносимой фамилией Мысь.

Векша. И Мысь.

Первая и единственная любовь Кудеслава Мечника. И её, любови этой, подобие, оживлённое неведомыми зайдами с неведомого Нездешнего Берега. Волками, умеющими превращаться в людей. Выворотнями.

Как это сказал ряженый под хазарина вятской воевода? “Всего пятая жизнь идет”… Как это говорил в незапамятные времена четвероединый приильменский волхв Корочун? “Не веруется мне, что двое одновременно живущих смогут встретиться и в какой-либо из жизней грядущих”… Ан, значит, встретились. Да не двое – то ли трое, то ли двое с какой-то дробью… Или больше?

Вот теперь и пойдут слепливаться в единое целое осколочки, мнившиеся прежде нелепостями. И схожесть девочки Маши с Вешкой, и “фамильная” Вешкина драгоценность со знаком СчИсленя-СчислЕни, двоесущного божества-блюстителя теченья времён… Серпик новорожденного месяца, врисованный в лучистый солнечный круг… А ведь это ты – верней, Кудеслав, прозванный Мечником – получил ту бляшку вместе с неогранённым рубином в святилище Двоесущного. Как же она у Вешки-то?.. Значит, аж настолько вы с ней…

Встретились вот… И ведь, кажется, не только в этой из последующих жизней… И корней вы, детдомовцы, в нынешнем мире-времени, похоже, никаких не имеете… Так не напрасно ли избавился ты от даров СчИслень-СчислЕни? Правда, колдовство вроде как продолжается и без колдовских побрякушек… И всё же подходящее ли время ты выбрал, чтобы избавиться?.. И сам ли ты выбрал такое время?

Нет, не успел Михаил справиться с творящейся в его голове сумятицей, не удалось ему всё до последнего выловить и хоть наскоро, наживую сметать воедино линялые от немыслимой давности обрывки-клочки когдатошней памяти когдатошнего Мечника-Кудеслава. И не только потому, что вообще думалось ему, Михаилу, как-то через силу, с трудом. И даже не потому, что мысли его спутало неприятное секундное ощущенье копающихся в мозгу суетливых и склизких щупалец.

Свою-несвою память вспугнуло другое.

Лепиться воедино принялись не только ошметья былого. Тем же самым занялись Вешка и Мысь.

Они вдруг одновременно пришагнули друг к дружке, столкнулись, слились в единое, новое… В новое ли?

Михаил почувствовал, как мягко всколыхнулась под его ногами травяная равнина, и так же мягко вспухло-опало в груди что-то смертельно мучительное и одновременно радостное, долгожданное…

Он узнал.

ОНА, новая, сплавленная из двух Векшиных воплощений, была совершенно непохожа на рыжую мастерицу-наузницу, рождённую в приильменье и против воли попавшую в вятские глухие леса.

Златые волосы вытемнели – словно бы сгусток мрака вихрился вокруг ЕЁ головы, обнимал тонкие плечи, гладил гибкую змеинную спину; белая (какая бывает лишь у огненно-рыжих людей) кожа сделалась неправдоподобно бледной, полупрозрачной, светящейся… нет, кожа эта не просто светилась, кожа эта втягивала посторонний окрестный свет и умерщвляла его в себе – точь в точь как… да, именно – как нелепый туман неправильной белой ночи… Только глаза вроде бы остались теми же бездонными провалами небесной сини, которые властнее сходства лиц и фигур роднили между собою Вешку и Машу… то есть Векшу и Мысь… Нет, и в глазах тоже угнездилось новое, какая-то ледяная всевидящая пронзительность…

И, несмотря ни на что, это всё-таки была Векша.

Незнакомая.

Нездешняя.

Но узнаваемая. Вопреки всему, вопреки даже одежде, сверкающе-чёрным газом овевающей не по-людски и даже не по-звериному гибкий стан.

Незнакомая, новая?

Чёрта с два! Именно “чёрта с два” – лучше, поди, никому не сказать, не выдумать…

В том-то и дело, что Михаил Мечников видывал уже ЕЁ, эту новую нездешнюю Вешку… то есть Векшу… то есть не всё ли равно, нынешним или за-за-за-за-запрошлым именем звать?!

В древности, в той жизни, когда Михаила звали Кудеславом, премудрый волхв Корочун содеял над собою невероятное: для постижения каких-то там волховских сокровений вычленил частицы своей души и превратил их в отдельно живущих людей. Четверо – дряхлый старец, юнец, вовсе ещё малый мальчонка и моложавая пригожая баба – вместе звались единым человеком. И не только звались, а и впрямь были.

И тогда же нездешние твари (то ли выворотни-людодлаки, то ли предводительствовавшие ими безглазые человекообразины) наделили жизнью да плотью изделие недорослого златокузнеца по имени Жежень – статуэтку, сработанную с Векши ещё до Векшиного вынужденного путешествия в вятские дебри. Мол, настоящая-то Векша другому досталась, ан не горюй, парнище, тебе тоже будет – только и разницы, что на два года моложе.

А вот призадуматься бы тогда-то – хоть кому-нибудь, хоть тому же распремудрейшему волхву Корочуну: чего бы ради зайдам аж этак ублажать пащенковатого златокузнеца, всей потребности в котором только и было, чтоб держал язык за кусалами? Ведь для затыкания ртов существует множество способов гораздо менее трудоёмких и гораздо более действенных…

Так, может быть, зайды с Нездешнего Берега радели прежде всего о СОБСТВЕННЫХ надобнастях? Корочун отлучал части своей души в самостоятельные тела, чтоб не мешали, а те, нездешние… Может, они вложили в колдовски рождённое Векшино подобье всё то, чего подлиной Кудеславовой жене не доставало, чтоб… Чтобы она, Векша, сделалась не человеком… Не здешним человеком? Вложили, приберегли до нужного (им) срока… Или…

Снова жадно шевельнулись в мозгу липкие щупальца; снова ушмыгнула, выпорхнула назревающая догадка…

А ОНА, слившаяся из подлинной Векши и Векшиного подобия, нездешняя, новая и вместе с тем знакомая по давним мучительным снам… По снам, мучительным именно тем, что были они всего-навсего снами; необходимость просыпаться – вот что было мучительного в этих редких и ярких видениях…

ОНА…

Как же звали-то её?

Наверное, чтобы вспомнить, снова нужно увидеть во сне… а может, и наяву – нынче даже в такое поверится… снова увидеть тот город.

Огромный, разный.

Город, в котором рубленные шрамы парадных улиц стиснуты меж неприступных гранитных отвесов, ломящихся барельефами, фальш-колоннами, стрельчатыми двусветными окнами; в котором парки имеют отношение скорей к геометрии, чем к ботанике, а вычурные дворцы уживаются с немощёнными улочками – мирком черепичных крыш, резных ставен и неумолчного шепотка травы под медленным ветром…

Город, несмотря на высокомерную пышность главных своих кварталов придавленный, покорённый вспучившимся в самом его центре гигантским зданием… да нет, не зданием. В людских языках ещё не выдумано подходящего слова для этого беспорядочного нагромождения ослепительных куполов да зарослей витых чёрных башен, ранящих облака отточенными жалами шпилей… Как не выдумано ещё людьми слов для того, что безумолчно неслось оттуда, из этого дворца над дворцами.

Гимн?

Псалом?

Хорал?

Всё не то.

Никакими словами не передать всеподминающего величия этой мелодии – сложной до примитивности, прекрасной до ужаса, торжественной до балагана… обволакивающей, засасывающей… чарующей… Она была слышна в любой точке города – где-то звучала подобьем отдалённого грома, в иных местах ощущалась подспудно, не слухом, а всем телом, принимающим на себя ритмичную вибрацию почвы… Но – так ли, иначе, а ощущалась она везде.

С раннего детства Михаилу случалось звенеть каблуками по ажурным чугунным мостикам-тротуарам, протянутым на уровне вторых этажей; подглядывать обрывки чужой жизни, трогательно-жалко норовящей отгородиться от мира оконным слюдяным блеском; ловить чёрных ящериц на мощёных ракушечником аллеях; бродить меж полуруин, оплетённых диким вьюном, и подслушивать рассказы греющихся на солнце пергаментокожих старцев о том, когда и почему запустели окраинные кварталы великого города – молодёжь, де, не хочет жить по-старинке, брезгует копаться в земле и (подумать только!) за морковью да репой бегает в магазины… а раньше, бывало… вот, мол, помню, ещё до Победы…

Это были сны. Редкие, томительные какою-то странной пересортицей чувств – именно благодаря таким снам Миша Мечников с юных лет догадался, что восторг и страх друг дружке кровные братья. Он был чужим в этом снящемся городе, ему там дивились, его там не принимали, и неприятие это казалось ему очень правильным, даже радостным… и обидным до слёз. Он знал, что туда нельзя, никак нельзя; там было неуютно, опасливо, чуждо… и всё равно его тянуло туда, как детдомовского сторожа багровоносого дядю Шибздю к мутному пшенному шмурдяку.

А однажды… Нет, дважды странный город из снов подарил Михаилу настоящий смертельный ужас.

Первый раз… Может, сам город тогда был и ни при чём, но необъяснимая настоящесть чувства, которое настоящим быть никак не могло, живо напомнила перепуганному Михе его не по-сонному реальные сны.

Будучи очередной раз допущен Очковой Клячей самостоятельно покопаться на полках школьной библиотеки, Мишка Мечников надыбал невзрачную книжицу без обложки и без полдесятка первых страниц. Находка та даже не на полке лежала, а в узёхонькой замусоренной щели между стеллажом и стеной. Наверняка вздорная книжонка завалилась туда случайно, ещё во времена, когда библиотека именовалась гимназической. Но юный романтик Мишка вообразил, что щель не просто щель, а тайник, и что предназначен он, естественно, не для пыльной паучьей пряжи да высохших тараканьих тушек, а для хранения вместилищ особо ценных и опасных знаний.

Прямо там же, едва успев выпрямиться и воровато глянуть через плечо (не следит ли за сокровенным тайником грозная Кляча?) Михаил наугад раскрыл свою находку. “…оные, с позволения сказать, теоретики, именуют подобные ложнонаучные измышления по-разному: мирами смежными, сопряженными либо (что звучит нелепей всего) параллельными…”

Больше шестиклассник Мечников ничего не успел прочесть. С желтых, испещрённых ятями страниц вроде бы без малейшей разумной причины плеснуло вдруг в шестикласничью душу ознобливой сыростью, ледяной замогильной жутью. Так сильно плеснуло, так вдруг и так без причины, что Мишка, жалобно вспискнув, отшвырнул книгу, запинал её под стеллаж и больше никогда в жизни не мог заставить себя к этому самому стеллажу подойти.

Второй припадок беспричинного ужаса навалился на него гораздо позже, в Каунасе.

Сам чёрт, наверно, не вспомнит уже, какая-такая надобность занесла лейтенанта Мечникова на ту окраинную тихую улочку. Над городом нависло яркое летнее предвечерье, было душно и томно – где-то за горизонтом выспевала гроза; а улочка показалась такой уютной, тянущий вдоль неё истомный сквозняк так неожиданно и приятно пах приречной зеленью, что Михаил против желания машинально свернул на выгибающуюся плавным серпом булыжную мостовую.

Ни о чём он тогда не думал, не выискивал никакого сходства – просто шагал да шагал себе без цели и смысла по плотному (бумажный листок не втиснешь) мощенью, в глубокой тени диковинно выдвинутых навстречу друг другу вторых этажей, лениво рассматривая ажурные полуприкрытые ставни, старинные фонарные столбы с чугунными подножиями, виноградные плети, раскоряченные по обомшелым кирпичным стенам…

Он не заметил, когда это произошло. Скорее всего, именно так, как показалось – вдруг, ни с того, ни с сего влажная прохлада встречного ветерка сменилась чуть приплесневелой промозглой сыростью, в Михаилово сердце на ничтожную долю мига воткнулась и тут же выдернулась ледяная игла, и он, Михаил, внезапно уверовал: стоит лишь сделать ещё с полдесятка шагов туда, за убегающе плавный уличный выгиб, и… и…

Никогда в жизни – ни до, ни после – ему не приходилось так бегать. В груди неистовствовал горячий распирающий бубен, сапоги оскальзывались на малейшей неровности мостовой (а булыжная мостовая – это одна сплошная неровность), из-под съехавшей на переносье фуражки Ниагарой рушился липкий ознобный пот, а лейтенант Мечников бежал, летел, нёсся, потешая одиноких прохожих. Так нёсся, словно бы за ним черти гнались. “Словно бы”?

Невинная прогулка оставила по себе вздорную память: как будто он, смалодушничав, упустил что-то безвозвратное, выпадающее в жизни лишь считанные разы, но в то же время будто бы повезло ему чудом и в самый последний миг уберечься от несчастья более жуткого и более непоправимого, чем смерть (в марксистско-пролетарском её понимании).

Безвозвратное – упущенное и избегнутое – догнало его ночью.

Там тоже настала ночь; шаги подбитых медными гвоздиками армейских сапог нескромно отдавались в гулком месиве мрака и бесстрастной фонарной желтизны; и всё с той же пережитой днём плавностью утекал вперед неизломчивый выгиб облепленных растопыренным виноградом уличных стен; и нависали над головою выдвинутые навстречу друг другу вторые этажи, прикрывая смеженные жалюзи козырьками черепичных карнизов… Всё было, как днём, только теперь булыжная мостовая беззвучно пела великий гимн великого города.

А потом тихонько проскулили дверные петли, и из открывшегося чёрного проёма (Михаилу сперва примерещилось, будто прямо из стены) вышагнула ОНА.

Странно, но тогда Мечников её не узнал, хоть уже долгонько вздыхал тайком по рыженькой батальонной медичке. Впрочем, быть может лейтенант не узнал бы эту нездешнюю Вешку (то есть Векшу) и нынче, в переполненной ветром бескрайней щели меж травянистой равниной и небесным ненастьем? Не увидь он, как она появилась…

Тогда, ночью, он первый заговорил с нею.

Она казалась такой одинокой и растерянной – одна среди оправленного камнем ночного безлюдья… Она так смешно и трогательно испугалась эха Михаиловых шагов, коверканного насмешничающими стенами…

– Вам страшно? – спросил её Михаил. – Вас проводить?

Она отвела со лба смоляную прядь, скользнула по Мечниковскому лицу бездонным провалом взгляда (вот, вот почему он её не узнал: в тогдашней пародии на свет синие глаза показались чёрными) и ответила:

– Да.

– А меня вы не боитесь? – спросил он снова.

– Вас – нет, – Облитая чёрным сверканием гибкая по-ящеричьи фигурка подскользнула, пристроилась рядом, взяла Михаила под руку… – Пойдёмте скорей, тут близко.

Теперь, когда Мечников двинулся в том же направлении вместе с НЕЮ, выгиб улицы раздумал ускользать от него. Через каких-нибудь полдесятка шагов дома шарахнулись в стороны, окрепшие отзвуки гимна рванули уши подобием отдалённого грома и мостовая, перелившись в ажурный чугунный мост без перил, круто взмыла над встопорщенной крышами да шпилями бездной. Далеко впереди громоздились огненосные купола, и жалили ночное небо чёрные башни, и льющийся из-под самых Михаиловых ног мост еле заметной волосинкой упирался туда, в подножье великого дворца над дворцами…

– Вам ещё рано, – маленькая, но сильная, неприятно ногтистая рука дёрнула за локоть, увлекла в сторону, под чёткие шары и диски древесных стриженных крон. – Храм Великой Победы ещё не примет вас. Но, может быть, скоро… скоро… скоро… – то ли шепот, то ли несмелое эхо барахтается меж деревьев, изувеченных садовниками-компрачикосами…

Аллея. Хруст щебня-ракушечника под неспешными прогулочными шагами. Редкие вычурные фонари. Кружащий голову запах прозрачных белых цветов. Кружащий голову запах искрасна-чёрных волос, узкое запястье, отдыхающее в твоей руке… И громовые отзвуки гимна вдруг тонут в хрустальном журчании радостного тихого смеха:

– Смотрите, ящерка! Рогатая, как ангелочек!

– Ангелочки не бывают рогатыми. Они… это… с крылышками и нимбами.

И снова рядом, у самой щеки, заливается хрустальным журчанием несуществующий ручеек:

– Смотря где, смотря для кого…

Стена серого кирпича, оплетенное повиликой крыльцо под черепичным навесом, затворённые окна, подсвеченная фонарем жестяная табличка с номером дома и названием улицы…

– Вот я и пришла.

Дом номер тринадцать. А название улицы почему-то не прочитывается: крупные чёткие буквы легко распознаны по отдельности, но упорно не желают сливаться в смысл…

– Спасибо вам, заботливый рыцарь. И до свидания. Или, может, зайдёте?

– Я спешу…

– Вздор, – ЕЁ голос спокоен, ровен, но чувствуется: в любой миг может он брызнуть всё тем же хрустальным журчаньем, – вам незачем отсюда спешить. Там, внутри – камин, кофе с ликёром, и музыка, и беседа… И… – черноволосая головка склоняется набок, в затягивающих омутах глаз разгорается озорство…

Жадные ледяные когти впились в сердце, волна могильного ужаса выхлестнула лейтенанта Мечникова из властной трясины сна.

Вокруг рушились перекрытия горящей казармы, страшно выли придавленные, обугливающиеся живьём; прямо перед глазами подскочившего на койке Михаила корчился, бурея и выцветая, листок настенного календаря – две жирные двойки все отвратней смахивали на припаленных издыхающих пиявок…

Только даже это внезапное пробуждение в оглушительном чадном аду показалось лейтенанту Мечникову счастьем.

Потому, что предыдущий ужас был гораздо сильнее.

Потому, что предыдущий ужас оказался просто сном… Нет, не так. Он был не простым сном, тот, предыдущий ужас; но он был. А теперь – сгинул.

Потому, что в последний миг муторного больше-чем-сна Михаил успел-таки отобрать у букв-саботажниц выписанное ими название.

“Улица Героев Армагеддона”…

– Он всё вспомнил, – выряженный по-хазарски вятской воевода зыркнул на Белоконя и тут же поспешно занавесил веками чадное тление взгляда. – Он понял.

– Он ПОЧТИ понял, – пророкотал Белоконь. – Именно то, что требовалось. Не меньше, однако же и не больше. – В щели меж усами и бородою весело сверкнула хищная желтоватая острота.

– Тогда возьми с собою своё и ступай, – сказал воевода.

Он коротко, по-зверьи взглядывал то на Мечника Мечникова, то на старого волхва, то на торчащую из своей груди рукоять; и Мечник-Мечников снова дёрнулся было к ней, к рукояти этой, но в тот же миг почувствовал у себя на локте хваткую, неприятно ногтистую руку.

Почувствовал, и понял, наконец, кому было сказано: “Возьми своё”.

Крепко сжимая Мечников локоть, ОНА не по-женски размашисто шагнула по вымученной ветром траве, и Мечников покорно зашагал следом. Прилёгший было отдохнуть горизонт встрепенулся, стронулся, неспешно потёк прочь… И вдруг его исковеркали, вспучили, прорвали двускатные черепичные крыши, нелепые шары да цилиндры древесных крон, далёкие-далёкие чёрные башни, насадившие небо на жала точёных шпилей… И трава под ногами запела Гимн Великой Победы.

Вот и всё.

Может быть, сотня шагов, или, может быть, тысяча, и тебя примет, проглотит, впитает тот самый смежный-сопряженный-параллельный мир, виданный тобою сквозь замочную скважину бредовых снов и оказавшийся на деле реальным и настоящим.

Мир, где успел уже отгреметь Армагеддон (битва битв, которую тебя выучили считать поповскими бреднями); мир, где в Армагеддоне победили те, кто умиляется рожкам и считает их ангельскими атрибутами.

Мир, где тебя теперь примут, и откуда тебе не вырваться.

Мир, где тебе придется стать своим. Это ведь не сложно. “Бог в помощь”, “чёрт подери”… Поменяй местами того, который в помощь, с тем, который дери – и всё. Сущая ерунда, правда? Особенно для убеждённого атеиста – ерунда. И Векша, настоящая, доподлиннейшая будет неразлучно с тобою – видишь, как отменно всё складывается?

Да. Отменно. Отменнейше. Только почему-то хочется взвыть. Протяжно, гулко, самозабвенно. Как пёс над покойником.

Вот, значит, каков собою Нездешний Берег, в своё время подсмотренный, но напрочь непонятый четвероединным волхвом Корочуном… Впрочем, почему же непонятый? Всё верно. На Здешнем Береге правит белый конь Световит, на Том – черный Борисвет. Свет и Тьма. Извечное противоборство. Точь в точь как в поповских бреднях, которые, оказывается, никакие не бредни. Правда, Корочун как-то ляпнул Мечнику Кудеславу нечто в роде: “Слишком уж это просто, прямо-таки навязчиво просто, чтоб оказаться правдой”… Но вот – оказалось же! Правда всегда проста, это лжи приходится маскировать себя головоломными выкрутасами.

Михаил не сбавлял шага, не пытался вырваться из властной увлекающей цепкости девичьих пальцев. Единственный намёк на строптивость, который он решился себе позволить – это вороватая оглядка через плечо.

Те, встретившие и проводившие, стояли бездвижно, смотрели вслед. Они почему-то были так неожиданно далеко, что увиделись двумя вертикальными чёрточками – красно-рыжей и белоснежной. Такими и врезала их в себя память Мечника-Мечникова. А ещё врезала она в себя две длиннейшие тени, вытянутые по-небывалому, чуть ли не навстречу мутному солнечному пятну.

Две тени от двух вертикальных чёрточек.

Чёрная от рыжей и бледнопрозрачная от белой.

* * *

Гулкий сухой треск. Выстрел?! И что-то необъятное, жесткое, пахнущее пряно и горько смаху бьёт по лицу, обдирает бровь, веко… слава богу, глаза закрыты, а то б уже окривел…

Что вообще происходит? Миг назад шел проклятою щелью меж степью и низким небом, и вдруг, упираясь растопыренными пятернями, приподнимаешься с сыроватой жесткой травы; в голове полуобморочный гудёж; бровь саднит – похоже, всерьёз расцарапана; фуражка валяется перед носом… сбита пулей? Немцы обнаружили, обстреливают?! Господи, что с девушк… дев… а-а-а-ачхи!!! И снова мордой в траву. В жесткую, колкую, царапучую. Вот тебе и обстрелы-выстрелы, твою спросоночную чихучую душу мать-перемать!

Исчезла бесконечная плоская даль, придавленная мохнатым ненастьем, сгинул храм великой сатанинской победы.

Позади, за Михаиловой спиною, лопотало под дёрганым ветерком-неврастеником сорное редколесье; вверху мотание щёткоподобных древесных вершин суетливо затирало звёзды жидкой рассветной синькой; а впереди…

Чёрт его зна… н-нет, о чертях лучше не надо. Леший знает, сколько времени назад (во всяком случае, ночь тогда ещё была ночью) лейтенант Мечников с девушками выбрались, наконец, к краю неприютного леса, подтопленного чавкотным моховищем. Выбрались, замерли на опушке, всматриваясь в то, что разлеглось дальше, и Михаил проворчал: “По этой равнине хорошо скакать галопом”, а девочка Маша заторопилась разъяснять, что скакать галопом тут не получится – во-первых, нет лошади, а во-вторых, этот красивый луг никакой на самом деле не луг, а…

– …а знаменитая Гримпенская топь, – раздраженно перебил её Михаил. – Благодарю за справку, дорогой Степлтон.

Маша Мысь бочком отодвинулась подальше, и, буравя опасливым взглядом подсыхающую рану на Михаиловом лбу, вполголоса поведала Вешке, что товарища лейтенанта, видать, таки очень крепко ушибло по голове.

Вешка, к счастью, читала “Баскервильскую собаку”, и, к счастью же, ухитрилась не до смерти задавиться смехом, а потому кое-как убедила Машу не волноваться за умственные способности товарища лейтенанта.

Сам товарищ лейтенант в литературно-психиатрической лекции участия не принимал – он рассматривал болото, стынущее под укрывалом дурацкого светящегося тумана.

Болото.

Вроде как бы луговина, плоская, ровная… Очень похоже на классические литовские пейзажи, вот только тёмные глыбы, разбросанные там-сям, это не стога и не ледниковые валуны; это купы каких-то кустов. А далеко впереди скорей угадывается, чем видится, высокий холм… Э, нет, не такой уж он и высокий, просто на нём густо растут деревья. Очень густо растут. Или очень правильно. Парк пресловутого бывшего имения? И из опушки (рукой подать до того места, где изволит торчать некто М. Мечников) вытягивается плотный ряд свечеподобных деревьев. Вытягивается, этаким крепостным частоколом сечёт болото и упирается в далёкий холм. Плотный ряд. Очень плотный, или… Точно: не ряд, а ряды. Два ряда. Аллея. Дорога. Та самая, по которой только и можно пробраться в усадьбу… то бишь в загородный отдел музея.

Они решили затаиться и понаблюдать. Мало ли что – вдруг там охрана? Это Михаил так сказал: а ну как гансы охраняют дорогу? Ниношвили говорил, будто в усадьбе могут оказаться немцы, а Ниношвили в таких делах ошибается редко. Может, конечно, он это выдумал, чтоб верней спровадить лейтенанта Мечникова вслед за девицами, а может, действительно печенкой почуял опасность. Она – печенка – у Зураба чувствительная.

В умеренной близости от места, где обсаженная тополями дорога вонзалась в опушку леса, нашелся песчаный всхолмок – сухой, поросший вокруг подножия какими-то полудеревцами-полукустами. Укрытие, как по спецзаказу.

Прокрались туда.

Умостились.

Принялись наблюдать.

Вот и всё, что мог теперь вспомнить проснувшийся от собственного чоха лейтенант Мечников.

То есть ещё ему помнился сон… Да, именно так: сон. Глупый, вздорный и совершенно неправдоподобный. Только сон и ничего, кроме сна.

Всё-таки разные там кокаинисты-марафетчики тупы и неизобретательны. Суетятся, маются, тратят на своё зелье преизрядные деньги… А ведь так просто: штыком в лоб, плюс бессонная ночь, плюс энное количество пройденных километров да всякие там интеллигентские переживания – и готово дело. Никакой “кашгарский план”, никакое даже самое забористое снадобье не подарит такого роскошного кэйфа. По окончании войны нам с вами, товарищ лейтенант, нужно будет испросить свидетельство об изобретении… ежели, конечно, живы останемся.

А ночь обречённо скатывалась к рассвету. Небо на востоке полоснула холодная предрассветная зелень; звёзды вылиняли, поскучнели; болото подмял туман – безо всякой там ночной чертовщины, настоящий, стылый и мутный.

А округу подмяла тишь. Глухая. Вязкая. Только фронтовая канонада ещё кое-как барахталась в ней, из последних сил оставаясь слышимой. Да ещё пьяное бормотанье растормошенной ветром листвы, плаксивое свиристенье какой-то пичуги – и всё. И ни единого выстрела, ни единого звука не доносилось от места расположения шестьдесят третьего отдельного. Пока товарищ лейтенант Мечников смотрел бредовые сны, там всё кончилось. Там закончилось всё.

Как?

Может, Зурабу всё-таки удалось?..

Нет, нельзя об этом: страшно сглазить.

Сглазить… Ах, ты, атеист хренов! Чуть ли не впервые жизнь сподобилась вчинить серьёзное испытание твоим великолепным твердокаменным убеждениям – и где же они, твердокаменные-то?

Где?

Вместо ответа напрашивается неудобь-сказуемая похабная рифмочка.

Ну что ж, рифмочка так рифмочка. Валяй, ты, атеист твою мать, шарахайся от “опасных” мыслей, выжимай их из мозгов тупоумными стишатами!

Как моя милашка Света

С лектором из “Нарпросвета”

Провалялась до рассвета

На току: ждала комету.

А на утро мне сказала,

Что в звезде меня видала!

Во-во, это самое что ни на есть оно! Валяй, шпарь в том же духе! Все беды – они от ума, так что дави его, вражину, дави, души! Поможет это Зурабу, катай губы плосче…

Председатель агроному задал каверзный вопрос:

“Что ты сделал, чтоб в колхозе был рекордный опорос?”

Эх-ма, стук да гром!

Тёщу сдам в казённый дом!

Сало с вилки жрёт, гадюка,

Значит – заслана врагом!

В поле сусликов травили, а они не дохли. Им

Всем успел противогазы выдать Осавиахим.

Эх-ма, тру-ля-ля!

Вышел трактор на поля!

Где бы раздобыть кобылу

Для железного коня?

Что?!

Внезапно, по-подлому очнулся, неистово заработал клювом давешний дятел-садист; и снова ощутилось в мозгу присутствие чего-то постороннего, каких-то липких щупалец… Только на этот раз они не были вкрадчивыми, на этот раз они успели найти искомое, охлестнулись петлёй-давилкой вокруг находки, рванулись наружу, прочь, взламывая сумасшедшей болью многострадальный Михаилов лоб…

Но почему-то вся эта боль и весь этот ужас – ведь по правде-то очень, очень страшно распознать окончательную необратимость собственного сумасшествия… но всё это почему-то не затронуло лейтенанта Мечникова. Получилось, будто в скверно сделанном кинофильме, когда вокруг героя чуть ли не рушится мир, а зрителю досадно и скучно: страсти-ужасы беспомощно болтаются на заднем плане, а снятый отдельно герой живет тоже отдельно, сам по себе, и даже тень свою ленится обмакнуть в круговерть лживых киношных бедствий.

Всё, всё осталось для Михаила ненастоящим, кроме внезапного поистине безумного чувства, словно бы фразочка из балаганистой частушки вот-вот сошвырнёт извращённую маскировку с какого-то огромного вселенского смысла. Смысла даже не жизни – жизней. Всех ведомых и неведомых жизней ведомых и неведомых людей. И даже не только людей. Вот-вот…

Вот…

Вот те хрен, ты, недосумасшедший припадочный неврастеник!

Оборвалось. Разом. Единым духом. Сгинуло предвкушение вызревающего пониманья, выцвела боль… Только страх остался. Усталый, тусклый. Нестрашный. А в довесок к нему – усталая, тусклая и нестрашная мысль: “Да гори оно всё…”

А потом проснулись девушки.

Засыпали-то они наверняка позже товарища лейтенанта, причём, в отличие от него, организованно и со знанием дела: юная Мария Сергевна ухитрилась застегнуть свой ватник на спине плотно притиснувшейся Вешки, а длинной Машиной юбкой они обе обмотали колени – для этого, естественно, командиру партизанской разведки юбку пришлось снять.

Теперь девушки смешно и бесполезно барахтались в своём плотном двухместном коконе – натужно сопя, пыхтя и переругиваясь совершенно одинаковыми сиплыми голосами. Юбка размоталась почти мгновенно, однако благородному делу освобождения этот факт пошел отнюдь не на пользу. В кармане-то Машином чулки уже обнаруживались, а вот на самой партизанке между сапогами и ватником никакие детали туалета не просматривались. И когда обладательница пары грязноватых, но весьма стройных ног заметила, что Михаил не спит, а с возрастающим интересом созерцает изнурительные девичьи трепыхания…

Тихонько заверещав, Маша изо всех сил заколотила каблуками по траве, отчаянно стараясь перевернуться и прикрыться от Мечниковского взгляда Вешкой. Та явно не поняла, что происходит, но на всякий случай упёрлась.

Михаила всё сильней и сильней тревожила эта возня. До сих пор оставалось не выясненным, есть ли поблизости немцы; утро было на редкость тихое, а над болотом звуки должны разноситься далеко… Пока-то Вешка и Маша умудрялись не производить особого шума, но в долговечность девичьей сдержанности лейтенанту верилось плохо. Ещё и сам дал маху спросонок – расчихался… Впрочем, главным “махом” следовало бы посчитать именно сон.

Встряхнувшись, Мечников передвинулся ближе к месту основных событий и, пошикивая на девиц, принялся расстёгивать их двухспальную смирительную рубашку. Верней, не расстёгивать принялся, а принялся пытаться. Когда ватник висел на одной Марии Сергевне, казалось, что туда совершенно свободно могли бы втиснуться ещё две-три такие же тощенькие фигурки. Теперь же обнаружилось, что и одну-то почти такую же тощую ватник вместил еле-еле. Одёжка едва не расседалась по швам и пуговицы категорически отказывались продавливаться сквозь натянутые до невидимости петли. А тут ещё пальцы…

Только взявшись за первую пуговицу лейтенант РККА отдал себе отчёт, до какой степени он задубел. Пальцы упорно не желали чувствовать и подчиняться. Да уж, не зря девицы этак вот ухищрялись, готовясь ко сну праведному… Правда, лучше бы они, вместо чтоб самим засыпать, растормошили некоего Михаила Мечникова. Есть на свете две совершенно невыполнимые вещи: надевать сапоги через голову и навёрстывать потерянное время.

В конце концов, наперекор всем помехам (из которых главною была помощь Маши и Вешки) лейтенант справился и с пальцами, и с пуговицами.

Справляясь, он, видать, ненароком оскорбил излишне отчётливым прикосновеньем какое-то там Машино запретное место. Собственно, правильнее бы сказать не “видать”, а “осязать” – стоило только Марии Сергевне высвободиться из ватниковых пут, как она закатила товарищу лейтенанту оглушительно-трескучую оплеуху.

Товарищ лейтенант на оскорбление действием отреагировал непредсказуемо.

Правда, кулак под нос он всё-таки сунул – только не Маше, а вознамерившейся вцепиться ей в чёлку Вешке. Сунул кулак под нос и прохрипел: “Тихо мне!”

– А чего эта?!. – Кулак подействовал: вознегодовала Вешка задавленным полушепотом.

– Эта… – тихонько передразнил Михаил, – Обе вы… Спасибо хоть, что у “этой” мраморной пепельницы под рукой не…

Он поворотился было к ушмыгнувшей в сторонку Маше, но, оцарапав взгляд об острые голые коленки, тут же отвёл глаза, потупился.

И сказал:

– Дура ты.

– Почему? – Мария Сергевна, лёжа на спине, судорожно путалась сапогами в расстёгнутой юбке.

– Потому, – объяснил Михаил, массируя стремительно наливающуюся багрянцем щеку. – Нужна ты мне, как… Схватить ещё толком не за что, а туда же, размахалась ручонками…

– Ну, не нужна, так и не нужна – топиться не стану, – пробурчала девочка Маша, трудясь. – А то, за что хватают, у меня не меньше, чем у этой тво… вашей то есть… этой… – продолжение утонуло в интенсивном сопении.

Мечников подобрал с травы свою сшибленную Марией Сергевной фуражку. Отряхнул. Надел. Затем снял и немилосердно поскреб в затылке.

Вот, значит, как. Сперва, значит, изо всех силёнок по роже, миг спустя “топиться не стану” – и вот-вот разревёмся. Ладно, вопрос о нюансах женской логики отложим до лучших времён. Но вот общее-то положение на сердечном фронте как теперь расхлебать? Ох и хреново же норовит сложиться упомянутое положение! Просто катастрофически. Слава богу, хоть оба рыжие чуда пока не могут оценить всю глубину этой катастрофической хреновости. И уж меньше кого бы то ни было способна на такую оценку вознамерившаяся удариться в рёв дурёшка – она-то воображает, будто это именно ей сейчас хуже всего. Дурёшка и есть…

Нет, конечно где-нибудь в Туркестане лет тридцать назад никаких сложностей данная ситуация бы не сулила. И в средневековой вятской общине – тоже. А как быть здесь и теперь?

Господи, ну зачем же угораздило эту проклятую девчонку уродиться точнейшей Вешкиной копией?! Как такое вообще могло получиться?! Не брать же в самом-то деле на веру бредовую бредовень про когдатошние жизни, про древнего шмаркатого златокузнеца, про злобных волшебников из хрен знает каких нездешних миров… Чертовщина действительно какая-то творится вокруг; что есть, то есть – щупальца эти, то вкрадчиво, то нахраписто подбирающиеся к твоей памяти; лошади со сгнившими головами… Цацки, пробуждавшие в тебе навыки пращура-головореза… и не только навыки – душу его, куски его бог знает когда миновавшей жизни, его знание о невероятных делах, творившихся с… Нет! Не сметь! Не сметь, мать твою!!! Чертовщина-то чертовщиной (что есть, то есть) но вот по ТОЙ тропке ни шагу вглубь, слышишь?! То всё – просто бред. Рана, ушиб головы, усталость, бессонница и тэ дэ. А начнешь в этот бред вкапываться – спятишь. Окончательно и бесповоротно. И без сомнения.

И вообще, думай лучше о девочке Маше.

Вот лежит сейчас, рожицу свою замурзанную уткнула в траву, всхлипывает… А шейка беззащитная, тоненькая – каждый позвонок видать… И затылок рыжий-рыжий, стриженый, пушистый… Точь-в-точь, как у Вешки. Запустить бы пальцы в рыжую эту пушистость, погладить, утешить… Да? А Вешку после этого кто утешать будет? А тебя самого?

“Что вы такое говорите, мой пылкий кабальеро?! Воспылать одинаково сильным чувством сразу к двум совершенно невозможно!” Слышь, ты, средневековый писака-макаронник, ты, похоже, был очень умным? Тогда давай-ка поменяемся шкурами! Не хочешь? Ну, конечно… Все вы, итальянцы, одинаковые – только и можете, что писать всякую галиматью да на выборах тянуть руку за какого-нибудь Муссолини…

Вот только ещё такого мучения не хватало вдобавок ко всякой заварившейся дьявольщине, к подкрадывающемуся сумасшествию, к кажущейся уже почти несомненной гибели остатков полка… Г-господи, ну за что?! За что?!

Михаил старательно приладил на голове фуражку, выровнял козырёк по бровям, привстал на колени и тщательно расправил складки под поясным ремнём.

На душе у лейтенанта РККА Мечникова как-то вдруг сделалось спокойно и пусто, потому что лейтенант РККА Мечников внезапно нашел выход из всех своих… Нет, не так. Это выход нашел его. Простая нестрашная мысль: да гори оно всё… Неправильная мысль, несвоя, она пришла извне – оттуда же, откуда приползали охочие до невесть чего нагло-вкрадчивые хваткие щупальца. Пришла, отлепила Михаилову руку от фуражечного козырька и мягко стронула её вниз, к поясу. К кобуре. В нагане ещё целых три патрона – ровно в три раза больше, чем нужно. И – да гори оно всё!

Кобурная застёжка охотно сдалась первому же неловкому прикосновению; револьвер будто сам собою услужливо вставил рукоять в ладонь, ободряюще прикоснулся спусковым крючком к указательному пальцу…

Вот так бы и увели лейтенанта Мечникова из жизни, не додумайся та на последок заглянуть ему в лицо синими омутами под заполошным изломом рыжих бровей.

Нет, Вешка наверняка не могла понять, отчего Михаил вдруг закляк в неестественной позе и зачем потянулся к оружию. Белкина просто-напросто вообразила, что он чуть раньше её услыхал выплеснутый лесом рокот моторов.

Рокот действительно именно выплеснулся – разом, вдруг, будто бы мотающиеся на колдобинах мотоциклы не выехали на опушку, а возникли из ничего. Это ветер и шумливый осинник были виноваты: до последнего мига занавешивали своим надоедливым лопотанием приближенье опасности.

Мощный толчок едва не повалил Мечникова на спину – стреноженная недоодетой юбкой девочка Маша на карачках пропрыгала к своей винтовке. А Вешкин карабин был уже у Вешки в руках, и его (карабина то есть) хозяйка красноречиво взглядывала то на Михаила, то куда-то поверх лейтенантского плеча: дескать, давай-ка убираться отсюда подобру-поздорову…

И лейтенант, наконец, опомнился.

– Спокойно! – рявкнул он (если, конечно, можно рявкать глухим надорванным шепотом). – Занять оборону и наблюдать!

А чего, в самом-то деле, дергаться? Гансы прут по дороге, а она от укрытия метрах в сорока, и укрытие выбрано отличное… Это не как вечером в чертополохе чуть ли не под гусеницами остановившихся панцервагенов; отсюда в случае надобности легче лёгкого ушмыгнуть в лес. Только вот особой надобности ушмыгивать покамест и нету. Гораздо умнее проследить, куда наладились гансы, и выяснить, наконец, есть ли смысл соваться в усадебный отдел музея.

Два тяжёлых мотоцикла непристойно вихляли стволами колясочных пулемётов, перепрыгивая с увала на увал глухой полузаросшей грунтовки. При каждом толчке упрятанные в глубокие каски головы мотоциклистов дёргались забавно и одинаково, и так же одинаково взблескивали похожие на карнавальные полумаски защитные очки, отражая совсем уже обеззвездевшую небесную серость.

Сперва машины двигались вдоль опушки, потом головная резко свернула к устью рубящей болото аллеи, и вторая уже принялась копировать этот поворот… Вот тут-то гансовские драндулеты и вывалились из внимания Михаила. Им – вниманием то есть – напрочь завладела упитанная тёмная туша, вырулившая из лесу и нацелившая рыло вслед мотоциклам.

Мечников было вообразил, что это опять начинается какая-то колдовская бредовина. Потому что по грунтовке ехал автобус. Обычный пассажирский автобус. Носатый. Неуклюжий. Гражданский, мирный – впечатление совершеннейшей цивильности не могли ослабить даже тёмные камуфляжные пятна, кое-как намалёванные поверх развесёленькой голубовато-салатной краски.

Неблагоустроенная дорога давалась автобусу с видимым трудом. Он пыхтел, раздраженно подвывал перегревшимся мотором, он явно старался изо всех своих автобусных сил и всё же никак не мог угнаться за мотоциклами. Михаил даже посочувствовал мельком этому вальяжному транспортному средству, волею идиотов-хозяев вышвырнутому с благоустроенных городских брусчаток в полубездорожную глушь. И, казалось, мотоциклы, эти лихие кадровые вояки, тоже посочувствовали, наконец, стараниям неуклюжего штафирки. Похоже было, что они, миновав поворот, приостановились обождать выбивающегося из сил соратничка…

Заранее стискивая зубы, Мечников безжалостно тряхнул головой. Взболтнувшаяся боль-отрезвительница мгновенно промыла мозги и глаза; дурацкое наваждение сгинуло и гансовские машины вновь стали видеться всего-навсего машинами, а не какими-то одушевлёнными железными тварями. Богатое воображение штука хорошая, но именно нынче его как никогда следует взять на крепкую короткую шворку.

Правда, в следующий же миг крепость этой самой шворки подверглась суровому испытанию.

Ни с того, ни с сего добрая треть куста, растопырившегося в устье аллеи, вдруг оторвалась от прочего и двинулась к мотоциклам. Мечниковское воображение не замедлило рвануться на волю, но безуспешно – шворка выдержала. Никакой это был не ошмёток куста, а был это всего-навсего караульный ганс в камуфляжном комбинезоне и с ветками, привязанными к плечам да каске.

Вот так. Зураб Ниношвили по всегдашнему своему обыкновению оказался прав: гитлеровцы в загородном "филиале" музея есть. Причём охраняется этот самый "филиал" странновато.

За время путешествия по гансовским тылам Михаил не раз убеждался: немецкое начальство любит, чтобы охрана торчала на виду – так и бдительность контролировать проще, и помочь в случае чего. А тут… Неужели остатки шестьдесят третьего отдельного нагнали на немцев такого страху, что те перестали считать здешнюю округу тылом?

…Автобус, наконец, добрался до стоящих мотоциклов и тоже остановился, самодовольно урча; ещё один мотоциклет вынырнул из леса, подъехал и замер впритык к широкой автобусной корме… Тем временем караульный оживлённо беседовал с гансом, развалившимся в коляске первой машины.

Пёс их знает, о чём они говорили. По логике происходящего должен был иметь место обмен паролями, которые очень бы хотелось подслушать. Но можно ли разобрать хоть слово на таком расстоянии да при четырёх работающих двигателях?

Всё-таки рана и всякие сверхъестественные происшествия крайне пагубно сказались на умственных способностях лейтенанта Мечникова. Будучи во вполне здравом уме он вряд ли бы мог решиться на глупость вроде той, на которую он решился.

Коротко зыркнув на девушек, Михаил свирепо прошипел:

– Что бы ни случилось, не вмешивайтесь. При малейшей опасности – в лес, поняли? Засамовольничаете – с того света достану!

На какой-то миг Вешка и Маша оцепенели, а потом, совершенно одинаково вывернув шеи, совершенно одинаково вытаращились на лейтенанта Мечникова. То есть верней не на него самого, а на то место, где его уже не было.

* * *

Ему удалось подобраться к немцам метров на пять. То есть вообще-то удобное для скрадыванья месиво ракитника и камыша тянулось почти до самой дорожной обочины, но подбираться ближе Михаил остерёгся. До него вдруг дошло, что болтающий с мотоциклистами ганс наверняка не один в карауле, и даже если внимание его сотоварищей отвлечено прибывшими, то это не на долго.

И ещё до Мечникова дошло, что подкрасться – это только полдела. Ещё нужно будет суметь убраться восвояси.

А гансы всё разводили свое гансовское голготливое толковище. Ох и забористы должны быть пароли, обмен которыми требует стольких минут…

Но голготание немцев к паролям отношения конечно же не имело – во всяком случае, на тот момент, когда сквозь ветряное шуршание камыша (благо, экономные гансы успели позаглушать моторы) начали кое-как пропутываться к Михаилу удоборазборчивые слова.

Немцы преругивались. Похожий на оживший куст караульный торчал посреди дороги, держа автомат перед собой на манер закрытого шлагбаума, и злобно рявкал: “Ничего не желаю знать, герр оберст – у меня приказ! Потрудитесь немедленно отступить на три шага, замолчать и ждать! Ваши действия подпадают под параграф “нападение на часового” – не вынуждайте меня применять оружие! Слышите, черт вас возьми?! Три шага назад!”

Одно из двух: либо караульный был как минимум генералом (теоретически возможно – его знаки различия скрывал камуфляж), либо – что для немецкой армии куда фантастичней караульного генерала – он сознательно проявлял неуважение к старшему по званию. М-да, чудеса продолжаются…

Правда, у обычных гансовских полевых частей (а у тыловых – тем более) камуфляжное обмундирование, кажется, не очень в ходу… Во всяком случае, Михаил ни разу такого не видел. Зато случилось ему видеть давеча в лесу минимум одного камуфляжника, и был тот, судя по намекам господина майора, из войск не особого даже, а очень какого-то особого назначения. Однако же подсмотренный в лесу эсэсман держался с армейцами, как они сами выразились, на удивление корректно…

Впрочем, герр оберст, вылезший, вероятно, из автобуса и теперь яростно брызгавший слюнями прямо в караульную физиономию, не тянул даже на “заурядную армейщину”. Серо-зеленая общевойсковая форма чудом только каким-то еще не треснула на его брюхе и ягодицах, ременная пряжка болталась в районе неудобь-сказуемых органов, пилотка имела такой вид, будто бы ею долго и азартно били мух… Вполне возможно, что именно вид оберстовского мундира объяснял поведение караульного. Во всяком случае, фельджандармы-мотоциклисты поглядывали на герра оберста отнюдь не сочувственно. На караульного, впрочем, тоже.

В конце-концов нахрапистый толстяк в чине полковника всё-таки счел за благо отступить на требуемое количество шагов, обещая непременно дойти с жалобами до самого какого-то Розенберга. Правда, обещания эти он адресовал уже не носителю камуфляжа, а проему раскрытой двери автобуса. В ответ из сумрачного автобусного нутра (только теперь Михаил обратил внимание, что окна пассажирской машины наглухо замазаны зеленой краской) очень вежливо посоветовали успокоиться и поберечь нервы – посоветовали женским голосом, от которого у Мечникова по-ледяному сжалось в груди.

Тем временем сухопарый унтер, имевший место в коляске головного мотоцикла, осведомился, глядя куда-то метра на полтора выше снабженной ветками каски:

– Когда я, наконец, смогу сдать доставленных?

– Можете выгрузить прямо здесь, – буркнул часовой, все еще злобно пялясь на герра оберста.

Унтер дернулся было вставать, но не встал – только ногу одну перекинул через колясочный борт, да так и застыл. И сказал с ощутимым сожалением:

– Нет, прямо здесь не могу. Имею приказ сдать лично с рук на руки под роспись на сопроводительном документе.

Часовой дернул плечом:

– Тогда ждите. Я уже сообщил о вас.

– Что вы врете?! – Это снова принялся брызгать слюнями толстяк-полковник. – Как вы могли сообщить, кому?!

А и впрямь – как? Каким-то условным жестом? Но тогда, значит, за этим постом внимательно наблюдают… Или где-то совсем рядом прячется еще один камуфляжник – с рацией? Хоть тот, хоть другой вариант не сулил лейтенанту Мечникову ничего хорошего. Настолько ничего хорошего они не сулили, варианты эти, что лейтенант было даже наладился ретироваться на исходные позиции – благо, полковничья истерика наверняка бы с преизрядной лихвой заглушила любое шевеление в сырой приболотной заросли.

Да, наладился было Михаил на исходный рубеж, но так с места и не двинулся. Удержало любопытство. То есть не любопытство даже, а… Тот голос из автобуса – показался он знакомым, или по правде?..

А слова, которые скандалист полковник счел наглым враньем, между прочим, не замедлили подтвердиться.

Сытое механическое урчание. Оно прорезалось сквозь пергаментное шуршание ветра в камышах, в осиннике, в литых тополиных кронах – прорезалось откуда-то со стороны занавешенного деревьями острова и пошло крепчать, наглеть, близиться…

Это был вездеход, очень похожий на виданный Михаилом в лесу нынешним вечером. Или, может, не похожий, а… Ну, так и есть: тот же самый. Нет, конечно лейтенант Мечников не настолько хорошо запомнил особые приметы гансовского автоуродца, чтоб суметь его безошибочно отличить от любого однотипного. У немцев наверняка хватает таких машин; и черные пилотки (одна, водительская, впереди и три в ряд над кормовым бортом) тоже ничего не доказывают: эсэсманов у Гитлера, небось, тоже хватает…

А вот фигура, выскочившая из вездехода, когда он лихо затормозил, без малого наподдав капотом караульщику под спину… Это чтоб по здешним лесам шастала НЕ ОДНА такая фигура?! Сомнительно. Крайне. Гораздо более чем.

При “герре докторе” уже не имелось собаки, двустволки и ягтдаша; а в остальном он был такой же, как вечером. Но теперь Мечников получил возможность рассмотреть его толком и сразу понял, почему этот тип вопреки всему своему лоску навеял при давешнем первом и единственном взгляде аналогию с помоечным котом.

Всему виною оказалась с черт-те каких времен засевшая в память иллюстрация к Толстовскому “Буратино” – портрет псевдослепого симулянта кота Базилио. И форма усов герра доктора – что-то среднее между плоскими грунтовочными кистями и галстуком “кошачья радость”. И еще очки докторовы: два стеклянных кружка в металлической тонкой оправе, тоже как у Базилио на той иллюстрации. И опять-таки как у него же там же – тёмные. Зачем такие носил литературный кот – это понятно. Но вот зачем бы господину доктору таскать на носу противосолнечные очки сейчас, ранним утром? И вечером в лесу он тоже, кажется, был в очках… Нет, наверное всё же “кошачье” первое впечатление оставили только его усы. Или он тогда в других очках был, в нормальных?

Выпрыгнув из вездехода (шустро выпрыгнув, ловко, но всё равно как-то очень по-начальничьи) герр доктор зашагал было к автобусу, но вдруг замер, всей своей позой изобразив до неприличия радостное удивление:

– Ба, профессор! Чему я обязан столь неожиданной честью?..

– Я так и думал, что это ваши фокусы, Вайс! – мешковатый толстяк-оберст тоже двинулся было навстречу и тоже замер, потому что часовой, страшно ощерясь, направил на него автомат.

Ах, он профессор! Ну, теперь понятно хоть поведение караульного и мотоциклистов. В РККА тоже, говорят, еще на финской взяли моду разнообразных штатских, командированных во фронтовые и прифронтовые районы, обряжать в форму, не скупясь при этом на знаки различия – для солидности. А англичане называют такое “овца в волчьей шкуре”.

Тем временем жирная овца в шкуре оберста сволокла с головы пилотку и принялась тщательно обтирать мятым платком открывшуюся багровую лысину.

– Всё это подозрительно смахивает на саботаж, Вайс, – вещала овца сурово. – Сперва вы добиваетесь откомандирования к вам одного из самых ценных моих сотрудников, затем, действуя как последний интриган, налагаете свою жадную лапу на двух туземных специалистов, которых я раздобыл с невероятным трудом… И вдобавок я узнаю, что ваша так называемая экспедиция чуть ли не силой захватила музей, подпадающий под юрисдикцию моего ведомства! Вы хоть понимаете, что, пыжась свести со мной ваши грязные личные счеты, наносите прямой ущерб общему делу – не побоюсь сказать – делу Фюрера?! Так вот, мое терпение лопнуло! – Профессор важно отдулся и кое-как пристроил свой головной убор обратно на утертую плешь. – Да, я не намерен больше терпеть! Я прибыл лично обследовать коллекцию этого музея и, в случае обнаружения здесь культурных ценностей, подлежащих отправке в Фатерлянд… Знаю, вы обманом добились покровительства довольно высокопоставленных лиц, но если я обнаружу, что вы прячете здесь нечто действительно ценное… Говорю вам: поберегитесь, Вайс! И ваши покровители пусть тоже поберегутся!

А доктор Вайс улыбался. Все шире, все радостней. И когда профессорский указательный палец грозно вскинулся к рассветному небу, подкрепляя таким образом совет поберечься, улыбка эта перешла в негромкий смех – тоже вроде бы радостный, но у Михаила почему-то противно взмокла спина. И мотоциклисты заерзали, и часовой нервно переступил, оглянулся… И грозный сарделькообразный перст как-то вдруг утратил всю свою грозность…

– Помилуйте, профессор, какие там личные счеты? – укоризненно произнес герр доктор Вайс, отсмеявшись. – Я всегда очень высоко ценил вашу компетентность. И в знак этой оценки открою вам маленький нюанс, открывать который в общем-то не имею права. Дело в том, что этой, как вы изволили выразиться, “так называемой” экспедицией руковожу вовсе не я. Я всего лишь исполнитель директив, которые получаю непосредственно от… не могу прямо назвать фамилию и пост, но вы поймете и так: от одного почетного доктора археологии. Так что, если вам всё еще угодно жаловаться, жалуйтесь не на меня, а на него… лично Фюреру – если, конечно, имеете такую возможность и не боитесь. Кстати, о боязни: одна из директив предписывает мне не стесняться в способах пресечения любых попыток мешать деятельности экспедиции, о которой вы только что отзывались столь пренебрежительно. Поэтому советую убраться отсюда как можно скорей и как можно дальше.

Если бы лейтенанту РККА Мечникову еще какую-нибудь секунду назад сказали, что он способен пожалеть гитлеровского полковника, лейтенант Мечников ухватился бы за кобуру. И был бы неправ. Потому что теперь смотреть на посизевшее лицо толстяка-профессора ему было именно жалко.

А Вайс больше на профессора не смотрел. Вайс подошел к головному мотоциклу и принялся что-то писать карандашом на бумажке, поданой торопливо выбравшимся из коляски унтером.

Прикатившие на вездеходе эсэсы тоже времени не теряли. Автоуродина развернулась на сто восемьдесят, готовясь в обратный путь; сидевшие под задним бортом повыпрыгивали на дорогу – картинно, с этаким ленивым изяществом; один уже снаружи распахнул вездеходную дверцу, отшагнул к обочине и замер с автоматом наизготовку; двое, небрежно отстранив мешковатого оберста, подошли к автобусу, встали по обе стороны открытого входа…

То есть один из них сунулся было внутрь, но тут же шатнулся обратно и галантно протянул руку (“Битте шон, гнедике фрау!”), помогая сойти с крутоватых неудобных ступенек…

Изящные хромовые сапожки, юбка армейского гансовского сукна, китель без знаков различия… длинное постное лицо… неестественно аккуратные седые букли свисают из-под пилотки… из-под угластой пилотки с раскоряченным фашистским орлом… И новорожденное солнце празднично взблескивает в толстых стеклах таких знакомых старомодных очков…

Так-то вот, Мишка-Миха-Михаил. Не показался, стал-быть, голос знакомым. Слишком глубоко врезался он некогда в твою тогда еще по-детски жадную память, чтоб теперь удалось его с чем-то спутать…

– Фрау Кляйн?

Это герр доктор. Покончил с писаниной, шагает навстречу прибывшей, и она, прибывшая, вдруг по-балаганному лихо взбрасывает правую руку в нацистском приветствии…

– Рад, – доктор изящно продублировал приветственную отмашку. – Мне рекомендовали вас как великолепную переводчицу и тонкого знатока местных условий. Надеюсь, действительность превзойдет мои ожидания… Да, кстати, чем была вызвана проволочка с утверждением вас в статусе фольксдойче?

Очковая Кляча явно опешила:

– Не знаю, мой господин… Я подала прошение, как только доблестные войска Фюрера заняли наш город… И уже через три дня меня пригласили для подписания фолькс-листа… Правда, не в бургомистрат, как других, а почему-то в городское управление тайной полиции… И там же сразу предложили работу – не в моем городе, а бог знает где, у господина профессора… Но я все равно… С огромной радостью… Простите, мой господин, – она нервно оглянулась по сторонам, – место ли, время ли для таких разговоров?..

Герр доктор Вайс пожал плечами и тоже оглядел светлеющую опушку, замешанный на ракитнике камыш… Но не так оглядел, как только что Кляча, а спокойно, ухватисто, с полуснисходительной-полубрезгливой ехидцей.

Он что-то там принялся говорить – кажется, извинялся, что ради интересов дела заставил гнедике фрау предпринять ночное путешествие по лесу, напичканному вооруженными большевистскими фанатиками – но Михаил уже напрочь утратил интерес к его болтовне. Он (Михаил) вообще утратил интерес к чему бы то ни было, кроме тех двоих, которых эсэсовцы властно, однако без грубости, вывели из автобуса.

К счастью, впрочем, лейтенант РККА быстро опомнился. Гансовские мотоциклетчики дружно пнули стартёры, герр жирный оберст-профессор, отдуваясь, полез в автобусное нутро и громоздкая машина тут же принялась ёрзать, ворочаться, завывать мотором в неуклюжих попытках наладиться восвояси… И Михаил вовремя сообразил, что если не сумеет под весь этот шум унести ноги, то потом и пробовать нечего.

Он стронулся было отползать прочь, и в то же мгновение караульный эсэсман вдруг резко развернулся в его сторону, вскидывая автомат. Михаил схватился за кобуру, мысленно костеря себя распоследнейшими словами. Тоже, вояка – подкрадываясь к врагу не удосужился изготовить оружие! Изволь теперь разбазаривать секунды, так нужные чтоб успеть хоть одного немца по-вежливому пропустить вперёд себя на тот свет… И ещё ведь, наверное, нужно успеть вскочить – девицы обязательно должны видеть всё, обязательно они должны понять, что тебя убили… тогда, Бог даст, им хватит-таки ума не ввязываться, а удирать… слабая, конечно, надежда, да только больше понадеяться не на что…

Нет, не успел лейтенант Мечников ни вскочить, ни даже наган выхватить.

Как-то вдруг осозналось, что камуфлированный ганс пристально всматривается куда-то гораздо выше… то есть дальше лейтенантской лёжки. И ещё осозналось (именно теперь, тягучие мгновенья спустя) что в моторных взрёвах да лиственном ропоте недозахлебнулся какой-то вроде бы неуместный звук… не звук даже – так только, дёрнулось что-то чуть ли не на пределе слышимости… Получается, чёртов эсэс, стоя почти вплотную к работающим моторам, умудрился тоже расслышать? Натаскивают же их, однако…

– В чём дело?

Это Вайс. Он, оказывается, уже торчит рядом со сделавшим стойку часовым.

– Прошу простить, герр доктор, но… вы ничего не слышали?.. – мельком оглянулся эсэсовец.

Вайс пожал плечами:

– Слышал какой-то писк… Что с того? Трясина иногда издаёт весьма странные звуки…

Автобус и мотоциклы тронулись с места, но эсэсовцы в вездеходе заставили пассажиров пригнуться (“гнедике фрау” вежливым жестом, остальных двоих – тычками автоматных стволов) и явно приготовились оказать посильную помощь часовому.

А тот продолжал гнуть своё:

– Прошу простить, но это не трясина. Это был живой голос.

– Ну, допустим. – Чёрные кругляшки докторских очков как-то странно блеснули. – А вы когда-нибудь слышали, как кричит выпь?

Караульный промолчал, но поза его менее напряженной не стала.

Один эсэсовец уже выпрыгнул из вездехода; второй поднялся врост; в кустах неподалёку затеялось какое-то смутное движение – ну конечно, часовой у них тут не один…

И, несмотря на всё это, Михаил заизвивался, заелозил во влажной приболотной осоке, отползая и не особенно даже заботясь сделать это понезаметнее. Нет, ещё не дошло до него тогда, что герр доктор, как и он сам давеча, не к месту вздумал цитировать “Баскервильскую собаку”, что часовой-то пялится невесть куда, а вот занавешенные чёрным стеклом докторские глаза вперены чуть ли не прямиком в убежище некоего красноармейского лейтенанта…

Нет, тогда Мечников просто сообразил, наконец: звук, который насторожил часового ганса, был… во всяком случае, вполне мог быть женским сдавленным вскриком. Криком боли, или страха, или того и другого разом. И таращился караульный насторожившийся ганс аккурат в ту сторону, где оставались девушки.

8

“…Так вот-с, коль скоро вам всенепременно угодно, чтоб кто-либо из нас, наконец, заговорил… Извольте, пускай это буду я. Мягкотелому интеллигенту ведь беспринципность к лицу, правда? Только предупреждаю: станете перебивать… Как-как? Ах, да, да, да, конечно – не в моем положении диктовать условия… Ну так и черт с…

Нет, что вы, я вполне оценил либерализм и уважительность обхождения; более того, я удивлен и даже заинтригован, ибо весьма наслышан о методах вашей… Ах, не совсем вашей? Ну-ну… Всё равно, полагаю, пресловутая либеральность-уважительность объясняется до скукотищи просто… Что-с? Да Бог с нею, со скукотищей, пускай будет просто “просто”. Думается, будто мы оба так вам нужны – то бишь, конечно, не мы, а какие-то наши знания – что вы готовы на некоторое время забыть обычные ваши… виноват, НЕ СОВСЕМ ваши методы. Заинтригован же я, собственно, тем, коим же образом переменится отношение к нам после получения искомого.

Да? Ну, а ежели мы оба не сумеем доказать и последующую свою пригодность?.. А? Да нет же! Нет-нет-нет! Ни боже мой, не имею ни малейшего намерения злоупотреблять… И к большевистским властям я конечно же не испытываю ни малейшей приязни… Ну так я же и пытаюсь начать подробный обстоятельнейший рассказ, а вы всё время перебиваете… э-э-э… мой господин. Ведь так, кажется, называет вас та ваша фрау? Кстати, а на кой она вам сдалась? Ваш русский весьма хорош. Что? Да ладно, не стоит благодарности – свои же люди!

Ну вот, а еще говорите про обращение! Вам комплимент, а вы… Нехорошо голос-то повышать на беззащитного старика, грех это. Ну, да Бог вам судья…

Что же до ф-фопрософ, мне ф-фами постаф-фленных, то я думать имею так… Ну вот, опять раздражаетесь! При чем здесь кривляния?! Я совершенно искренне полагал, что вам так легче понять – иначе зачем же вы сами говорите по-нашему этаким замысловатым манером? Ладно, больше не буду… А что до вопросов, предлагаю историю, имеющую к их предмету теснейшее касательство. Только чур, не перебивать: рано или поздно сами поймете, в чем соль… ну смысл, смысл то есть!

Итак, имелся некогда у меня знакомец. Заметьте, немец – фон-итакдалее, из остзейцев. Большой знаток истории вообще, в частности же – всевозможных разновидностей древних вооружений…”

…Все это, явно бывшее беседой, Михаилу казалось монологом – дерганым и не больно-то связным. Говоримое сипло, то вроде глуповато-подобострастно, то с откровенной едкостью, различалось весьма явственно, а вот остальное… Как лейтенант ни напрягал слух, не удавалось ему разобрать ни единого слова из реплик, которые время от времени подавал негромкий спокойный голос. Очень спокойный голос. Такой спокойный, что от спокойствия этого Михаила продирал озноб.

Впрочем, неразборчивый голос всего скорее к ознобу ни малейшего отношения не имел. Потому что обладатель сиплого натужного полубаса особой дрожи, кажется, не испытывал – наоборот, хоть и оглядливо, но упорно хамил. Михаилов же озноб, вероятно, проистекал (практически в прямом смысле этого слова) из насквозь мокрого обмундирования. А еще – из мокрой осоки, в которую товарищ лейтенант отчаянно втискивался своим лейтенантским животом. А еще – вместе с каплями утренней ледяной росы – с плакучих веток хлыстообразных березок, густо выщетинивших стык болотной хляби и твердого берега (эта последняя разновидность озноба с омерзительным упорством норовила проистекать исключительно и точно за шиворот).

Третий раз за последнее время (да, пожалуй, и вообще в этой жизни) Михаил Мечников валялся на животе, подслушивая нечто малопонятное. Оставалось надеяться, что Бог действительно любит троицу и впредь… Хотя, нет – ведь была еще прошлая ночь, холм у городской околицы, подслушивание трепа патрульных фельджандармов… Так что нынешний раз и не третий, и – увы! – совершенно не обязательно последний…

Чем угодно готов был заниматься Михаил в эти минуты: считать разы, всерьез гадать об истинном отношении Господа к цифре три, трудолюбиво улавливать смысл полуслышного диалога невесть кого с невесть кем (правда, вот именно это – с кем и кого – было как раз достаточно ясно)…

Чем угодно готов был занимать свою голову Михаил, лишь бы только не думать о том, каким образом он очутился здесь, у самой цели его и девушек ночного похода, на заросшем черт-те чем берегу холмоподобного болотного острова; и куда подевались девушки (приподнимался, вертел головой, наверняка изрядно рискуя – то ли аж так хорошо спрятались, а это вряд ли, то ли нет-таки их поблизости!); и почему его, Михаила, совершенно не пугает ни исчезновение спутниц, ни беспросветное выпадение изрядного по величине и преизряднейшего по важности куска памяти… И почему его, Михаила, совершенно не пугает страшило, уютно расположившееся рядом.

Вот оно, тут. Дерни локтем – упрешься. Сосредоточенно квасит в приболотной мокрети кудлатое свое брюхо, молчит, вроде не дышит даже, и только чуть пошевеливает настороженными ушами да время от времени скашивается значительно: мол, ты слыхал, лейтенант, чё деется?! И вообще ведет себя… Не как зверь. И не как приблуда, и не как ради подачки… И, тем более, не как враг. Почему?!

А сиплый продолжает сипеть “историю, имеющую касательство” к неведомому предмету.

“…этаким верблюжьим манером, презрительно щурился поверх голов и цедил:

– Вздор. Шпага сильнее сабли.

Или:

– Вздор. Кольчуга – ничто против европейского кованого панциря.

Нет, он, конечно, аргументировал свои убеждения, но, видите ли, история – штука богатая, и у меня часто складывалось впечатленье, будто бы мой остзейский знакомец просто-напросто благоволит замечать лишь те примеры, которые ему выгодны.

Я, конечно, не специалист, я любитель; возможно, мне по моему профанству не дано уразуметь некие тонкости… Но вот не понимаю я такого подхода. Достоверно, мол, ведомо, что как-то раз там-то тогда-то произошло то-то. И уже само собою подразумевается, будто, значит, сей факт имел повсеместное распространение. Причем забывается, что достоверность тоже понятие весьма растяжимое. Ежели, к примеру, у того же автора десятью страницами ниже сообщено, что к востоку от великой реки Итиль обитают люди с песьими головами, каковые головы, а равно и ступни, вывернуты в сторону, противуположную естественной… что ж, к достоверности факта, интересующего нас в данном конкретном случае, сведения о песьеголовцах ни малейшего отношения не имеют, вот так-с!

И еще мне не понятно, как можно что-либо утверждать с металлом в голосе, основываясь на результатах археологических изысканий. Даже что какой-нибудь факт имел место – и то уверенно не скажешь, а уж провозглашать, будто чего-то не было!.. “В границах энской волости на пашне мужиками найден наконечник стрелы, а в эмской губернии не найдено ни хрена – следовательно, древнеэнцы железо ведали, древнеэмцы же в дикости прозябали”. Так?

Скажете, археологи – не мужики, знают где искать? Увы-с. Не доводилось слыивхать анекдотец с розысками перволюдей на, кажется, Яве? Предприняты были там в свое время ученые экспедиции, кучу подходящих пещер перерыли – нетути никаких питекантропьих останков. Вердикт: перволюдей на Яве небыло-с. Решено и подписано. И пропечатано. Конец. Ан, слава те, Господи, заметил один ученый муж как-то во время грозы, что проводники из местных в пещеру не лезут, снаружи киснут, под дождичком. Спрашивает глупых: пуркуа, мол, па? А те: опасаемся, ваш-степенство, змей ядовито-кусачих. Тут ученый муж и сподобился прикинуть: змеи – твари древние; ну как тамошние перволюди из тех же резонов избегали обитать по пещерам? Снова спрашивает аборигенов: где бы вы, любезные, избрали поставить в сей местности шалашик для проживания? Тычут ему в ответ пальцем: тама, батюшка-барин, тама (по-явански, конечно). Копнули, где должно б накапливаться смываемое дождями из “тама” – и что вы думаете? Именно! Нашли!

А в скольких случаях не выискалось при ученых мужах дикаря, могущего пальцем ткнуть?

Что? Утрирую? Не без того, конечно… И напутать, конечно, мог… Да-да, источник информации был у меня не ахти какой, тут вы правы… Я сию историю читывал в не шибко солидном (однако, заметьте – снова-таки немецком) журнале. Правда, писано было там, что про змей – это вздор, на деле же яванский питекантроп, этот азиатский пранедочеловек, был несоизмеримо тупей сходного по конституции ископаемого протогерманца, и до житья в пещерах попросту не додумался.

К слову, в том же журнале была этакая победоносная заметка про ископаемые фрагменты зубов, найденные в Америке. Мол, первая находка древнечеловечьих останков на сём континенте, неопровержимое доказательство существования исключительной породы людей, зародившихся да развившихся от прочих обособленно, покоривших затем Европу и… Ну, одним словом – арийцев.

Чуть погодя, правда, конфузец вышел. Убедительнейше было доказано, что пресловутые останки принадлежат ископаемой свинье. Кой-какие бульварные газетёнки даже смели пописывать, будто в дальнейшие умозаключения ошибка не вкралась, и что свинья эта самая и есть наидоподленнейший предок нынешних самозванных ари…

А? Закурить? Я? Да недурно бы; уши, признаться, давно уж пухнут. Но ваши сигаретки… Еще хуже наших папирос: только в носу свербит. А настоящее курево должно продирать до нутра ду… О-о! Что, подлинная “Корона”?! И не жалко? Ну, моя благодарность просто безгранична… в пределах разумного. Да-да, спасибо, я знаю как надлежит обращаться с подобной ценностью…”

Негромкое клацанье, слабый отблеск на мокрых листьях… Ч-черт, собеседнички аж так близко?!

“Да, господин доктор, озадачили вы меня, – рассказчик затянулся громко и смачно. – Я уж готовился за хулу на арийцев получать зуботычину, коли не хуже, а вы мне сигару… Видимо, нужны мы вам просто-таки немыслимо… Что ж, продолжаю.

Вернемся-ка к моему знакомцу-остзейцу. Пробовал я тогда с ним спорить, да враз закаялся – очень уж он ловко любую тему сворачивал на вековые традиции европейского парламентаризма, то бишь демократии. А по мне, только вдумайся, из кого те правековые парламенты состояли да чем занимались, и начинает казаться, будто бы этакая демократия от классической деспотии отлична лишь количеством деспотов.

Однако же, не смотря на… Нет же, никак я ничего не резиню! Имейте хоть на иоту терпения, интродукция уже вот-вот… Должен же я доказать, что сведущ-силён не только в древних северовосточных художествах, как вам про то наябедничали!

Так вот-с, не смотря на многие моего остзейского знакомца пренеприятные качества, несколько лет кряду я таскался к нему в гости и готов был часами сносить его поучения. Уж больно интересная имелась у него коллекция средневековых мечей. Он, стервец, её по всему миру собирал, и причём с толком. Так что насмотрелся я всячины преизрядно (а глаз-то у меня по роду главных моих занятий приметливый, цепкий) и потому с уверенностью могу не по одной лишь резьбе на рукояти сказать: то, что вы мне показали – подделка. И, надо отметить, весьма…”

…А завеса, выкравшая такой важный кусок памяти, отчего-то именно теперь решила пойти на уступки. Нехотя, словно бы через силу истончилась она, попрозрачнела, разрешила, наконец, увидеть кое-что из скрываемого… именно увидеть – будто со стороны, как чужое. События вспомнились; собственные страхи даже (например, подозрение, что треклятый очкастый герр доктор был прекраснейше осведомлён о Михаиловом присутствии в ближних кустах)… Вот только собственные этот и другие страхи вспомнились как несвои. Как не собой пережитые.

Неясный звук, который Михаилу расслышался хуже, чем караульному эсэсу, наверняка впрямь был девичьим вскриком. В два голоса. Хором. От ужаса. От такого ужаса, что получилось очень тихо и очень коротко. Небось, увидь любая из них беспомощного новорожденного крысёнка – аж в Чернохолмье бы стёкла повысыпались от визга. А тут…

Когда Михаил кое-как добрался до укромной прогалинки среди ракитника, на которой оставлял своих спутниц, Вешка и Маша по-прежнему были там. Только теперь они были там не одни.

Стоя на коленях, судорожно вцепившись друг в дружку, девушки затравленно таращились на… На что? Или всё-таки на кого?

Лейтенант Мечников как выполз на прогалину, так и замер, приподнявшись на локтях, нелепо задрав голову в съехавшей на нос фуражке и отчаянно пытаясь совладать с пляшущим в руке револьвером, прицелиться, наконец, в… Чёрт, да возьмут ли ещё пули этого… это…

Двурукая двуногая тварь. Вся облеплена то ли грязными космами, то ли корьём каким-то. Скорчилась на краю поляны – обняв колени, положив на них обросший мохообразной дрянью кретинский недоразвитый подбородок, уперев в закляклых девиц пристальный взгляд крохотных глаз, вмятых куда-то под самый лоб… То есть нет, лба у потворы как раз почти что и нет – его тоже словно бы вмяло внутрь черепа, выперло вперёд уродливым козырьком лысых надбровий…

Человек? Нос – две вывернутые ноздряные дыры; тяжеленная челюсть; безмочечные волосатые уши сторожко зашевелились при Михаиловом приближении…

Обезьяна? Хмурый взгляд через плечо – лишь зыбкий отсвет какого-то подобия мысли качнулся и сгинул в дремучей пустоте мутных глазёнок… Но Михаил под взглядом этим почему-то с облегчением перевел дух и принялся заталкивать наган в кобуру.

И тут ОНО попыталось заговорить. Похоже было, правда, будто попытка эта для самой же твари оказалась совершеннейшей неожиданностью, и ни во что путное так и не вылепились почти беззвучные шлепки серых губ да судорожные раззевания впечатляюще-клыкастой пасти… но то без сомнения была попытка заговорить. Почему “без сомнения”? А чёрт его…

Кошмарная тварь оборвала своё гримасничанье, раздраженно шлёпнув себя обеими ладонями по рту, и вдруг (как померещилось Михаилу, даже не вставая с корточек) прянула во взбитую ветром заросль. Прянула и мгновенно сгинула с глаз.

Михаил сел, утёр лицо рукавом – тот почернел от мокрети и грязи. Девушки покуда не шевелились… ну, то есть почти: таращились-то они уже не туда, где тварь сидела, а туда, куда она сгинула. И, опять же, языки у них мигом пооживали. Сперва, конечно же, Машин:

– Вот, я ж говорила, что сторож тутошний… Только он огромадного такого видал, а этот – тьху, мне и то до плеча… мозгля… Значит, их тут двое.

– То сторожу твоему с перепугу примерещилось, что громадный, – невнятно выдавилось сквозь кастаньетное пристукивание Вешкиных зубов. – И никакой это не контрик одичалый, это…

– А почему не одичалый? Одичать запросто еще и не так можно! Вот, говорят, в двадцатых…

Мечников не стал пресекать затевающийся диспут о возможностях контриков по части глубины одичания: из всех разновидностей женской истерики такая была наименее опасной и шумной. Он только оглядел диспутанток попристальней, убедился что обе вроде бы целы, выслушал пару веских доводов в пользу определяющего влияния звериной сущности буржуйской души на формирование внешнего облика в условиях изоляции от общества (Маша) и не менее веских аргументов про “да просто какая-то неизвестная науке северная горилла” (Вешка)…

“…и они тут же затеяли склоку по поводу названия рыжих дьяволов, державших нас в своей власти: один уверял, будто это яванские дриопитеки, другой звал их питекантропами – ну просто рехнулись оба…” Опять Конан Дойль лезет на ум с дурацкими своими цитатами! Кстати, если Вешка права и ЭТО – какой-то неизвестный и недовымерший вид, то понятно, откуда взялись сказки про леших и иже с ними… Тварь-то, кажется, умеет кой-чего по части гипноза… Почему бы, кстати, и нет? Почему бы северной горилле не уметь того, что по силам примитивно пресмыкающейся гадюке? Да, Вешка, наверно, права. И сэр Артур тоже прав насчёт рыжих дьяволов. Тварь-то впрямь рыжая. Верней – ржаво-бурая… точь-в-точь как мерещившийся давеча бредовый волк, на поверку оказавшийся пнём…

Кроме всей этой мути Михаил тогда ни о чём больше не успел подумать. Потому что рыжая то ли горилла, то ли одичавшая контра вернулась.

Тварь выскочила… нет, она как бы вылилась, выструилась из кустов бесшумно и плавно… хоть “плавно”, наверное, всё-таки совершенно неподходящее слово. А только более подходящего просто ещё не выдумано. Большая грязная обезьяна, неприлично похожая на человека (и от этого кажущаяся даже еще уродливей, чем на самом деле) бежит вприскочку на трёх лапах, прижимая что-то к мохнатому брюху… Можно тут углядеть мало что плавность – даже намёк на изящество? Оказывается, можно…

Оно приволокло большой ком вязкой торфяной грязи. Присело на корточки, уронило приношение на траву, затеяло беспрерывно охлопывать, оглаживать, мусолить его – мерно и широко покачиваясь всем телом, выскуливая что-то надоедливо-монотонное…

Девушки одинаково повытягивали шеи, мёртво прилипнув взглядами к непрерывно меняющему очертания грязевому шару. Михаил, наверное, тоже вытянул шею. Показалось ему, что под с виду такими неуклюжими обезьяньими пальцами всё отчётливей обозначивают себя черты узнаваемого лица…

Да, лейтенант Мечников наверняка смешно, по-гусинному вытягивал шею. Так сильно вытягивал, что её то ли судорогой свело, то ли парализовало от неудобства. Во всяком случае, краешком зрения уловив какую-то перемену там, где сидели девушки, он обнаружил вдруг: затылок онемел, мышцы сделались деревянными, а сама голова будто вросла в окрестное мироздание, и повернуть её не легче, чем провернуть вокруг себя горизонт. Единственно, что удалось Михаилу, это скосить глаза. Скосить, и увидеть: девушки больше ни за чем не следят. Они тихонько спят. Привалились друг к дружке, обнялись – умиротворённые такие, безмятежные, порозовелые, как два внеклассовых ангелочка – и посапывают себе…

Рыжая тварь негромко вскрикнула, и Мечниковский взгляд сам собою вернулся к ней. То ли он отвлекался вовсе не на считанные мгновенья, как показалось, то ли одичавший до обезьянской внешности враг народа был в людской своей ипостаси истым гением, но мохнатые лапы раскачивали-баюкали совсем уже готовое скупое, однако же изумительно точное подобье…

Нет-нет, вовсе зря лейтенантское сердце оборвалось в какую-то ледяную беспросветную глыбь. Это чернота выбранного потворой материала вздумала пошутить вот так – жестоко, очень жестоко, но всего только пошутить, не больше. Вылепленное лицо было лицом Вешки или Маши, а вовсе не той ящерицеподобной жути, в которую они сливались бредовым давешним сном.

А слепок раскачивался, раскачивался в вытворивших его полуруках-полулапах, а губы – не понять уже, то ли серые обезьяньи, то ли чёрные вытворенные – всё тянули, тянули монотонный скудный полунапев-полуплач… И между этим тогдашним плачем-качанием и теперешним невесть откуда взявшимся берегом болотного острова не соглашалось вспомниться совсем-совсем ничего.

“…вообще склонен полагать, что пресловутое шестое чувство, равно как гипнотические и другие необычные способности суть не первые случайные проявления зачинающегося хомо новус, а всего-навсего атавизмы,” – сказал вдруг басовитый хрипун там, впереди, за кустами, перевитыми прядями опалового сигарного дыма. То есть говорил-то невидимый обладатель сиплого баса почти беспрерывно, просто Михаилу на пару-тройку минут стало не до него. А тут вот мимо воли расслышалось – больно уж вышло к месту.

Рыжий Михаилов сосед тем временем, похоже, решил устроиться поудобнее (сообразно, естественно, своим обезьяньим представлениям об удобстве). Чудом исхитрившись не мокнуться при этом мордой в траву, он вдруг бесшумно и опять же с какой-то своеобразной грацией сложился на манер гусеницы-землемера, опрокинулся назад и оказался сидящим на корточках в знакомой уже лейтенанту позе: обхватив колени и положив на них подбородок.

Глядя на эти эволюции, Михаил с облегчением осознал, что начинает вести себя более-менее по-нормальному. Во-первых, он отодвинулся опасливо и даже потянулся за оружием. Причём не за наганом: какая тут стрельба, если до немцев доплюнуть можно? Ничего, тварь, при всей её зубастости, щупла – в случае чего на неё и финки достанет. Во-вторых, он заметил массовую эвакуацию какой-то насекомой погани с мокрого обезьяньего брюха на сравнительно сухую обезьянью спину – заметил и отодвинулся ещё дальше. И в третьих, он, наконец, сообразил, какой-такой аромат подмешивается к затхлой болотной гнили – сообразил, но отодвинуться ещё дальше помешали кусты.

А чудище вдруг тихонько заворчало, ощерилось; ржавые космы на его плечах и загривке стали торчком. Мечников уже перехватил было половчее нож, но вовремя вспомнил: тварь и прежде уже принималась нервничать – всякий раз, когда вместо надтреснутого баса заговаривал тот, второй собеседник. Просто теперь второй заговорил куда громче, чем раньше. И, кстати, куда разборчивей.

– Даже гипертрофированное моё терпение уже вполне готово лопнуть, – словно бы не человек сказал, а танковые гусеницы пролязгали.

– Свят-свят-свят, – изумился бас, – что ж это акценту-то вашего этак разом подубыло?

Но лязгающий голос продолжал гнуть своё:

– Сперва вы оттягивали время в надежде придумать, как убедительно сбить цену артефакта, который предметом обсуждения есть; теперь морочите мою голову, давая себе передышку изобрести аргументы… Я надеялся иметь дело с весьма известным художником, большим знатоком, а получил только старого глупого… э-э-э… глупца. Возможно, вы любите боль? Ах, найн… Тогда для чего вы насилуете меня позвать оберштурмфюрера? Хотите, пусть займётся теперь он развязкой вашего языка?

– Вот честное благородное слово: не имею ни малейшего желания вас насиловать! – Басовитый, кажется, даже носом подшмыгнул от истовости. – А что до вашего эсэса, то, извиняюсь, я и почище видывал. Вот в тридцать пятом вёл моё дело один такой следователь по особоважным – Финкель… э-э-э… как бишь по батюшке-то… ага, вспомнил: Борис Маркович. Очень, кстати, этот ваш… штормфюрер на него похож. Прямо-таки неимоверное сходство, в манерах особенно. Часом, не могут они родственниками оказаться?

Второй собеседник пролязгал что-то на сей раз неразборчивое, но Леонид Леонидович (да он это, он – как от правды не увиливай, та всё едино слаще не станет) если и подпустил в голос почтительности, то так только, самую малость:

– Нуте-с, коль вас такая разбирает охота, перейдём к аргументации поддельности вашего ар-те-фак-та. Между прочим, не разумней ли для сей цели заиметь оный перед глазам… Не разумнее? Что ж, воля ваша… Кстати, вам бы своим умом до всего нижеизложенного докумекать, вы ведь от меня, дилетантишки, в отличие, как-никак профессионал… Ах, вы специализируетесь на… А что, есть такая?.. Ой! Да чтоб вас всех вместе с грёбаным вашим фю… Ай!

Судя по тому, что “ой” и “ай” прозвучали чуть ли даже не тише причин, их породивших, это пока были всего лишь пощёчины. Но ясней ясного: не перестань старый дурак нарываться так вот по-глупому, за оплеухами последует кое-что гораздо серьёзней. А старый дурак явно не перестанет.

Э-эх, да будь там что будет!

Перекинув финку в левую ладонь, Михаил дёрнул кобурную застёжку и сам дёрнулся – вскакивать… Нет, не удалось. Вонючая кудлатая загадка здешних болот нежданно мощным рывком за рукав пресекла истеричные дёрганья лейтенанта, а когда тот приладился въехать в обезьянскую харю рукоятью нагана, совершенно человеческим жестом приложила палец к губам. Михаил настолько оторопел, что послушно замер. Тем более, что его вскакивание да револьверная пальба в три патрона Леонид Леонидычу всё равно бы мало чем помогли.

– Вот теперь… – старый художник всхлипнул (наверное, утираясь). – Вот теперь вы начинаете помаленьку проявлять истинную свою… Что-с? Благодарю, получил. Только не по заслугам, с вашего позволения, а по морде. Поздравляю, управились со старым-немощным. Рыцарственный подвиг, не забудьте крест себе за него исхлопотать.

– Ну-ну, будет вам, – тон и речь второго собеседника так изменились, что Мечников даже засомневался, тот ли это, что прежде был. – Не нужно только впредь кривляться, и всё будет хорошо. И прибедняться тоже не советую. Больше двух десятков статей в солидных европейских изданиях – какой же это дилетантизм?

– Вам, несомненно, видней. Но вперёд учтите: ещё одна попытка рукоприкладства, и я больше ни единого словечка не вымолвлю. – Господи, старик ещё и ультиматумы предъявляет!!! – Итак, если вас действительно интересует то, что, как вы говорите, вас интересует… Начнём со следующего: предъявленное мне вами весьма гибко́ и на отменном золенгеновском кортике вашего головоре… то есть штурмфюрера оставило преизрядную ущербину. Давайте-ка размыслим: каким же способом такое могло бы быть произведено в стародавние времена?

Почтенный живописец вошел в такой менторский раж, словно бы впрямь напрочь забыл где он и с кем. Ну это, допустим, не удивительно. Удивительно, что собеседник его, то бишь Вайс, прежние рассусоливания слушавший нетерпеливо и раздражительно, теперь будто воды в рот набрал. То ли уснул он, то ли… Так, иначе ли, но Леонид Леонидович пользовался непонятным попустительством герра доктора на всю катушку.

– Во-первых, – наставительно вещал старец, – допустимо предположить наличие где-то в тутошней округе недостойного вниманья современных геологов месторожденьица… или даже месторожденьишки… в смысле дэр зэр нихтиг… как бы это… пляцгебург (уф!) болотной руды со значительными примесями, скажем, никеля. И хрома. Из подобной даже моим давним пращурам вполне было бы по силам выплавить весьма недурную легированную сталь – гибкую и прочную. Опять же у них тогда и метеоритное железо могло в дело пойти, а оно ведь тоже бывает хромом-никелем изрядно приправлено.

Ферштейн, извиняюсь, зи?

Тогда пойдём далее.

У местных волхвов… Что-с? А, ну, это такие языческие кюре… Или, может, вы лютеранин? Тогда патеры. Так вот, у всяких волхвов-колдунов… А надобно обмолвиться, в раннем средневековье металлургия почиталась разновидностью ведовства… Так вот-с: вполне могло достать кому-то ума нескупо сдобрить выплавляемый металл якобы колдовскими добавками растительного происхождения. А Павлом Петровичем Аносовым (слыхали, небось?) преубедительнейше в своё время доказано, что этаким манером возможно получить некое отдалённое подобие истинного булата.

Ещё здесь вполне мог бы обнаружиться клинок из булата поддельного (это когда в мягкую вязкую сталь вковывают проволоку из стали высокоуглеродистой). Таким макаром умели изготавливать мечи в Дамаске, а также германцы и, возможно, скандинавы.

Да чёрт возьми, ведь по батюшке Волхову проходил путь из варяг не только в греки, но и в персы! Так что, теоретически говоря, сюда вполне могли бы завезти крицу настоящего азиатского булата – к примеру, иранского “хорасана” или даже индийского “вуца”…

Ну-те, а на закуску – просто для полноты лекции о средневековой металлургии – помяну ещё один способ производства незаурядного оружия. Япония. Самурайские мечи. Клинки попримитивней изготавливались сваркой тонких стальных пластин на манер слоёного пирога. Выдающиеся же мастера умели этакой слоистости добиваться длительным проковыванием. Заготовку могли ковать и год, и ещё подоле, зато результат, как прежде говаривали, получался “на ять”… то есть во! – (вероятно, “ять” проиллюстрирован соответствующим жестом). – При сём учтите: в старину таинства ремесла береглись мастерами пуще собственной жизни; Япония же вообще всегда была страной на запоре. А меч, который вы мне давеча совали под нос, якобы произошел на свет где-то в здешних местах веке этак от рождества Христова в восьмом. Так вот: клинок сей откован тем самым японским способом, о коем я только что имел честь вам поведать. Что? А это видать по заточенным местам. Ну да, такие полоски… Вот-вот, особенно если свет падает косо… Почему ж это вдруг невооруженным? Лупа, которую вы мне давали, она весьма…

Ну конечно, не только! Ещё рукоять – уж в резьбе-то я всем докам дока! Состояние роговых накладок предполагаемому возрасту соответствует, резьба местная и тогдашняя, тут спору нет. Но вот напялена… Одно из двух: либо её резал да прилаживал человек, прежде с мечами дела никогда не имевший, либо… Вот-вот, именно: схватили что-то доподлинно древнее, мало-мальски подходящее, и кое-как приспособили.

И ещё: форма клинка. На первый-то взгляд она вроде соответствует распостранённой (в определённое время, естественно) на севере Европы, но… Есть незначительные отклонения. БУДТО БЫ незначительные. Все они работают на замашистость и силу удара. Бьюсь об заклад: мастер, оные отклонения допустивший, превосходно умел вычерчивать паралеллограммы сил, вычислять моменты вращения и прочее тому подобное. Очень средневековые знанья, не правда ли? Вот и выходит: либо сие оружие сотворил далеко обогнавший свою эпоху великий гений (прежде, однако, никогда мечи не работавший), либо…

Леонид Леонидыч неожиданно смолк. И вроде не только он. Ропот ветра в листве, опасливое свиристенье каких-то невидимых пичуг, натужную пульсацию дальней фронтовой канонады – всё, всё разом сглотнула внезапная тишина, вязкая, бездонная, смертельно опасная… как торфяная хлябь там, позади. И в тишине этой заговорил Вайс. По-русски, без малейшего акцента; тихим, но на удивление внятным голосом, при первых же звуках которого обезьяноподобная тварь втиснула морду между коленями, облепила затылок скрюченными пятернями и словно бы… словно бы завыла… если только можно завыть вот так – совершенно беззвучно…

– Вся ваша великолепная лекция, – говорил Вайс, – выстрел в белый свет, как в копеечку – так, кажется, у вас говорят? На все перечисленные вами нюансы я, представьте, и сам обратил внимание. И знаете, на что я обратил внимание еще? Клинок, показанный мною вам, действительно имеет слоистую микроструктуру, но я смог это определить только при помощи очень сильного микроскопа. А вы якобы рассмотрели через трёхкратную лупу. Любопытно, не так ли?

Запинка.

Дробный суховатый смешок – не понять чей.

И снова Вайс:

– Вы напрасно поверили, что мне нужна чья-то помощь в установлении подлинности меча. Я точно знаю, что, несмотря на все очень верно подмеченные вами несообразности, меч этот старинный, очень старинный… Нет, установить я хотел подлинность не меча. Не меча, а вас.

– Ну и как? – Леонид Леонидович, наверное, старался изобразить этакий спокойный сарказм, но изобразилось у него что-то совершенно другое. – Как я вам показался? Подлинным? Или поддельным?

– Подлинным, – серьёзно ответил немец.

А потом добавил задумчиво:

– Впрочем, лишняя проверка не помешает.

Короткий сухой треск. И ещё раз. И снова. И что-то грузно рушится наземь.

Далёкий оклик по-немецки:

– Что случилось, герр доктор? Помощь нужна?

– Всё в порядке! Не суйтесь сюда, не мешайте!

Этот раздраженный ответ (тоже по-немецки) Мечников расслышал уже на бегу.

То есть нет. Вряд ли можно назвать бегом два-три судорожных прыжка, прошвырнувших Михаила сквозь хлёстко-трескучую путаницу сучьев и листьев. Там, за кустами прятались выщетиненная одуванчиками полянка, обомшелая парковая скамья и огромная беседкоподобная рябина, словно бы надломленная тяжестью обильных исчерна-багряных гроздьев… И чёрно-багряные кляксы на измызганной толстовке лежащего навзничь, по-гуттаперчевому вывернувшего голову Леонид-Леонидыча – пятна эти с первого мимолётного взгляда показались опалыми рябинными гроздьями…

– Какого чёрта?! Я же приказывал: ни при каких обстоятельствах сюда не…

Ах, как картинно он нависал над своей жертвой, этот щеголеватый гансовский доктор с изящным хромированным браунингом в руке; как он гневно сверкнул очками, оборачиваясь навстречу… Но, наверное, Вайс так и не успел понять, что это вовсе не эсэс-холуй, до непослушания растревоженный выстрелами, ломится к нему из кустов. Прямо сходу, навскидку Михаил высадил все три драгоценных своих патрона в усатое кошачье лицо.

Брызнули дымчатые осколки, кувыркнулась в одуванчики тирольская кокетливая шляпчонка, запрокинулись к утреннему безмятежному небу слюдяные глаза, оказавшиеся такими же круглыми, как и дурацкие скрывавшие их очки…

Это было последнее, что Мечникову судилось увидеть тут, на поляне: внезапный могучий рывок за поясной ремень мгновенно вдёрнул лейтенанта обратно в заросль.

* * *

Так Михаилу ещё никогда не приходилось бегать.

Очень не сразу он сумел, наконец, извернуться внутри своего ремня – чтоб если и не лицом вперёд поспевать за кудлатой нахрапистой тварью, то хоть боком. Полубегом, полувприскочку. По-идиотски.

Загадка здешних болот неслась по-человечьи, на двух, но со скоростью, для человека совершенно немыслимой. Причём неслась не по прямой, а замысловато петляя ве́домыми, наверное, одной ей тропками среди торфяной бездонной трясины. Мечниковские сапоги то рвали охлёстливое разнотравье, то чавкало под ними, то взбрызгивала из-под подошв аж в лицо жидкая ржавчина, страшно похожая на хворостьную стылую кровь… Михаил падал чуть ли не на каждом шагу – падал, и никак не мог упасть: тонкая мохнатая лапа-рука с противоестественной силой вздёргивала, рвала за собой… оставалось лишь успевать перебирать ногами… или не успевать – уж это как пофартит.

Взбесившийся воздух категорически не желал вдыхаться – судорожно распахнутому рту доставалось лишь свирепое бичевание вымахивающих навстречу ветвей; и казалось уже, что исполосованное лицо вьётся-треплется по ветру грязными лохмами; и давным-давно схлестнуло к чертям фуражку; и обесполезневший наган выдернул рукоять из потной ладони, булькнул в какую-то лужу…

А потом вдруг исчезло вообще всё. Болотная нетвёрдая твердь из-под ног, несущееся навстречу изжелта-зелёное мельтешение, пропарываемое узкой кудлатой спиной там, впереди – всё, всё ухнуло вместе с лейтенантом Мечниковым в ледяную чёрно-ржавую воду. И ремень перестал вдавливаться в позвоночник: значит, сгинула мёртвая хватка гориллоподобной твари… сгинула… затащила, как беспомощного котёнка, в омут, в самую хлябь, в самую смерть… и бросила… как котёнка…

Михаил забарахтался было, отчаянно рванулся вверх, к мутному свету, еле брезжущему сквозь злорадную последнюю черноту… И тут же что-то царапнуло по лицу, соскользнуло, исчезло… А через миг гимнастёрочный ворот вдруг тупо и больно вдавился в затылок (так же тупо и больно, как прежде впивался в спину кожанный офицерский пояс) и недозахлебнувшегося лейтенанта дёрнуло-поволокло прочь от намёка на свет, от последней надежды, в беспамятство, и в бездвижность, и в…

…Тут воняло. Гнилью, болотом, и чем-то ещё – нераспознаваемым, но от этого не менее гадким.

Как Мечников оказался здесь? А чёрт его знает! Смутно брезжил в памяти какой-то тёмный проход… или, точней, нора какая-то: дорожка осклизлой грязи внизу и хрусткое, колкое сверху да побокам… и будто бы его, лейтенанта Мечникова, тащат по этому склизкому сквозь это колкое… За шиворот тащат. Как котёнка. Мордой по грязи. А он, лейтенант, способен только захлёбываться, давиться, обжираться переставшим, наконец, капризничать воздухом.

Наверное, снаружи ЭТО казалось огромным кустом, торчащим прямо из воды. Или островком камыша, торчащим прямо из воды. Или кучей хвороста, или всем понемногу. А изнутри это было логовом. Берлогой. Чем-то на манер бобровой хатки, в которую можно забраться, лишь поднырнув.

Влажный земляной пол; у дальней от входа “стены” свалена огромная куча палых листьев – старых-старых, плесневелых, трухлявых… и, наверно, гниющих: даже на расстоянии Михаил чувствовал расплывающееся оттуда тяжкое сырое тепло.

А главное – полумрак. Верней – полусвет.

Приподнявшись на четвереньки, лейтенант сперва растерянно огляделся; затем, изрядно промешкав, всё-таки решил удивиться – отчего, мол, так хорошо различима внутренность этой странной помеси пещеры и шалаша? Здесь, что ли, тоже белая ночь вроде той, что выполаскивала мертвенным… нет, мертвым, разлагающимся каким-то светом окрестные леса?

И лишь потом он, наконец, соблаговолил заметить то, чему бы с первого же взгляда заметиться.

Со стен и со свода бесформенными гроздьями висли неподвижные голубые огни. Словно бы в трансе Михаил потянулся было трясущимися пальцами к ближайшему сгустку колдовского промозглого пламени, и тут же гадливо отдёрнул руку. Потому что сообразил, наконец, отчего так хорошо различима путаница хвороста, камышинных стеблей и зелёного живого ракитника, отгородившая от прочего мироздания логово немыслимой твари. И ещё он наконец сообразил, чем в этом самом логове так отвратно смердит.

Идеальное техническое решение – максимум эффективности при минимуме затрат. И как только из хомосапиенсов никто ещё не допёр использовать для освещения, скажем, блиндажей да землянок выдержанную соответствующим образом гнилую рыбу! Воняет? Подумаешь… По части умения приспосабливаться к разнообразнейшей вони хомосапиенсы любой горилле изрядной форы дадут – тому доказательством весь ход человеческой истории.

Кстати, именно самого-то изобретателя перспективного осветительного приспособления в берлоге и не оказалось.

Ну и чёрт с ним, с гориллообразным. Зря он (она, оно – нужное подчеркнуть) уволок лейтенанта Мечникова с поляны этак поспешно. Немцы, поди, до сих пор ещё не разобрались, что к чему… А он… Может, Леонид Леонидыч ещё дышал – треклятая обезьяна даже это помешала проверить! Хотя… Даже если… Чем можно было помочь старику? Добить из жалости? На себе бы ты его точно не уволок… Нет, всё равно нельзя было удирать вот так, даже не прихватив герр-докторский браунинг. Чем теперь воевать, если из оружия один финарь остался?!

А ещё…

Ещё…

Господи, да где же, всё-таки, девушки?! Что с ними теперь и что с ними будет позже, когда гансы рискнут, наконец, плюнуть на запреты покойного Вайса, обнаружат его вздремнувшим с тремя дырками в голове и поднимут шухер на всю округу?!

Вытрясти, выколотить бы из мохнатой твари хоть какие-никакие сведенья про них обеих, так ведь эта макака-переросток ни хрена не сможет рассказать, даже если поймёт и захочет… Г-господи!

Михаил попробовал подняться, наконец, с четверенек.

Не вышло.

В горле вязко плескалась тошнота; исхлёстанное лицо горело; во лбу снова возбудился к труду вдохновенный дятел-стахановец; облепившая тело мокрая одежда вязала движения и вымучивала тряским ознобом, словно корка крепкого льда… Лейтенант Мечников совсем уже решился плюнуть на брезгливость и антисанитарию, раздеться и искать тепла в недрах явно для сей цели и предназначенной кучи трухлявых листьев – решился, но воплотить в жизнь своё решение не успел.

В логове объявился владелец.

Лесное чудо вынырнуло из входной норы, которая в полусумраке казалась Михаилу просто тёмным пятном на земляном полу. “Вынырнуло” – самое подходящее слово, поскольку со страшила лило ручьями (особенно почему-то с головы), а его появлению предшествовал невнятный плеск.

Разом позабыв и про скованность движений, и про озноб Мечников зашарил было по голенищу в поисках ножевой рукояти – мало ли что успело втемяшиться твари в её тварью мокрую голову! Но тварь снова очень по-человечьи приложила палец к губам, после чего бесшумным призраком уметнулась к одной из “стен” и оттуда принялась делать Михаилу какие-то невнятные знаки.

Размыслив пару-тройку мгновений лейтенант счёл эту жестикуляцию скорей приглашением, чем наоборот. Он так и не смог подняться с четверенек (да и не получилось бы, даже найдись для этого силы: чёртова щуплая обезьяна сработала кровлю по своему росту). При первой же пародии на шаг под ладонью что-то омерзительно чавкнуло; но кудлатое страшилище уже ёрзало от нетерпения, и Михаил счёл за благо не тратить время на идентификацию чавкнувшего и отряхивание от оного. Щуплость щуплостью, но силу загадочной твари он успел оценить во время сумасшедшей гонки через болото. Оценить и зауважать. Да и зубы у неё, у твари то есть, отнюдь не такие щуплые, как всё остальное…

Чудище манило своего вынужденного гостя к этакому берестяному фунтику, торчащему из стены и заткнутому жмутом травы. Жмут, правда, тварь сразу же выдернула, после чего ткнула изломанным чёрным ногтем сперва в открывшееся устьице, а потом в Мечниковское ухо.

Михаил послушно нагнулся. При этом он скользнул мимовольным взглядом по телу сидящей на корточках косматой потворы, и получил возможность убедиться, что к означенной потворе совершенно не применимы местоимения “она” и “оно”. А ещё он убедился, что никогда прежде его, оказывается, по-настоящему не тошнило. Слава те, Господи, хоть не ел ничего со вчерашнего… дня? Или утра? Не важно: вряд ли теперь в обозримом будущем захочется есть… Так что всё к лучшему.

Зажмурясь до радужных пятен под веками он прилепился ухом к берестяному раструбу. Фунтик явно служил для наружного прослушивания. Вот ведь изобретательный обезьян попался, прямо тебе инженер…

Сперва не удавалось расслышать ничего, кроме ровного ветряного шума да несмелого попискивания каких-то птиц. Но через минуту-другую, когда вконец заклякший лейтенант начал уже вновь подумывать о куче листьев или хоть о более удобной позе…

Еле слышимый всплеск. Тихое, но вполне разборчивое: “Ферфлюхт… швайнеланд…” – где-то, похоже, очень и очень близко (впрочем, над водой звуки лживы). А миг спустя ещё явственней: “Хоть какие-нибудь следы есть?” – тоже по-немецки, раздраженно и зло.

– Нет, – другой голос, клокочущий, бесстрастный. – Следы обрываются у воды. Уходят в воду.

– Что ж они, утонули? – ганс, проклинавший “свинскую страну”, говорит уже чуть ли не в полный голос.

– Думаю, притаились где-то неподалёку. Услышали нас и притаились. Ты очень шумно шел, а теперь затеял беседу, как на пикнике… Не умеешь красться. Никто из вас не умеет.

Та-ак, погоня… Вот тебе, товарищ лейтенант, и “до сих пор не разобрались, что к чему”… Ай да эсэсы, душу их в германского бога мать…

А тот, первый голос, бурчит:

– Не умеете… Тебе-то легко… Так, говоришь, у воды?.. Притаились? – И вдруг громко, надсаживаясь, по-русски:

– Внимание! Большевистише диверсант, слушай! Сопротивление бесполезно есть! Оружие бросать, на открытое место выходить, руки иметь всем вверх! Иначе – аллес абшиссен… поголовно стрелять! Считаю до фюнф! Айн… Цвай…

Считает, сволочь! Увидел? Ведь чёрт его, логово это, знает, как оно выглядит снаружи… А вдруг большого ума не надо для догадаться, в каких кустах могли спря…

Автоматная очередь полоснула слух, как давеча полосовали лоб распрямляющиеся ветки. Обезьянообразный рухнул ничком, прикрывая растопыренными пятернями затылок, а лейтенант Мечников даже до этого не додумался, он только втянул голову в плечи, слушая, как гансовские дум-думы шматуют камыш – ближе, всё ближе…

Давящая тишина (шорох листвы, птичье чириканье – да разве же это звуки?!); потом новый окрик снаружи:

– Даю последний шанс умными стать! Один минутен для размышлений!

И опять дубиной над теменем вскидывается тишина… Сколько прошло? Тридцать секунд? Сорок? Вот сейчас, сейчас шарахнет разрывными тупоносыми пулями… вупор… в голову… расхлестает кровавыми кляксами по смрадной грязи… сейчас…

Клокочущий бесчувственный голос (по-немецки):

– Совсем ничего не слышу. Их там нет. Или мертвы.

И какое-то бормотанье в ответ. Слов не разобрать, но чувствуется, что раздраженно и разочарованно.

И тихие мерные плески. Всё тише и тише.

Уходят?!

На пушку брали, сволота… Ничего они не заметили, просто брали на пушку… Ох же ж сволота проклятая…

А хозяин логова, похоже, очухался.

Выгнул горбом косматую спину, съежился, качнулся, – и вот он уже сидит в любимой своей позе: обняв колени, оперев на них оброслый дрянным волосом кретинский свой подбородок.

Михаил вздохнул и тоже сел… точней, сполз, обмякая, по трескучей колкой стене. Опасность пощадила, минула стороной, уманив за собою страх, и в образовавшуюся пустоту победительно ввалилось всё прежнее – боль, выматывающий душу озноб, тошнота… А тут ещё проклятые вонючие светочи ни с того, ни с сего вдруг удумали меркнуть все разом. Берложная внутренность пошла выспевать вязкой густеющей чернотой, и нужно было ни в коем случае не поддаться этой черноте, не дать ей сглотнуть себя, потому что вынырнуть уже не сумелось бы никогда… Вот только она – чернота – растворяла Михаиловы силы даже быстрее, чем добивала остатки гнилых голубоватых огней.

Единственное, что Мечников ещё мог разглядеть – это смутная тень напротив и две влажноблестящие точки обезьяньих глаз, вперенных ему в самое дно души.

И вновь исподволь вгадючивается в мозг знакомое уже ощущение чужого присутствия… Нет, не вполне знакомое. Теперь это не липкие щупальца, теперь это как корни… Вплетаются, врастают – без спешки да суеты, уверенно… в себе уверенно… а уж в тебе-то, лейтенант, и подавно…

И опять, как при первой встрече с болотной тварью, костенеют шея, плечи, спина, и ни сил нет, ни возможности отвернуться, вынырнуть из тварьего взгляда, из оплетающего напева-прискуливания…

И – вот оно, вот…

Свет.

Нет, полусумрак.

Зыбкий, лесной, рассветный.

Гнилостная вонь полуподводного обезьянника сметена шквалом, лавиной запахов, знакомых и незнакомых, резких, тревожных, даже пугающих… и никогда, никогда прежде не испытанных в таком почти сумасшедшем разнообразии.

Песчаная плешь среди ракитных кустов. Вялые ржавоватые листья, ветки-хлыстики, гряный серый песок почему-то различимы куда явственней, чем недавно, когда ты сам видел все это… Да, точно: ты недавно видел все это… всё – кроме только странного типа, рассевшегося посреди полянки. Преотвратный тип. Тощий, грязнощекий, одетый в мутно-зеленую помесь военной формы и лагерной робы; на голове – блин с козырьком; на лбу – воспаленная язва… нет, рана подсыхающая… на лбу… Господи, да это, никак, лейтенант Мечников?! Злобный, ох же ж и злобный шарж!

Что происходит? Гипнокинематограф? Таким вот опудалом ты видишься обезьянской твари? Или…

Или – не или, а кино продолжается. Откуда-то сбоку вытягивается питекантропья волохатая лапа, вздергивает лейтенанта-пародию на ноги, тащит в кусты… Пародия бредет, как во сне: глаза открыты, но бессмысленны и пусты; губы распялены слюнявой безмятежной улыбкой…

Да, болотная обезьяна уводит его, этого человечишку. Тебя то есть. И теперь ничто уже не мешает видеть спящих на песке девушек. Вот странно: над твоей внешностью обезьянское ви́дение поизмывалось, а Вешка и Мысь в тварьих памяти-воображеньи оказались даже еще красивее, чем в доподлинной жизни (лишь одежда обеих оборотилась какою-то несусветицей – и всех вольностей)… Что ли питекантроп аж такой джентльмен? Странно… Господи, лейтенант, тебе только это странно?!

А там, на поляне…

Выбираются… нет – выскальзывают, высачиваются из кустов, не тревожа ни единой ветки, ни листика, ни единым звуком не выдавая струистых своих движений… Помнится, ты именовал болотного питекантропишку чудовищем? Куда ему, оказывается, по правде-то… или по неправде?

Мелкоголовые, глыбоплечие, взблескивающие из-под низких лбов ледяными хищными взглядами; не то вывалянные в черно-рыжей палой листве, не то пянистой чешуею облепленные… Михаил вряд ли бы понял, кто именно вообразился несчастной обезьяне этакой жутью, не носи эта самая жуть на бесформенных шапченках своих кокарды в виде людских черепов (воображенных косматым киношником с подозрительным натурализмом) и крылатых растопырок вроде распятых ощипанных воробьев. И еще: одно из чудовищ, прямо, кажется, поверх камуфляжа обросшее редковатой рудой шерстью, вдруг ни с того, ни с сего оживило в памяти подслушанное совсем недавно клокотание: "Не умеешь красться. Никто из вас не умеет."

Они унесли девушек. Пока проклятая вонючая обезьяна, задурив голову лейтенанту Мечникову, таскала его, обалделого, на остров, эсэсовцы нашли Вешку. И Мысь. Нашли, осмотрели, перешепнулись о чем-то, растерянно пожимая плечами… А потом подняли и унесли. Осторожно, бережно даже – явно боясь разбудить. Проклятая обезьяна, из-за нее, всё из-за нее!..

Нет, Мечникову удалось только захотеть дорваться до волосатой обезьяньей глотки. Очень захотеть, до ломоты в скулах, до кровавой мути в глазах… но и только. На деле не то что рвануться – дернуться даже не получилось. Муха в засахарившемся меду звериной песни; муха, насаженная на булавки зверских зрачков – вот ты кто, лейтенант.

А кино продолжается. Или нет, закончилось… Но вместо прежнего началось другое.

Грязносерая глыба (на вид вроде обожженного гипса); плоский верх выязвлен воронкоподобной дырой… Грубые, шелушащиеся окалиной клещи подносят разжаренный добела тигель, струйка жидкого солнца, журча, вонзается в черную нутрь… Дичь какая… То вместо людей черт-те что, то вдруг такая точность… Или ты все не правильно понял? Или…

Стены. Бревенчатые, закопченные. Вешка. Чистая синева глаз, вздернутый нос нещедро сбрызнут веснушками, вырез полотняной рубахи широк – видна ямка между ключицами, бьющаяся в ней тоненькая синеватая жилка…

Чьи-то руки. Грязные, во въевшихся черных пятнах. Протягивают Вешке… Вешку. Маленькую. Обнаженную. Выгнувшуюся немыслимо и бесстрашно. Золотую.

Вешка робко тянется к золотой себе, обмакивает кончики пальцев в солнечное сияние полированного металла, и оно, сияние, впитывается в Векшину кожу, разливается по ней теплой радостной силой…

Вроде бы тень какая-то мелькнула перед глазами. Всё? Кончилось?

Нет.

Снова повторилось виденье со статуэткой.

И еще раз повторилось – но теперь бревенчатые стены расплескались бескрайней степью под серым небом. А еще теперь Вешкино подобье было живым. Совсем Вешкой было оно – только и разницы, что маленькая. Очень маленькая. И вроде чуть младше. Но впечатление золотой солнечной силы, льющейся в большую Вешку от прикосновения к Вешке маленькой – это впечатление не исчезло. И не ослабело. Наоборот.

И было замерещилось Михаилу: вот-вот поймется что-то, какой-то напряженный, болезненный, похожий на перетянутую струну смысл всего этого представления…

И тут…

Лицо большой, настоящей Вешки вдруг мучительно искажается, она тычет тебе в лицо негнущимся пальцем, надсадно выкрикивает что-то невнятное, повелительно-злое; а тряпочную декорацию степного ненастья откуда-то снаружи продирают ослепительно-золотые тараны, и ошметья степи да неба перекомкиваются в невнятное желто-буро-зелёное месиво – под треск, под многоногое топотанье, под звериный какой-то полурык-полувизг, жалкий и свирепый одновременно, оборвавшийся тупым хряским ударом… А то, что без малого упирается в переносицу – никакой это, конечно, не палец вытянувшийся. Это ствол автомата, наставленного на тебя великаном с гигантскими ногами и крохотной головой. Настолько крохотная у него голова, так высоко она вознеслась в чёрно-золотую непонятную высь, что даже лица почти не разглядеть. Вместо глаз – два пятна тени… Вместо рта – смутный рубец… Он вдруг лопается, этот рубец, расседается, но точит из себя не кровь, а властнотяжелое: “Ауфштейн! Руки на голова держать, глупость не делать! Люс!”

9

Потолок плакал. Ущербина дряхлой сводчатой кладки с обречённой неспешностью набухала ржавыми тягучими каплями. Каждая из них, капель этих, долго-долго не желала упасть, отчаянно цепляясь за растущий прямо из кирпича бесцветный подвальный мох… И всякий раз, когда начинало уже казаться, что всё, что заплыла, наконец, чем-то там проклятая щель в потолке – всякий такой раз тяжелый шарик, размазавшись на микромиг тусклым отвесным отсветом, громко ляпался об пол, брызгая жидкой ржой на Михаиловы голенища.

Михаилу очень хотелось надеяться, что это – пускай дрянная, болотная, но всего лишь вода. Но вид капель, их цвет, а, главное, стоящий в подвале запах никак не давали укрепиться лейтенантской надежде. Там, вверху, над изъеденным коростой селитры сводом, могло оказаться всё, что угодно, вплоть до переполненной выгребной ямы.

А только даже подозренье, будто бы на его трёпаные заскорузлые сапоги капает водная вытяжка гнилого, замешанного на отбросах дерьма, не могло заставить лейтенанта Мечникова встать или хоть чуть-чуть передвинуться.

Лейтенант Мечников сам себе казался собственным трупом, этакой мумией с выскобленным мозгом и с песком вместо мышц.

Водравшиеся в обезьянское логово эсэсманы (если точней, то пять манов и один эсэсхунд, то бишь здоровенный вышколенный пёс) не дали своей добыче не то что опомниться, а даже и просто дух перевести. То есть половине добычи – обезьяне – как раз повезло. Ей, кажется, сходу въехали прикладом по темени, связали руки-ноги и к музейному отделу-филиалу волокли, словно охотничий трофей – подвесив на длинной жердине.

Михаилу пришлось не в пример хуже: его всю дорогу гнали чуть не бегом, то и дело взбадривая тычками автоматных стволов. От этих взбадриваний спина до сих пор будто и не спина, а сплошная болючая ссадина.

Господи, да разве ж только спина!

Дошлая, ненасытная барыня Боль успела пристарать к своей вотчине всё тело лейтенанта Мечникова – от раненного лба до пяток, вдрызг стёртых размокшими сапогами – и теперь обустраивалась в новоприобретённых угодьях, с хозяйской дотошностью не обделяя вниманием ни единого закоулка.

Сдвинуть бы очугуневшие веки (вот, небось, заскрипят да лязгнут!) и от надрывного этого усилия сорваться бы в стыдный для мужика, но до чего же соблазнительно-бесчувственный обморок… Только вот даже о такой мизерной поблажке и мечтать не приходится. Потому что закрытые веки – это чернота. А чернота – она не мёртвая. Не пустая.

Михаил знает, уже один раз пытался.

Эсэсы выпинали его из болота на полутропку-полулаз в перепутанных диким хмелем кустах; и это “полу-полу”, взвильнув на крутоватый склон, упёрлось в мощную кирпичную стену, в распахнутую с издевательским радушием чёрную, оббитую железом дверь… Последний толчок, судорожная попытка пересчитать ногами несколько до совершеннейшей покатости зашарканных мшистых ступеней, неуклюжее паденье на охапку гнилой соломы (грудью и лицом в склизкую вонючую гниль, макушкой об противоположную стену)… Вот тогда-то лейтенант Мечников и попробовал закрыть глаза, приманить бесчувствие, по-страусинному спрятать в него остатки ума…

Но плеснувшая под веки млостная тьма оказалась не избавительницей, а наоборот.

Она, тьма, немедленно затеяла вылепливать из себя мелкоголовых глыбоплечих горилл, и те деловито потянулись к Михаиловой глотке ржавыми клещами, хрипя: "Не умеешь красться!" и плюясь расплавленным золотом; а герр доктор Вайс с тремя кровавыми свищами в физиономии по-собачьи завыскуливал над мёртвым Леонид Леонидычем тягучую бесконечную песню (кажется, на мотив "Дойче, Дойче юбер аллес")…

И совершенно уже ни к селу, ни к городу – просто, наверное, как дань нынешнего сумасшествия прошлому бреду – всё это проваливалось бескрайней щелью между бурой степью и серым кудлатым небом, и Вешка с Машей, обнявшись, слились в ящерицеподобную дьяволицу, и под тоскливый вой: “Битва на самом верху! Битва!” – сквозь клочья терзаемого ветром тумана замаячили чёрный и дымнобелесый призраки схлестнувшихся бесноватых коней – гнедого и белого…

Глаза в тот раз Мечников открыть не успел. Они сами собой распахнулись, и долго потом лейтенанту даже чтобы просто сморгнуть приходилось напрягаться чуть не до грыжи…

Долго…

А как долго-то?

Сколько времени лежит он в затхлой берлоге, привалясь затылком к мокрой стене, таращась на капающую с потолка мерзость, на закрытую дверь, на крохотное (в два кирпича) окошко над дверью – на что угодно таращась, лишь бы не внутрь себя?

Почти непрозрачный от суетливого кишенья блёсток-пылинок золотистый косой луч из окна успел отъелозить этак с метр по заплывшему слизью полу… Но успел ли он потемнеть – чёрт его… Во всяком случае, Михаилу казалось, будто если и вечер уже, то непоздний. Стал-быть, творившееся в болотном логове… то ли гипноз это был, то ли колдовство (материализм-вседержитель, за что отворачиваешься от раба твоего?!), то ли окончательное сумасхождение… В общем, как всю эту хрень ни называй, а продолжалось она, получается, всего-ничего? Или… или наоборот? Может быть, сейчас уже завтра?

А снаружи варилась гансовская тыловая жизнь. Глухо (далеко или на малых оборотах) урчал мотор – безумолчно так, убаюкивающе… Электрогенератор? А утром, когда некий лейтенант РККА с тварью болотной прятались в кустах, подслушиваючи, ничего такого у гансов не слышалось. И уж конечно не предположил бы с утра лейтенант, будто люди, вместо обычного поста учинившие себе для охраны камуфлированный фронтовой секрет, вздумают затевать музицирование (разумней уж орать хором на всё болото: “Кому немцев-то нать? Здеся мы!!!”)… А вот теперь они вздумали. Где-то поблизости сипло задудела губная гармошка, и несколько голосов хватили нестройно-весело про то, как юнген зольдатен ун дер пляц шпацирен. Что получается? Аж так распустились после гибели своего герр-доктор-начальника? Утром чего-то боялись, а сейчас некого стало? Значит, дело Зурабово не выгорело? Ох-хо, не приведи-позволь…

Вот это зря подумалось, совсем зря. Это оказалось как камушек где-то с самого краю осыпи-плывуна. Крохотный такой камушек, неприметный вовсе, а лишь прикоснись – и всё… весь склон стронется… и ни вывернуться, ни остановить…

Страх за девушек… Леонид Леонидович – господи, какая нелепая смерть!.. Собственное своё наверняка очень недолгое и очень недоброе будущее… И ведь это ещё только начало: страшный, увечащий, но несмертельный ещё камнепад… А следом уже накатывается, шаловливо припрыгивая, многотонная угластая гибель – даже не попытка разобраться, понять, а убивающий последние жалкие остатки разума, воли, сил истошный немой вопль: да что же это за чертовщина творится?!

Но Михаилу повезло. С натужным тоскливым визгом распахнулась дверь; в показавшемся ослепительным прямоугольнике зачернел на фоне всё-таки уже по-предзакатному акварельной листвы силуэт с автоматом наизготовку… Вот, похоже, и явился спаситель – от боли, от переживаний муторных… от будущего…

В отчаянном усилии принять смерть достойно Мечников забарахтался, заскрёб каблуками по скользкой гнили, пытаясь встать, и в то же время боясь хоть на секунду повернуться спиной к двери – чтоб не воспользовался проклятый фашистский палач, чтоб обязательно принять пулю по-командирски, грудью…

Но когда желаемое удалось, наконец; когда, утвердившись-таки на онемелых ногах, Михаил уже готовился выкрикнуть в видимое неясным тёмным пятном лицо что-нибудь героически-оскорбительное, проклятый фашистский палач повёл себя странно.

– Битте, герр лейтенант!

Приглашение, пускай и подкрепленое выразительным движением автомата, прозвучало очень по-деловому, без издёвки или пренебрежения. Мечникова, впрочем, деловитость эта не обнадёжила. Значит, будет ещё допрос. Может, даже склонять на свою сторону будут – иначе с чего бы это “герр” и по званию? Ничего, небось, после первого же твёрдого “нет!” корректность с них слетит, как… как… Со стариком вон тоже поначалу миндальничали!

Эсэсовец снова мотнул автоматом, и Михаил, поколебавшись (как в переносном смысле, так и в прямом) всё-таки шагнул к двери. Он твёрдо решил выйти из вонючей дыры, ополоснуть напоследок лёгкие горькой прелью болотных трав, улучить момент, и… Нет, на спасение он не надеялся. Он надеялся, что даже дрессированный педантичный фанатик, будучи застигнут врасплох, не успеет оценить арестантскую жизнь выше собственной.

Увы, едва вышагнув наружу, лейтенант Мечников понял: эта надежда, вопреки расхожей поговорке, умерла первой. До убийства заопасаться полудохлого “языка” один ганс, может, ещё и смог бы, а двое – нет.

Гансов оказалось двое. Причём поведение второго озадачило Михаила даже сильней, чем тон первого.

Ещё там, в разорённом обезьяньем логове, немчура ловко, в четыре руки, обшарила пленного лейтенанта, не забыв проверить не только сапоги (прощай, финка!), но даже и гимнастёрочный воротник (оно понятно: особоопасный диверсант-энкавэдист запросто может таскать при себе ампулу с ядом). Тогда же у него отобрали поясной ремень.

И вот теперь этот второй немец протягивал пленному не только ремень, но и фуражку. Собственную Михаилову фуражку, потерянную во время бегства через болото и найденную, вероятно, гансами-догоняльщиками… Да мало того, что найденную-принесенную – её вдобавок озаботились высушить и почистить!

Что происходит? Пленным не оставляют ремни и головные уборы. С убийцей своего начальника так не обращаются. И это ещё не всё. В логове они командовали по-русски. А теперь… Словно бы им кто-то сказал, что пленный разумеет немецкий. Кто мог это сказать? Его как-то незаметно показали Кляче? Может, и так, да только вряд ли она сумела признать Мишку-Миху в грязном, обросшем двухдневной щетиною мужике. Узнать его мог бы… Не-ет, уж это-то бред: Герасимов бы ничего им не… Всего правдоподобней и страшнее всего – Вешка. И Маша тоже знала: ты же высмеял её, когда она немецкие слова перепутала… Ну точно, обезьяна не наврала: девушки у них. Господи!!!

…Конвоиры дали ему отдышаться, подпоясаться, нацепить фуражку. Потом повели вдоль стены – когда-то белой, а теперь облупленной, испятнанной лишаями обнажившейся кладки. Один держался сзади, второй – чуть сбоку, блокируя возможный прыжок в соблазнительно тянущиеся слева кусты. Не подталкивали, не понукали даже, лишь спокойно руководили: “Нах рехтс, битте… Форвертс… Нох айн маль нах рехтс…”

Опять “битте” – надо же! Не к добру такие реверансы-книксены; ох, небось, к какому же они недобру!

Идти оказалось довольно-таки легко, тело слушалось гораздо лучше, чем можно было рассчитывать. Вот только воздух строптивился: очень неохотно соглашался пролазить сквозь пересохлое распухшее горло; а между вдохами-выдохами успевал рыкнуть и больно скребануться в груди.

После “нох айн маль направо” здание показало, наконец, свой кое-как намарафеченный фасад, глубоко вдавленный меж заломленных покоем двух казарменного вида пристроек. Неизменная для захолустной старины наивная пародия на ампир. Тяжеловесный фронтон подпёрт шеренгой бочкоподобных колонн, из пройм-щелей меж которыми боязливо выглядывают узкие двусветные окна; широкое крыльцо придавлено по краям монументальными помесями вазонов со слоновьми ночными горшками (из вазонов торчат какие-то хлыстики, рядом, прямо из ступеней – крепенькие неноворожденные берёзки)… А перед всем этим красуется огромная круглая клумба, в отличие от прочего ухоженная заботливо и трудолюбиво. Правда, вместо цветов на ней произрастает нечто, подозрительно напоминающее картошку (небось, здешний сторож таким образом воплотил свои представления о совместимости красоты с пользой).

Михаила провели через гулкий пустой вестибюль (простенькие половики поверх щербатого рассохшегося паркета, с оштукатуренных стен свисают кумачёвые клочья каких-то свежеободранных транспорантов); затем – скользкой чугунной лестницей с вычурными перилами – на второй этаж; затем долго вели по узкому коридору между монотонными рядами закрытых серых дверей слева и пыльных затворенных окон справа…

Коридор упирался в ещё одну дверь, украшенную краснозолотой стеклянной табличкой. Собственно, от таблички остался болтающийся на одном шурупе осколок с надписью “уголок”. А ещё примечательного в этой двери было наличие возле неё охранника в чёрном однопогонном мундире, в чёрной пилотке с кокардой на манер “весёлого Роджера”. Автомата у охранника не имелось, зато имелись на поясе тяжелая кобура и кортик в виде обоострого древнегерманского меча.

А ещё имелось у охранника явное нежелание кого-либо за охраняемую дверь пропускать.

Он стоял, загораживая проход – ноги на ширине плеч, подбородок вверх, скучающий взгляд не на приближающихся, а сквозь оных… Оружия, правда, не трогал, руки держал за спиной, как у гансов заведено по команде “вольно”… Но всё равно, шагах в пяти-шести от этого чёрного пугала один из конвоиров придержал Михаила за плечо, останавливая.

С минуту пленный лейтенант имел возможность без помех изучать не прикрытый камуфляжем эсэсовский мундир и так увлёкся этим занятием, что без малого заснул стоя. А когда чёрный охранник вдруг лихо щёлкнул каблуками, вытягиваясь в струнку, Мечников до того обалдел, что и сам чуть было не…

– Красивая форма, не так ли? – сказал позади и очень близко спокойный голос.

Михаил не отреагировал и не обернулся. Он был занят: клял себя распоследними словами за потерю бдительности.

Голос, тем временем, перешел с безупречного русского на не менее безупречный немецкий; охранник распахнул дверь и отшагнул, освобождая дорогу, кто-то из конвоиров чуть подтолкнул пленного лейтенанта…

Это, наверное, был не только “красный уголок”, но ещё и что-то вроде апартамента для нерядовых визитёров. Угловая комната с балконом, с четырьмя окнами… Уставленная книгами этажерка; сейф; возле боковой стены, по обе стороны одного из окон – две одинаковые, обтянутые кумачом тумбочки с гипсовыми бюстами Ленина и Вождя Народов (лицо последнего носило следы оскорбления действием при помощи увесистого предмета: пострадали нос и усы)… Огромный кожаный диван и два таких же кресла под белыми льняными чехлами… И два стола. Один – напротив двери и “лицом” к ней – письменный; второй (в углу, окруженный хороводом легкомысленных дачных стульев) круглый, вроде обеденного. Во всяком случае, то, что находилось на матовой тёмной столешнице, весьма напоминало именно обед. Сервированный по-походному, но не без претензии на изысканность. Ароматы, веющие из-под крышек квадратных хромированных судков, мигом напомнили Михаилу, когда ему случалось есть последний раз, и в прямом смысле вскружили голову. Настолько вскружили, что лейтенант Мечников, войдя и сделав по комнате несколько неуверенных шагов, вынужден был остановиться, чтоб не упасть.

– Так вот, о форме…

С трудом превозмогая головокружение и тошноту Михаил обернулся. Дверь уже снова оказалась закрытой, а кроме самого Михаила в комнате был ещё только один человек – вероятно, неслышно вошедший следом. Человек этот, невысокий, щупловатый даже, стоял теперь возле боковой стены и внимательно рассматривал что-то снаружи, за окном… или, может, какое-то пятнышко на оконном стекле. Мечникову были видны только спина, обтянутая таким же, как у охранника, чёрным мундиром, да аккуратно подстриженный затылок.

– Возможно, вам интересно будет узнать, – неторопливо говорил (по-русски) глядящий в окно человек, – что эта форма придумана не без влияния ваших соотечественников. Чёрный цвет, мёртвая голова – “победа или смерть”… Это атрибуты формы каппелевских офицерских частей. Говорят, некоторые офицеры, записываясь рядовыми в ударные батальоны Каппеля, снимали один погон – в знак того, что, независимо от звания, они теперь простые солдаты Отечества. Так вот, все мы, независимо от чинов и званий, тоже простые солдаты. Солдаты Фюрера и нации. Солдаты Идеи. Я очень хочу, чтобы вы поняли это, прежде чем мы перейдём к основной беседе.

Крашеные половые доски тихонько взвизгнули под подошвами лакированных несолдатских сапог. Человек поворачивался. Медленно. Как-то так, будто один вид его лица должен был многое изменить для пленного молчаливого слушателя. Многое, если не всё.

Так и вышло.

Нет, Михаил не потерял сознание, не вскрикнул – за последнее время он почти уже выучился спокойно воспринимать что бы то ни было.

И теперь пленный лейтенант Мечников совершенно спокойно разглядывал обернувшееся к нему румяное лицо с усами-щётками и собственные крохотные отражения в двух чёрных круглых стекляшках.

То, что стекляшки эти были целёхонькими, ничего не значило: могли же у доктора Вайса иметься запасные очки! Но вот запасного лица иметься у него не могло. Тогда каким же образом на кошачьей физиономии ни малейшего следа не осталось от трёх пуль, всаженных в упор?

Эсэс-доктор явно рассчитывал на сногсшибательный эффект от своего появления – иначе вряд ли стоило превращать это самое появление в шедевр режиссуры (Станиславский с Мейерхольдом, увидав, только крякнули бы хором да сопли друг другу поподтирали). Но когда припрятанный в эсэсовском рукаве козырный туз возьми да и не сыграй, когда пленный вместо хлопанья в обморок или воплей “Чур меня, чур!!!” всего-навсего принялся раздумчиво скрести щетину на подбородке, оживший покойник ничем не обнаружил разочарования.

– Я также очень хочу, – продолжал он веско и ровно, – чтобы вы не усматривали в моих действиях личные побуждения. Я не могу питать добрые чувства к убийце моего брата, но и ненависти к вам тоже не испытываю. Мой брат не носил мундир, но был солдатом, как вы и я; как мы с вами он знал, на что и во имя чего идёт. И на вашем месте он, наверное, поступил бы точно так же, как вы…

Тем временем гулкая пустота в Михаиловой голове начала прорастать смутными зачатками мыслей. Не без изрядных, правда, усилий, но всё-таки удалось лейтенанту мало по-малу разобраться, зачем немец распинается о непростых своих отношениях с убийцей его немцова брата. Выходит что? Выходит, этот доктор Вайс вовсе не доктор Вайс, а брат-близнец доктора Вайса? А настоящего доктора Вайса лейтенант Мечников пристрелил-таки? Хорошо. Хоть что-то путное, значит, удалось сделать в жизни. Но вот про “ненависти не испытываю” и прочее остальное – это ты, вайсовский братец, врёшь. Наверняка врёшь. Понять бы ещё, зачем…

А брат покойного Вайса принялся мерно ходить по комнате – заложив руки за спину, поскрипывая не то до зеркальности полированными сапогами, не то коричневыми половыми досками… и упорно не желая прекратить свою лекцию:

– Не буду играть в прялки… э-э-э… в прятки. Главный фактор, определяющий моё к вам отношение, есть заинтересованность. Вы располагаете некоторыми сведениями, ради получения которых я готов проявить весьма значительный либерализм. Однако… – он подошел к письменному столу и опёрся задом о край столешницы, усмешливо сверкнув на Михаила очковыми кругляшами, – однако я вижу, запах нашей простой армейской стряпни мешает вам сосредоточиться. Битте, майн либер герр Метшникофф. Усаживайтесь и приступайте. Как у нас говорят, что естественно, того не нужно стесняться.

Михаил бездумно, словно бы опять угодив под гипноз, плюхнулся на хлипкоскрипучий стул. И даже за один из судков схватился: придвинуть. К счастью, судок оказался достаточно горячим, чтоб привести лейтенанта в чувство. Отдёрнув руки и всё-таки сумев побороть желание по-детски схватиться обиженными пальцами за ухо, Михаил вдруг как-то толчком осознал: повергшее его в прострацию “Метшникофф” ничего такого-этакого могло и не означать. Осведомлённость братца покойного доктора всего скорее проистекала из командирской книжки, отобранной у пленного вместе с прочим содержимым карманов.

А пальцы, между прочим, болят. Даже не пальцы, а один, указательный. Смешно… Очень многое пострадало несравнимо сильней… Лоб, например – подсохшая было рана, кажется, опять собралась кровоточить; перевязать бы, но проклятые гансы даже грязный засморканный платок отобрали… стоило, стоило-таки затевать мировую войну ради подобных драгоценных трофеев… Да, многое болит по-серьёзному, а больше всего беспокойства от дурацким образом припеченного вносуковырятельного органа. Как по тому анекдоту: “Новое болеутоляющее – суньте пальцы в мясорубку и крутите ручку, пока не забудете о мигрени”…

Совершенно машинально лейтенант Мечников прижал болящий палец к первому подвернувшемуся холодному предмету. Сделано это было безо всякой там задней мысли; “первый подвернувшийся” просто по чистой случайности оказался именно рукояткой столового мельхиорового ножа, а не, к примеру, ложкой… Но эсэсовский чин ясновидящим, очевидно, не являясь и мыслей (ни задних, ни передних) читать не умеючи, истолковал Мечниковское движение превратно.

– Очень не рекомендую, – сказал эсэсовский чин, поблескивая очками уже с откровенной издёвкой (чёрт, кто б думал, что очки могут быть едва ли не выразительнее глаз!). – Вы разумный человек, должны понимать: вам не дадут возможности причинить мне какой-нибудь вред. Не дадут даже героически погибнуть. Единственно, чего можете добиться – коренного изменения к вам отношения.

– Наплевать мне на ваше отношение! – сипло буркнул Михаил, глядя в стол.

– Напрасно! – живо откликнулся немец. – Имейте в виду, опрометчивостью вы доставите неприятности не только себе. Например, могу сообщить, что ваша фройлен пребывает сейчас здесь, в подвале… Нет-нет, не беспокойтесь: она в полном здравии и не претерпела никакого насилия… пока. – Облачённый в чёрное ганс поёрзал на своей столешнице, устраиваясь поосновательней. – Впрочем, могут возникнуть осложнения. Как вам, кажется, уже известно, моей группе придана отменно обученная служебная собака… э-э-э… кобель. Превосходный экземпляр; единственный недостаток – изрядный любитель… как такое деликатно называют по-русски? Плотские утехи, нихт вар? И знаете, собачьи мужчины… Они ведь способны проявлять живой интерес даже к человеческим самкам… Анатомическое строение вполне позволя…

– Гад!!!

Михаил рванулся с места, но две показавшиеся каменными пятерни схватили его сзади за плечи и швырнули обратно, на истошно взвизгнувший стул.

– Данке, Дитмар, – спокойно выговорил очкастый эсэсовец, даже не потрудившийся изменить свою небрежно-расслабленную позу. – Теперь можете идти. Наш гость, без сомнения, уже понял: буйство не есть способ предотвратить то, что он очень хочет предотвратить.

Это было сказано по-немецки, однако наверняка предназначалось для ушей не только какого-то Дитмара, продолжавшего вдавливать лейтенанта Мечникова в стул.

А лейтенант Мечников пытался понять, откуда так вдруг и так невовремя (последнее, правда, смотря с чьей точки зрения) возник этот каменнолапый скот. Подглядывал-подслушивал и, когда начальство приступило к угрозам, загодя на всякий случай подкрался? Дьявольщина, нужно было сесть так, чтобы видеть дверь! Хотя… Чему бы это, спрашивается, помогло?

Каменнолапый скот Дитмар отпустил, наконец, пленного, поднял и нахлобучил ему на голову слетевшую от рывка фуражку, щёлкнул каблуками… Скрипнули половицы, тихонько пожаловались на людскую скупость недосмазанные петли, негромко пристукнула, затворяясь, дверь… А когда эсэсы входили – что Дитмар, что тот, рассевшийся на столе – слышно не было совсем ничего… Здорово же они, сволочи, дрессированы… Или в те разы Михаил был слишком занят другим, чтоб обращать внимание на еле слышные скрипы-шорохи?

Ох, к чёрту всё это – и скрипы, и скрипунов. А вот почему вайсовский братец сказал "ваша фройлен"? Обезьяна все-таки хоть наполовину да соврала? Так которая ж из двух “фройлен” у них? Не спрашивать же – может, гансы вообще не знают, что девушек было две. Да и зачем тебе это “которая”? Слава Богу, если хоть одной удалось спас…

– Перспектива, вызвавшая у вас ярость благородную – только один из вариантов, – снова решил заговорить чёрный очкастый ганс. – Есть другие. Например, так: забираете свою неприглядн… ах, найн – ненаглядную фройлен с экзотическим именем… – (Значит, Вешка… или этот чёртов языкознатец спутал имя с фамилией?), – …и вам обоим создают условия все для безопасного перехода фронт-линии. Будет гарантирован абсолютный секрет: даже перед… э-э-э… барышней вы предстанете героическим освободителем. При этом имейте в виду: сведения, мне от вас нужные, не есть военная тайна. Разглашение их не сделается нарушением вашей присяги и офицерской вашей чести беспокойства не нанесёт…

Эге, а их эсэсовское благородие начинает, похоже, волноваться! Нет, внешне-то всё, как было: сидим, ножкой побалтываем рассеянно, по усатой физии выгуливаем снисходительно-самоуверенную улыбочку… Одна беда – акцент прорезаться начал. Не акцент даже – акцентишко. Далеко не чета тому, который утром, беседуя с Леонид Леонидычем, временами издёвочки ради подпускал в речь нынепреставленный братец этого вот… Ох, как же хочется тебя, гниду, да за братцем-то вслед!

Вслух Михаил, конечно, ничего этого не сказал. Особенно про “гниду” и “вслед” – к чему ж озвучивать то, о чём собеседник и без слов прекраснейше знает?

Вслух лейтенант Мечников выцедил злобно:

– Ну да, секрет… А через время заявится некто и станет меня обнародованием этого секрета шантажировать. Нет?

– Не будем загадывать, – предложил докторский братец. – Задачи следует решать по мере их поступления. Пока ваша задача не волноваться о будущем, а до будущего дожить. И не только самому дожить, но и обеспечить такую возможность очень изрядному количеству своих… э-э-э… соратников. Ваш политический начальник… разрешите не увечить язык произношением его фамилии – она очень сложна, как у всех земляков Сталина… Он весьма талантливый офицер, но уж так случилось: мне известны все его ближайшие планы. Например, место сбора ударных групп и сколько времени им отведено на пребывание в этом месте… Строго говоря, я не имею прямого отношения к операции “Русский медведь”, это акция совершенно другого ведомства… Так что от вас одного зависит, делиться мне сведениями с местной комендатурой, или… как это… помыть руки.

Михаил закаменел, до белизны стиснув свои лежащие на столе кулаки. А братец убиенного доктора упивался произведенным впечатлением:

– Только умоляю: не думайте плохого о своей фройлен. Я даже не пытался её допрашивать. Какой смысл? Всё, меня интересующее, простому инструктору медицины известно не может быть. Такую информацию получить тот способен, кто приложил направленное старание узнавать.

Он спрыгнул на пол, выпрямился, заложил большие пальцы за ремень. И крикнул:

– Битте, майн кляйне, ком!

На этот раз вошедший не крался. Вошедший впечатал в пол три бравых шага и гулко пристукнул каблуками:

– Вас вюншен зи, герр группенфюрер?

Михаил сперва даже не узнал голос – только подивился, как тонко, безвыразительно и не по-уставному было это выкрикнуто. Да ещё подумал о докторском братце: ого!

В петличных дубовых листиках и прочей эсэсовской абракадабре лейтенант Мечников не разумел ни бельмеса, но группенфюрер – это слыхивать приходилось, это чуть ли не генерал! Вот такого бы грохнуть, а там уж со спокойной совестью можно и самому…

Потом он всё-таки оглянулся мельком… то есть собирался-то мельком, но на деле так и закляк в неудобнейшей позе, словно прилипнув подбородком к плечу.

В трёх шагах от двери, вытянувшись во-фрунт (по-германски – прижав ладони к бёдрам и растопырив локти) стояла командир партизанского разведвзвода Мария Мысь.

Тот же ватник неопределённо-грязного цвета, та же юбка с недоповыдерганными репьями… Только стоптанные кирзачи были теперь надраены до ослепительности, а вместо кепки на рыжей стриженой голове красовался гансовский замысловатый гибрид фуражки с суконной ушанкой-дегенераткой. Да ещё ремень поясной… Был он затянут туго-претуго, но его всё равно перекособочивала тяжесть огромной кожаной кобуры. А лицо (и без того бледное, как у всех рыжих) сделалось вовсе полупрозрачным, конопушки на нём казались чёрными, и запёкшиеся губы казались чёрными, и поогромневшие глаза тоже казались чёрными, провальными – будто их чистую синеву сглотнули немыслимо раздавшиеся зрачки…

Недетским стало лицо. И ещё оно стало… Стало… Некрасивая красота – так бывает?

На Мечникова она не смотрела. Её по-уставному остеклянелый взгляд был устремлён в никуда поверх изящного группенфюрерского пробора и выражал безоговорочную готоность исполнить любой приказ. Вот только… Не слишком ли напоказна эта готовность? Языком Михиных однокашников выражаясь, не лепит ли эсэсовский мусор фуфло зелёное? Не берёт ли на понт прямого и честного, а потому неискушенного во вражьем коварстве советского лейтенанта?

Прямой-честный лейтенант оторвал, наконец, взгляд от девочки Маши и, еле сумев управиться с затёкшей шеей, прищурился на группенфюрера. Тот ответил снисходительно-самоуверенным извивом усов.

Знает ли этот чёрный очкатый таракан хоть что-то на самом деле? Всё, задуманное Зурабом, имело место прошедшей ночью. И на данный момент эсэс-генерал безо всяких шпионов мог допереть, что раз удары наносились тремя группами, то группам этим, скорей всего, где-нибудь назначено собраться… И догадка, что уцелевшим целесообразней двигаться к линии фронта ночью, тоже напрашивается; значит, на сборном месте эти самые уцелевшие, вероятней всего, будут дожидаться темноты; и значит, до темноты пленного можно шантажировать знанием пресловутого сборного места… ЯКОБЫ знанием. Потому что Маша могла дознаться о таких подробностях только впрямь будучи шпионкой и “приложив направленное старание узнавать”.

А шпионка ли Маша?

И без того вусмерть перепуганной девочке пообещали, например, сперва у неё на глазах пристроить под “собачьего мужчину” Вешку, а затем и саму, насмотревшуюся, туда же… Вот она и старается – не за совесть, а за вполне извинительный страшный страх. Правда, кобура… Ну так и что – кобура? Может, в кобуре этой и есть пистолет, но есть ли в пистолете патроны?

– Агент Белка – наша гордость, – заговорил группенфюрер, будто именно этого места в Михаиловых рассуждениях дожидавшийся. – Одна из лучших выпускниковок… э-э-э… выпускниц специальной школы СД. Правда, внедрение её в ваш отряд оказалось, как вы говорите, стрельбой из пушки по муравьям. Именно лёгкость внедрения доказала, что вы не НКВД: профессионалы могли допустить к себе посторонних, но ни за что не дали бы им уйти.

Им? Так что, юнцы Сергей и… как его – Павел?.. Они, значит, тоже… Или нет? Почему-то вопрос этот показался совершенно уже одурелому Михаилу очень важным, какая-то здесь мерещилась неувязка – то ли обнадёживающая, то ли самая по-настоящему жуткая во всей нынешней жути. Вот только вдуматься как следует, ухватить смутную свою догадку за скользкий увёртливый хвост да вытянуть её на свет божий лейтенанту так и не удалось.

– Дитя моё, – голос эсэсовца сделался действительно отечески ласковым, – продемонстрируйте господину лейтенанту хоть одно из ваших… вортреффлих… перевосходных умений. Мне весьма неприятен здесь один большевистский идол с еврейским именем. Ну-ка, избавьте меня от дядюшки Йозефа!

Михаил только то и успел, что опять вывернуть шею, оглядываясь на залихвацкое щёлканье каблуков, да поразиться ловкости, с которой громоздкий длиннорукояточный “парабеллум” впрыгнул в казавшуюся слабенькой и по-детски неуклюжей ладонь. А Маша… да нет же, какая там к чертям Маша – дрессированная немецкая Белка, не целясь, даже, кажется, не глядя, вскинула руку, и под короткий гром выстрела голову алебастрового Вождя и Учителя расшибло в дребезги.

Один из осколков ощутимо задел висок, но Мечникову плевать было и на боль, и на лениво стронувшуюся к скуле горячую щекотную каплю.

Значит, всё правда. В пистолете есть патроны. Группенфюрер о Зурабовых планах знает не многим меньше самого Зураба. И, получается, вечером прошлым, в лесу, в колючих бурьянах у дороги – Вешка тогда этой вот Белке-хищнице помешала не перестрелять немцев, а сдать её белкиных спутников её белкиным любимым эсэсам… А ведь ловко хотела сдать, профессионально, не раскрываясь перед сдаваемыми… А ты-то, лейтенант, ты-то! Как переживал за бедненькую, наивненькую, втюрившуюся в тебя девочку! Так испереживался, что сам в неё чуть было не… Э, да что там “чуть было” – перед собой-то хоть не юли, скот сопливый! Мало показалось Вешки, как же, ещё об этой фашистской гадине размечтался… Ах, до чего мастерски она об тебя ножки свои детские вытерла! Ведь вытерла же… и ведь если б же только ножки…

А белка по кличке Маша как-то очень по-механическому, всем корпусом довернувшись, перенацелила свою гаубицу на ленинский бюст и замерла выжидательно. Картина, достойная мастера позабористей недоученного худпромовского студента… Запястьишко из ватникового обшлага выткнулось хрупкое такое, былиночное, в узкой девчоночьей ладошке едва ли хоть полрукояти пистолетной вместилось, но лениво курящийся ствол увесистой смертодельной машины не дрогнет-шелохнется, спусковой крючок приобнят тоненьким пальчиком властно, хозяйски… И никакого сомнения: слейся мушка с прорезью не на гипсовой голове, а на человечьей живой – всё было бы вот так же. Твёрдо. Без дрожи. По-механическому.

– Найн-найн, майн фройлен, – лениво протянул черномундирный ганс, опять присаживаясь на столешницу. – К этой скульптуре нужно проявить уважение. Человек, который оказал Германии такую пользу в прошлой войне… Ум, превративший социализм из кабинетной теории в практическую науку… Это ведь мы настоящие социалисты, а интернационал-социализм вашего, герр лейтенант, Йозефа и его еврейско-кавказской клики – оскорбление памяти Ульянова. Однако давайте… Фройлен, вы свободны… Давайте, лейтенант, вернёмся теперь к основному предмету нашей беседы. Времени, к сожалению, у меня так мало есть, что дать вам на размышление не могу ни одной маленькой минуты. Прошу решать сразу.

Михаил снял фуражку и, чуть поколебавшись, отчего-то вздумал не на стол её положить, а очень неловко пристроить у себя на коленях; потом (допер, наконец!) сдёрнул со столового прибора салфетку и промокнул лицо. Обнаружив на до фанерной твёрдости накрахмаленном полотне вместо одного красного пятна два, лейтенант миг-другой проборолся с желанием озадаченно скребануть в затылке, но всё же одолел его, желание это, сумел-таки за всей остальной болью учувствовать боль в раненном сталинским осколком виске.

Группенфюрер, вопреки собственному заявленью про “ни минуты”, ждал терпеливо, без понуканий. Даже занятие себе придумал для скоротания якобы неимеющегося времени: снял свои кот-базилиовские окуляры (неужели братьям, пускай там они хоть какие близнецы-распереблизнецы, полагаются одинаковые очки?) и, ссутулясь, будто бы свой галстучный узел обнюхивая, принялся протирать чёрные стёкла клетчатым носовым платком аэродромных размеров.

– Ну что ж, – в конце концов продавил Михаил сквозь сведенные болезненной гримассой пересохлые губы, – что ж, выхода у меня не остаётся. Тем более, если вам действительно нужны не военные сведения…

– Вполне разумная линия поведения! – спокойно одобрил группенфюрер, продолжая надраивать стёклышки.

– Только я не понял, – лейтенант с силой прижал ко лбу салфетку, как бы пытаясь удушить ею зверствующие в ране-ушибе пульсовые толчки. – Зачем вы тягомотились с угрозами-уговорами? Не проще ли?..

Он не договорил. Лень было языком ворочать, да и не к чему: властьимущий эсэсман такие вещи наверняка с полуслова…

Эсэсман поднял голову и пристально уставился на пленного собеседника, сразу сделавшись похожим на сову – это если бывают совы усатые и с зеленоватыми прозрачными глазками. Лишь через пару-тройку мгновений (небось, сообразив, какой-такой смысл упрятан в заковыристом глаголе “тягомотиться”) группенфюрер пояснил:

– Не проще. Видите ли…

Он вернул очки на переносицу, аккуратно сложил платок, упрятал его в, по-видимому, бездонный карман галифе и лишь потом заговорил вновь:

– Действенные методы допроса, которые вами подразумево… подразу… которые вы имели в виду… В вашем случае они неприменимы… к сожалению. Дело в том, что информация, мне от вас нужная, вам не очень известна.

Михаил только хмыкнул досадливо – решил, что ганса подвело знание русского языка. А ганс очаровательно улыбнулся:

– Вам, кажется, странно услышать такие мои слова? Ничего, герр лейтенант, скоро вам будет еще страннее. Очень страннее. Весьма.

* * *

Больше всего это напоминало открытую летнюю эстраду в каком-нибудь захолустном ЦПКиО имени, естественно, Максима Горького. В скольких городах да городишках ни приходилось Михаилу бывать – чуть ли не везде парк культуры-отдыха оказывался именован в честь одного и того же великого пролетарского буревестника. Он что, Горький-то, изобретатель культуры? Или знатный ударник коммунистического отдыха? Господи, какой же бредятиной прорастают размокшие в болоте мозги!!!

Шесть длинных (человек десять уместится) скамей – серые, крепкие ещё доски на замшелых чурбаках-подпорках… На передней сидеть получится лишь чуть выше, чем на корточках; на задней устроившись, мало кто ногами достанет землю; зато с любой скамьи хорошо, наверное, видно весьма напоминающий сцену дощатый настил, тоже серый, тоже замшелый и тоже ещё крепкий. Судя по обросшим бурьянами пенькам, всё это сооружение когда-то окружала ограда, а может, и крыша сверху была. Помещик тутошний, что ли, театром баловался? Или сельхозкомуна, организованная здесь в двадцатых, пыталась жечь сценическим глаголом заскорузлые сердца окрестных селян?

Лейтенанта Мечникова привели сюда двое эсэсовцев-автоматчиков. Указали на самую низкую скамью (зетзен зи зих, битте); предложили сигарету; равнодушно хмыкнули своё гансовское “не хош – как хош” и закурили сами, вроде как не глядя уже на пленного, переговариваясь спокойно… и время от времени оглядываясь на здание музейного филиала, полузанавешенное одичалым садом. Ждали чего-то? Ладно, это их дело.

Михаил не вслушивался в гансовский разговор, не ломал и без того хворую голову над хитровывихнутыми замыслами эсэсовского главаря. Думать о чём-нибудь было попросту тошно, а поскольку вообще ни о чём не думать, наверное, выше всяких сил человеческих, он затеял рассказывать сам себе (и, конечно же, просебя), что вот вечер на удивление тихим выдался, безветренным, тёплым; что, когда вели через сад, от запаха несобранных яблок-падалицы чуть не сомлелось, а сейчас, так, на расстоянии, пьяный дух яблочной гнили даже приятен; что подольше бы выпало подышать смесью болотной горечи с хмельной переспелой сладостью, побольше бы вечера этого тёплого-тихого расщедрилась кинуть судьба пленному лейтенанту на бедность… Не на бедность даже – на нищету. Ведь, что там группенфюреру ни хотись, не сумеет он заставить тебя его хотениям помогать; даже ты сам себя не сможешь заставить, так уж куда ему… Стал-быть, как ни верти, вечер-то последним выходит; таким же последним, как негаданная возможность просто сидеть, бездельно щуриться из-под фуражечного козырька на бронзовеющее низкое солнце… просто жить…

Но судьба Михаилова поскупилась даже на такое несчастливое бездумное счастье.

Новые люди появились на той же запущенной-заросшей садовой дорожке, по которой давеча вывели сюда самого Мечникова.

Два конвоира с автоматами наперевес.

И ещё – невысокая тонкая фигурка, за голову которой будто вечерний луч зацепился. Вешка. Одета так же, как и ночью была (только пилотка и ремень поясной исчезли), а лицо – мел мелом, и дрожит она так, что даже издали видать… Не всегда, значит, спасают от озноба детские заклинания… В промозглом детдомовском карцере спасают, а ненормально-тёплым осенним вечером – нет…

И ещё – сутулый старик в чём-то вроде лагерной робы, седой и небритый, жмурящийся по-близорукому… Не мог Михаил его не узнать, хоть ничего уже в старике этом не было от когдатошнего по-дореволюционному лощёного подполковника. Ничего от бывшего начштаба шестьдесят третьего отдельного, во время оно пытавшегося не пустить некоего младшего дурака-лейтенанта на одну доску с любителями без объявления войны посыпа́ть фосфорными бомбами вчерашних союзников.

И Вешка, и Герасимов как не узнали Мечникова. Нет, хуже: как не заметили. Сперва Михаил не выдумал ничего умней, чем обидеться, потом вообразил в их поведении какую-то хитрую военную хитрость… И только когда невидящих-неузнающих уже проводили мимо, лейтенант допёр, наконец: из-за проклятых ремня да фуражки он, пускай грязный, пускай с небритой окровавленной рожей, всё равно выглядит кем угодно – только не пленным. А когда, поняв, он попытался было вскочить, ближний ганс не прикрикнул, не толкнул, а только руку ему на плечо положил – со стороны эта железная хватка выглядела, небось, дружеским пожатием.

Конвоиры усадили приведенных на дальнюю, самую высокую скамейку. Спиной к Михаилу. Усадили и вдруг наладились восвояси. А один из мечниковских торопливо перешел к Герасимову и Вешке.

А в саду новое явление.

Трое… нет, четверо гансов – форма одежды “голый торс”, в руках вафельные белоснежные полотенца, еще какие-то тряпки жужмом… Гогоча, кидая друг в друга подхваченными с земли яблоками, пробежали мимо (один из караульных прикрикнул вслед осуждающе – кажется, только для самоутверждения, без надежды на реальный успех), сгрудились у какого-то диковинного сооружения… Михаил только теперь присмотрелся к этой штуке, с первого мимолётного взгляда показавшейся ему то ли развалиной, то ли сельхозинвентарём каким-то. Длинный бордюр тёмного от сырости кирпича, подёрнутый зелёной слизью, оказался на деле водопойным желобом, а ржавая раскоряка на одном из его концов – чем-то вроде водопроводной колонки. Один из полуголых принялся качать визгливый рычаг, остальные затеяли нехитрые солдатские постирушки, с фырканьем, с плеском, с весёлым подначливым галдежом…

А минутой-другой позже возле дальнего конца желоба появилась Маша… то есть агент Белка. Наверное, в эсэсовской школе много внимания уделяли закалке, а вот стыдливость явно не прививали. Рыжая пришла босиком, имея на себе лишь спортивные трусы да мужскую майку, которая даже её, рыжей, грудь прикрывала чисто символически.

Да, грудь агенту Белке досталась так себе, ничего особо выдающегося (это и в переносном смысле, и в самом прямом); но вот ноги такие грешно прятать в уродливых кирзачах и под не менее уродливой старушечьей юбкой.

Что-то в таком вот роде, не озаботясь даже хоть чуть-чуть приглушить голос, выговорил один из гансов-стиральщиков (они при Белкином появлении так все и позаклякали в нелепейших позах с вывернутыми в одну сторону головами).

Лже-партизанка и ухом не повела. Лже-партизанка обмотала вокруг талии принесенное в руках полотенце, поставила стройную свою ногу в желоб и начала её сосредоточенно намыливать.

Полуголые эсэсовцы зашептались, толкаясь локтями да всхрапывая по-жеребцовому. Затем крайний из них боком, исподволь придвинулся к гордости эсэс-спецшколы и вдруг неторопливо, с видом придирчивого оценщика огладил истоки лжемашиных соблазнительных ног.

Оглянуться на скалящихся товарищей, показать им сложенные большой и указательный пальцы – вот и всё, что он ещё успел сделать по собственной воле. Агент Белка (даже не отвлекаясь от намыливания, как показалось заинтересованно наблюдающему Михаилу) еле уловимо изогнулась, дёрнулась как-то, и самозванный оценщик её прелестей кинулся бежать – пригнувшись, как под обстрелом, но очень неуклюже, потому что спиной вперёд. Отбежал он не далеко: шаге на пятом запнулся обо что-то и с маху уселся в траву, продолжая обеими ладонями тискать самую уязвимую деталь своей мужской анатомии.

Стиральщики ржали, вооруженные гансы-охранники ухмылялись, что-то похожее на смешок донеслось даже с последней скамьи. К общему веселью не спешили присоединиться лишь ударенный и ударившая. Первый вставал, шипя сквозь зубы; вторая вынула недомытую конечность из желоба и как-то очень не по-девичьи (и вообще не по-женски) – нарочито развалисто, словно бы отвердев в суставах – поворачивалась к обидчику. Синие глаза её вымутнели и совершенно ничего не выражали. В своё время Мишке-Михе дважды случалось видеть такую повадку и такие глаза у детдомовцев из “отпетых”. Оба тогдашних раза дело шло к поножовщине. Сейчас, кажется, тоже – во всяком случае, к нешуточной драке. Странно…

А ещё странней было, что никто не собирался препятствовать затевающемуся безобразию – наоборот, полуголые весело подзуживали своего. Господи, да что, только это странно?! А сама Белка хренова – она тебе, товарищ пленный лейтенант, не странна?! А оба пацана, которых ты надыбал при ней (ведь ты, ты их троих надыбал да в расположение приволок) – они как? Тоже оба шпионы? Зураб из них по крайней мере одного послал с ударной группой проводником – если шпионы они, группа накрылась (персонально тебе спасибо, мать твою перемать!). А если не шпионы? Тогда эту чёртову Белку сюда угнездили с хрен ещё знает каких лет – так что ли? В принципе-то возможно, конечно… Якобы после детдома по линии комснабора… Сюда. Такого агента. Не на оборонном заводе, не в лаборатории секретной сортиры мыть – в захолустном музеишке… Ну что, что тут могло быть аж такого для гангсов интересного?! Не-ет, как ты ни юли, как тупые свои мозги ни выкручивай, а все трое агенты… так тебя переэтак… Чтой-то у вас, герр лейтенант, умишко всё больше с запозданием срабатывает… Лучше б уж вообще не срабатывал, а то всего-то и проку, что бесполезные угрызения… Хотя… Нет, польза есть: теперь тебе умирать будет не жалко. А умереть-то придётся уже с мига на миг. Умереть надо обязательно, иначе те, на задней скамье, ни за что тебе, предателеобразному, не поверят – сочтут всё хитрой какой-нибудь провокацией… И хватит время оттягивать, оно не резиновое!

А ушибленный охальник, встав и не без труда распрямившись, уже надвигался на рыжую. Был этот ушибленный, кстати, головы на три выше своей обидчицы, а уж по части ширины плеч да прямо-таки античной рельефности всяких бицепсов-трицепсов агент Белка и в подмётки матёрому эсэсу не резалась.

Да, противник рыжей достался матёрый и рыцарственными предрассудками не страдающий – это стало ясно с первых же секунд потасовки. Картинно, нарочито по-мужицки (чуть не от левой ягодицы) размахиваясь правой рукой, он вдруг резко-коротко взбросил левую, метя кулаком под невыдающуюся Белкину грудь, и тут же правое его колено дёрнулось вверх, туда, где через миг должен был оказаться подбородок скорчившейся от боли девки.

Вот только подбородок там не оказался, потому что девка не скорчилась. Кажется, волосатый кулак всего на миллиметр какой-то не успел дотянуться до занавешенного майкой тощего живота, когда рыжая сама вдруг прянула навстречу эсэсу. Как-то немыслимо, по-гуттаперчевому узмеившись и от кулака, и от колена, она сходу прилипла к своему противнику, а потом… Мелькнули в воздухе рубчатые подошвы солдатских сапог, маленькие босые пятки, о землю словно бы чувал с зерном гупнул, и для нерыцарственного эсэса вся эта чехарда обрубилась дурацкой позой: затылок да плечи на земле, ноги – на водопойном желобе. Кажется, сам эсэс мало что понял и лишь спустя секунды задёргался, попытался вскочить.

Отвлёкшись на эти попытки, удавшиеся очень не вдруг (кажется, ганс при падении изрядно ушибся), Михаил на время забыл о Белке. А когда вспомнил, обнаружилось, что та как ни в чём не бывало стоит поотдаль, боком к барахтающемуся в грязи противнику и, весьма соблазнительно изогнувшись, обтирает полотенцем мыло с недомытой ноги. Вид у девки был совершенно невозмутимый; какое-то подобье урона понесла только её майка, замаранная на спине мокрой землёй.

Снова преврашенный в обиженного обидчик тем временем пришел в себя и кинулся – по-бычьи, очертя голову, с рёвом. Рыжая опять выждала до последнего, а потом скакнула навстречу, на сей раз не потрудившись даже развернуться к нападающему лицом. И доигралась. Высоко подпрыгнув, ганс щучкой перелетел через неё (что-то треснуло длинно и неожиданно), лихим кульбитом вынесся на ноги и триумфально вскинул стиснутую в правой руке какую-то тряпку. А рыжая выпрямилась, растерянно взглядывая то на тряпку эту, то на острые кочки своих даже символически ничем уже не прикрытых грудишек.

Онемевшие было эсэсы-постирушники с явным облегчением загалдели критически: “Это что, такое новшество – блошиный стриптиз? Гюнтер, ленивец этакий, продолжай же! Может, у неё припрятано для нас что-нибудь позаметнее!”

Под этот гвалт выяснилось, что агент Белка умеет краснеть, да так, что огненные её волосы начинают казаться серыми. Насупясь, закусив губу, всё заметней подрагивая плечами, девка затравленно озиралась и теребила-скручивала своё полотенце, будто бы выжимать его собралась. Впрочем, убежать или хоть прикрыться в голову ей как-то не приходило.

А эсэсы всё изощрялись: “Ты гляди, такая маленькая, а такая порочная! Спустить штанишки и нашлёпать… Да ей, небось, только того и хочется! Нет, Гюнтер, не спеши, помучь ещё. Смотри, она уже вся дрожит от страсти!”

Рыжая действительно уже так и тряслась от страсти, вот только страсть эта оказалась несколько неожиданного для зрителей свойства. Внезапно, молчком девка швырнула себя к триумфатору Гюнтеру. Тот, видом обиженного ребёнка отнюдь не обманутый, краешком глаза присматривал за своей противницей и успел обернуться навстречу… а что толку-то? Былиночное тонкое тельце, мелькнув в прыжке чуть ли не параллельно земле, одним махом по-удавьи бескостно навертелось на могучую гюнтеровскую фигуру. Через миг Гюнтер елозил животом по траве, сучил беспомощно руками-ногами, а рыжая, воткнувшись ему в предплечья широко растопыренными коленями, запрокинувшись, исковеркав миловидное своё личико жутко-неподдельной зверской гримасой, с невероятной для детской тщедушности силой тянула на себя концы полотенцевого жгута, охлёстнутого вокруг мускулистой эсэсовской шеи.

Пару-тройку безразмерных секунд все в каком-то гробовом оцепенении слушали полувыдохи-полувзрыки осатанелой девки да слабеющий хрип Гюнтера. Наконец постирушники очнулись и кинулись оттаскивать взбесившуюся Белку – кинулись, не теряя времени на окрики-уговоры, потому что терять было уже почти нечего; и тот из охраников, что караулил Вешку с Герасимовым, прогупал сапогами туда же; и второй охранник, Мечниковский, наскоро состроив пленным грозную рожу (мол, рыпнитесь только!) торопливо шагнул вслед первому, забрасывая автомат за плечо…

О меньшем, о гораздо меньшем истово молился про себя Михаил; всего лишь о том он молился, чтобы автоматчики хоть с четверть минуты не посматривали, а смотрели на дерущихся. И когда всё сложилось так, как сложилось, лейтенант Мечников от неожиданности замешкался поверить в негаданную, невероятную совершенно удачу. Замешкался и чуть было удачу эту не упустил.

Ближний вооруженный ганс то ли оказался гением телепатии и сумел разгадать Михаиловы замыслы быстрее самого Михаила, то ли просто сообразил-таки, что неладно получается, что негоже бросать пленных совсем безнадзорными, даже если самый опасный из них выглядит никчёмным доходягой… Так, иначе ли, но ганс этот вдруг приостановился и оглянулся… нет, он ещё только начинал оглядываться, когда Михаил прыгнул на него.

Прыжок получился жалким, но время ни с того ни с сего вздумало по-небывалому услужить Михаилу и для всего остального мира внезапно сделалось чем-то вроде недосохлого клея.

Наверное, только поэтому Михаил смог успеть. Успеть собраться с мыслями, собраться с силами, встать, оттолкнуться ногами от подёрнутой спорышом земли…

Самому Михаилу удар показался не ахти каким крепким, но, наверное, удалось-таки попасть, как задумалось (по тому месту, которое подкованные в практической анатомии детдомовцы называли “сонным”). Во всяком случае, немец рухнул навзничь и обмяк. Вот только падая чёртов эсэс успел (машинально, наверное) слабину перекинутого через плечо автоматного ремня до отказа навернуть себе на руку, а руку прижать к животу. И лейтенанту, растратившему остатки сил на прыжок, высвободить оружие не удалось. А дать хоть одну путную очередь из намертво заякоренного автомата нечего было думать. Сопя, пыхтя, обливаясь потом (не столько от усилий, сколько от стыда и обреченности) Михаил попытался перевернуть по-бесчувственному отяжелелую тушу или хоть втиснуть под неё ладонь. Последнее неожиданно удалась, и что-то даже нащупалось там – нет, не обмотанное ремнём запястье, а…

И тут Михаилов пояс рванулся, вмялся в живот до самого позвоночника, и ворот тупым ножом передавил горло; земля опрокинулась к чертям, мелькнули и провалились пятна злорадных осклабленных лиц; что-то гулко грохнуло по затылку, спине, ногам, а перед глазами гробовой крышкой упало закатное воспалённое небо в нищих венках надгрызенных листопадом ветвей…

Он поднялся.

Сразу.

Тяжело, неуклюже, но сразу.

Конечно, всё это оказалось балаганом. Злобным и пакостным.

Был клоун; и была эстрада, на которую клоуна миг назад вшвырнуло за пояс-шиворот новое действующее лицо (по замыслу режиссера – благородный, видать, герой)… А ещё была почтеннейшая публика – в количестве изрядном, успевшем весьма прибавиться.

Драчуны с разнимальщиками стояли теперь расслабленной спокойной гурьбой; Гюнтер, потирая шею, покровительственно внушал что-то агенту Белке, а та кусала губы, не шибко удачно пряча самодовольную ухмылку, да запахивалась в невесть откуда взявшуюся форменную немецкую куртку. За спинами по-прежнему сутулящихся на галёрке Вешки и Герасимова опять торчал автоматчик (кажется, новый), еще двое (эти уж точно новые) чуть ли не к самым Михаиловым ногам подпихивали по визгливым эстрадным доскам какой-то ящик… длинный ящик, щель между крышкой и прочим густо взъерошена соломой, будто внутри упакованы невесть какие хрупкости…

А там, где до выхода своего на первый план сутулился Михаил, расселся лично сам герр групенфюрер – вальяжно, будто не на дрянной лавке, а в малиновобархатной ложе.

Вот тебе и чудесная услужливость времени. Сколько могло потратиться на прыжок, сшибание с ног да торсанье подставившегося ганса? Десять секунд? Двадцать? Так когда же все эти успели то, что успели? И для кого по правде-то время прикидывалось клеем?

Вон и псевдобеспамятный ганс уже сидит, ухмыляется – причём, что всего невыносимей, без капли злорадства, чуть ли не сочуственно даже. И этот, благородный (по-эсэсовски) герой тоже ухмыляется… если можно назвать ухмылкой острозубый взблеск из-под сморщенной верхней губы.

А ладен, сволочь – при иных бы делах хоть картину с него пиши. Сапоги да камуфляжные шаровары словно не надеты, а как плоть родимая: каждая складочка так и клянчится угольком да на ватман… Торс, плечи, руки – любому античному герою впору… были бы впору, кабы не поросли густым рыжим мохоподобьем.

Но вот лицо… Нет, оно тоже бы вполне подошло какой-нибудь античной или, верней, римской статуе. Но оно к тому же еще и знакомо… Ох, как знакомо…Не тот ли это “язык”, что давеча оставил после себя в расположении остатков шестьдесят третьего труп с выдранным кадыком, ополоумевшего Голубева и песьи следы? Да. Но не только. Кажется, будто лицо это напоминает о каких-то более давних делах. Гораздо более давних. Таких давних, что…

Нет, совсем уже было готовые проснуться воспоминания спугнул его эсэсовское превосходительство господин группенфюрер:

– Не правда ли, прекрасный образчик настоящей человеческой породы? – осведомился он вдруг. – Восхищения достойны солдаты, рейхсфюрером воспитываемые для Германии. Нихт вар?

Чёрные кругляши очков уставились на Михаила, как объективы театрального бинокля, усы-щёточки вздёргивались при каждом слове – казалось, будто их обладатель шевелит носом, принюхивается…

– Ну, и какую же глупость вы собираетесь предпринять дальше? – осведомился группенфюрер, закидывая ногу за ногу и сцепляя пальцы на обтянувшемся чёрным колене.

Возможно, лейтенант Мечников и снизошел бы ответить… кабы знал ответ. А так, не зная и, наверное, время норовя оттянуть, он лишь попытался поправить фуражку (безрезультатно: та во время прыганья, естественно, слетела)… Попытался да так и замер с поднятой ко лбу рукой. Потому что рука оказалась сжатой в кулак, а кулак тискал рукоять кинжала в виде обоострого прямого меча с готической гравировкой на клинке: “Аллес фюр Дойчланд”.

– Дитмар, отберите у лейтенанта кортик! – резко (и не встревоженно ли?) приказал эсэс-генерал. – А то, кажется, наш гость из всех глупостей выбрал самую глупую: зарезаться.

Прекрасный образчик человеческой породы Дитмар ещё сильней вздёрнул верхнюю губу и вплотную подшагнул к эстраде, оценивающе разглядывая Михаила. Тот отпрянул, по-детски пряча руку с кортиком за спину. Тогда, уже откровенно расхохотавшись, достойный картины ганс вскочил на скрипнувший настил. Он, ганс, даже завёл было какой-то монолог, что-то на тему “ну, не глупи, парень, лучше отдай сам”… Михаил не вслушивался. Михаила вдруг качнуло навстречу, кортик как-то сам собой очень ловко крутнулся в вымахнувшей из-за спины руке… В тот же миг Дитмар кошкой отпрыгнул в сторону. Как ни стремителен был этот прыжок, а всё равно на волосатой Дитмаровой груди кроваво взбухла длинная царапина… нет, кажется, не царапина – хуже.

Почтеннейшая публика разразилась, естественно, отнюдь не овацией. Удивлённо-негодующий гул, злой выкрик вскочившего эсэс-генерала: “Не узнаю вас, оберштурмфюрер! Позор!”… и стремительный дробный лязг нескольких передёргиваемых затворов. Вот и всё, товарищ лейтенант. Сейчас безо всяких там церемоний как шарахнут…

Не шарахнули: Дитмар успел предостерегающе вскинуть руку.

А потом он выговорил медленно и по-русски, до игольной остроты сузив зрачки немужских каких-то тёмно-янтарных глаз:

– Не надейся, что тебя просто застрелят.

Михаил и не надеялся. Насчёт своего будущего ему, Михаилу, всё уже было ясно. И ничего уже не хотелось… кроме как, впрочем, одного: спровадить вперёд себя на тот свет хоть кого-нибудь из… Этот вот желтоглазый образчик эсэс-породы вполне годился – тем более, что начало вроде бы уже началось… и довольно удачно… хоть и без спросу.

Лейтенант попытался перехватить кортик сподручнее, но длинное да увесистое оружие сподручность понимало иначе, нежели привычная финка. Правда, на подлаживание под норов строптивого трофея потерялась всего-то навсего пара секунд, но Дитмару и такого намёка на фору нельзя было давать.

Что-то мелькунуло перед самым лицом Михаила, другое что-то железно прихватило правое запястье, рвануло-заломило руку, наискось крутнув вокруг обалделого лейтенанта маховик горизонта… И снова удар спиной о скрипучие доски, только теперь ещё и локоть рассадило о дурацкий подвернувшийся ящик.

А рыжий оберштурмфюрер вроде бы остался стоять всё там же всё в той же позе; только грудь его волосатую изрядно уже залило кровью из нецарапины… да кортик был теперь у него… да улыбка сделалась еще более зверской…

Михаил дёрнулся вскакивать. При этом его ушибленная рука, вместо чтоб опереться о настил, угодила в чёртов ящик, провалилась в солому и…

Повторялась история с кортиком.

Повторялась.

Но не вполне.

На то, что пряталось под соломой и буквально навязалось ему в руку, лейтенант обратил внимание, только уже кое-как поднявшись. Хотя ЭТО было гораздо длиннее кортика, и гораздо тяжелее, и левшой Михаила никогда даже не дразнили, и ушибленный локоть плоховато гнулся… А только вот ловчей перехватывать ЭТО ему и в голову не пришло. И не только оттого, что сразу почувствовалось: ловчей просто некуда.

Пришедшее на подмогу… да, именнно так – не подвернувшееся, не случившееся, а именно пришедшее на подмогу допотопное оружие оказалось привычнее финки, нагана, чего угодно. Оно будто само знало, что делать, и рука тоже будто сама знала, что делать.

Дитмар не успел даже измениться в лице – только зрачки его схлопнулись до невидимости, когда широкое лезвие высекло звонкую искру из эсэсовского клинка и тот укувыркнулся к чертям. В следующий миг Михаил правой рукой вцепился Дитмару в волосы, рванул на себя, а древний прямой меч снова-таки будто собственной волей очень удобно прижался рукоятью к Михаилову бедру, уперев остриё клинка гансу под сердце.

Единственное, что лейтенант сделал вполне осознано, так это развернулся сам и Дитмара развернул, прикрываясь им от автоматчиков. Умно развернулся, но запоздало – кажется, уже после того, как группенфюрер взвизгнул пронзительно: “Не стрелять!”

Самое время теперь было лейтенанту Мечникову повыгодней использовать ситуацию. Могло, конечно, оказаться, что эсэс-генерал не настолько ценит своего оберштрурмитэдэ, да ведь попытка – не пытка… во всяком случае, не как правило.

Но лейтенант мешкал.

Секунда передышки, возможность наскоро оглядеться, подраскинуть умом – и происходящее снова дохнуло пыльной затхлостью измызганных балаганных кулис. Особенно, когда разгяделись на дальней, охраняемой скамье две новые фигуры. Одна – скрюченная, грязнобурая, обезьянья; а вторая… глянцевый блеск загорелой лысины… трещинообразные морщины на выпуклом лбу… близорукие глаза совсем утонули под щетинистыми, будто молью траченными бровями, но живы они, глаза эти, поблескивают влажно там, в подбровной тени… живы, хотя толстовка на груди засохла чёрно-ржавыми кляксами… Господи, что творится?!

Заполошно пискнули доски. Это группенфюрер. Вскочил на эстраду, подходит – разведя пустые ладони, медленно, подчёркнуто избегая резких движений… Кто-то из гансов вякнул: “не надо!..” – эсэс-генерал только плечом дёрнул. Капризно так дёрнул, ровно барышня нервенная. Смешно. А что вякнувший назвал его герром доктором – это тоже смешно?

– Ближе не рекомендую. – Вместо слов из пересохшей Мечниковской гортани выдавился невнятный хрип, но группенфюрер мгновенно замер. И выговорил – ровно, бесцветно:

– Прежде, чем вы решитесь на неисправимый поступок, вам следует учесть одно некоторое обстоятельство. Прошу смотреть.

Михаил понимал, что скорее всего дошлый эсэсовский главарь таким манером просто отвлекает его. Понимал, но всё равно не мог оторвать взгляд от рук группенфюрера. А тот, по-прежнему старательно избегая резких движений, снял и уронил в нагрудный карман очки; затем аккуратно прижал пальцы к своим немигающим совиным глазам…

Они одновременно выпали из век и одновременно стукнулись о настильные доски, стукнулись твёрдо и гулко, как камешки. Мигом позже и сами веки лоскутками облетели на зеркальные генеральские сапоги. Под бровями группенфюрера ничего не осталось. Ровная гладкая кожа, такая же, как на щеках, скулах и прочем – разве что со следами не то клея, не то грима…

Увидеть всё это Михаил успел, а осознать – нет.

Может быть, рыжий Дитмар и не думал вырываться; может, это была просто непроизвольная судорога. Так, иначе ли, но оберштурмфюрер вдруг дёрнулся, левая Мечниковская рука немедленно тоже дёрнулась… И широкий изморозный клинок неожиданно легко почти на треть свою вошел под левый Дитмаров сосок.

В тот же миг настил позади Михаила скрипнул под новой какой-то тяжестью, и тяжкий удар по затылку вышиб из лейтенантских глаз окружающий мир.

10

Боги, боги, все боги, сколько вас было, есть и, возможно, грядет ещё – как же ему надоел, как вымучил его этот бред, это проклятие души, истекающей кровью и гноем на тысячелетнем колу бессмертия!

Давным-предавным-давно впервые приняла его бескрайняя щель между вечноумирающей вечноосенней равниной и серым провислым небом. Одиннадцать с лишним столетий, пять не подряд выпадавших жизней назад запредельная незнаная твердь впервые выстелилась жестким своим буротравьем под сыромятные подошвы обморочного Мечника Кудеслава.

Мечник, Дрот, Пернач, Чекан… Воин, пришедшийся ни ко времени-месту в родной глухоманной общине; потом – охоронных дел мастер, нарасхват ценимый купечеством успевшего родиться и войти в мощь Господина Велика Новагорода; и ещё потом – воевода ревнивого к чужой славе князя на самом рубеже великого Дикополья и великих нашествий оттуда; а ещё потом – доверенный стольник самого Григория Лукьяныча Скуратова-Бельского…

Мечник. Теперь – Мечников. И она вернулась, вернулась эта неохватная щель между невесть какой степью и невесть чьим небом. Замкнулся круг?

Круг… Одиннадцать с лишним веков неприкаянности, поисков не знамо чего, смертей в четвертьшаге от было снизошедшей-таки отдаться вздорной девки-победы. Пять жизней. Пять – это лишь те, о которых много, мало ли, но напомнилось. А может, из трясины памяти выдернуто ещё не всё? Ведь было же и до Мечника Кудеслава… Этот… Совсем дикарь какой-то – Желтый Топор… И, наверное, что-то будет потом… Может, и великий Город победившего… победившего… Не-ет, вот это – ложь, намаренная нездешним злым колдовством! И то, что замкнулось – всё-таки круг, а не петля.

Петля, круг… да какая разница! Боги, лишь бы хоть на этот раз удалось сдохнуть по-настоящему. Окончательно. Не как всегда, а как все. Чтоб не пришлось потом таскать на загнанной кляче-душе всё, чем только ни умудрились её навьючить предыдущие жизни.

Блаженны нищие смертью и нищие памятью, ибо их есть царствие земное. Нищие… А что достаётся богачам? Царство небесное? Слабое утешение для души, не способной расхлестнуть то ли круг, то ли петлю вековечного кочеванья из плоти в плоть. Тем более слабое в свете полувидений про Храм Великой Победы.

…Михаил шел, утопая по колено в охлёстливых травах, и порывистый ветер оседал на ворсинках измызганной шерстяной гимнастёрки несметным множеством мельчайших прозрачных капель, и небесная серость нависала готовой рухнуть на голову великанской подошвой, и вплетённые в ветер смутные голоса пытались предупредить о чём-то непоправимом…

В левый бок привычно вреза́лся пояс, перекошенный кобурой. Она явно не пустовала, больше того: Михаил знал, что в ней опять откуда-то взялся наган с тремя патронами в барабане, и ещё знал, что толку от смертоубойной этой игрушки здесь не окажется ни малейшего. И финка опять уютно устроилась за правым Мечниковским голенищем, и от неё тоже не могло быть ни малейшего проку здесь.

Здесь, в этой щели между степью и небом, имело смысл надеяться только на меч – тот самый, на клинке которого не высохла ещё кровь Дитмара. Он не исчез, этот меч, он грел рукоятью ладонь зашедшейся на промозглом ветру руки, сёк опущенным клинком головы-метёлки с рыже-бурых стеблей – походя, без злобы, потому просто, что иначе не получалось…

Михаил шел и шел, будто на поводке у не позволяющего себя догнать горизонта (как всегда здесь); а потом впереди замаячили едва различимые точки (как всегда); замаячили и так стремительно вспухли в человеческие фигуры, будто бы люди эти со всех ног мчались навстречу. Будто бы. По правде-то они стояли совершенно бездвижно. Стояли и ждали.

Их было восьмеро, и людьми из них оказалась лишь половина.

Но Мечник-Мечников не заметил этого, потому что из всех восьмерых смотрел пока только на одного.

Тот стоял, крепко-широко расставив ноги, с почти неприличным для мужчины изяществом облепленные мундирными штанами; стоял, скрестив руки на могучей, ржавым волосом порослой груди… ловко и спокойно скрестив, будто бы не торчала из неё, из груди его, рукоять обоострого прямого меча – едва ли не близнеца того, что оттягивал к травам Михаилову руку.

– Здрав будь, мёртвый! – сказал этот стоящий, полыхнув Мечникову в лицо чадными угольями зрачков.

И ещё он сказал так:

– Не наскучила ли тебе очередная жизнь, мёртвый брат-воевода?

А ещё вот так он сказал:

– Думай!

Его волосатая лапа как взорвалась невесть откуда объявившимся выгнутым хищным клинком, и Михаилов меч будто бы собственной волей вздёрнулся, заслоняя владельца от косого рубящего удара… В тот же миг мохнатое брюхо неба пропорола ослепительная ветвистая молния, громовый раскат тряхнул степь, походя сглотнув лязг сшибившейся стали…

…Метался ветер, металось над головой сорванное влёт косматое лоскутьё, метались, стелились, расшибались о голенища жесткие метёлки трав, и Михаил с Дитмаром тоже метались, стелились в дерганой пляске боя, кромсая взмахами пока лишь струи хлынувшего из небесной раны дождя…

Боги ведают, через миг или через век этого беснованья, случайно или умышленно (а если умышленно, то чьим был умысел) Михаил крепко зацепил своим клинком вражий меч – не тот, что был у Дитмара в руке, а который торчал в груди. И тут же рвануло лейтенанта Мечникова за правую руку, да как – аж локть-плечо хрустнули, и будто кипятком обварило ладонь, чудом изловчившуюся не выпустить оружие.

И всё разом сделалось прежним.

Сам собой захлебнулся дождь; небо остановилось, прорехи злобной ледяной синевы заплыли мохнатой серостью; выровнялся, занудил свои невнятные жалобы ветер…

И Дитмаровская помесь сабли с мечом как взялась ниоткуда-вдруг, так вдруг-никуда и сгинула. А вот прямой меч по-прежнему торчал из широкой рыжеволосой груди, и за его рукоять теперь держался лейтенант Мечников. Слились что ли эти казавшиеся близнецами мечи?

Крутнувшись, Дитмар выдернул мечевую рукоять из лейтенантской ладони, отступил на шаг-другой и сказал, посверкивая белой остротой из-под верхней губы:

– А ты по-прежнему хорош, мёртвый. Но если воображаешь, что победил – значит, победили тебя.

– Он не воображает, – сказал другой голос, низкий, звучный, знакомый. – Он слишком умён, чтобы после всего верить в себя. Ведь так, Кудеславе-друже?

Звучный знакомый голос примолк, словно бы дожидаясь ответа. Не дождавшись, сказал удовлетворённо:

– Вот и сделалось всё тем, с чего началось.

…Их было восьмеро, и лишь половина оказалась людьми. Или меньше, чем половина? Или вообще никто здесь – с тобою самим считая? Давеча, завидуя нищим жизнями да памятью, ты о малости одной позабыл: не только твоей душе выпало быть богатой.

Их было восьмеро.

Или меньше?

Или больше?

Усатенький щеголь в эсэсовском генеральском мундире, безглазый, выбритый, но говорящий голосом Белоконя и ернически ломающий речь на “древний” манер…

Оброслый шерстью вояка с мечом в груди, с горючим угольем вместо глаз, смахивающий одновременно и на Дитмара, и на вовсе несхожего с этим гансом воеводу из жизни, в которой Мечников звался Мечником…

А остальные…

Остальные вообще мерцали, будто кадры “туманных картин” – чахоточного кинематографа Мишки-Михиного захолустного детства.

И санинструктор в заношенной, но ладно сидящей форме виделась то ряженой в холстину безкосой девчонкой, то боярышней с отрешенным взглядом, то нетеперешней и нездешней вдовой…

И грязная обезьяноподобная тварь немыслимо переливалась в костлявого парня с нервным дергающимся лицом художника-гения, неудачливого хулигана…

И Леонид Леонидыч стоял здесь, и подполковник Герасимов в измызганной лагерной робе небрежно-изящно перекатывался с каблуков на носки (как, небось, в былые времена, при всём параде скучаючи на каком-нибудь светском приёме)… А рядом прикрывала сухонькой ладошкой нарочитый зевок детдомовская библиотекарша Софья Иоганновна Кляйн… Да, рядом, но не тесно, отнюдь не тесно они стояли – и тем не менее троица эта нет-нет, да и слипалась в единое, в посконно одетого старца с дедморозовской бородищей, с младенческим пухом на гладкой блескучей лысине… и с бездонным провалом вместо лица.

И босая девка, знобко кутающаяся в немецкий китель, как беспризорный в клифт – она тоже стояла тут, безучастно посматривая на Михаила, на переминающуюся в полушаге от нее Вешку-Векшу, на чёткий рубец горизонта… Нет, дрессированная рыжая белка никого не охраняла, ни за кем не следила – просто стояла, и всё. Именно так: она единственная здесь ПРОСТО СТОЯЛА, глядясь со стороны внятно, непеременчиво. Потому, наверное, только она и казалась здесь по-настоящему нереальной.

От созерцания непеременчивых голых ног Мечникова отвлек безглазый. Словно бы как-то умудрившись проследить за Михаиловым взглядом, щеголь толкнул локтем насаженного на меч детину, потом ещё раз толкнул, а потом уже откровенно дёрнул за руку и выговорил что-то очень злое (или только показавшееся злым из-за рыкливого, с провизгами, языка). Смесь ганса Дитмара с воеводой по имени Волк, очнувшись, наконец, от внезапно напавшего столбняка… а ведь, пожалуй, остолбенеешь, будучи этак вот продырявленным… только от дырки б малость пораньше остолбенеть… Так вот, очнувшийся кивнул, подошел к непеременчивой рыжей девке и буркнул ей на том же волчьепёсьем наречии (в этот раз Мечник-Мечников отчего-то всё понял):

– Помоги мне. Упрись и тяни.

Рыжая покладисто ухватилась обеими руками за мечевую рукоять, рванула всем своим весом… Весу, правда, было с муравьиный плевок (при условии, что у муравья во рту пересохло), так что Волк Дитмар, откинувшийся назад тоже всем телом, едва не упал и, пытаясь сохранить равновесие, шагов с десяток волок горе-помощницу за собой. Лишь после изрядного кряхтенья да отчаянного упиранья ногами рыжая вдруг смаху уселась в траву, чуть не рубанув себя же саму по лбу выдернувшимся-таки клинком.

Дитмар осуждающе качнул головой; отобрал меч у мрачно пошмыгивающей носом девицы; посоветовал ей сидеть, где сидит и не шевелиться: тогда, мол, больше шансов у окружающих и у самой же неё остаться в живых… Может, он всего лишь шутил, а может, и нет – Михаила это не интересовало, и даже собственное будущее не шибко заботило. Михаил был занят очень важным делом: шарил взглядом то по волосатой груди, то по выдернутому из неё клинку.

На груди не осталось ни малейшего следа.

На клинке тоже.

Воистину, нет в мире ничего загадочней разума человеческого! Вся досихпоровая бредятина воспринималась чуть ли не как сама собой разумеющаяся, а тут извольте… Челюсть, отвиснумши, без малого ушибла колено, глаза на макушку выползли и, небось, читается в этих самых глазах одно лишь классическое славянское “Га?!”

– Так-то, друг Кудеслав! – “друг Кудеслав” даже не удосужился вдуматься, на каком языке теперь взбрело говорить безглазому (понятно – и ладно). – Прежний-то меч был обычным, а новый, которым ты его сейчас – заговоренный на добрую дорогу туда-обратно. Оба разом, сросшись, и вынулись кое-как. Ему-то, – (кивок на Волчину), – первый, да ещё и ЗДЕСЬ всаженный особо не мешал ни жить, ни помирать, ни рождаться… Ан уж пора, пора было избавлять – сколько ж можно с этакой-то занозой в душе?

– “В душе”… – Михаил передёрнулся, вспомнив треск волосатой плоти под широким клинком.

– Да, именно в душе, – безглазый (Белоконь, Вайс или как там его по-настоящему, это страшило?), откровенно уже издеваясь, подпустил в голос замогильщины. – Ты ещё не понял, где ты? Ты в Долине Бесплотных, на Лугу Послесмертных Снов! Ты в Безвременьи и во Вневремёнье! Одним словом, ты в Межбережьи – пойми и ужаснись, ты, червь смертн… э-э-э… то есть полусмертный.

Михаил судорожно вздохнул, потом ещё раз вздохнул… А потом сказал:

– Да пошёл ты!

– Пойду, – охотно согласилось страшило. – Ты только потерпи малость, скоро все пойдём-разойдёмся. Но вот кто куда отсюда пойдёт – это как бы не от тебя одного зависит.

Безглазый хихикнул вдруг и добавил:

– Только не вздумай вообразить, будто это всё просто мерещится из-за прикладом по голове. И в обморок прятаться не советую: ЗДЕСЬ не получится. Недомёртвому чувств лишиться значит ожить. Заново. Вновь. А тебе ещё покудова рано.

Мечник-Мечников сокрушенно вздохнул. Вообще-то он пожалел, что сам и вовремя не додумался про “мерещится из-за прикладом”, но владелец Белоконева голоса, кажется, истолковал этот вздох превратно:

– Да, полусмертный, да! Не улепетнуть тебе: улепетнёшь в следующую жизнь – их всех в этой покинешь. На произвол, стал-быть, жуткого коварного меня. Уж тебе-то смерть не спасенье, тебя-то совесть, вражина твоя извечная, и в следующем житии достанет. Так?

“По крайней мере, стародавний друг группенфюрер хотя бы не телепат, – вяло подумалось Михаилу. – Хоть что-то складывается не по-наихудшему…”

Но безглазый выговорил, ощерясь куда клыкастей своего Волка-волчины:

– Заблуждаешься, мой ста-ро-дав-ний друг лейтенант.

“Убедил”, – пробурчал Михаил угрюмо, но “страшило” не унимался:

– Кстати, обрати внимание: а где старец твой велемудрый да многоединый? Все собрались, а вместо него только тень временами брезжит – еще раз обрати внимание, без головы почему-то…

Герасимов со свистом втянул воздух сквозь крепко сжатые зубы; дёрнулся старик в заскорузлой от крови толстовке; библиотекарша нервно стиснула костлявые кулаки…

Безглазый обернулся, спросил чуть ли даже не ласково:

– Ну, что? Скрипеть зубами, кулаками трясти – что ещё ты можешь теперь?

– А мне больше и не нужно ничего мочь.

Лишь всмотревшись как следует, Михаил осознал: новый внезапный голос – ломкий, очень сиплый и вместе с тем едва ль не младенческий – рвётся с толстых искусанных губ старого художника.

– Я уже единожды смог, – с нелепой гордостью говорил этот нелепый голос. – Я зачин положил, с места стронул. А уж довершится и без меня.

Дробное хихиканье безглазого могло показаться чем угодно, только не смехом:

– Ишь ведь, без головы, а умный! Точней и не скажешь: ты стронул, зачин положил… Цены ему нет, твоему зачину! Это ж вообразить: само же двоедушное подбил нарушить порядок времен! Вымучил, надорвал его-ее, как никто из НАС бы вовек…

– Вы тогда затевали порядку времен смерть. Нарушенье было меньшим злом, чем… – тот, чьим голосом говорил старый художник, вдруг осекся.

– Зло не бывает меньшим да большим, – Белоконев голос так и сочился едким злорадством. – Думаешь, МЫ всерьез начинали тогда, сто дюжин лет назад?! Тогда сильна была сила, управиться с которой могла только она же сама. В тот раз МЫ только попытались расставить на двоедушное силок. А затянул его ты, пустоголовый мудрец! А теперь… Снова сблизились Берега, опять выпадает Коню возможность перемахнуть быстрину… Теперь мы начали по-настоящему. И мешать уже некому, так что зачин твой впрямь доделается без тебя. Нет, вру: не доделается. Уже, почитай, доделался.

Мотались, кланялись влажному ветру бурые лохматые травы, плавно стекала в загоризонтье седая опрокинутая хлябь лохматого неба…

– Двоесущное же не убило себя тогда, – очень по-детски растерянно сказал детский голос.

Безглазый улыбнулся жалостливо:

– Пустоголовец… Боги не умирают вдруг. Вконец-то оно угасло вовсе недавно – это, конечно, если по божеским меркам. Само себя добило, когда отважилось из последних чахлых силенок зашвырнуть в нынешнее время вот этих… – Обладатель Белоконева голоса развернулся к звавшемуся когда-то Мечником Мечникову: – Примечталось, вишь, ему-ей: прошлый-то, мол, раз вы НАМ помешали… Самая жалкая агония – агония ума… Радуйся еще, что хоть ты да любови твои человеками вылупились. А то ведь полумартышка – не худший случай, если не в свой черед… А ты… – он вновь заворочал головой, словно бы шаря безглазым взглядом по лицам художника, библиотекарши, бывшего подполковника, – ты, кажется, еще не всё допонял. Двоедушное-то, от тебя в отличие, наперед знало, что чем обернется. И озаботилось преизряднейшую долю своей силы на убереженье отдать. А что же вы оба с этим дурнем-воякой?.. Хотя, которые рождены железом махать – тем простительно… Но вот тому, кто сам себя мудрым воображает… воображал…

Старик в искровавленной толстовке попытался было что-то сказать, но Белоконь пренебрежительно отмахнулся. Будто комара отогнал.

“Кстати вот, интересно, почему здесь нет комаров? Сыро… Луговина… Обязательно бы должны…” – занялся Михаил очень своевременными рассуждениями. А лишенное глаз лицо уже опять смотрело на него. Именно смотрело: под изморозными бровями заугадывались вдруг два смутных алых мерцания. Нет, два отблеска. И снова нет – две тени горячего кровавого света… если, конечно, тени бывают горячими… и если у света может быть тень.

– Без света тень не бывает, – сказал голос когдатошнего волхва-хранильника Световидова капища. – А настоящего света не бывает без жара, а настоящего жара не бывает без пламени. А самое ярое пламя – жизнь. Жжет в себе слабейшие жизни да слабейшие смерти, огнём-светом видится, огнём-светом льётся…

– А что льётся, то и пьётся, – осклабясь, подал голос из-за хозяйской спины Волк… то есть Дитмар… А, как ни зови – все равно волчина…

Белоконь-Вайс не оглянулся на эту реплику, ничего не сказал, только губы его исковеркала досадливая мимолётная судорога. Волк эту гримасу видеть никак не мог, и однако же мгновенно умолк, даже прянул опасливо. И ведь не больше какой-нибудь пары секунд Михаил прозлорадствовал, любуясь Волковым испугом, а когда, спохватившись, вновь перевёл взгляд на безглазого…

Ослаб ли Михаил-Мечник в ногах, земля ли дёрнулась вверх, подламывая его колени (по заварившимся делам невозможного, кажется, ничего и ни для чего не осталось)… Так, иначе ли, но лейтенант еле сумел устоять. И тут же подумал: зачем? Белка вон давно уж додумалась пожалеть ноги – только рыжая голова её торчит из взбитого ветром высокотравья…

Нет, он не успел присесть – во всяком случае, так как собирался. А вот удивиться, внезапно осознав себя сидящим на чем-то мягком, расслабляюще удобном… Да, удивиться бы он мог – если бы захотел. Если бы желания его, и мысли, и чувства не начали уже всерьёз прикипать к жаринкам, разгорающимся под бровями обладателя Белоконева голоса.

А они, жаринки-то, разгорались все заметнее. Да не чадно, не как у Волка… Словно бы два раскаленных острия прожгли глубокий сумрак, разлегшийся в ямах безглазых глазниц. Прожгли, нацелились сквозь Мечниковы зрачки как бы не в самую душу; замерцали, то словно бы рыжей окалиной подергиваясь, то вновь брызжа ярым огнем… И мерцание это исподволь подстроилось в лад ударам Михаилова сердца… или ненавязчиво подстроило Михаилов пульс под себя?

И уже всё вокруг – тоскливое небо, угрюмая степь, люди-нелюди – всё размазывается, расплывается в усыпляющем чередовании огненности и тусклой рудизны; и журчит, течет, убаюкивает голос прадавнего врага, еще пятую жизнь назад переставшего притворяться другом…

– Даже соединить “подарочки” не додумались, – ровно-бесстрастно говорил когдатошний хранильник, нынешний невесть кто. – А какие слухи бродили о том, что вам было доверено, скольким людям разума, жизни стоили безуспешные розыски… Грааль, философский камень, протосимвол… хотя нет, путаю – байки о протосимволе ещё, кажется, не измыслены… А этот твой пустоголовец не выдумал ничего умней, чем приспособить на манер ярмарочного “волшебного фонаря”… Да и тем не столько картинки тебе показывал, сколько гвозди норовил забивать… Слышишь меня? Слышишь? Слышишь?

Да, Михаил слышит. Обесцветневший колдовской голос, натужное сопение углеглазого, вздохи прочих, плач метельчатых трав, над которыми измывается ветер… И все властней вплетается во все это прозрачный журчливый звон… Раскачиваются, звенят друг о друга золотые листья, на тонких цепочках, подвешенные к ветви дряхлой двуохватной березы, другая ветвь которой искрится от инея, третья испятнана новорожденной зеленью едва успевших раскрыться почек…

Меж узловатых корней воткнута горящая лучина, болтливый огонек по-щенячьи треплет-дергает тьму…

Откуда-то сбоку тянется к лучине старческая рука, узластые подрагивающие пальцы роняют кружок-блестяшку, и выроненное качается на кожаном ремешке, раз за разом медно отблескивая начальной ущербиной ночного волчьего солнышка, вписанной в Хорсов солнечный лик… Тонкая струйка пепла прошивает лучиночный огонек, увесисто падает на землю тяжелой каплей отверделого пламени…

– Подними. Спрячь.

А проеденная звездами чернота над головой, оказывается, уже занавешена еще более черной тяжестью раскидистых низких крон; и тот, в чьем теле твоя душа перемучивала тогдашнюю давнюю жизнь, уже, оказывается, помогает уйти от колдовской увечной березы одетому в белое старику с дедморозовской бородищей, с младенческим пухом на гладкой блескучей лысине… и с бледным до синевы, усталым лицом…

Старик вдруг упирается, тычет тебе в ладонь ремешок с медным знаком СчИсленя-СчислЕни, тайного двоесущного блюстителя порядка времен (люди вопрошают богов, а боги вопрошают Его-Ее)…

Тычет и говорит опасливо:

– Бери, так мне велено. Только гляди: сие забавки опасные…

Тогдашний ты спрашивает, принимая:

– Зачем мне это? И лал подарен – тоже, зачем?

Старик, в той жизни еще имевший лицо, отворачивается, бормочет многозначительную невнятицу…

А вокруг опять все стало другим. На этот раз совершенно другим все стало.

Стонет под ветром, захлебывается светоточивым туманом голоствольный мачтовый бор, и никаких берез, никаких древних вятичей нет ни вблизи, ни вдали, а есть где-то на грани близи и дали две девушки с винтовками… И ты, Мечников… Да-да, именно лейтенант РККА Михаил Мечников… Бывший детдомовец, “не в черед народившийся”… Именно ты осторожно-осторожно, словно бы дремлющую ядовитую гадину тащишь из кармана мешочек с опасными забавками… Тащишь, чувствуя в мозгу у себя украдливое копошение чего-то липкого, ищущего… Тащишь, до хруста в затылке боясь обернуться к… боясь еще хоть раз ушибиться взглядом о…

– Сам?! Собственными руками выкинул?!

Лающий ошарашенный крик выхлестнул из Михаиловой головы всё – и назойливые видения былых явей, и чьи-то вкрадчиво-хваткие щупальца. Задыхаясь от внезапности перемены, еле удерживаясь от падения в темную обморочную хлябь и от просто падения, лейтенант все-таки сумел разглядеть, как по-зверьи ощерился на своего ручного волчину когдатошний Белоконь, шипенье Белоконево расслышать сумел: “Нашел миг!.. Под руку… Сорвал… Гноем сгною, падаль!!!”.

А еще лейтенант успел вспомнить: тогда, в бору, чужого копошения в своем уме он не ощущал. И догадаться: значит оно, копошение это, было ТЕПЕРЬ. А еще он успел мертвой хваткой впиться в эту догадку и удержать за нее собравшееся было ускользнуть без остатка умение помнить, догадываться, думать.

11

Метроном?

Нет.

Медленными тяжелыми каплями расшибается об осклизлый пол сочащаяся с потолка ржавая дрянь.

Знакомый капеж. И соломенная вонючая гниль под щекой тоже знакома, и темя по-знакомому упирается в промозглую кирпичную кладку…

Тот же подвал.

Только-то и перемен, что в оконце не нахрапистое золото ломится, а устало льется закатная червень, да ты не на брюхе валяешься, а на боку.

Значит, вас, товарищ лейтенант, из гансовской эрзац-кутузки никуда и не выводили? Значит, вы просто-напросто развлекались обмороком, а ненормальный допрос, ненормальный воскресший генерал-доктор, остальная вся ненормальщина – честный прозаический бред?

Ага. Бред. Честный и, что главное, прозаический.

«Товарищи посетители, пугать страуса категорически воспрещено: пол в клетке бетонный»… То есть в данном случае кирпичный… Стал-быть, голову в песок – это лучше и не пытаться. Тем более, что и кроме материала пола имеется одна загвоздочка. Боль. Точней – ее отсутствие. Ну, не вообще отсутствие, конечно; она по-прежнему долбит раненный лоб, гложет измотанное тело… Но вот тело измотанным-то и не кажется, а кажется отдохнувшим и сильным. А голова – ясной. И всё эта ясная голова помнит, и вполне она способна думать… Только думанье получается таким спокойным, отстраненным даже, что… что… И даже оное «что» в панику тебя, лейтенант, отнюдь не повергает. Может, ты просто устал паниковать? Или привык-таки к неестественности? Или (вот бы наилучший из вариантов!) спятил, наконец, окончательно и бесповоротно?

Все эти самокопания почему-то совершенно не мешали лейтенанту прикидывать варианты дальнейшего развития событий и пытаться найти более-менее реальный вариант спасения. Правда, результаты поисков не обнадеживали. Михаил совсем уже было собрался махнуть на них рукой и заснуть (что бы там ни предстояло, а силы наверняка понадобятся немалые). Собрался, но не успел.

За оббитой ржавым железом дверью вдруг заговорили – по-немецки, весьма уверенно и голосом, от которого невозможное Михаилово спокойствие моментально сгинуло.

– Ужин для пленного, – сказали за дверью. – Приказ господина оберштурмфюера Вольфа.

Дверь, всплакнув, отворилась; караульный автоматчик заглянул в подвал, отшагнул, и на фоне по-вечернему темной листвы появилась агент Белка.

Черт знает, почему-то она решила сызнова вырядиться партизанкой Машей. Скорее всего просто не нашла, во что переодеться по-настоящему (не все же время ей разгуливать босиком да в кителе с чужих широченных плеч). Но Мечникову взбрело, будто рыжая намерилась таким нехитрым способом оживить в нем, мягко говоря, симпатию. И от бредовой этой догадки он мгновенно озверел каким-то незнакомым, самого его напугавшим ледяным расчетливым зверством. Единственно, пальцы правой руки засвоевольничали: не имея еще возможности дотянуться до горла ненавистной девчонки, они глубоко вкогтились в соломенную труху. И там, под трухой, неожиданно нащупался изрядный твердый обломок – кажется, кирпича.

А рыжая все топталась на пороге, с сомнением разглядывая стертые, зализанные полусумраком ступени. Караульный ганс, вероятно, торчал поблизости. Виден-то он не был, однако же слышался весьма отчетливо: страшным голосом внушал девке, что, едва лишь та сунется внутрь, как большевистский фанатик набросится и чего-нибудь ей откусит.

– Фанатик валяется, как мертвый, – раздраженно ответствовала Белка. – А может, уже и не «как». А вот лестница действительно опасна для жизни. Эти дикари даже поленились сделать перила…

Перил у лестницы и впрямь не имелось. Впрочем, рыжей агентке они бы и не помогли: руки у нее были заняты чугунком. Не очень увесистую, но очень неухватистую посудину еще и приходилось держать через какую-то тряпку – видать, фанатику на ужин отвалили горяченького. Это кстати…

То ли подзуживания караульного допекли девку в переносном смысле, то ли посудина – в прямом, но на лестницу рыжая сунулась опрометчивовато. Чугунок свой держала она далеко перед собой, безотрывно вглядываясь в волнообразные ступеньки. Мечников дал ей одолеть половину этого тяжкого пути, и…

В длинном прыжке (потом он не мог сообразить, как это удалось прыгнуть даже, кажется, не приподнявшись сперва) он левой рукой ударил под дно чугунка (крышка слетела, густо парящее содержимое хлюпнуло девчонке в лицо)… Едва успев коснуться ногами ступенек, Михаил рванулся дальше, к выходу, сшибив по пути рыжую агентку в закоулок между лестницей и стеной (о последнюю рыжая крепко приложилась теменем).

Охранник, естественно, превосходнейше слышал девкин взвизг. Может, ганс и вообразил, будто рыжая всего лишь оступилась-таки, но суясь к ней на подмогу он озаботился перехватить оружие по-боевому. Так что, спихнув Белку с дороги, Михаил увидел прямо перед собой автоматный ствол и рванул за него левой рукой, одновременно вскидывая правую. Висок немца хряснул под кирпичным обломком, и часовой, обмякнув, рухнул на неподвижно лежащую девку.

Михаил замер, прислушиваясь.

Снаружи было тихо – только неблизкое тарахтение движка, отдаленный галдеж, стук какой-то да вялые перепискивания готовящихся ко сну пичуг.

Под лестницей не шевелились.

Михаил спрыгнул вниз.

Караульный и рыжая были без сознания, причем караульный окончательно и навсегда.

Так-то, ганс. Зря ты верил, что твоей Белке полудохлый фанатик не страшен. Страховать нужно было, страховать… Ладно. Автомат, на поясе подсумок, кортик какой-то странноватый… Цепляем вместе с ремнем поверх своего, потом разберемся. Что там у барышни? Пистолет? А это, в кармане? Фонарик? Совсем удача! Все, хватит. Жадность сгубила отнюдь не одного фраера.

С внешней стороны двери обнаружился аккуратно очищенный и смазанный засов, на каковой Михаил эту самую дверь и запер. Конечно, черт его знает, сколько оставалось до смены новопреставленному охраннику, но…

Впрочем, можно прикинуть. Судя по неудавшейся попытке кормления, в настоящее время имеет место ужин личного состава: сомнительно же, чтоб для фанатика отдельно разогревали предназначенное ему хлёбово! И так же сомнительно, чтоб фанатика наделяли харчем в первую очередь – наверняка остатки выскребли. Стал-быть, гансы сейчас приближаются к завершению приема пищи. Сколько им может отводиться на переваривание? Полчаса максимум… ОЧЕНЬ максимум… И принявший-переваривший заявится менять изголодавшегося… Но если рыжая очуняет раньше – пускай теперь вопит. Постройка старая, дверь толстая… А затея с переодеванием, хоть, может, и нечаянная, а все равно этой стерве на пользу вышла. Не достало всё-таки лейтенантского духу добить паскуду. Впрочем, такую соплявку тебе бы по-любому не… Что бишь Зураб говаривал про мягкотелых интеллигентов? Что, что… Правду!

Всеми этими размышлениями лейтенант Мечников занимался уже, естественно, на бегу. Причем выбор направления не отнял ни единой секунды из имевшегося в запасе крохотного лимита. Выбора-то ведь и не было никакого. Вдоль стены – это по-любому гансам в радостные объятия. Направо пойдешь – к парадному входу придешь; налево… Слева-то как раз и слышались галдеж да энергичный дробный перестук… как с некоторым уже запозданием додумалось – алюминиевой посуды… наверное, убираемой… плохо.

Прямо через заплетенные хмелем кусты? Медленно, шумно, и направление легче легкого потерять…

Оставалось одно: смахивающая на зверий лаз тропка, по которой Михаила пригнали сюда из болота. Плохо только, что такой выбор напрашивался не только для беглеца…

Тропа была ровной, стелилась неторопливыми изгибами под уклон – хоть на ГТО по бегу сдавай. Впрочем, легкая жизнь скоро кончилась.

Под ногами зачавкало, потом захлюпало. Кустарники шатнулись в стороны, пошли клочьями; сквозь прорехи замаячила воспаленная полоска над зубчатой чернотой дальнего леса; вверху развалилась густая, сбрызнутая звездами синь…

Михаил приостановился, вслушался. Вроде спокойно всё… Только эсэсы вряд ли станут кричать «Кто не спрятался, я не виноват!»

Осознав, что до сих пор держит нелегенький автомат в руках, Мечников торопливо завозился с оружейным ремнем, подгоняя его под свой рост да пристраивая смертоубойную тарахтелку поперек груди – приклад под правым локтем, левая ладонь на стволе… и нести сподручно, и в случае чего шарахнуть… Еще секунд десять-двадцать ушло на осматривание затвора да размышления, поставлен ли автомат на предохранитель, и если да, то как снять. Ну не держал лейтенант РККА в руках такого оружия. ТТ, наган, «мосинка», СВТ – это он бы хоть зажмурясь разобрал-собрал; Дегтяревский ручник – тоже… Случалось, правда, и с гансовскими автоматами дело иметь, но те были совсем другие… А вот такое на картинках только… да в кино…

Он вдруг догадался, что сейчас начнет старательно выцарапывать из памяти картинки да кинофильмы с такими вот автоматами. И еще он догадался, что не знает, куда идти, и позорнейшим (и опаснейшим) образом тянет время. А догадавшись, торопливо зашагал вперед.

Сперва Михаил надеялся как-нибудь вспомнить дорогу, по которой его гнали эсэсы. Но это, конечно же, была именно та соломинка, за которую хватается… ну, еще пока не утопающий, но «еще» и «пока» – слабые утешения. Подобное вспоминание вряд ли бы оказалось по силам даже стародавнему лесному вояке Мечнику. А ведь сейчас он, вояка-то, даже и не думал выныривать из Мечниковской души…

Вспомнить кое-что из читанного в детстве Пришвина тоже не удавалось. Дорогу через хлябь можно распознать по высокой траве. Вот только где она, трава эта растреклятая, должна торчать? Там, где хлябь? Или наоборот, где дорога? Ч-черт…

А ночь, как назло («как» слово не лишнее ли?) вздумала выдаться самой обычной, безо всякой потусторонщины вроде светящегося тумана. Звёзды выспевали всё ярче, из-за леса вспухала налитАя луна; купины кустов, хворые болотные деревца-полутрупы да неближние кочки виделись не многим хуже, чем каким-нибудь плаксивым хмуреньким днем; но вот рядом, на тройке-пятерке шагов различить что-либо удавалось лишь с огромным трудом. Да и то… Притопившая траву зыбкая муть была куда подлей мрака. Она не скрывала, она врала. Колдобины прикидывались бугорками, грязные лужи – замшелой твердью…

Единственно, что различалось вблизи ясней ясного – это вязкая, лопающаяся смрадными пузырями твань. Она все радушнее поддавалась ногам, марая собой уже верхнюю треть голенищ, все неохотней выпускала потом добычу, чмокая смачно, захлебисто, предвкушающе… И, словно бы из твани этой рождаясь, при каждом таком чмоканье взмывали оттуда, снизу, новые и новые несметья остервенело визжащего комарья, которого и так уже чуть ли не больше было, чем воздуха…

«На болотах гибнут чаще всего от паники» – единственное, что всплыло на ум подходящего из детских книжек. Михаил чувствовал, что вот-вот станет подтверждением вычитанной когда-то невеселой статистики. Ему казалось, будто он не идет, а, ни на миллиметр не продвигаясь, из последних сил барахтается в непролазном, высеребренном звездами сумраке; будто именно сумрак этот на каждом вдохе врывается в перекошенный рот суетливым, липучим, копошащимся месивом, будто именно сумрак этот ежовыми шкурками елозит по лицу, шее, кистям…

И вдруг всё кончилось.

Людоедка-паника разочарованно захлопнула уже было во всю ширь разинутую несытую свою пасть, поджала хвост, сгинула.

Потому, что стоптанные Михаиловы кирзачи перестали проваливаться-выдергиваться. Они зашагали. По-настоящему.

Низкая, заросшая осокой песчаная гривка. Напряглась, выгнулась родимая, выткнула над болотной мокретью острый хребет, подставилась под ноги умученному человеку: валяй, болезный, не робей, пользуйся!

Болезный воспользовался.

Гривка была узкой, осока – скользкой, и комаров в ней жило как бы не больше даже, чем в трясине; пару раз, огибая нахально оседлавшие дорогу кусты, Михаил по пояс вваливался в ржавую дрянь… Но бритвенными травяными зарослями прикрывалась настоящая твердая твердь, и за это ей можно было простить что угодно.

Кроме, разве что, одного.

Исподволь, вкрадчиво гривка-благодетельница забирала всё правей да правей… Михаил довольно долго этого не замечал, а заметив, еще некоторое время отмахивался от своего открытия: ерунда, сейчас главное не направление, сейчас главное – скорость…

Потом что-то приключилось с его правой ногой. Будто бы невидимая, но изрядная тяжесть повисла на ней, прицепившись чуть выше сапожного голенища. Ощущение было внезапным, сгинуло почти мгновенно, однако мгновения этого хватило, чтоб Мечников оступился и упал.

Вскочив, он несколько секунд растерянно щупал колено, переминался, притоптывал… нет, нога слушалась нормально. И не прилепилось к штанине, естественно, ничего этакого – только обычная по осени болотная дрянь.

Пожав плечами, лейтенант наскоро огляделся… и обнаружил вдруг чуть ли не прямо перед собой темную округлую тушу всхолмья. Сперва он даже обрадовался: какая, мол, туша эта уже неогромная, и, значит, как все-таки далеко успелось убраться от кишащего гансами музейного филиала-отдела. Только уже наладившись дальше, Мечников сообразил, наконец: гривка оказалась не благодетельницей, а предательницей. «Дальше» превратилось в «обратно».

А вокруг было тихо. Или это слитный комариный звон топил в себе остальные звуки? Впрочем, если и топил, то не все. Откуда-то со стороны холма пропоролся вдруг пронзительный полувой-полувзрев – тоскливый, леденящий… тягучий, как болотная жижа…

Михаил провел ладонью по волосам. Те, оказывается, слиплись от пота в довольно удачное подобье коросты – оттого-то, наверное, и не встали дыбом.

Вой не повторялся. Единственной видимой живностью кроме комаров были летучие мыши. Или мышь – если это один и тот же зверек раз за разом невесомо выныривал из темноты, едва не задевая Мечникова по лицу темными тряпочками крыльев.

Потом на холме замаячила желтая искра. Вспыхивала, надолго гасла, снова принималась мерцать… Михаил насторожился – очень уж было похоже на включаемый украдкой фонарь. Но огонек брезжил на одном и том же месте. Наверное, это тревожимая ветром занавесь тополиной листвы приоткрывала светящееся в «филиале» окно.

Время шло. Признаки погони не высматривались и не выслушивались. Беглеца, впрочем, кажущееся спокойствие не обманывало. Прохлопать его бегство или оставить оное без последствий эсэсы никак не могли. Что часть пути, пройденная вброд, собьет догоняльщиков со следу – этим лейтенант тоже не обольщался. Вон, небось, утром, когда его утаскивал в болота обезьянообразный, в два счета нашли. Говорят, над стоячей водой даже собака может выискать след… как бишь… верхним чутьем, что ли… А у них там имеется кое-кто, перед которым обычная собака – тьфу! Ну, ладно…

Наскоро оглядевшись, Михаил присмотрел удачную впадину – не окоп, конечно, однако же позиция неплохая: тыл прикрыт кустом, а выгиб гривки позволяет и собственный след держать под прицелом, и краем глаза коситься на холм-остров…

Одно было плохо: стоило прекратить двигаться, как на взмоклое тело навалился звереющий с каждым мигом озноб. Ну, да лежать не долго, вряд ли успеется замерзнуть по-настоящему. И автомат – не винтовка, дрожь стрельбе особо не помешает. Должно, непременно должно повезти хоть кого-то из догоняльщиков спровадить на тот свет впереди себя. Правда, ради подобного везения не стоило, наверное, забегать аж так далеко. Можно было прямо сразу нагрянуть к добивающим ужин гансам. Эффект внезапности – дело хорошее; наверняка бы штук пять легли прежде, чем…

Михаил вдруг растерянно заерзал в своей лёжке. До него наконец-то дошло задуматься: а действительно, с чего он так безоглядно пустился в бега? Нет, ну что негаданно подвернувшийся случай освободиться, дорваться до оружия… что такой случай грешно было упускать – это понятно. Что выручить Вешку и остальных ему бы не удалось – тоже понятно. Но он ведь мало что не пытался, он даже о возможности такой попытки забыл – сразу кинулся наутек… Неужели аж так скурвился Миха Мечников, что только о собственной драгоценной шкуре способен думать?! Да нет… Бросить своих, возможно, ты б и сумел, а вот сам же себя поедом за это не съесть – дудки… Так в чем же дело, куда и зачем ты мчался?

Очень, очень не понравился Михаилу этот… черт, как и назвать-то… Вопрос – не вопрос… И не догадка: догадка – это ведь когда догадался… А тут…

Впрочем, именно догадка-то и не замедлила напроситься. И она, напросившаяся, не понравилась лейтенанту хуже, чем спровоцировавший её "невопрос" и внезапность да запоздалость этого самого "невопроса", друг на дружку перемноженные.

Потому что наиболее разумным объяснением и своего якобы эгоистичного поведения, и ненормального поведения гансов, и даже (чё уж себя-то дурить!) ненормальноватой удачности экспромта с побегом… В общем, наиболее разумным объяснением совокупности всего перечисленного примерещился Михаилу полнейший бред. А именно, что он, Михаил, вознамерился найти выброшенные им в приболотном лесу колдовские побрякушки. Найти, и с оным вновь обретенным непобедимым оружием воротиться спасать остальных. Вот так.

Самым пугающим в этом бреде было то, что именно бредом подобную затею согласился считать только ум лейтенанта РККА М. Мечникова. Прочие же слагающие лейтенантской личности упомяную затею оценили помесью «ну и что?» с «а почему бы и нет?». Ведь отыскалось же потерянное сокровище тогда, давно, в Мишки-Михином детдомовском детстве. При не менее безнадежной ситуации отыскалось, чем нынешняя. Ведь так?

Но разум хмуро ворчал: «а и тем хуже». Разум полагал, что душевный «друг» когдатошнего Михаилова предка, а нынешний гансовский герр доктор-генерал уж очень шибко озабочен пресловутыми побрякушками – как бы не именно ради них, родимых, вытворялось всё, с Михаилом вытворявшееся… Не удалось выцарапать информацию про "где брошено" из старательно подготовленных к потрошению, изнасилованных, замороченных да обезволенных лейтенантских мозгов (спасибо так кстати встрявшему дурачине-волчине!) – запросто мог попытаться иначе… собственными лейтенантскими ручками да с доставкой… Вот те и побег (похож, похож очкастый герр на человека, который ради святой цели хоть скольких своих положит с легкой душой)… Вот те и "нет погони": просто-напросто за тобой кто-то следит втихаря… Кто-то? Ой, уморил, лейтенант! Вот как раз кто именно может сейчас за тобой следить – это вон и кажану понятно!

Тут Михаил очень кстати вспомнил о собственной дурацкой промашке: он ведь так и не удосужился толком разобраться с автоматным предохранителем! Яростно матерясь про себя, лейтенант втиснулся поглубже в свою лежку-колдобину и принялся суетливо путаться окоченелыми пальцами в липкой мокрой "хэбэшке" – вышаривать по карманам девкин фонарик. Должны же на автоматном затворе наличествовать какие-нибудь значки, маркировка позиций, что ли… Немцы-то народ педантичный… А что электрический блик могут засечь – пускай. Всё равно пропадать, так уж хоть не бессмысленно… А для небессмысленности желательно в решающий момент иметь оружие посерьезней ножа да беличьей хлопушки… черт, проклятый пистолет конечно же оказался в одном кармане с предметом поисков, и, конечно же, при попытке вынуть застрял. Намертво. Черт, черт, черт!

Карман Михаил в конце концов разодрал. Не нарочно, а просто рванул со всей накипелой злости, что-то треснуло, и пистолет, по-живому вывернувшись из одеревянелых пальцев, отлетел куда-то в траву. Ладно, не до него пока…

Значки на автомате действительно обнаружились, но германская педантичность не имела к ним ни малейшего отношения. Без особого успеха пытаясь заслонять выцарапанный-таки фонарик ладонью, Мечников пару тягучих минут обалдело приглядывался к буквам, отштампованным на оружейной стали. Потом, напрочь уже выпустив из ума светомаскировочные потуги, торопливо нашарил тускло-желтым фонарным бликом заводское клеймо. И снова закляк. И осилил, наконец, вспомнить, на каких плакатах да в каких фильмах… точнее, в каких киножурналах видел такие автоматы.

Немцы не имели отношения не только к буквам, но и ко всему остальному. Потому что был это ППД1940. Пистолет-пулемет системы конструктора Дегтярева. Обзавестись значимыми количествами оной оружейной новации успели, кажется, только пограничники да войска НКВД, так что сложности с её опознанием, возникшие у сапера – это понятно. Непонятно другое: откуда ППД у ганса? Трофей? Ну да, ведь Германия – страна нищая, воевать бедолагам-блицкригерам совершенно нечем… Тем более, группу ТАКОГО особого назначения во всём ихнем нюханом Райхе никак бы не сыскалось, чем вооружить…

Теперь, задним, как говорится, умом Михаилу и неглядя сообразилось: показавшийся ему "каким-то странным" снятый с мертвого ганса кортик на самом деле штык-нож от Токаревской самозарядки – оружие действительно очень удачное, а потому, как ни странно это звучит, более распространенное в Красной Армии, чем сама СВТ…

А вот что за форма была на убиенном… Да черт его знает: камуфляж и есть камуфляж. Разве что головной убор сгодился бы для опознания, но на голове у караульного обреталась только блондинистая стрижка "под бокс". А то, чему по уставу надлежало располагаться поверх оной, ганс позволил себе заткнуть за поясной ремень. Но что это было? Пилотка, конечно, но какая? Не присмотрелся к ней Михаил. И с собой не взял (кстати, зря: сейчас бы очень не помешало че-нибудь на голову нахлобучить).

Ладно, не взял и не взял. Чего уж теперь-то об этой пилотке мозги сушить?! Или вы, товарищ лейтенант, разнервничались, будто по ошибке угрохали своего? Так это всем чушам чушь. Не могли же в "филиале" оказаться наши! Или могли? ППД на вооружении у энкавэдэшников… Гансовские господа офицеры поминали действующее в здешнем лесу особоопасное спецподразделение НКВД… Тебя, дурака, тогда так загипнотизировало совпадение подслушанной фразы с твоими гениальными догадками про мнение немцев об остатках шестьдесят третьего, что… Ну, так что – что? Охранник-то с Белкой говорил по-немецки! Но вот головной убор, который не на голове… Как же быть с "ордунг ист брот, лебен унд Гот"? Вермахтовская народная поговорка. И хлеб, понимаешь, и жизнь, и господь в придачу… Вот это действительно по-немецки. А нарушение формы одежды на посту – это скорей…

Нет, не успелось лейтенанту Мечникову сплести из ошметьев догадок да подозрений что-либо путное.

Снова откуда-то (как бы не гораздо ближе прежнего) накатил тягучий, выворачивающий душу вой, до дикости нелепый сплав смертной жалобы и бессмертной ледяной злобы. Мечников оцепенел. Даже приевшийся уже тряский озноб словно бы сам застыл, по-мертвому навалился на лейтенантское тело бесконечным ломящим спазмом… А вой расплывался над болотными травами, шевелил ветви полусглоченных мглой кустарников, тряской рябью морщил осколки звездного неба, которыми прикидывались оконца ржавой жирной воды…

А потом то ли закаменевшая до боли Михаилова шея обмякла вдруг, то ли поросшая осокой земля всколыхнулась… Михаил безвольно макнул лицо в травяную промозглую стынь, и тут же ему стало казаться, будто бы воющее невесть что – оно здесь, рядом совсем, зависло прямо над беззащитным затылком… Нужно бежать. Немедленно вскочить и мчаться отсюда. Сломя голову. Не разбирая дороги. Но нет: едва лишь эта уверенность забрезжила в высверленном воем мозгу, как дорога услужливо разобралась. Назад, к началу гривки, а оттуда – чуть левей раскоряченного полутрупа недодушенной мхом и хмелем березы; а потом держать на три сросшихся ракитных куста, обогнуть их справа и дальше, уже крепким берегом, прямо, всё прямо… К неприметной, но памятной сосне (пальцы как вживе ощутили вдруг смоляную липкость коры). Туда, где по собственной непроходимой дурости ты сам себя же лишил единственной силы, которая могла бы спасти от… от…

Сорвалось. Перестаралась, пережадничала незнаная тварь; чрезмерной нахрапистостью разбудила именно то чувство, бередить которое было ей никак не с руки.

Злость. В густой паутине воя она сперва лишь трепыхнулась слабо и жалко, но слабость эта была недолгой. И Михаил рванулся, будто впрямь из великанской, по рукам-ногам вяжущей паутины, вывернулся лицом к нависшему, наглому, победительному… Я тебе покажу победу!!!

Оглушительная короткая очередь рванула небо, отдача кое-как вскинутого оружия хрустко наподдала по ребрам, окончательно отрезвляя, и в хлестнувшем из автоматного дула пламени Мечников ухитрился заметить, как подвернувшаяся под этот выхлест маленькая буроватая тушка, трепыхнув крыльями-лоскутками, кувыркнулась вниз, в хлябь… И разбуженная пальбой трясина спросонок ответила на падение крохотного зверька смачным тяжелым всплеском.

Михаил так и не успел догадаться, что по правде-то уже почти догадался почти обо всем. Он успел только вскинуться на колени да от греха передернуть затвор (при подобной стрельбе автомат вполне мог подавиться недоотхаркнутой гильзой). А оттуда, куда сшибло летучую мышь, почему-то не раздрызганную в дым пулями да пороховыи газами, уже вставала мутная огнеглазая тень.

Медленно, не то оступаясь, не то пошатываясь на каждом шагу двинулась она к Михаилу, эта ржаво-бурая помесь великанского волка с предсмертным бредом.

И тут…

Словно бы пыльной кисеей застя неотвратимо близящуюся гибель выплеснулись откуда-то, замелькали перед Михаилом ошметья выцветших от древности явей – непрошенные и неуместные.

Дурацкий, то ли потомственным интеллигентом, то ли дремучим дикарем сработанный медный (!) топор смаху лязгает о камень, в лепешку рассаживая свое отточенное до бритвенной остроты лезвие…

Ражая баба в кольчуге, напяленной поверх какой-то посконины, обеими руками чуть ли не к самому небу вскинула кузнечный увесистый молоток…

Бревенчатая стена, торчащий из неё деревянный гвоздь – резной, затейливый: шляпка сработана в виде ощеренной волчьей морды…

Сгусток бурой нездешней плоти мучительно корчится, обугливаясь в чадном костровом пламени…

Вот это, последнее, хоть каким-то краем лепилось к происходящему. Трясинная мокреть стремительно обтекала с волкоподобного чудища, будто бы шерсть его была смазана жиром – отовсюду стекала, обнажая различимую в лунном да звездном сиянии рудизну… Вот только левая лапа дьявольской твари… и левое плечо… и щека… они оставались черными. Словно обугленными. Или не словно?

Только времени на обдумыванье увиденного да вспомянутого Мечникову не досталось. Жаринки, едва брезжившие в глазницах волкообразной потворы, вдруг полыхнули бешено и кроваво; вспышка эта мгновенно всосала, сожгла в себе всё – болото, небо, замешанную на лунном сиянии мглу…

Ослепший Михаил сумел догадаться, что именно должно сейчас произойти. А и пускай происходит. На таком расстоянии даже из незнакомого автомата и даже вслепую мазать гораздо сложнее, чем попадать.

Но…

Но.

Автомат молчал. Как Мечников ни плющил указательный палец о спусковой крючок, проклятая железка не соизволила поддаться ни на миллиметр. А болото уже чавкнуло разочарованно, отпуская рванувшуюся в прыжок клыкастую гибель… Нет, Мечников так и не успел осознать, что остался перед ней, гибелью этой, даже хуже, чем безоружным. Зато он чудом каким-то успел шатнуться назад, вытягивая перед собой руки с намертво стиснутым в них ППД – словно бы пытаясь заслониться обесполезневшим автоматом.

И тут же свирепый хрусткий удар едва не повышибал из суставов Михаиловы локти да плечи, и как бы не еще свирепей что-то огромное, колкое грянулось о лейтенантскую спину; заглянувшее в лицо высоченное многозвездье на секунду размазалось промельком грязного кудлатого брюха… Но, кажется, все-таки не после, а до этого промелька Мечниковские ладони будто кипятком обварило, и в уши ввинтился короткий щенячий визг – не собственный ли?

Секунду-другую Михаил болтался на сломе беспамятства, но вытерпел, не дал себе воли соскользнуть в заманчивую черную глыбь. Забарахтался, перекатился на живот… и обмер, ушибившись взглядом о ржавую тварь.

Та уже разворачивалась – неспешно, то и дело встряхивая головой. Похоже, выставленный автомат угодил ей цевьём в пасть. Оружие-то из Михаиловых рук волчина выдрал, но при этом изрядно подутратил клыкастости. Ничего, товарищ лейтенант, на тебя, небось, и остатков хватит…

Да, тварь двигалась медленно, очень медленно. И медлительность её ничего общего не имела с припомнившейся было Мечникову самоуверенной бандитской развалкой. Тварь всё заметней сводило на левый бок, её шатало, её натужные выдохи смахивали на стоны… Но она разворачивалась, она готовилась к новому броску, который, не смотря на явную тварью слабость, обещал стать последним событием в Михаиловой жизни.

Мечников сам не понял, что он собрался делать. Кинуться наутек? Или, наоборот, встретить смерть достойно – во весь рост, грудью? Какая разница, если ни то, ни другое не удалось? Он успел только приподняться на четвереньки. И опять замер – потому что дошло до него, какая это угловатая твердость подвернулась ему под правую ладонь.

И в тот же самый миг тварь прыгнула.

Михаил, кажется, хотел сотворить наиглупейшую из возможных глупостей: броситься навстречу. Но и поза его была абсолютно несовместима с прыжками, и стоптанные подошвы кирзачей разъехались на мокрой траве…

Вышло так, словно бы он попытался взлететь. Отпихнул себя от земного шара, отчаянно-безнадежно взмахнул руками… На самом сломе этого взмаха, когда уже качнулась обратно, навстречу травяная заросль, прыгнувший и пытавшийся прыгнуть встретились. Лейтенанту показалось, будто ему оторвало левую руку. А потом… Потом обнаружилось, что он, лейтенант Мечников, силится грудью притиснуть к земле дергающуюся, извивающуюся кудлатую тушу, что правой рукой вдавливает он куда-то между ухом и глазом рудого волчины ствол подхваченного-таки с земли "парабеллума"… И, вдавливая, с размеренностью метронома дергает, дергает, дергает спусковой крючок – не указательным почему-то, а средним пальцем…

Зря, вовсе зря давеча обозвал он хлопушкой этот пистолет. Тупоносые девятимиллиметровые пули, да вупор, да в висок (или как такое требует называть передовая советская наука об анатомии оборотней?)… Это сработало не хуже стародавнего кузнечного молотка, ломящегося из уродливо распухшей Михаиловой памяти.

Будто мокрой тяжелой тряпкой хлестнул Мечникова по лицу внезапный порыв ледяного ветра. Хлестнул, отшвырнул от корчащегося выворотня, покатил по земле и скинул бы с гривки в трясину, не успей Михаил левой свободной от оружия рукой намертво вкогтиться в осоку.

Вскочил он быстро (откуда только силы взялись?); пистолет будто сам собой вскинулся, метя все еще курящимся дулом в голову ржавого чудища… Но стрелять уже не потребовалось. Тварь сделалась бездвижной и плоской; из окровавленной пасти вывылился черный лоскут языка; в глазницах вместо багряного жара фаянсово отсвечивали закатившиеся белки…

Михаил шумно выдохнул, попытался утереть лицо тыльной стороной правой кисти – не удалось. Удалось только вскрикнуть да выронить парабеллум. Потому что, утираючись, лейтенант задел себя по лбу указательным пальцем, и сразу понял, отчего на пистолетный спуск давеча жал средним. Правый указательный видом напоминал сардельку и на малейшее прикосновение отзывался пронзительной болью. Вывих либо перелом. Только этого нехватало…

Почему утираться он пробовал правой вооруженной рукой, до Михаила дошло мигом позже. С левой кистью тоже было не хорошо: она изводилась тупой грызущей ломотой. Слушаться-то слушалась, сжималась и разжималась, ею удалось со второй попытки подобрать пистолет и – с, кажется, пятой – затолкать его за поясной ремень, но Мечников при всех этих эволюциях грыз губы и тихонько шипел.

Откручивая схватку с выворотнем назад, как кинопленку, Мечников решил, что отбил ладонь о выворотневу морду. Подвернувшегося под в общем-то случайную очередь зверюгу скорее всего не столько пулями зацепило, сколько обожгло пороховыми газами (много ли ему требовалось в мышиной-то ипостаси?); тяжко, может, даже смертельно припеченное чудище бросалось кое-как, из последних сил – вот и удалось сшибить его набок встречной помесью боксерского "крюка" с пошлой бытовой оплеухой. Ну, и дальше тоже все удалось.

Да, это понятно.

А вот почему перед первым наскоком вражины забастовал автомат?

Вообще-то Михаил понимал: для копаний в произошедшем времени нет. Вся эта пальба никак не могла не расслышаться на холме, и вот-вот нагрянет оттуда, из «филиала», запоздалая подмога ржавому нелюду. То есть запоздалой она окажется только для ржавого, а для зацапать беглого лейтенанта – в самый раз. Особенно, ежели означенный лейтенант будет продолжать хлопать ушами, вместо чтоб…

Вот это самое "чтоб" всё и портило, ибо категорически отказывалось наполняться каким-либо осмысленным смыслом. Конечно, напрашивалось уходить. Но уходить было некуда. То есть навеянная давеча дорога через топь продолжала помниться с той же противоестественной четкостью, но соваться на нее было никак нельзя: там наверняка ждут. Оставался только тот вариант, до которого Мечников один раз уже додумывался – продать жизнь подороже. А для этого крайне желательно вернуть к послушанию автомат (в пистолете-то если что и осталось, так только на застрелиться). Но автомат нужно еще найти – время, опять время… Ладно, будем надеяться, что гансы (или кто они там поправде-то?) остерегутся лезть на болото впотьмах без своего волчины…

Прикидывая, куда могло отлететь вышибленное чудищем оружие, Михаил огляделся… и похолодел: с "впотьмах" он явно погорячился.

Тьмы вокруг уже не было.

Казалось, будто смерть нездешней ржавой потворы расстрогала северные огромные звезды, и те заслезились медленными тягучими каплями… Капли сгущались в струйки, струйки свивались в пряди, пряди оседали-стелились над болотом наглеющей пеленой холодного гнилого сияния… Опять этот проклятый туман, снова ночь превращается в подобие дня… Вот тебе и "не решатся гансы" – держи пошире карман!

Мечников засуетился. Впрочем, покамест колдовская подсветка оказалась на руку именно ему: автомат отыскался почти мгновенно. Тварьи клыки оставили изрядные шрамы на деревянном ложе, ствольный кожух был неслабо помят, но в остальном оружие оказалось исправным: спуск охотно поддался пробному нажиму, болото стеганула короткая очередь… Так почему же?..

В прошлый раз ты давил не на спуск. Отнял руку, чтобы передернуть затвор, а потом всунул палец между спусковым крючком и скобой. Не сам, конечно – ТОТ постарался… Оттого и вывихнул правый указательный: застрял он…

Объяснение было правдоподобным (если, конечно, для творящихся дел уместно вспоминать даже о подобии правды)… Но Михаил не дослушал. Потому что хоть и с запозданием, но осознал-таки: объяснение это он именно СЛЫШИТ.

Нет, Михаил не вскрикнул, не завертелся в попытке углядеть доброхотного объясняльщика. Михаил вообще виду не подал, будто случилось что-то, заслуживающее тревоги, и уж тем более – страха. Минувший день и нынешняя ночь дали беспризорнику, детдомовцу, саперу Мечникову куда больше, чем вся его прежняя довоенная и военная жизнь. Вдруг оказалось, что он, Мечников, умеет инстинктивно, безошибочно пользоваться всеми теми навыками, которые до сих пор без особого успеха старалась ему прививать неласковая его судьба… А может, и не только его судьба. Или, может, верней было бы сказать "судьбы"? Нет. Пожалуй всё-таки нет.

А невесть чей рыкливый да подвывистый голос рассказывал, как опасно встречаться взглядами с Пришлыми, в глаза им заглядывать – особенно тем, у которых глаз (хе-хе!) нету…

Михаил ждал. Ждал мига, когда неведомый говорун объестся, наконец, своей ленивой издевкой; когда настанет пора пытаться угадать смертный бросок. Не зрением угадать – слухом и черт знает, чем… да, уж черт-то наверняка это знает…

А еще он проклинал себя. За глупость. И трусость. Побоялся внятно объяснить самому себе, кто именно вызволял пленного "зенитчика", кто навязчивыми находками лип к Зурабову рукаву… Струсил, испугался своих догадок, а потому лишил себя шанса прикинуть: можно ли было рвать гортань у часового на поляне и сопротивляться швейной игле в штабной колдобине ОДНОВРЕМЕННО?

Всего ведь ничтожное усилие требовалось, чтобы понять (вовремя, до того, как не зная броду кидаться с брега): выворотень при гансах не один…

– На любом Берегу всеми и всё может делаться только во время, – наставительно сообщил подвывистый.

Нет, не удалось Михаилу угадать миг вражьего броска. И слух, и всякие там подсознательные наития оказались совершенно не готовы к тому, что произошло.

Немеряная свирепая сила внезапно, по-подлому выхватила землю из-под лейтнанта Мечникова… то есть нет – самого лейтенанта вздернула с земли сумасшедшим рывком за правую голень. Мелькнул перед Михаиловыми глазами задранный к звёздам грязный сапог; мелькнул бурый ракитный листик – сорвался то ли со штанины, то ли с закраины голенища, уметнулся прочь, на лету стремительно вспухая, переливаясь в гибкую зверью тень… В следующий миг растерявшееся было тяготение очнулось и смаху хряснуло Мечникова затылком о землю.

И снова он ухитрился не потерять сознание и даже не выпустил из рук автомат. Единственно, что Михаилу не удалось – это вскочить. Осознав, что барахтанье только без толку жрёт время да силы, лейтенант пошел с распоясавшимся земным притяжением на компромисс: черт, мол, с тобой, на ноги обязуюсь не подниматься, но обратно лежмя не плюхнусь. И притяженье земное, чуть размыслив, согласилось: уж ладно, уж так и быть, можешь сесть (черт, мол, с тобой).

Ну, сел.

Изготовил ППД к стрельбе, озадачиваясь: зачем вражья тварь позволяет ему всё это? Почему вместо разговоров не кинулась, почему не набросилась на оглоушенного падением? Какую еще новую хитроумщину затеяли ржавые?!

А вражья тварь оказалась уже не тварью.

Он стоял шагах в десяти, крепко расставив ноги и уперев руки в бока, он всей позой своей демонстрировал нежелание нападать, этот прекрасный образчик человечьей волчьей породы. Звезды, полная луна и проклятый туман-светоубийца позволяли не хуже, чем ясным днем, различать багряные точки, посверкивающие в зрачках, ухмылку – она могла бы казаться снисходительной, вот только мешали длинна да острота обнажаемых ею клыков… И глубокий рубец на широченной рыжеволосой груди виделся ясней ясного… А вот ниже пояса опять все мерцало, как уже было в то ли бредовой яви, то ли явном бреду про межвремённую степь: зеленый шелк да узорный сафьян оборачивались вдруг заправленным в яловые сапоги камуфляжем, а секунду спустя всё это растворяла в себе кудлатая ржа…

Но нет, чертовщина вытворялась не только с одеждой. Едва приметно, словно бы воровато мерцал и шрам – темный, сглаженный временем, он раз за разом словно бы набухал, подергивается воспаленной плевой… И глаза… Кровавые искры были только булавками, а на них бились пришпиленными мотыльками серые и зеленые блики… желтизна, схожая то с янтарем, то с застойной гнилостной желчью… что-то еще, смутное, странное – переменчивый, зыбкий отсвет, который обязательно нужно распознать и понять…

– Я же говорил: никогда не смотри НАМ в глаза!

Дитмар-Волк резко тряхнул головой, и Мечникова словно бы выплюнула гадливо мягкая липкая пасть. А ржавый оглянулся, отступил на шаг, уселся в траву рядом со своим дохлым собратом. Развалисто уселся. Расслабленно. Михаил отчаянно вцепился в автомат, который уже норовил выскользнуть из обмякших было ладоней. Левую кисть заломило, правый указательный буквально взвыл… И слава богу: боль любому наваждению худший враг.

Собственное поведение казалось теперь Михаилу еще более странным, чем выворотнево. Ты-то, лейтенант, какого ляда резинишь?! Ржавый сам под выстрелы подставляется, а ты только глазами хлопаешь! Может, еще и разговоры разговаривать собрался с этим волчинищем?!

Михаил сцепил зубы до хруста, передернул затвор ППД, прицелился – неловко, как из винтовки… опять зачем-то рванул затвор… И вдруг обмяк, сказал, устало глядя на ржавого:

– Ну, здравствуй, нелюдь.

– Здравствуй, нЕзверь! – издевательски ощерился тот, избегая, однако, встретиться с Мечниковым взглядом.

И тишина. Только осточертелый комариный скулёж да копошение чахлого ветра в ракитнике.

Потом ржавый вдруг значительно поднял ногтистый палец:

– Слышишь?

Михаил снова опешил. Совершенно ребяческая покупка: заерзай, мол, заверти головой, и… И – что?! Нахрена все эти жалкие уловки, если можно было сразу…

– Дурак ты, нЕзверь! Вроде бы с возрастом умнеть полагается, а некоторые из жизни в жизнь всё глупее. Ты подвоха пока не ищи, ты просто вслушайся. Не в то, что можно услышать – в то, чего нет. Ну?

И тут до Мечникова, наконец, дошло. Канонада. В смысле, действительно нет ее. Давно, кажется еще с вечера. Что за черт? Война, что ли, кончилась?!

– Размечтался…

Волчина терпеливо доводил до Михаилова сведения, что утруждаться произнесением реплик вслух совершенно не обязательно. Но Михаил упорно продолжал утруждаться:

– Слушай, чего ты хочешь?!

– Я хочу? Мне-то казалось, это ты хочешь. Причем как бы не слишком многого. Например, разобраться в… как ты это… "в творящейся чертовщине". – Выворотень полуприлег, опершись локтем на труп. И добавил совсем уже безразлично: – Да оставь в покое оружие. Я скажу, когда станет опасно.

Ну, по крайней мере, ржавый ублюдок хоть боится. Старая добрая истина про "сидеть лучше, чем стоять, а лучше всего лежать" – это как раз для случая, когда тебя гипнотизирует автоматное дуло. Все эволюции ржавого не только демонстрируют миролюбие, но и уменьшают площадь мишени. И напоказная расслабленность не помешает волчине одним движением перемахнуть через труп, распластаться за ним. Что ж, это самое движение нужно еще успеть…

– Не сомневайся, успею, – голос ржавого разом утратил снисходительную усмешливость, теперь в нем явственно пролязгивала точеная сталь.

И черт с ним.

Сильней, чем даже "творящаяся чертовщина", лейтенанта Мечникова заботила теперь неприкосновенность собственных мозгов. В конце концов, он принялся талдычить про себя стихи. Всякие. Все, которые знал настолько, чтоб декламировать совершенно бездумно. «Интернационал», "Буря мглою", "Чистенький" собственного когдатошнего производства, поднявшаяся из каких-то задворков памяти совершенная уже галиматья про "греби веселей – эгэгей"…

Впрочем, совсем бездумной декламация не получилась – по крайней мере, в начале. Отвлекся всё-таки на нее Михаил, подвыпал из окружающего.

А волчина тем временем говорил, говорил – морщась, словно бы нехотя:

– …перейти линию фронта всё равно бы не удалось. Вместо правильного фронта здесь безалаберная мозаика. Опорные пункты (ваши), прорвавшиеся мобильные части (их), всевозможные штурмовые, остаточные и просто заблудившиеся группы… Сейчас обе стороны взяли спонтанный таймаут: пытаются разобраться, где у кого что. Уверен, долго это не…

Мечников понимал: ничем хорошим эти идиотские растабары завершиться не могут. А потому решил это самое нехорошее завершение оттянуть. И перебил:

– Что ты всё… «Ваши», «ихние»… Сам-то ты из каких?

– Из нелюдей, – ответил нелюдь. Странно как-то ответил, но Михаил над странностью этой задумываться не стал. Ему вдруг стукнуло в голову: а может, Волк Дитмар тоже попросту тянет время? Ну, хотя бы пока не нагрянут из филиала тамошние эти… археологи…

– Нет, – сказал Волк. – И перестань морочить голову стихами. Ты только себе так мешаешь. А мне сегодня помешать нельзя, я сегодня сильнее всех вас… и их – тоже.

Теперь Мечников понял, какой странностью прорезался выворотнев рыкливый голос. Тоска. Бездонная, смертная. Этот гад или выдающийся актер, или…

– Не твоё дело, – сказал выворотень. – Пока еще не твоё. А тянуть время… Нет, не советую. Времени совсем мало осталось: скоро рассвет.

– И какая же гадость случится на рассвете? – осведомился Мечников сипло.

– А на рассвете они уйдут. Туда, где пока еще ваши. Так что не сомневайся, лейтенант: автомат тебе достался от самого настоящего оккупанта. От коварного переодетого врага.

– А почему они решили именно на рассвете?..

– Не они, а ОН. – ржавый со свистом втянул воздух сквозь зубы. – Там всё решает ОН. К рассвету ОН ждет твоего возвращения. ОН не может уйти без тебя и без силы Двоедушного. Неужели не ясно?!

Мечников осклабился (как самому ему показалось, чуть ли не хищнее Волчины):

– А и худы дела у блицкригеров! Если такой отряд боится идти в разведку ночью и без колдовских цацек…

Он осекся, потому что с Волком Дитмаром сделалось нехорошо. Волк Дитмар обрушился спиною на труп своего собрата-нелюда, засучил ногами, завсхрапывал, будто в смертном удушье… Мечников даже привскочил, сам еще не зная, помогать ржавому или добивать его собирается…

Нет, не успел он ничего сделать. Потому что сквозь хрипы ржавого пошло продавливаться:

– В разве… ох… в разведку… И-ди-от!!!

Только тогда Михаил, наконец, понял: волк хохочет.

Впрочем, нелюдь быстро взял себя в руки. Перестал дергаться, заложил ладони под голову… Разлегся, будто не осока мокрая под ним, а софа… и будто труп такого же, как он – так, ерунда, валик диванный… И всхрапы выворотневы как-то неуловимо перековеркались в речь – бесстрастную, но уж слишком раздельную (этак говорят с тугоухими да тугоумными):

– В пятидесяти двух километрах к северо-северо-востоку, на берегу Волхова есть холм. Сто двенадцатилетий назад на этом холме несколько человек помешали сбыться мечте двух богов. Послезавтра ОН должен на том же месте принести обидчиков в жертву обиженным… Тех, конечно, которых сумел найти. И не просто в жертву принести, а…

Во всяком случае, Мечников хоть получил возможность окончательно убедиться: выворотень почему-то не только нападать отказывается, он проигнорировал и отличнейшую возможность обезопасить себя. Михаил выронил-таки автомат, а выворотень даже не попытался… Впрочем, чушь: ржавому уже выпадали случаи и получше…

Нет, эти мыслишки трепыхнулись на самых задворочных задворках сознания – трепыхнулись и порскнули спугнутыми с помойки крысятами. И точно так же отмелькала еще всякая мысленная заполошная шушера (например, где-то когда-то читаное ученое мнение: язычники верили, будто кандидату в жертвы надобно внушить осознание его высокого предназначение, а не ноги об него вытирать)…

Всю эту лузгу как ветром сдуло тем единственным, что огорошило по-настоящему – настолько огорошило, что без спросу продралось на волю вскриком:

– Двух?! Ты сказал, мы… ну, тогдашние… помешали мечте ДВУХ богов?!

Ржавый не изменил ни позу, ни тон:

– Перестань обманывать себя. Ты уже давно сам всё понял, только боишься верить. – Он вдруг то ли всхлипнул, то ли хихикнул. – Ну, могу случай еще рассказать. Как-то ночью одни папа с мамой, дождавшись, пока сынишка уснет, стали мастерить ему братика. Или сестричку – как получится. Но в самый разгар этого занятия папаша вдруг обнаружил, что кто-то лупит его подушкой и пискляво вопит: "Не смей душить маму!!!" Вот так. Битва на самом верху – помнишь? Вот так!

Михаил (он, оказывается, успел-таки вскочить на колени) вяло и очень неловко уселся на прежнее место, рассеянно поднес ладони к лицу… Что-то с ними, с ладонями, было не так, вот только никак не удавалось сообразить, что именно. Зато вспомнились вдруг давешние слова ржавого про "вот и вывихнул". Ну, ладно…

Закусив от сосредоточенности губу, Мечников со второго захода сумел-таки ухватить непослушной левой рукой кончик правого указательного, втянул сквозь зубы воздух, готовясь… Он хотел мысленно сосчитать до трех, но вместо этого принялся бормотать: "Не соврал про вывих – значит, и остальное правда… Если про вывих – значит, и остальное"…

А выворотень говорил, говорил, брезгливо щурясь на звёзды:

– …осознающая высоту своего назначения – ты прав, это сила великая. Величайшая. Но с вами семерыми дело другое. Другая цель: месть. Это вы, пустоголовые, воображаете: сто́ит только свалить идола, водрузить на его место крашеную доску, и прежний бог сгниет, а новый преисполнится силы… Не-ет, боги и вера – это как река. Берега не рассыпаются, даже если напрочь пересыхает русло. Думаете, для богов моленья да требы – что корм для ручной зверинки? Глупцы… Забвение богам не смерть, но злая обида. Они терпеливы, боги-то. И памятливы. На добро памятливы, а паче того – на хоть чаянную, а хоть и нечаянную обиду себе…

Речь выворотня менялась, и менялся он сам: алые точки всё глубже тонули в черноте его зрачков, шрам вымельчал, стянулся в светлую узластую нить, шелк да сапожный сафьян казались уже почти настоящими…

Михаил ничего этого не замечал. Сообразив, что несмотря на прикушенную губу бормочет он свое "если – то" вслух, лейтенант Мечников зажмурился до хруста в глазницах и изо всех сил рванул вздутый, налитый болью палец.

Не-ет, та, предыдущая боль оказалась лишь блеклым подобием настоящей. Под зажмуренные веки ворвались звезды – несметные, кровавые, злые; Михаил подавился вскриком, из закушенной губы на подбородок брызнула теплая щекотная струйка… Но варящийся в боли палец вдруг послушно согнулся. И разогнулся. И еще раз. И опять. И боль вроде как стронулась на убыль. Не соврал-таки проклятый волчина Волк. Неужели же он ни в чем не соврал?!

А проклятый волчина никак не может заткнуться, но опять что-то изменилось и в нем самом, и в речи его:

– …продралась даже сквозь дебри призраков и ложных теней, рожденных недопонятостью и страхом… древним и очень… э-э… не-без-при-чин-ным – как большинство древних убеждений… страхом назвать достоверное имя божества или его первородного воплощения… Да, настоящее увечится, но выживает. Ужасы конца света намертво (хе-хе, каламбур!) срослись с образом разномастных коней… Хоть их, коней, не четыре; и всадники… на таких конях не поездишь, они сами горазды ездить на чужих спинах, эти кони… да и слово "кони" удачным не…

Он вдруг запнулся на полуслове, нечеловечески ловким рывком подшвырнул громоздкое своё тело с земли, скомкался в какую-то нечеловеческую же помесь корточек с четвереньками, ошпарил Михаилово лицо бешеным немигающим прищуром…

Мечников моментально осознал, какое "не так" давеча ощущалось в ладонях: пустота. Автомат валялся в траве, а нелюдь, вздуваясь буграми каменеющих мышц, рычал:

– Еще не понял? Еще надеешься отсидеться в недогадливости, как устрица в скорлупе? Не-ет, не дам! Сейчас я покажу тебе!.. По-ка-жу-у-у-у!..

Не в силах выдернуть взгляд из прорвы сатанеющих Волчьих глаз Михаил вслепую судорожно зашарил рядом с собой; не нащупав ничего путного и вспомнив про пистолет хватанулся было за карман…

Поздно.

Жгучая ржа и янтарная стынь разом выхлестнулись из зрачков нелюда, утопив мир в блескучей оранжевой мертвечине…

* * *

– Довольно.

Голос усталый, тусклый. И свет здесь тоже как-то по-странному тускл – будто бы небольшая эта комната подёрнута тончайшей пудрой неухоженного дряхлого золота. И видится она будто бы сквозь стекло… сквозь толстое стекло, на котором еле намечены прозрачно-дымчатые узоры… такие же, как на резных дубовых панелях, как на тиснённых корешках массивных старинных книг…

– Довольно, Генрих. Не хочу сейчас обсуждать дела. ВАШИ дела не хочу и не могу сейчас обсуждать.

Говорящий сидит во втиснутом меж двумя книжными шкафами готическом кресле. Сидит сутуло и грузно, пряча лицо в ладонях; серый китель без знаков различия нелепо топорщится на вялых плечах.

– Лучше расскажите мне о другом. Расскажите, что думают они, они все.

Оранжевые блики вычурных настенных светильников плоско, как приклеенные, лежат на лаковой черноте его голенищ, назревающим лысинным глянцем просвечивают сквозь зализанные тёмные пряди…

– Кто “они”, мой магистр?

Второй стоит посреди комнаты. Он вроде бы спокоен, расслаблен даже; узкую спину его облегает не мундир, а пиджачное коричневое сукно… Вот только и от штатского изысканного костюма, и от показной вольготности позы почему-то назойливо веет стойкой “во-фрунт”.

– Все они, Генрих. Все. Матросы. Патеры. Генералы. Шлюхи. Бюргеры, мастеровые, шуцманы, промышленники… карточные шулера… торговцы вразнос… Как все, все, все они сами себе объясняют то, что происходит?

Тот, стоящий, растопыривает локти, принимается делать что-то невидимое со спины. Достал из нагрудного кармана платок, утирает лицо? Возможно. Или как-нибудь по-другому тянет время, соображая, чего от него хотят. Наконец, принимает прежнюю позу, говорит осторожно:

– Я, конечно, не могу точно узнавать мысли… тем более, мысли всех…

Голова сидящего вскидывается, едва не впечатываясь затылком в высокую кресельную спинку; руки, будто вдруг обезкостнев, падают на колени… Теперь можно видеть его лицо. Глаза полусощурены, пронзительны, неподвижны; от клювообразного носа залегла на верхней губе странная тень; лоб косо перечёркнут острой слипшейся прядью…

– Генрих, ваш актёрский талант не вызывает сомнений, но амплуа рекомендую переменить: роль христианского смиренника к вам не идёт. Ну же, не тратьте время, мне некогда: через час я назначил штабистам кригсмарине…

А коричневый щёголь тем временем раздумчиво прошелся по комнате, прислонился-замер в углу расплывчатым сгустком сумерек – только на то и хватило сил пыльно-золотому электрическому сиянию, что до глаз его дотянуться, расплескаться в них лужицами неестественно ярких бликов… бликов… в глазах… нет, в очках… в пенсне… в двух стеклянных дисках, то ли впрямь дымчатых, то ли вымутненных глубокой тенью…

– Мне не вполне понятен вопрос, мой магистр, – выговорил, наконец, спрятавшийся в тени Генрих. – Вы не можете не знать, что думают все… э-э-э… они. Нация, как никогда, сплочена безоговорочной верой в ваш гений, в силу и мудрость Партии, в свою священную миссию установить новый мировой порядок… Конечно, есть ещё критиканы и скептики, но они малочисленны, разобщены и активно выявляются при всемерной помощи широких народных масс. Будь положение дел иным, я бы доложил, не ожидая ваших…

– Воистину, пропаганда – оружие пострашней урановой бомбы! – лицо сидящего коверкает мучительная брезгливость. – Если даже высшие посвящённые Ордена в приватной беседе не могут обойтись без Геббельсовских штампов…

Всё ещё кривясь, он принимается теребить верхнюю губу (а-а, это не тень там у него, это усы-щёточка); речь его делается маловнятной:

– Безоговорочная вера… Если так, если действительно так, то немцы – нация идиотов! Нация кретинов, не способных даже задуматься: как нищая, обесчещенная, погрязшая в анархии и разрухе страна меньше чем за десяток лет достигла могущества, которого не знала история… история человечества… В двадцать седьмом им платили жалование дважды в день, чтоб они успели хоть сухарь купить на свои пожираемые инфляцией миллионы… А в тридцать шестом они выступили в новый великий поход против всего мира! А в тридцать девятом они уже топтали знамёна своих недавних победителей! И никому из них не приходит в голову поразиться: как?! Как могло случиться такое чудо?!

– Вы не правы, мой магистр. Некоторые смутно догадываются о мистической подоплёке наших успехов. Многим, даже известным прежде как закоренелые материалисты, вы внушаете суеверный восторг. Одни считают вас надсуществом, другие видят в вас сверхъестественное двойственное начало. “Как по вечерам тёмные окна загораются светом, так и в этом с виду простом человеке зачастую вспыхивает нечто непостижимое, внезапно преображая его в архангела,” – это я почти слово в слово процитировал Штрассера… Вас считают медиумом, посредником между людьми и некими высшими могучими силами…

– Это называется проще, Генрих, – магистр обмяк в своём кресле, снова прикрыл ладонью глаза. – Это называется шизофрения. Шизофреники тоже, бывает, слышат голоса, которые учат, что и как делать… Слышат, выполняют приказы… не будучи в состоянии понять, зачем… – Он вцепился в подлокотники, сжался, будто бы почувствовав над собой убойную, готовую рухнуть тяжесть. – Я перестал понимать, Генрих! – сиплый надорванный шепот кажется пронзительней крика. – Нет, не так. Я только теперь понял по-настоящему. Понял, что раньше понимание мне только мерещилось.

– Но мой магистр…

– Нет, молчите, Генрих! Вы преданный талантливый исполнитель, вы посвящены в Высшие, но и Высший Круг тоже во власти химер, рождённых туманом… промозглым туманом северных свинцовых морей… Невидимый остров Туле, этот нордический вариант преданий о Шамбале… Тайное убежище, инкубатор, где величайшие маги древности выспевают в богоравных сверхлюдей будущего, направляют нас, избранных, в нашей священной борьбе… Направляют и наставляют… Химера, химера!

– Но почему?..

– Почему?! – Магистр хватается за подлокотники, всем телом подаётся вперёд, словно бы пытаясь и не находя сил вскочить. – Вот именно – почему?! Почему мы вообразили, будто ОНИ помогают нам?!

– Это же очевидно. Вспомните хотя бы ваши гениальные предвидения, – Генрих затевает тщательное протиранье пенсне (нарочитая размеренность движений кажется попыткой ненавязчиво успокоить собеседника). – Пассивная реакция западных демократий на ввод наших войск в Рейнскую область, точная дата подписания пакта с Советами, точная дата падения Парижа… Вы же сами говорили, что всё это подсказано ИМИ…

А магистр уже вновь обмяк.

– Да, – вяло говорит он. – Да, нас мастерски приручили… приучили… верить ИХ предсказаниям… В октябре население Москвы поднимет антисталинское восстание, большевистские вожди уведут остатки армии за Урал в надежде, что сибирские снега и морозы задержат наше наступление… Но зима выдастся сухой и небывало тёплой… К тому же японцы не позже ноября вторгнутся в Россию с востока… А если всё это не сбудется? Вместо детального, чётко проработанного плана действий – падение в неопределённость; и нам останется только блуждать наощупь впотьмах, как детям, потерявшимся на огромных русских просторах…

– Но зачем ИМ это? Ведь общая наша священная борьба… – Генрих смолкает, растерянно взблескивает стекляшками пенсне там, в тёмном своём углу, потому что… Не то кашель, не то рыдания… Или это смех такой у магистра?

– Общая… – продавливается, наконец, сквозь булькающие всхлипы что-то членораздельное. – Общая наша… Поймите же, наконец: это ИХ борьба! И мы ИМ не помощники, нет – мы сами напросились к НИМ в слепые орудия! Понимаете?! Сами! Мы привлекли к себе внимание сил, ужас власти которых не способны постичь! Я начинаю подозревать, что ИМ безразлично даже, кто победит в нашей нынешней муравьиной возне. ИМ нужна не чья-то победа, а жертвы. Сотни тысяч, миллионы, десятки миллионов жертвоприношений, беспримерных в своей извращенной жестокости. Раньше ОНИ намекали на это, теперь уже откровенно угрожают бросить нас на произвол судьбы, если мы не… Жертвы, новые и новые множества убитых ужасом, голодом, страданием, унижением… Понимаете?! Им нужны убийства не тел, а душ! И после всего этого вы смеете лепетать мне про Туле… Я же говорил: впереди туман, туман, туман… А в тумане так легко принять за остров оконечность одного из мысов неведомого берега… Тайного берега, населённого… населённого… – Его речь всё чаще срывается истеричными провизгами, глаза закатываются, на губах лопаются мутные пузыри… – Вы все, кажется, ждёте пришествия “сверхчеловека будущего”? Могу обрадовать: дожидаться уже не надо. Он уже здесь – по крайней мере, один. ОН страшен, Генрих! На свою беду я наделён… Нет, не так – я ПРОКЛЯТ некоторыми сверхъестественными возможностями, я сумел ЕГО распознать, я смог даже заглянуть мельком в ЕГО помыслы… Генрих, я – я! – едва не умер от ужаса! Вы не представляете, не способны представить себе то, что грядёт! Мы стронули с места какой-то шарнир времён! На планете Земля произойдёт переворот, равного которому не знает Вселенная! И я счастлив – слышите? – счастлив, что не успею дожить. При мне только начата закладка фундамента этого умопомрачительного здания, этого храма нового порядка, невообразимого для обычного человека… Из всех вас один только Рудольф…

– Простите… Рудольф? Гесс?

– Да… Только он один… нет, не понял – лишь почувствовал, заподозрил… И бросился бежать, очертя голову, не разбирая средств и дороги. И теперь трясется в английской тюрьме, молится, чтобы стены оказались достаточно крепкими, а запоры надежными… Глупец! На земле нет, человеку не выдумать спасительных убежищ от того кошмара, который навис над миром…

Генрих порывается что-то сказать, но магистр обрывает его раздраженным взмахом трясущейся молочно-белой ладони:

– Вдумайтесь в мои слова, переберите в уме факты, и вы поймёте, что всё это – не бред усталости! Вспомните хотя бы это чудовище, Академию!

– Вы подразумеваете Ананербе?

– Да, да! Огромный институт с нордической педантичностью разрабатывает архиважные для воюющего государства темы… Анатомические зоны локализации расового духа в человеческом организме… История ордена Розенкрейцеров… Символизм отказа от использования арфы в музыке Ольстера… Тайные экспедиции в Тибет, в Тунгусию – к месту падения гигантского метеорита… Вивисекция, энтомология… Огромные, многотысячные коллекции черепов и скелетов евреев, цыган, славян… Я много раз пытался понять: зачем? Я расспрашивал непосредственных исполнителей – по-моему, они сами не…

Он вдруг резко выпрямляется в своём кресле; взгляд немыслимо расширившихся зрачков упирается словно бы прямо в глаза, которыми видится вся эта пугающая своей непонятностью сцена…

– Что с вами, мой магистр?

– Мне померещилась собака… – голос дрожит, пресекается. – Овчарка. Большая, рыжая – вон там, словно бы на стене… в стене…

– Вы слишком много работаете, – мягко, успокоительно внушает коричневый. – Вы переутомлены, расстроены, и подсознательно ищете источник положительных эмоций. Ведь ваша слабость к собакам и детям общеизвестна…

– Общеизвестна, – чуть ли не по слогам выговаривает магистр. – Слабость… – Он явно силится, но всё не может оторваться от приворожившей его стены. – Вы правы, это именно слабость. Я их боюсь.

– Собак?

– Да. И детей.

– Но почему?!

Глаза магистра блекнут, от крыльев носа к уголкам рта западают глубокие трещинообразные складки.

– Это мой давний неотвязный кошмар. Новое в старом. Дитя в утробе. Ещё во время той, прошлой войны, я часто видел во сне: нерождённый ребёнок с волчьей пастью… говорят, такое уродство бывает на самом деле… ребёнок… с пастью… и вот он, наскучив дожидаться естественных родов, начинает… начинает… выгрызаться наружу… сквозь живую материнскую плоть… урча… захлёбываясь кровью… под животные вопли ничего не понимающей жен… женщины…

Омелелое остроносое лицо как-то внезапно, толчком мокреет от пота, глаза закатываются, скрюченные пальцы впиваются в воротник…

Мгновение-другое Генрих, не шевелясь, следит, как магистр сползает с кресла, как он дёргается, елозя затылком по вощенному паркету, надсадно хрипя…

Потом смутная коричневая фигура вышагивает из своего угла к журнальному столику, наклоняется над массивным телефонным аппаратом…

– Вайс? Я в эрст-бункере. Немедленно пришлите врача – того, вашего. И готовьте дублёра. У фюрера снова припадок – думаю, в этот раз не меньше, чем дня на два.

* * *

И снова обрушилась линялой декорацией ночь, пропитанная сыростью, зудливым комариным вытьём, бесцветной плесенью обманного света…

Сколько времени сглочено очредным наваждением? Черт его знает. Может, секунда: ты ведь, лейтенант, так и сидишь, как сидел – изогнувшись мучительно да неловко, тиская пистолет, недовытащенный из кармана штанов… А может, и куда больше секунды глодала твои мозги эта дьявольщина. Волк-то уже не корчит из себя готового к прыжку волка – он опять стоит в рост, уперев кулаки в бока… Только теперь решил повернуться к тебе спиной. И на спине у него, под самой лопаткой, тоже шрам – почти точная копия того, который на груди. Верней, не копия, а тот же самый. Сквозной. Здо́рово, однако же, ты его – тогда, пять жизней назад… и минувшим днем – так же здорово…

Мечников растер кулаками глаза, силясь выдавить из-под век прилипчивые тени готической резьбы, измаранной мертвым электрическим заревом. И спросил – глухо, невнятно, еле ворочая языком:

– Что это было?

– Было… – устало повторил ржавый. – Недавно было. – Он вздохнул, знобко передернул плечами. – Тебе самому еще не надоело спрашивать? Тебе еще не захотелось самому отвечать?

Нет, волку-нелюду отвечать Михаил желания не испытывал. А вот себе…

Если все, что рассказал нелюдь – правда, если правда всё, чуть ли не от видения "битвы на самом верху" подспудно варящееся у тебя в голове… Н-да, получается, битва – никакая не битва… Получается, зайды с нездешнего берега никакие не захватчики… во всяком случае, не в том смысле, который ты воображал себе в прежних жизнях… И, получается, нужно-таки тебе, лейтенант, отправляться подсказанною дорожкой на розыски колдовских штучек. Не для подсказчика – для себя. Потому что без силы Двоедуш… тьху, пропасть! – Двоесущного… без его силы ни хрена ты не…

– Вот именно: ни хрена, – сообщил нелюдь, по-прежнему не оборачиваясь. – Ни хрена там уже нет. Зря пройдешься.

– Так чего же этот твой ОН?.. – вскинулся Михаил, но Волк, не озаботясь дослушать, разъяснил вкрадчиво:

– А потому что ОН знает очень не всё.

Та-а-ак, час от часу не легче… Что бишь волк Дитмар давеча намекал про "я теперь всех их и всех вас сильнее"? Неужели…

Михаил злобно размазал по лицу обожравшихся до нелетучести комаров, высипел:

– Там, где я бросил… ну, рубин, висюльку… мне там волк мерещился. Это был ты, или?.. – он кивнул на мертвого нелюдова собрата.

Волк Дитмар кивка этого видеть не мог, однако вопрос, конечно же, понял. И ответил – охотно, почти любезно:

– Я.

Вот так. Значит, ржавый выворотень отнюдь не сдуру перепаскудил Белоконю-Вайсу попытку выкопать из твоих лейтенантских мозгов точное место потери блестяшек. То есть перепаскуживал-то он другое: мешал тебе вспомнить привидевшегося волка. Мешал своему безглазому герру доктору догадаться, что его, герра-то безглазого, нагло обокрал собственный же прикормленный-прирученный нелюдь…

А нелюдь скосился через плечо, протянул усмешливо, даже словно бы дружелюбно:

– Не жалей о силе Двоедушного. Она не для тебя.

– Ну да – она, конечно же, для тебя одного!

Вслух Мечников это выбуркнул, или только подумал – да есть ли разница при подобном-то собеседнике? Впрочем, именно такое, которое и не в уме, и не вслух, а где-то между – такое, возможно, ржавому расслышать и не дано… Или ему, ржавому, твои лейтенантские реплики надобны, как стрекозе парашют? Вот это к правде ближе. Человек… то есть НЕчеловек хочет удачей насмаковаться, ему выговориться нужно, а чё там вякает подаренный судьбой слушатель… А, кстати, чё вякает сам нечеловек?

– …а хоть и на своего бывшего друга. Был человек – умный, даровитейший; и хотел-то добра… Бескорыстно, для всего мира, для обоих Берегов… А чем стал? Молчишь?

Эге, а ржавый-то не вякает – он учит! Даже так бы уместней сказать: преподает! Товарищи студенты, тема сегодняшней лекции – тлетворное влияние процесса приобщения к элементам божественной силы на моральные качества человека… ага, еще даже и на анатомическое строение особи. ЗдОрово. А ты, лейтенант, за последние дни совсем уже было привык считать психом себя родимого…

Интересно, допускает ли материалистическая советская наука возможность передачи сумасшествия от человека выворотню путём телепатического общения? Раз уж твердо стои́т на позициях материализма, то, похоже, обязательно должна допускать. Ишь ведь, как рьяно вещает ржавый! Это он, что ли, про Белоконя еще?

– …с головой увяз в божеские дела. Так увяз, что перестал быть и собой, и вообще человеком… А богом не стать, сколько бы силы ни выменял у хозяев на верную бездумную службу. Не вообрази, что сила богов настолько сильна. Было б так – богам не потребовалось бы сотворять себе в подмогу людей. Не приходилось бы вечно вколачивать в людское сознание, будто человек перед богом – тьху!.. и будто всякое несовершенство божеских сотворений – это нарочно, людям же для пользы… или в наказание… Не приходилось бы раз за разом припугивать человечество… А людям – хоть на этом Берегу, хоть на том – не приходилось бы вечно расхлёбывать ошибки богов…

А ведь ржавый лектор начинает спешить. Говорит всё торопливей, всё чаще взглядывает опасливо на восток, где небесную черноту уже пометила предрассветная зелень… Взглядывай, хищник, взглядывай куды хошь – лишь бы не на лейтенанта Мечникова. Лейтенант внимательно рассматривает твою дырявленую когда-то спину, лейтенант усердно тебя слушает, и помалкивает, и думает сущую какую-то ерунду… А что лейтенантские пальцы уже нащупали ремень выроненного в траву автомата да осторожно подтягивают оружие – то не твоя забота. Ты, дружок, еще с минутку поразглагольствуй, а там…

Ржавый обернулся? Заметил?! Нет, отворачивается, опять краснобайствует… Все, все получится – главное только не думать…

– …просто желают своего и добиваются желаний по-своему, – нелюдь снова чиркнул опасливым взглядом светлеющую полоску над зубчатым гребнем дальнего леса. – Они сами НЕ ЛЮДИ, и сила их НЕЛЮДСКАЯ. Без божеской помощи с божеской силой человеку не совладать, понимаешь? А вот ей с человеком… С любым – даже с тем, который помнит прошлые жизни. Двоедушное ведь только на сбережение её тебе… Не в подарок же… Оно-то знало: чужая сила тебе не нужна, у тебя и своя не слабая. Только ты пользоваться ею не хочешь. Попробуй добиться своего по-своему… Пойми, чего хочется врагу, а главное – чего ему не хочется. Пойми, и…

Он вдруг осекся, как-то напрягся весь, будто почуял у себя над затылком смертный замах. Успевший уже взяться за шейку приклада Мечников облился холодным потом: учуял?..

В отчаянной попытке отвлечь Волка от своего с этаким запозданьем проснувшегося интереса к оружию, Михаил сам заговорил, торопливо и громко, совершенно не думая, что именно выталкивают его обесформевшие от комариных укусов губы:

– Да не уговаривай, я и сам понял: грош цена блестяшкам! Если ты даже с ними так боишься этого моего… твоего… недобога этого… Только он-то чего так их хочет? Он что – глупый? Глупей тебя?

Волк медленно разворачивался, всё глубже втягивая голову в плечи.

– Долговато я… Не хватило… Кончается… – голос нелюдя как-то одряблел, глаза вытускнели… – Что ты?.. А, нет. Не глупее. Но ЕМУ же не для себя…

Да, неладно с ржавым, очень неладно. Будто надломилось в нем что-то. Ну и кстати!

– Вот тебе и "я всех сильней"! – Мечников рывком вскинул автомат (неловковато вышло, чуть сам себя на спину не уронил); и от этой своей неловкости вконец озлился:

– Боишься ЕГО, а? Бои-ишься! И правильно! Вот как поймет, в чьих мозгах на самом-то деле нужно… это… про блестяшки искать…

– Не успеет, – сказал нелюдь.

Тихо сказал, с такой непередаваемо человеческой горечью, что…

Что…

Что ошарашенный Михаил чуть было не упустил миг, когда выворотневы безрадостные, совсем уже было очеловеченные усталостью глаза вдруг будто лопнули, плеснули, как гнилой кровью, ржавым нечистым жаром; когда Волкова хмурая усмешка исказилась, разъехалась вширь, оголяя густую заросль клыков, и этот нелюдский и не зверий даже в своей сумасшедшей свирепости оскал взмыл, вспух, навис, разом сожрав полнеба…

Но вправленный давеча палец, хрустнув, до отказа выдавил ход автоматного спуска, и пасть налетающего выворотня брызнула крошевом разможженных клыков – за ошметок мгновения до того, как немерянной силы удар вышиб лейтенанта Мечникова из-под звёзд в вязкое мертвое беспроглядье.

* * *

Когда спят комары? Этот вопрос неугомонным ежом ворочался в путанице извилин серого вещества. Насмешки достойно при нынешних-то обстоятельствах? Черта с два! Когда из тебя беспрерывно, с вечерней до рассветной зари пьют кровь, всё-таки извинительно судьбой мира озабочиваться не в первую очередь.

Итак. Когда спят комары? Никогда? Или они пашут… м-м-м… ВКАЛЫВАЮТ по беспрерывному графику, в три восьмичасовые смены, как флагманы пятилеток?

В довершение прочих бед Михаила немилосердно трясло, причем двумя разными способами одновременно. С первым было ясно: обмундирование всю ночь промокало обильно и разнообразно (пот, болотная жижа, теперь еще и роса)… Уже имеем насморк да ломоту в костях, наверняка вот-вот сдаст горло – ерунда в общем. Серьезные последствия типа воспаления легких не должны прорезаться раньше, наверное, полудня. Значит, их можно не опасаться: трупы воспалением не болеют.

А вот вторая разновидность – крупная, тошнотная, умудряющаяся вгонять разом и в озноб, и в испарину… Очень она смахивала на когда-то читанные Мишкой-Михой у Джека Лондона описания малярии. Правда, действие "Сына Солнца" разворачивалось несколько южнее Новгородской области… Но, может, у местных кровососов-стахановцев согласно одному из источников марксизма количество перешло-таки в качество?

Черт побери… Сил растрачена уйма; когда последний раз жрал, когда спал толком – уже и не вспомнить; лоб, кажется, опять решил разболеться; левая кисть еще плоховато слушается… Ко всему перечисленному только хвори экзотической недостает!

Растранжирены, кстати, были не только силы, но и время. Небо выцвело, звезды одна за другой растворялись в блекнущей вышине – лишь западный склон небесной опрокинутой миски еще пестрили тусклые брызги. А ведь когда Михаил, очнувшись, выкарабкался из-под Волчьего трупа, рассвет только-только осмелился намекнуть на себя…

Все-таки зря ты, лейтенант, затеялся с похоронами. Даже в мягкой болотной супеси копать могилу штыком оказалось уж слишком долго и трудно. Дорого, дорого может стать тебе эта сентиментальность… И если б же именно тебе…

Но нет, "сентиментальность" – неудачное слово.

Когдатошний Волк, а нынешний Дитмар умер не так, как второй выворотень. И вообще не как выворотень (если, конечно, мутные, не к этой жизни принадлежащие воспоминания об умирании ржавых – это именно доподлинные воспоминания). Ветряной хлесткий порыв – ду́ши их, что ли, так улетают на свой растреклятый берег?.. Ну, может, и был он, порыв-то; может, Михаил в обмороке его провалялся… Но если правда, что после оборотневой смерти наружу вылазит его доподлинная суть… В какой бы ипостаси ни гибли выворотни, после смерти наружу продиралось волкоподобие. А Дитмар… Умирал-то он волком. А умерши человеком стал.

Поначалу Михаил в это не вдумался. По совсем-совсем началу он вообще думать не мог. Опамятовывая, разглядел, что переменчивость Волковой одежи однозначно и, вероятно, уже бесповоротно замерла на вермахтовских сапогах да штанах, и мертвый стал для него просто еще одним дохлым гансом. Глупо? Наверное. Но для человека, у которого сотрясения мозга "кажется нет"… вернее, "кажется" не было два дня назад… а с тех пор доставалось ему, человеку этому… В общем, при таких делах несообразительность извинительна. И что к наиболее логичному объясненью случившегося добирался Мечников очень уж замысловатым путем – тоже простительно. Тем более, добрался же в конце-то концов!

Сперва Михаилу так подумалось: ежели человек… ну, пускай даже и нечеловек… ежели он украл очень ценное, которое может защитить; и ежели он знает, что вот-вот придется ему от места кражи уйти, причем далеко, да еще и с таким попутчиком, как этот его ОН… Если, значит, всё такое, то вор – хоть человек, хоть кто – перепрятывать сворованное не станет, а станет таскать при себе. Что-то в таких рассуждениях показалось было не шибко правильным, но чем дольше Мечников о неправильности этой размышлял, тем неуловимей та становилась…

В конце концов, он вывернул Дитмаровы карманы.

Потом сдернул с мертвеца сапоги.

Потом, скрипя зубами от омерзения, обшарил его подштанники.

Когда все мыслимые места были обысканы трижды, тщательно и безрезультатно, Михаилу вдруг вздумалось заподозрить, будто проклятый волчина запрятал Счисленевы блестяшки в собственном брюхе (проглотил то есть). Лейтенант уже выволок из ножен эсвэтэшный кинжалообразный штык, уже примерился было к волосатому покойничьему животу… В самый только последний миг дошло до лейтенанта: латунный кругляш по размеру и в человечью, и даже в волчью глотку вряд ли мог протолкнуться.

И тут Михаилов мозг как с предохранителя сняли.

Последний в Волчьей жизни бросок, совершенно безнадежный прыжок этот на автоматное дуло был не нападением. Мельчайшие подробности поведения Волка Дитмара складывались в эту догадку точно и четко, как хорошо подогнанные детали в пулеметный затвор.

«Так увяз, что перестал быть и собой, и вообще человеком»… Это он не про Белоконя. Не только про Белоконя. И не столько.

«Не успеет»… Потому что так и задумывалось. Заполучить, спрятать… И – прыжок на автомат. Хрена теперь этот доктор, ОН этот, докопается, где спрятано: в мыслях вора уже не пороешься. Ни себе, ни ЕМУ, ни людям. Потому, что людям – это в конце концов тоже ЕМУ. А если и нет, то уж во всяком случае, не на добро…

«…осознаю́щая высоту своего назначения – великая сила… я сегодня сильнее всех вас… и их – тоже»… Может, у того, кто искренне и бескорыстно решился жертвовать собой для других… Может… Кажется, даже материалистическая советская психология чего-то там учит про состояние аффекта, экзальтацию… Что-то такое подворачивалось читать про всяких там древних прорицателей… про берсерков… про азиатский амок… Просвещенная Европа свято верила в жуткую силу проклятия осужденных на смерть – в смысле, не когда их проклинают, а когда они… Что ж, это всё мы, лейтенант, скоро проверим. Только думать об этом пока не нужно. Волку его жертвенной мощи, кажется, ненадолго хватило – вот и остережемся расходовать до поры…

Встряхнувшись, Михаил истово заработал штыком. Но кромсать принялся, конечно, не труп, а плетение травяных корней.

И сентиментальность здесь ни причем. А что причем? Сочувствие? Уважение? Благодарность? Нет, это всё тоже не то. Для «то», наверное, слова еще не выдумано. Или… Может, именно тут бы к месту затасканное до полной утраты изначального смысла выражение «отдать честь»?

И вот теперь туман (настоящий, безо всякой лживой потусторонщины) полупрозрачной убогой серостью зализал, сгладил узкую остроспинную гривку, труп волкоподобного чудища на ней… И утоптанный взгорбок над могилой человека… или кого бы то ни было… которого нелюдская и надлюдская сила так и не смогла окончательно переломать под себя…

Всё это осталось за спиной. Михаил брел, на каждом шаге почти по колено проваливаясь в болотную ржу; впереди, словно бы сгущаясь из комарья и тумана, вспухала темная туша холма, подпершая линялое (уже не мрак, еще не синь) небо мутными кронами тополей…

И эта изнурительная помесь ходьбы с барахтаньем, и то, что предстояло там, впереди – всё казалось лейтенанту Мечникову отстраненным, очень внешним каким-то. А подлинной реальностью воспринималось то, что началось над непохороненным еще телом Волка. И продолжалось с тех пор беспрерывно.

Никак не мог Михаил отделаться от навязчивой аналогии со сборкой пулемета умопомрачительно сложной конструкции. Странная система, незнакомая; раскурочена была невесть кем буквально до винтика; но вот собрана уже трети на две, и уже ясно, что в ней к чему, и назначение каждой из россыпи оставшихся мелких деталей уже досконально понято… И не интерес, а только удовольствие да гордость своей догадливостью испытываешь, когда очередная хитровывихнутая железка со щелчком, напоминающим бравое "есть!", вгоняется на угаданное тобой для неё место. И так хочется вновь, раз за разом испытывать это гордое удовольствие, что до всего прочего нет никакого дела. Ноги пускай шагают, пускай сами выискивают себе путь через хлябь; а что и как нужно пытаться сделать в чертовом "филиале" уже вроде придумалось, в уме отложилось – вот и пускай лежит себе до нужной поры на своей полочке…

Еще в самом начале, прежде чем совсем утонуть в воображаемой возне с воображаемым пулеметом, Мечникову подумалось, будто поведение такое смахивает на идиотизм. Но только смахивает. Мелькнула мыслишка: это, может, и есть самая лучшая завеса от постороннего ковырянья в мозгах. И еще мелькнуло, что отвлечь мысли от поиска малознакомой дороги да от грозящих опасностей – лучший способ не мешать чувствам и подсознанию делать свое дело… Мелькнули такие мысли и тоже отложились где-то. И тоже пусть полежат. Не до них.

А детальки всё подворачиваются под руку, и каждая, даже самая мелкая, на своем месте важна и нужна…

"Такой маленький функер вещь абсолютно невозможная есть"… "Теория телепатии…" – начал было Саммерли, раскуривая трубку"… Щелк! Интересно, может ли герр доктор-генерал поддерживать телепатическую связь со всеми своими гансами, или только с "потусторонними"? Хорошо бы последнее… И хорошо бы у него в отряде больше не оказалось ржавых. Кстати, не почувствовал ли этот безглазый смерть выворотней? На первого-то мог облокотиться: дорогу, мол, к месту потери блестяшек внушил беглецу – уже, значит, не зря подох. А вот когда и второй… Ладно, чё гадать попусту!

Что там следующее? "Папа, не души маму"? Не-ет, это уже не интересно. Это все уже вставилось – и наставления Леонид-Леонидыча о способах создания художественного впечатления да о практической гиппологии, и нежно-капризные черты виданных в разных жизнях изображений белого коня Световида, и вверх-вниз дергающийся над распластанной голой девкой круп ржавой "Кобылы Смерти"… И еще многое-всякое…

Это даже не намеки, не отважные попытки вопреки очевидному "нельзя" хоть как-то обозначить истинную сущность неназываемых. Ведь запрятать ее, суть-то подлинную, проще всего в наоборот. Раз наоборот, потом – для верности, либо уже по незнанию – еще раз… И что получится? Особенно, когда причина страха изрядно подзабылась, а сам страх настолько был страшен, что пережил и прежнюю веру, и послепрежнюю, и веру в материализм… Ведь не лягушки же, в самом-то деле, боялись пращуры, когда вместо подлинного ее имени выдумали иносказанье… За каждой живой тварью – сила. Странная, четкому пониманию недоступная… А потому – опасная. Жизнь. "Огнем-светом льется… А что льется – то пьется"… Хлебани сердечник по незнанью лекарство от бледной немочи – чего будет? Или хоть нужной микстуры, но не вовремя, через меру… Лягушка-то – тьху, пакость ничтожная… Впрочем, как знать! Обере́ги от судорог, от водой разносимых хворей; страшной силы страшные зелья, о которых лучше не вспоминать – вот такая она, неузенькая область применения лягушатины в колдовском народном хозяйстве. Это знал сын своих родителей Кудеслав Мечник. А начитанный лейтенант Мечников знает, что наижутчайшие до сих пор бедствия дарили человечеству наиничтожные твари, которых даже и в лупу хрен разглядишь. Так что размеры – не показа…

Он споткнулся и шмякнулся на четвереньки, пребольно подвернув левое многострадальное запястье. Пришлось опять тратить время: сперва нужно было попрыгать, шипя да баюкая недовыломанную руку, затем обтирать автомат (тот при Михаиловом падении свалился, причем угодил затвором точнехонько в грязевое оконце – единственное шагов на десять вокруг)…

Вот тебе и "не мешать чувствам да подсознанию". Странно – в бытность Мечником такое себя оправдывало… Или ты, лейтенант, накликал неприятность, случайно назвав истинное тайное имя холерного вибриона? Да вроде нет…

Только теперь Михаил осознал: не поскользнулся он, а именно споткнулся, и под ногами его не твань, а плотная (более-менее) земля, и от этих самых ног по этой самой земле тянется вполне уже различимая тень. Правда, ни обрадоваться, что холм уже так близко, ни огорчиться, что уже так светло, лейтенант Мечников не успел. Помешала еще одна тень. Именно так: всего только тень прикосновения к мозгу липких холодных щупалец.

Возможно, этот намек на ощущение так и не вылился бы ни во что большее. Быть может, он вообще только примерещился. Но убеждаться в этом (а в обратном – тем более) Михаил не испытывал ни малейшей охоты. Уж лучше хоть через шаг спотыкаться да падать, чем не попытаться загородить мысли от шарящей погани…

Он взбросил на плечо ремень ППД, зашагал дальше – торопливо, по-деревянному переставляя задубелые ноги.

Так, о чем бишь?.. Ага, подлинное имя… Как, значит, оно может вызнаться… Да по-разному. К примеру, медведь. Настоящим именованием звать нельзя: страшно. А что логовище его не "медведьлога", а "бер…"

Э, да есть ли разница, какого хрена ради скрывают её, чертову эту доподлинность, и как она всплывает? Ну, дознался ты, что Белый Конь – никакой не конь, что бог знает во что себя превративший Белоконь служит не только нездешнему, а обоим богам, причем служит-то не в армии вторжения командиром, а бригадиром сутенеров… точней, сводников… Интересно, почему они все время пытаются переволочь на здешний берег жеребца, а не… Господи, да снова ж: какая разница?!

Не лезь в это! Слышишь, ты, Михаил Кудеславович?! Не лезь!!!

Ты уже один раз встрял – тогда, давно, сто дюжин или сколько там лет назад… А ведь еще древние римляне говорили: «Где мы ничего не знаем, там мы ничего не должны хотеть». Это они тебе, тебе говорили, и Корочуну премудрому, и остальным таким же, как вы, дуракам! А вы? Что, еще тогда трудно было доскрипеться мозгами, чё тут к чему? Нет же, привиделась вам великая битва Добра со Злом… Кто живет не по-нашему – те все гады, кто к нам со своим – обратно оные… Чужой земли мы не хотим ни пяди (потому как концом света чревато), но и своей вершка не отдадим (по аналогичной причине)… А ведь Корочун же сам однажды обмолвился: слишком-де просто получается, чтоб оказаться правдой… Но нет же, мы уже тогда – по-будёновски: рубай гадов в корень, а думать потом будем… Или не будем. Рубать-то проще…

Чёрт побери, да не вломись вы тогда сдуру-то, не втрави обманом (ведь обманом же!) Его-Её в смертную драку – и что бы случилось? Конец света?! Хрена тебе! Не конец! Начало! Создали бы граждане боги здоровую божескую семью, объединили бы Берега, да не один из них кто-то бы захозяйничал, а оба, вместе, без ущерба для «равноувешенности», утрату коей считал концом всему Корочун… И сам Корочун бы не болтался теперь по клятой Межбережной степи дыроголовой тенью, и Двоесущное не зачахло бы… И, уж конечно, не творились бы теперь все те ужасы, о которых в колдовской Волковой фильме калякали Генрих с магистром. А если без ужасов такие дела не делаются, то сейчас бы всё уже лет с тыщу как устаканилось… А вы… Ты… Точь-в-точь по тому анекдоту – от жалости к щеночку хвостик ему будем резать не сразу, а по кускам… Жалельщик человечества, мать твою…

Вот странно… Нынешнее мысленное самобичевание должно бы было законопатить Михаиловы глаза куда плотнее давешних спокойно-самодовольных раздумий. Однако теперь он умудрялся не только следить за дорогой, но и совершенно сознательно ее выбирать.

Точно выйдя к началу знакомой помеси тропы и звериного лаза, Мечников остановился, огляделся раздумчиво… Присев на корточки, тронул жесткую, распрямляющуюся траву… сморщился мучительно, вновь ощутив, как из дремучих глубин души вспухает несвое… верней, свое, но не нынешнее – Кудеславово… Выпрямился… Еще постоял, озираясь… И решительно свернул в обход холма-острова.

Вблизи крепкого берега болото оборачивалось сырой луговиной, кусты здесь были не то, что пролазны, а и вполне проходимы… Вот этой-то окольцевавшей холм полосой Михаил дальше и отправился, метя выбраться на обсаженную тополями грунтовку и войти в "филиал" по ней.

Проскальзывал сквозь ракитник, обходил озерца гнилой стоячей воды; пригнувшись, перебегал редкие широкие плешины; один раз, плюнув-таки на скрытность, метров пятьдесят козлом проскакал с кочки на кочку, а перед этим минуту-другую лежал на брюхе, прикидывал: обходить далеко; ползком – утонешь чего доброго, да и долговато получится…

И всё, всё это – не переставая мысленно твердить не то молитвы, не то заклятия… Самозабвенно твердить. Истово.

«Я не собираюсь спасать миры и человечества. Из всех людей и прочих на обоих берегах меня интересует только один… Точнее, одна. Да, мне очень жалко Леонид-Леонидыча, Герасимова… И даже ту обезьяну, Жеженя… Я попытаюсь и их тоже… Но главное – она. Слышишь, ты, безглазая тварь, когда-то бывшая Белоконем? Если всё-таки слышишь… Тыщу с лишком лет назад вам помешал Корочун – тем помешал, что вынудил вмешаться Его-Ее… Двоесущное умерло (да и не по твоим богам такая жертва). Корочун хуже, чем мертв: одни ветви остались без ствола и корня. Но если по-твоему ветви эти тоже годятся – хорошо, пусть. Я согласен. Жежень подсказал мне, как испортить колдовские письмена – хорошо, пусть и он. Но она была всего-навсего статисткой, слышишь? Даже не статисткой – телефоном. Заклинания ее губами шептал Корочун. Из тех, кто вам тогда ДЕЙСТВИТЕЛЬНО помешал, живым и цельным остался только один. Слышишь? Остальные не ценны для тебя, как жертвы. Тебе нужен я. И я согласен обменять на себя их всех. Или хоть только ее. Я уже почти готов, я скоро выберусь на дорогу-аллею, выйду к музею. Но если ты, тварь, на моё условие не согласишься… Хрен тебе тогда вместо главной жертвы. Уж над жизнью своей я еще властен; пока еще мне решать, когда и как умереть!»

Может быть, истовость да самозабвенность этого беспрерывного мысленного вопля объяснялась не только тем, чем он был и о чём.

Имелась еще одна причина для истеричности.

Паника.

Сложная, но исключительно цельная, логичная конструкция была уже собрана, вот только одна деталька так и осталась вне. То самое навеянное Волком видение про Генриха и магистра. И как лейтенант Мечников ни пытался чисто уже машинально выискать для детальки этой надлежащее место, куда ни тыкал ёё судорожно, совсем уже наугад – всё без толку. И крепла, крепла на донышке Михаилова сознания безрадостная догадка: уж не относится ли якобы лишняя деталь к прямой военной специальности лейтенанта Мечникова? Да, да – в пулеметы не встраивают мины. Но этот-то вовсе неизвестной системы… Может, конструкцией предусмотрен механизм самоуничтожения? И, кстати, так ли уж нелепо, что вся она, конструкция-то логическая, вообразилась именно пулеметом?

Недородившиеся еще эти догадки отчего-то показалась до того жуткими, что тихий, но отчетливый внезапный щелчок перехватил лейтенантское горло всхлипом обморочной надежды: неужели же один из отчаянных тычков наугад все-таки попал, куда надо?

Но долей мига позже Мечников успокоился. Потому что понял: это не воображаемая деталь щелкнула, входя в воображаемый паз. Это щелкнул предохранитель. Реальный. Такой же реальный, как последовавшее за щелчком хлесткое железное "хальт!"

* * *

– Это всё, что ты сумел выдумать?

Темные кругляши очков "герра доктора" плеснули Михаилу в глаза отражениями утреннего ярого солнца. Плеснули и тут же погасли: нахохлился бывший душевный друг, понурился, утопил лицо в тени линялого матерчатого козырька.

Михаил не ответил.

Михаил старательно и не без удовольствия размышлял о том, что дела у герра переволхва-недобога очень не клеятся, импровизировать приходится бедолаге, на ходу планы менять. Выкручиваться.

Отловившие Михаила на болоте дюжие гансы протаскали свою добычу едва ли не по всему расположению "археологов". Похоже, им было приказано нечто в роде "если – как только – немедленно ко мне". Вот это самое "ко мне" они и разыскивали. А искомому не сиделось на месте, ибо в филиале творился натуральный бардак (с поправкой, естественно, на особоназначенческую квалификацию и национальную принадлежность действующих лиц).

Оказывается, Мечников еще ночью заудивлялся втихую (настолько втихую, что сам своего удивления долго не замечал): с чего бы гансы, собираясь выступать утром, вырядились в нашу форму с вечера? Вопрос номер два: Дитмар Волк говорил про "уйдут на рассвете". Рассвет как таковой уже завершается, а до "уйдут", кажется, гансам еще пахать и пахать…

Все-таки хорошо быть художником, пускай даже и недоучкой. Наблюдательность к мелочам – штука в пиковых ситуациях архиполезная. Впрочем, в пиковых ситуациях мелочей не бывает.

Попадавшиеся дорогою гансы были все в красноармейском обмундировании и вооружены тоже по-нашему. Но и форма их, и оружие стопроцентно подпадали под определение "солянка сборная". Петлицы у кого пехотные, у кого инженерные; парочка артиллеристов мелькнула; летчик даже… Еще один ППД, пара Токаревских самозарядок, Дегтяревский ручник… ага, еще ручник, и еще… два шмайссера… трехлинейки… Всё сие вроде бы нормально вписывалось в намерение изобразить сбродную группу: "товарищи дорогие, мы только-только из окружения пробились, всяких паролей, ес-сно, не знаем, документов у нас, ес-сно же, по минимуму, как пройти в ближайший особый отдел?". И то, что пара вовсе уж верзилистых гансов обреталась в гансовском камуфляже, отнюдь не портило общую картину – обносились люди, а в немецком тылу ни тебе интенданства нашего, ни хоть Военторга…

Однако же имелись и неувязочки. Да какие!

Плененного заново лейтенанта провели мимо шеренги десятка в полтора псевдокрасноармейцев, внимающих инструктажу по строевой подготовке. Роль инструктора исполнял тот самый авиатор с капитанскими петлицами, и чувствовалось, что это уже окончательное закрепление пройденного. Текст читался на вполне грамотном русском языке, но вот произношение… Максимум, на что мог рассчитывать "капитан" – это сойти за прибалта. И содержание, содержание! Стойка "смирно" у русских выглядит не так, а вот так; кобуру передвиньте с живота на бедро или хоть за спину…

А герр доктор-генерал, наконец-то обнаруженный вблизи гнуснопамятного театрика, орал по-немецки в микрофон вполне обычной (для немцев) полевой рации: если, дескать, обещанный транспорт и документы не будут предоставлены в самое ближайшее время, кое-кто в Берлине узнает, каким образом выполняется директива о всемерном содействии.

Пока обряженный советским пехотным полковником группенфюрер пугал своего неведомого собеседника гневом заправил Рейха, Мечников от нечего делать подвел итоги. Подвелось вот что. Гансы в отряде подобраны знающие русский язык и, вероятно, местную ситуацию, однако изображать из себя русских их не готовили. Более того: необходимость переть в незахваченные вермахтом районы возникла очень недавно; обмундирование и вооружение собирали в спешке, доставили только вчера к вечеру и сразу же раздали эсэсам, дабы те успели хоть немного со всем этим обвыкнуть.

В общем, герр доктор Белоконь, отправляючись в свою экспедицию, был уверен: к нужному времени нужный район будет в глубоком немецком тылу. Ан дело не выгорело.

Выходит, как минимум в данном конкретном месте криг получился не очень блиц. Весьма приятный вывод.

И еще другой нашелся повод для приятного вывода. Когда конвоиры, очередной раз поверив очередному подсказчику, привели Михаила к этой вот садовой эстраде и, кажется, даже ошалели слегка, действительно обнаружив, наконец, герра доктора… В общем, похоже было, что искомый герр аккурат перед их приходом завершил какую-то лекцию. Или какие-то наставления. Или…

Восьмеро гансов все еще сидели на скамье перед сценой, переговариваясь тихонько – обсуждали услышанное? Еще двое разбирали на сцене диковинное сооружение изрядных размеров – металлический треножник метра полтора высотой, полированный медный шар на цепи, какие-то зазубренные диски… Снятые детали бережно укладывали в громоздкий, обклеенный дерматином футляр; в сторонке, под яблонями, имел место еще целый штабель похожих футляров самых разных форм и размеров; там же были сложены какие-то тюки, ящики; там же, на штабеле, стояла рация, в которую ругался герр доктор…

"Археологи" собрали манатки и приготовились сваливать, как только прибудут обещанные транспорт и документы? Логично. А тогда что за лекции с диковинным реквизитом? По принципу "солдату не бывает нечего делать, ибо от нечего делать солдат учит матчасть" – так? Возможно. Или у гансов оккультные дела не заладились тоже, и в самый последний момент потребовались некие колдовские коррективы? По причине утери Счисленевых драгоценностей? То-то бы хорошо!

– А, собственно, почему "хорошо"?

Белоконь, оказывается, завершил свою радиоперебранку, подошел, вопросительно поблескивает очками:

– Что, говорю, хорошего-то?

Мечников равнодушно пожал плечами. Он вообще сделался теперь равнодушно-покладист. Там, на болоте еще, послушно остановился, спокойно позволил эсэсовцам завладеть автоматом, обшарить карманы, вытащить пистолет, снять пояс с подсумками и штыком… Так же спокойно, чуть ли не деловито даже шел, куда говорили, по приказу останавливался, шел опять… К слову, эсэсовцев такая дисциплинированность явно не на шутку встревожила. И пускай себе.

Не дождавшись иного ответа, кроме дергания плечами, Белоконь опять спросил – вот то самое про "всё, что ты сумел".

И снова Михаил не ответил. Потому, что не понял – ни вопроса, ни тона. Что ли Белоконь на доверительность рассчитывает? Это после всего?!

– Я спрашиваю: назойливо внушать мне, будто пойдешь по дороге – это и есть твоя главная хитрость? Чтоб не поверил, приказал искать везде, кроме именно дороги?

Нет, молчал лейтенант Мечников. Как рыба молчал. Не объяснять же, чего ради он так поступил по правде-то! Об "по правде" не только говорить – и думать нельзя. Думать нужно о чем угодно другом. О том, например, что наблюдательность наблюдательностью, а соображать желательно пошустрее. Два немца со шмайссерами и два немца в камуфляже – это ведь были одни и те же немцы. В наш тыл эсэсы пойдут не все?

– Кинематографические сыщики в таких случаях спрашивают: "Будем говорить или будем в молчанку играть?", – сообщил переодетый герр доктор, нервно оглядываясь (явно у него и без Михаила дел было выше фуражки).

Сообщил, значит. Пооглядывался. И добавил, не утруждаясь уже потугами на доверительность:

– А реальные сыщики в таких ситуациях сразу начинают бить морды. Н-ну, как – будем реалистами?

Мечников очередной раз пожал плечами. А потом вдруг спросил:

– Что ж вы, герр генерал, сам себя в полковники разжаловали?

Белоконь медленно, всем телом развернулся к нему, первый раз с начала этой идиотской беседы тяжело уставился Михаилу в лицо:

– Или ты за ночь успел рехнуться, или…

– Хватит! – Мечникову очень хотелось встретить Белоконев взгляд таким же взглядом вупор, но он помнил совет Волка. – Хватит кривляться. Я предложил обмен. Что ты решил?

– Ничего. – Судя по тону, недобог улыбнулся устало. – Эта попытка шантажа не умнее остальных твоих дурацких попыток. Не знаю, как ты собираешься убивать себя… Не знаю, почему ты вообразил, что я не смогу помешать… Но даже если ты прав… Я ведь всё равно никого не отпущу. – Голос стародавнего Урманова друга осел до сиплого полушепота, но еле различимые слова хлестали Михаила хуже пощечин. – Ты не меняешься, железноголовый! Убить себя – какая самоотверженность! Дур-рак… Им всем так и так умирать. И ей. Страшно, долго – чтобы Гнедой успел заметить, вспомнить, понять… Зато навсегда. А тебе… Или с ними, или потом опять жить. И совести твоей – тоже. Уж это я смогу, чтоб ты и в следующей жизни помнил. Чтоб ВСЁ помнил. – Он трудно перевел дух, заговорил опять, почти уже по-нормальному: – Еще вот что на ум возьми. Сейчас нам выпадает одним усилием завершить… Если сорвётся… Всё равно получится, как надо. Но дольше, намного дольше. И кровь да муки, которые уже потрачены, станут лишь каплей того, что еще придется… И всё ляжет на твою совесть. Потянет она?

Секунда тишины. И вдруг – будто крупную дробь горстью на жестяной лист сыпанули. Михаил, не выдержав, зыркнул всё-таки на Белоконя, да так и закляк – тот хихикал, злорадно кривя кошачьи усы:

– А про жертвенную силу забудь. Когда знаешь, что жизнью жертвуешь не последней – то не в счет. А? Как я тебя – а?!

Забыв осторожность, Мечников брезгливо рассматривал острые выскаленные зубы невесть во что превратившегося волхва; проступившие на его скулах лихорадочные воспаленные пятна; отражения, подрагивающие в темных стеклах очков… Свои отражения, и двух изваяниями стынущих за спиной конвоиров. Неслабая же, однако, выдержка у эсэсов! Ведь, скорее всего, по-русски хоть как-то, да понимают… Или дело не в выдержке? Может, они сами хорошо знают, кто здесь кто и зачем?

А хихиканье Белоконя перешиб еще более мерзкий звук.

Зуммер.

Оказывается, на штабеле кроме "функера" имелся еще и полевой телефон. Подскочивший ганс в форме пехотного лейтенанта (ладный такой лейтенантик – хоть сейчас на плакат "образцовый внешний вид среднего командира") молчком выслушал, водрузил трубку на место, подбежал, козырнул лихо: "Товарищ полковник, разрешите обратиться!"

Н-да… Интересно, а герр Вайс, группенфюрер и тэ дэ не боится по дороге нарваться на немцев раньше, чем на наших? А то археологи так повживались в роль…

Тем временем получивший испрошенное разрешение "лейтенант" докладывал:

– Первый пост сообщает: транспорт на подходе. Две подводы и трехтонка. Шофер, ездовые, сопровождение – из туземной полиции.

Да, кругом на славу лейтенантик сработан. Выходит, недооценил ты, товарищ Мечников, недобожескую предусмотрительность! Этому лейтенантику еще бы предписание начштаба какого-нибудь полка (может, уже и несуществующего) – мол, лейтенанту имярек сопроводить вышедших из окружения военнослужащих до ближайшей этапной комендатуры, где передать в распоряжение на усмотрение для выяснения, установления и назначения… Да, с таким лейтенантом при такой бумаге (тем более – еще и при таком полковнике) наших можно не опасаться, даже если сопровождаемые слабоваты в языке. Сопровождаемым главное выглядеть правдоподобно. А вступать в праздные беседы – не их собачье. Их собачье – сопровождаться.

Пока Михаил занимался подобными размышлениями, Белоконь отпустил докладчика, приказал кому-то готовиться к погрузке, еще кому-то – выводить "тех"… И опять повернулся к Мечникову:

– Потеря игрушек Двоедушного – не надейся! – ничего не решает. Да, с ними все было бы несколько проще… но и не более того. И пойми, наконец: любая твоя выходка сделает только хуже. Очень хуже. Гораздо. Всем. Понял?

Михаил кивнул. И сказал:

– Последний вопрос.

Ему самому показалось, что это он безобразно и жалко пытается оттянуть время. Недобогу явно показалось то же самое. И все-таки Михаил довыговорил этот вопрос – с надрывом, чуть ли не всхлипнув:

– Почему у нас? Почему опять… опять к нам?!

Странно, однако же Белоконь понял.

– Пытались и наоборот, – раздраженно сообщил он. – Но организовать… ммм… создать условия, чтоб на чужой Берег захотелось ЕМУ, гораздо лег…

Он осекся, спружинился, будто перед прыжком… И вдруг стремительно подшагнул, обеими руками пригнул к себе голову Михаила, воткнулся ему в зрачки двумя раскаленными ало-золотыми вспышками…

На сей раз это не было отражениями утреннего веселого солнца. На сей раз очки человека, великой благой цели ради превратившего себя в чудовище, потеряли способность отражать что бы то ни было. Потому что там, за темными стеклышками, вспыхнуло-заколотилось бешенное, всасывающее, жадное… багровое… золотое… багровое… золотое… всё сильней, все мучительнее… И уже рванулись в глаза, в мозг, в душу липкие ледяные щупальца, рванулись искать, находить, выдирать с корнями, с мясом живым…

Не вышло.

Нет, это не сам Михаил – это его ошарашенность, его дикое в своей неуправляемости желание понимать встретили чужое мертвой бульдожьей хваткой, рванули схваченное в себя и сами рванулись – сквозь стекольную темень, сквозь кроваво-золотую пульсацию, глубже, глубже, в бурлящее варево чужих, чуждых мыслей, чувств, образов…

И – как взрыв.

Ослепительное небо над ревущей рыжей водой, над далеким берегом… над очень далеким берегом: зеленые лоскутья – не лужки, а чащи; курящиеся темные кляксы – города… Он очень-очень далек, тот, другой берег, но даже сквозь грохот беснующегося разлива доносится оттуда бесконечный разноголосый стон, рвущее душу месиво плача, молитв… яростных воплей… предсмертных воплей…

И над всем этим – она. Леса, горы, города того берега – кочковатая степь под ее копытами; мучения того берега – кровоточивые раны ее души, потому что даже она бессильна уже оберегать и спасать… Она… снежная, тонкомордая… прекрасная, как только может быть прекрасен зверь для зверя, самка для самца, душа для плоти… Потому, что видится не людскими глазами, понимается не людским пониманьем. Ты – конь. Ты рвешься туда, к ней – утешить, помочь – но твои гнедые ноги словно бы растворяются в ржавой жадной воде, грязные волны подсекают, бьют под колени, пена хлещет в ноздри, в глаза, жжет, слепит… Как всегда. Еще шаг – и смерть. Ты пятишься. Как всегда.

А на луг валится хищный дерганый ветер, пылью всхлестывается к небу земная плоть… И из пыли этой слепливается бесноватая круговерть ощеренных пастей, полыхающих глаз, стремительных тел… слепливается, свивается в петлю, захлестывается вокруг каменеющего в ужасе снежного силуэта…

Потом возникают они. Так уже было когда-то: ржавая свора закрутила смертный хоровод вокруг белой, запретной, недосягаемой красоты, и ты, забыв обо всем, рванулся спасать, но появились они, разогнали ржавых мучителей, и споконвечное, въевшееся в сердце "нельзя" выдернуло тебя назад…

Теперь даже они бессильны. Завывающий клыкастый жернов цвета сохлой гнили мгновенно сминает их, затягивает в себя, и ветер с хохотом сметает за горизонт кровавые клочья…

А недостижимая твоя мечта почти канула в роении ржавых тел, только мелькнул белоснежный бок, уже исчирканный алостью, да всё – ветряной хохот, рык, вой, грохот потока и душу твою – всё пропорол отчаянный вопль…

И ты ответил. От твоего крика замер, в ужасе расшатнулся поток, казавшийся вечным, как смерть; и ты швырнул себя туда, к ней, на помощь – рвать, расшибать, втаптывать ржавых в родившую их пыль… И вечное твое проклятие – узда под названьем "нельзя" – лопнула с треском, от которого вскрикнуло небо…

…Это длилось всего-навсего жалкий осколок мига.

А потом Белоконь отшвырнул Михаила в руки конвоиров, вскинул ладони к глазам, не то поправляя очки, не то заслоняясь…

Но заслоняться было уже поздно.

Последняя, вроде бы лишняя деталь складывавшейся в Михаиловом уме конструкции, щелкнув, встала на своё место.

А бывший волхв, почти моментально овладев собой, прикрикнул на охранников – те очень уж рьяно взялись за пленного. Эсэсовцам, небось, вообразилась попытка нападения на их бесценного герра (впрочем, по сути-то оно так и было). Избавленный от их лап Михаил не без труда выпрямился, принялся растирать недовыломанные локти.

"Вот так, очкастый. Зря ты, выходит, радовался своей хитрости. Хоть в чем-то я сейчас да посильнее…"

"Не надейся. Я сам оплошал: слишком уж размечтался. Всё смакую в уме, как это будет – вот и выплеснулось… Старею, хе-хе! А и то сказать – считанные ведь часы остались! Дело всей жизни… всех жизней… И вот – считанные часы… Простительно дать на миг слабинку, а?"

Вообще-то им не требовалось проговаривать всё это вслух. Они и не проговорили.

А потом тот, кого Михаил вопреки всему уже было привык звать про себя Белоконем, вдруг, толчком как-то сделался герром доктором. Знать бы, сколько у него еще всяческих ипостасей в загашнике, у этого… как бы его…

"Наиболее точно – "сверхчеловек". Но если сегодня нам всё удастся, до данного уровня не очень замедлит вырасти уровень заурядных людей. Хватит. Нянчить бессмысленное любопытство не имею никакого времени. И желания".

Времени у него действительно не было. От заслоненного яблоневыми кронами здания "филиала" прорастало подвывистое кряхтение грузовика, где-то уже совсем близко ржанула лошадь… А на дорожке меж древесных стволов замелькали быстро, чуть ли не бегом приближающиеся фигуры.

– Ахтунг! – одетый полковником РККА герр доктор решил перейти на немецкий (та-ак… гансы по-русски шпрехают не все, а назревают общие предотъездные распоряжения – так?). – Ахтунг! Этот материал – на первую скамью…

Слово "материал" сопровождено было коротким, почти брезгливым кивком в Михаилову сторону. Упомянутая скамья мгновенно очистилась от немцев, а сам Михаил и моргнуть, кажется, не успел, как очутился на скрипучем расхлябанном насесте.

– Следить внимательно, – продолжал герр, глядя поверх Мечниковской макушки. – При малейшем позыве на активность ломайте конечность… но аккуратно! Головой отвечаете! А вы… – властный взгляд чуть сместился, – Вы позаботитесь о полицейских. Трупы – в болото. Так… – Герр отвернулся, зашарил взглядом по остальным эсэсманам, торчащим во-фрунт там, где их позаставало властное "ахтунг". – Вы и вы – прочих на заднюю скамью, спиной к этому. Всем свободным от поручений – погрузка. Ящики в кузов, кофры – в подводы, на дно. Поверх – солому и раненых.

Раненых? Если у них раненные, логично бы оставить… А-а, ну конечно – роль раненных героев-окруженцев предстоит играть жертвенному материалу. Вон на сцене уже раскладывают бинты (несвежие, щедро покляксанные бурым); вон шприц появился, ампулки… Материал будет изображать не просто раненных героев, а раненных героев без сознания – в случае чего и тормошить таких руки не поднимутся у всяких там патрулей, и самому материалу не взбрендит шалить… И вообще: «Кончайте свою канитель, тут товарищи умирают, а вы…»

А солнце уже высоко приподнялось, тени заметно укоротились, четкими стали, явственными… По крайней мере, одна – самая из всех интересная. Та, что наискось выстелилась у тебя из-за спины. Забавная, смахивающая на облезлую малярную кисть – немцы-засадщики натолкали себе в пилотки ракитных веток… Да, в засаде сидели и тебя захапали именно НЕМЦЫ. Во множественном числе. Двое. А тень – одна. Значит, и караульный один остался? Или… Что бишь Джон Сильвер говаривал про бывают ли тени у привидений?

Михаил принялся беззвучно шевелить губами. Всё быстрее, всё истовей… Всхлипнул, забормотал – сперва еле слышно, потом громче, надрывнее… "Отче наш, иже еси…" Опять всхлипнул, запрокинулся было к небу… Позади прицыкнули с отвращением, неслабой затрещиной вернули Мечниковскую голову в естественное положение.

Пленный лейтенант покорно ссутулился, затих – только плечи его продолжали вздрагивать, и дыхание превратилось в непристойное какое-то хлюпанье.

Впрочем, хлюпанье-вздрагивание – это был уже второй акт. А первый… Успел, успел-таки Михаил разглядеть, запрокидываючись в молитвенной своей псевдоистерике: охранник действительно остался один. И хорошо. И пускай думает, что "материал" совсем нахрен расклеился.

Да, «думает» – это хорошо… Это ему, эсэсману, хорошо, у него-то время на всякие думания, кажется, есть. А у тебя, лейтенант – шиш. Вон уже и шприц заправляют, через минуту вколют, и… «Спите спокойно, орлы боевые»… Попробовать, что ли, в Белоконеву думалку забраться да попеределывать там по-своему? Один же раз влезть хоть на миг маленький да получилось…

Нет.

Нельзя рассчитывать на всю эту хрень с жертвенной силой. Давеча вон, у тропочки, доверился несвоей догадке, а толку, кажется, всё тот же только что упоминавшийся хрен. Давай уж… как там Волк научал – «хотеть своего, добиваться по-своему»? Всё, вперед. Другого случая уже не будет.

Он перестал хлюпать. И дышать – тоже. По-рыбьи разинул рот; кажется, даже выполотнел весьма натурально (уж на что бы доброе, а на побледнеть в этакой ситуации актерского дара не требовалось)… И пошел крениться, оседать вперед, закатывая глаза…

Упасть не дали.

Мощная лапа вкогтилась в плечо, рванула, водворяя на место… Черта с два – водворяя! Это человек бы водворился, а безвольный полуобморочный мешок с костями окончательно съехал со скамейки, повиснув на этой самой лапе всем весом…

Да, герр доктор таки не готовил своих архаровцев притворяться русскими. Или готовил, но плохо: вместо посконно-туземной матерщины охранник обрызгал Мечниковское темя энергичным «швайнехунд». После чего во второе Михаилово плечо вцепилась вторая лапа. Что и требовалось… Ганс со шприцем, уже направлявшийся в обход угла сцены к главному «материалу», с шага сорвался в трусцу….

Прикидываясь, будто голова его мотается по-неживому от рывков теряющего терпение немца, Мечников сумел даже пару раз оглянуться. Ему успелось заметить сутулые спины пленных, рассаженных уже на задней скамье, и среди них – кудлатую, рыжую (обезьянообразный, что ли, тоже раненного окруженца будет изображать?!); там же маячила с винтовкой наперевес коротышка в юбке да телогрейке… вся голова и морда в бинтах, а туда же… живучая, сука!

А под яблонями, метрах в пяти от штабеля уже стоял обшарпанный тентованный грузовик; возле кабины его творилась какая-то неразбериха, и туда поспешно шагал герр сверхчеловек… Небось, полицай-туземцы, увидав вокруг советских армейцев, совершенно обалдели и намерились кто в бега, кто – дороже продавать свои только им нужные жизни…

Впрочем, нет – полицманов уже привели в чувство: сквозь немецкое голготание прорезался вдруг срывающийся, чересчур громкий (с неслабого, видать, перепугу) доклад: "Ваше… это… благородие… Машина… это…"

И тут Михаилу сделалось не до окружающего. Подоспел шприценосец.

Подоспел; сходу, безо всякой там медицинской канители примерился вгонять шприц в Михаилов бицепс прямо сквозь гимнастерку… А Мечников-то воображал, будто ганс начнет расстегивать да закатывать ему рукав, выцеливать иглой вену, и, если повезет, охранник станет укольщику помогать… Довоображался.

Осознание, что вот сейчас, через паршивый крохотный миг содержимое крохотной паршивой стекляшки без следа растворит в себе мысли и силы, а значит – твою судьбу, а значит – и Вешкину… С чем бишь сравнивает такое народная мудрость? "Обухом по голове"? Жалковатый образ… А что "в такие секунды вся жизнь успевает отмелькать перед мысленным взором" – это просто брехня. Какой там к хренам собачьим мысленный взор, какие вообще мысли, когда мгновенно скукоживается, закаменевает мозг… Тот мозг, который в голове… Но у человека есть еще и спинной.

Ну, и охранник удружил. То ли вконец устал он держать своего подопечного навесу, то ли сослуживцу хотел подставить удобнее… Так, иначе ли, но эсэсовец опять попытался вздернуть Михаила на скамью – именно в тот момент, когда сам Михаил отчаянно лягнул облепленную спорышом землю.

Неожиданная мощь собственного рывка (который собственным-то получился едва ли наполовину) не восхитила и не удивила пленного лейтенанта.

Он был слишком занят.

Вскакивая, прогнуться, похлестче садануть головой назад, как можно резче отмахнуть руками – так и вот так… Многострадальный левый кулак только чудом в щебень не разнесло, позвоночник не то хрустнул, не то все-таки треснул, затылок с той самой хлесткости так долбануло – искры из глаз… Но не меньше Мечниковского кулака досталось подбородку шприценосца, нарвавшегося на добротный неожиданный апперкот. И от удара по Михаилову затылку вскрикнул не Михаил. А правая, за спину вскинувшаяся пятерня лейтенанта Мечникова мертво прихватила шиворот немецкого камуфляжа… И, не разжимая ее, пятерни этой – рывок вперед, сгибаясь, складываясь пополам…

Охранник, полуоглоушенный ударом головой в нос, кажется, всё-таки засопротивлялся броску. Но, пытаясь удержать равновесие, машинально подшагнул вперед, забыв, что между ним и Михаилом скамья…

В следующий миг охранничьи сапоги брыкнули в небе, словно бы пытаясь пришпорить зенит каблуками, и обтянутая камуфляжем спина обрушилась на укольщика, только-только начинающего выбарахтываться из нокаута.

Так что отнюдь не без пользы курсанту Мечникову били морду в боксерском кружке да выламывали суставы в борцовском.

Он еще успел сдернуть с охранничьей шеи автомат – это уже под разноголосые выкрики, под налетающий топот, под лязганье передергиваемых затворов… Кто-то (всего вероятней, очкастый герр) вопил по-немецки: "Живым! Только живым!"

И тут под ноги Михаилу стеганула длинная очередь. Возможно, именно Михаиловым ногам она и предназначалась (ведь "живым" вовсе не значит "целым")… Но, куда бы не метили, а угодили по копошащимся на земле гансам. Хорошо угодили – так и брызнуло из обоих…

Отпрянув, Мечников запнулся и упал, здорово ушибившись о скамью; судорожно под нее затолкался… И что теперь? Прикинуться убиенным? Отстреливаться? Отползать?

А пальба расхлестывалась не на шутку и очень по-странному. Мучительно, судорожно харкал "максим", выткнувший хобот над грузовиковой кабиной; в три ствола садили не то из кузова, не то из-под него; темные силуэты, перебегая между яблонями, посверкивали вспышками выстрелов; где-то за зданием филиала тоже стреляли, а потом будто несколько раз лупанули в отсырелый огромный барабан – пошли в ход гранаты…

Зря, зря Михаил давеча нехорошо поминал навыки древнего себя. Не обманули они, не примерещился-таки нынешней рассветной порой след на болоте – будто человек десять или побольше крадучись прошли на ту самую лаз-тропу. И правильно лейтенант рассудил тогда, что эсэсы или бы не украдкой пробирались в собственное расположение, или бы уж ловчей прятали следы. Сдавшись немцам, он выжидал до последней возможности, надеясь начать свои дела под неразбериху бог знает чьего нападения; незнаные нападальщики, небось, выжидали, чтоб гансы отвлеклись на какую-нибудь сумятицу…

Что ж, нападальщики Михаила перетерпели, и начало им удалось. На крохотный ошметок мгновенья немцы таки подошалели от неожиданности. И ошаленье это стоило им не дешево.

Пять-шесть трупов валялось на пустырьке между штабелями, трехтонкой да театральными лавками; оседал в траву последний из кидавшихся выполнять приказ про "живьем"…

Но чертов германский осназ уже опомнился.

Их наверняка долго и жестоко натаскивали на такое. Не когда атакующих именно вот столько, и машина стоит не где-то, а вон там…Нет, их готовили к ситуациям, в которых даже самый умелый да решительный командир бессилен, потому что любая команда – это секунды, а каждая секунда – чья-то смерть. Их научили давать командиру возможность не отвлекаться на частности. Здорово научили. Так же здорово, как теперь эти профессионалы принялись делать своё дело. Наверняка любимое – нелюбимое так не делают.

Да, меньше мгновения им понадобилось, чтобы опомниться и буквально поисчезать с открытых мест. Еще через миг они открыли огонь – из-за сцены, из-за водопойного желоба, из щели между грудой тюков и штабелем ящиков. Чувствовалось, что немцы рассыпались заранее сработавшимися группками; били они скупо, не транжиря патроны, но атаковавшим из яблоневого сада почти сразу пришлось залечь, а стрельба из трехтонки вдруг как-то осела…

Странно, а только единственным по-настоящему растерявшимся казался герр сверхчеловек-недобог. Беспомощно озираясь, он столбом торчал там, где застигла его вся эта кутерьма – на полдороги между грузовиком и задней театральной скамьёй. Может, пули брезговали им, а может, были для него не опасней пуль Мечниковского револьвера, но стоял герр будто не под огнем, а под теплым безвредным дождичком.

Стоял.

Озирался, явно не зная, с чего начать; вышаривал взглядом то забившийся под скамеечную доску «главный материал», то прочих назначенных в жертву…

Вот именно прочих, кажется, высмотреть не удавалось – во всяком случае всех и там, где они сидели перед началом заварухи. По крайней мере, Михаил из своего ненадежного укрытия смог разглядеть только ноги, и ног этих оказалось чересчур мало. Да и то… Огромные стоптанные подошвы, почти заслонившие бесформенную тряпичную груду – это, несомненно, был ганс-охранник, несветлая ему память. А кроме него близ задней скамьи виделись лишь еще две пары кирзачей, хозяева которых словно бы отплясывали какой-то вихлявый разухабистый танец.

Мечников не утерпел, рискнул, наконец, выткнуть голову из-под доски… и тут же вдернулся обратно – с искровавленной скулой и лишь чудом не окривев: пуля-то пожалела, а вот щепа, которую эта жалельщица вышибла из соседней скамейки…

Но увидеть, что хотел… верней, чего век бы ему не видеть…

Конечно, Вешка. И проклятая недобитая-недошпаренная Белка. Крутятся, дергаются, то вплотную слипаясь, то откидываясь на всю длину рук, вцепившихся в одну и ту же винтовку… Это как сфотографировалось. Хоть носом в спорыш уткнись, хоть зажмурься – никак не выдавливается из-под век мгновенная добыча бульдожьей хватки зрачков. А в голове пустота, и бьется в ней гулким пустотным эхом идиотское блеянье: «перетягивание каната… нападение на охранника на посту, параграф семь подпункта… какой же бишь там подпункт? Третий? Восьмой? Перетягивание…»

Но не только блеянье барахтается там, в пустоте.

По ним просто боятся стрелять – и гансы, и нападающие боятся попасть в свою… Но нападающие, небось, хрен разбирают, кто тут свои – форма-то… Вешка… умудрилась же так долго с этой тварью… Как та здоровяка Гюнтера вчера швыряла… А Вешка… А ты… ты…

И – опять прикосновение промозглых пакостных щупалец. Нет, не прикосновение. Шевеление. Они давно тут, вкрадчиво копошатся у тебя в черепе, исподтишка подминают, вяжут, лепят из тебя, что хотят… Видать, не лишь взглядом вышаривает свою вздумавшую под шумок забрыкаться добычу тот, которому пули безвредней дождика… А стрельба-то на убыль, на убыль – «максим» вон уже давно захлебнулся… Профессионалы делают любимое дело… А она… А ты как таракашечка забился под… под… словно бы деревяшка спасет от пули! Задурачили тебя, пуганули – и ты по-таракашечьи… хоть под бумажку – абы не на глазах…

Ему показалось, что скамья рухнула под непомерной тяжестью, внезапно обвалившейся откуда-то с неба, будто впрямь таракана углядели-таки под мятым конфетным фантиком, и…

Но нет – это он сам, едва не размозжив себе плечо и едва не сломав доску рванулся из жалкого своего укрытия.

И так же внезапно, так же едва не размозжив, вшиблось в него понимание всего-всего, что он замечал, что мог заметить, чего заметить почти не мог…

…Нападавшие еще до нападения успели разобраться, кто здесь в какой форме (у мелькавших меж яблонями на рукавах пятнилось грязно-белое; небось, исподнее на повязки пустили)… Но у Вешки повязки нет…

…Германцы не просто отстреливаются, они слишком пассивны, они явно ждут чего-то… или опасаются чего-то же, с нападением связанного не впрямую…

…Грузовиковый кузов наверняка выложен изнутри чем-нибудь вроде мешков с песком; кто-то жив, кто-то неслабо возится там, внутри (кузов покачивается, раздраженный провизг рессор даже пальба не может забить)…

А недобог очнулся от ступора. И зашагал – без особой спешки, деловито. Сосредоточенно. К задней театральной скамье. К дерущимся. К Вешке.

Да, он шел развалисто и неспешно, а Мечников отчаянно несся, прыгал, падал через скамьи (наверное, эти прыжки-падения спасли ему жизнь)… Но к девушкам сверхчеловек успел раньше. Именно в тот момент успел, когда Белка, хрипя сквозь съехавшие на рот бинты, изловчилась-таки, пнула свою врагиню под колено, стряхнула ее руки с винтовки, размахнулась прикладом – не по-воински, по-рабочекрестьянски, чуть не до собственной левой ягодицы…

Приклад уже рушился на голову присевшей от пинка Вешки, когда недобог сходу ткнул озверелую девку пальцем в затылок. Тычок на вид был совершеннейше безобиден, но Белку немилосердно мотнуло, трехлинейка лишь вскользь чиркнула о Вешкину голову… хватило и этого – свалилась Вешка, даже не вскрикнула. А девка уронила винтовку и тоже свалилась…

И только тут наконец-то подоспел Михаил, но удалось ему лишь грянуться о недобогову спину в уже бесполезной, опоздавшей попытке дотянуться, подставиться под удар, метивший в солнечную пушистую голову… Опоздал, всего на миг опоздал Мечников с сумасшедшим своим прыжком. И отлетел, будто от стены, ляпнулся на траву…

А герр сверхчеловек подшагнул к Вешке, встал над ней, растопыривая пятерни, сверкнул на Михаила очками:

– Лежать! А то…

Рванувшийся было вскакивать лейтенант Мечников так и замер в нелеповатой позе. Он даже порадовался мельком этой возможности ничего не сделать, потому что совершенно не представлял, что же именно нужно делать теперь.

Бросаться на герра доктора глупо (это тебе не Волк, этому любые удары, кажется, тьху)… Встать под пули, исполнить угрозу, сдохнуть? А Вешку этому на отместку оставить? Она ведь жива, Вешка, без чувств, но жива – гимнастерка на груди то морщинится, то натягивается… Подловил, подловил-таки, сволочь сверхчеловеческая…

А подловил ли? Надо ли сейчас под пули непременно ВСТАВАТЬ? Ты и на карачках цель преотменная. Так почему?..

– Они тебя не видят, – спокойно объяснил недобог. – А теперь и ее… Ну, так – просто не замечают. Но ты пока лежи. Пули – бабьё вздорное; бьют, куда самим взбрендит…

Опять недобог вздумал корчить из себя Белоконя… И как-то уж очень спокойно да многословно заговорил… Убаюкивает? Боится? Ты его, он тебя… Или не тебя?

А герр уж не многословничает. Заткнулся герр. Закаменел. Дико вывернул голову; над вздернутым плечом видно лишь пятно черноты – тень от козырька… и там, в тени этой, ледянеют два плоских солнечных блика, уставленных куда-то поверх тебя…

Это не могло быть отвлекающей уловкой – экс-Белоконь слишком прочно уже держал Михаила на привязи по имени Вешка. И даже сверхчеловеку не удалось бы, наверное, притворяться ТАК.

Михаил тоже извернулся по-немыслимому, пытаясь высмотреть причину сверхчеловеческого остолбенения. Но вокруг ничто вроде бы не изменилось. Разве лишь пулемет…

Возня в кузове трехтонки закончилась. "Максим" переволокли к борту, и теперь пулеметчик в упор лупил по штабелю, ни на миг не отпуская гашетки.

Футляры да ящики расхлестывались щепой, какими-то клочьями; сыпалась из них, раскатывалась по траве мелкая и крупная всячина… Не долго оставалось жить штабелю и засевшим за ним эсэсовцам, очень не долго. Так странно ли, что и они, засевшие, и все их сотоварищи били теперь только по злосчастной трехтонке?

Странно.

Потому что и круглый идиот уже бы сообразил: пулеметчик отлично защищен от пуль. И не только от них.

Михаил видел, как из щели между добиваемым штабелем и тюками почти одновременно выкувыркались две гансовские гранаты-колотушки… и обе без проку. Одна отскочила от кузовного тента и грохнула над капотом (в обнажившемся капотном нутре забесновалось черно-рыжее пламя); вторая рванула под кузовом, у самого борта… очередь не пресеклась ни на миг.

Шестеро гансов, прятавшихся за сценой, метнулись было к грузовичку – вовсе зря, им и полдороги пробежать не позволили. В яблоневом саду хорошо воспользовались ослаблением к себе немецкого интереса; нападающие поднялись в атаку, даже пригибаться почти уже не считая нужным; выскочивших на открытое гансов встретили плотным прицельным залпом… И сама трехтонка оказалась не без сюрприза. Огонь из-за колес немцы подавили на первых же секундах боя, зато теперь из кузова ударил помалкивавший до поры «МГ»…

А гансы, засевшие за доживающим последние мгновения штабелем, вели себя совсем уже странно. Это именно им бы попробовать кидаться на пулемет (все равно ведь укрытие свое если переживут, то на секунду-другую). Но нет. Мало того, что они ограничили своё участие в событиях парой бесполезных гранат – они еще и собственными руками помогали это самое убежище разрушать. От какого-то затеянного там, в щели, лихорадочного копошения разом обвалились несколько крайних, еще целых футляров-ящиков, и копошение сделалось еще лихорадочней… А потом…

Они все-таки попытались атаковать грузовик. Выскочили – двое с одной стороны разваливающегося штабеля, трое с другой, которая была ближе к театрику… Из этих троих один волок в руках объемистый и, наверное, увесистый ком пятнистой защитной ткани, и бежать кинулся не с прочими вместе, а к сцене… Остальные, кажется, прикрывали его, совершенно не надеясь ни заткнуть пулемет, ни тем более живыми остаться. И сам прикрываемый тоже ни на что не надеялся, потому что на четвертом же или пятом шаге вдруг изо всех сил швырнул свою ношу вперед, рассчитывая, очевидно, забросить ее за помост. Килограмма три (на вид и как минимум) метров на двадцать-пятнадцать… самоуверенный, однако, ганс… был.

Возможно, гансова самоуверенная затея и удалась бы, не споткнись затейник в момент броска… нет, не споткнулся он – схлопотал пулю (всего скорее, шальную – противник немцев купился на имитацию атаки и огонь сосредоточил на имитаторах).

Да, в момент броска ганса словно бы сзади по ногам рубанули, и тюк не вперед полетел, а вверх да назад… маскировочная плащ-палатка развернулась, утрепыхалась в сторону, и в веселой небесной голубизне как второе солнышко вспыхнуло.

Медный ослепительный шар. Михаил так и приклеился к нему взглядом, будто привороженный; и, кажется, герр сверхчеловек тоже следил неотрывно за штуковиной, попытка вынести которую из-под огня стоила жизни минимум пяти немецким осназовцам…

Шар падал неестественно вальяжно, медлительно, и в падении этом дважды успел брызнуть снопами искр – тоже, небось, шальные пули ловил… Может, виновато было освещение, менявшееся по мере приближения диковинной штуки к земле, а может, и нет, но после каждого попадания зеркальный вначале шар будто бы темнел, размывался, подергивался клубящейся ржавой мутью…

Потом он упал – точного точней угодил в развороченный автомобильный капот. Пламя ударило выше, и…

И…

Как беззвучная взрывная волна шарахнула оттуда, из пламени. Ржавый вихрь, прозрачная бурливая дымка. Окружающее шатнулось, померкло, проступило на миг плоской бесконечной степью под бесконечным провислым небом, ожгло слух мимолетным эхом тревожного многоголосья, и тут же все разодрал скрежещущий мучительный визг…

Обернувшись, Мечников ушибся взглядом о недобога-сверхчеловека: это он, помесь недо и сверх, визжал, пытаясь невесть от чего ладонями заслонить треснувшие стекляшки, вьющиеся из-под них струйки отвратительного жирного чада…

А потом земля попробовала отряхнуться от них ото всех, и грохнуло так, словно совсем-совсем рядом рванула тяжелая фугаска, а может, и не одна…

И еще раз успел обернуться Михаил, и увидеть успел… Огненный столб на месте трехтонки, и налетающий на него, Михаила, пожирающий небо квадратный провал во вселенский бездонный мрак.

* * *

Опять стелется под ноги бурая ковыльная шерсть, опять над головой распялены мокрые предненастные космы, и уходит, уходит от тебя мутная полоска – стык заплесневелого неба и взбитой ветром степи. Опять то жалуются, то предостерегают невнятные голоса, захлестанные ковылем, затрепанные мокрым взбалмошным ветром; опять буро-седые метелки стегают по голенищам… по кирзовым ветховатым голенищам, с которых под щелчками травяных этих нагаек осыпается рудая короста сохлой болотной дряни…

На тебе по-прежнему форма Рабоче-Крестьянской Красной. А вот гансовский, в драке доставшийся автомат исчез. Впрочем, откуда бы ему взяться ЗДЕСЬ, если ТАМ ты его собственной волей бросил? Бросил. Когда сам бросался – к Вешке, спасать. Хороший получился спасальщик: мало, что безоружный, так еще и дурак… Какой же умный об оружии забудет, в бой кидаясь?! Эх, ты, вояка… потомок своих предков… лей-те-нант…

А бой-то настоящий еще и не начинался.

Но вот-вот начнется.

Потому что укатывающийся вдаль горизонт сплюнул на распяленную шкуру степи черные точки. Три черные точки (две почти слитны, одна поотдаль), стремительно вспухающие в силуэты людей. Людей?

…Их было трое, и людьми из них могла бы назваться лишь половина. Именно так, половина – это не обмолвка.

Проклятый сверх-недо… Торчит, крепко расставив ноги в хромовых фасонистых сапогах, и невесть где раздобытая форма советского полковника по-прежнему сидит на нем ладно, будто по фигуре шитая, и сам он весь ладный, бравый, уверенный…

Вот только глаза…

Ни намека на горючее чадное уголье, как бывало ЗДЕСЬ, и ни намека на гладкую безморщинную кожу, как было ТАМ… По обе стороны нелюдовой переносицы будто запекшаяся корка растрескалась. Нелюдь то и дело дергает по-нелепому бровями, гримасничает; от мучительных этих гримас корка кусками ссыпается из его глазниц (совсем как сохлая грязь с Михаиловых голенищ), и в ширящихся трещинах под нависающими бровями все явственнее проглядывает мутная белизна…

Но лейтенанта Мечникова это не интересовало. Потому что у ног проклятого недобога съежилась на корточках Вешка, потому что недобогова пятерня по-хозяйски разлеглась на рыжей всклокоченной голове…

Михаил сорвался было с шага на бег, но нелюдь, многозубо оскалясь, проговорил:

– Не советую.

Смотрел он при этом не на Михаила, а как-то поверх и мимо.

Брезгует удостоить взглядом? Или…

А вот торчащая шагах в десяти справа от своего хозяина дрессированная Белка смотрела именно персонально на Мечникова. Нехорошо смотрела, тяжело, безотрывно. Щурясь, будто в мучительном раздумье, будто вспомнить о чем-то хотела и не могла… Именно "будто". Потому что щурилась она сквозь винтовочный прицел.

– Опусти.

Это недобог сказал. Белке своей сказал (больше вроде бы опускать некому было и нечего). Он не повысил голос, не обернулся – по-прежнему пялился куда-то левей да выше Мечниковской макушки…

Но девка моментально взяла свою трехлинейку к ноге.

Да, наставленное в лицо оружейное дуло обладает-таки немеряной гипнотической силой. Только когда это самое дуло вздернулось к небу, а главное, когда детский тоненький пальчик убрался со спускового крючка – только тогда Михаил, наконец, заметил, что бинтов на гансовской (или чьей?) Белке уже нет, что насупленная девчачья физиономия бледна и грязна, однако же ни малейшего следа ожогов на ней не осталось… А еще он заметил, что "партизанские" телогрейка, юбка да кирзачи раз за разом почти неуловимо проступают видением посконной одежки допотопного мальца-недоростка. И точно так же, словно бы украдкой, начинает мерцать Вешкина форма…

– Стой, где стоишь.

Да Михаил, вроде, и не собирался никуда двигаться… Или это приказание не его ушам предназначалось? Или…

Господи!

Перечеловек загримасничал сильней прежнего (похоже было, будто он силится моргнуть, но не вполне соображает, как это делается); из-под бровей его так и брызнули осколки спекшихся струпьев… И даже на том не очень-то маленьком расстоянии, которое отделяло Мечникова от герра доктора, сделались явственно различимы глазные яблоки – фаянсово-тусклые, без глубины, без зрачков…

Бельма?! Он что, по правде ослеп?!

– Не надейся только, что это тебе поможет. – Голос герра был спокоен, благостен даже. – Кстати, "ослеп" – неуместное слово, здесь мне есть чем смотреть и без моих собственных глаз. Так что не надейся. Вообще.

Мечников чуть качнулся вперед. Не качнулся даже, а только легким напряжением мышц обозначил готовность шагнуть. Зрячий – НОРМАЛЬНО зрячий – всего скорее не заметил бы этого. Белка, хоть и продолжала таращиться на Михаила, кажется, не заметила. А когдатошний Белоконь снова ощерился:

– Ты хорошо подумал?

Его лежащая на Вешкиной голове лапа напряглась – тоже лишь чуть-чуть, тоже практически незаметно… Но Вешка, вскрикнув, заизвивалась, не в силах ни вытерпеть, ни вывернуться из каменной хватки…

– Шагнешь – и ей станет еще больнее, – сказал когдатошний Белоконь. – Она и так-то долго не вытерпит. Умрет. От боли. Хочешь?

– А если я НЕ шагну, она что, жить останется? – Мечников попытался саркастически усмехнуться, но получилось плохо. Получился оскал – как самому примерещилось, не менее гадкий, чем у собеседника.

Похоже, собеседнику примерещилось то же самое. Во всяком случае, он, собеседник, шатнулся вдруг назад и чуть в сторону, будто бы загораживаясь своей добычей от Михаила.

Или не "будто бы"?

Или он по голосу угадал и вообще всё только угадывает? Может, блефует нечисть проклятая, а на деле всё-таки ни хрена не видит… Ведь то недавнее "стой" – ты же тогда и в мыслях не…

– Просто я знаю тебя лучше. Просто я раньше самого тебя узнаю́, чего тебе вот-вот вздумается хотеть. Сейчас, например, ты мне не веришь… но проверять меня побоишься. Меня. Побоишься. Нет?

– Отпусти ее! – сказал Михаил.

– Полшага назад, – сказал герр.

Мечников до ломоты в костяшках сжал кулаки. Но послушался.

Переволхв вроде бы ничего не сделал, но Вешка обмякла, задышала спокойней, без всхлипов. На ее вымолочневшем лбу проступила испарина. Или это промозглый ветер поделился с ней влагой?

А ветер крепчал, ветер хохотал-улюлюкал, силился растрепать склеенную кровью, потом, болотной дрянью коросту Мечниковских волос, рвал с губ и расшвыривал по степи ошметья недоговоренного…

– Чего ты?.. – Михаил подавился пронзительным злым порывом, отдышался, попробовал снова заговорить… Нет, говорить не получалось. Получалось только кричать, словно бы недобог герр Белоконь-Вайс не в четырех-пяти метрах был, а где-то на сломе вымученной ветром равнины и отвислого стоячего неба:

– Чего ты хочешь?! Затея твоя дурацкая уже обломалась, никого никуда ты уже не выманишь. Чего ты хочешь от нас?! Злобу сорвать?! Срывай ее на себе!

А вот пере-недо говорил спокойно, негромко, но его слова ветер почему-то миловал:

– Никакой злобы. Ничто не обломалось, все поправимо. А от вас хочу одного… то есть не от вас, от тебя хочу: перестань. Твои мелкие пакости все равно ничему не смогут помешать. Ты же все уже распознал и понял, ты же убедился уже: любая помеха мне – только лишние страдания всем. Наше дело остановить нельзя. И не нужно. А ты… Почему ты язвы своего самолюбия ставишь выше блага людей, богов – всех? Почему?..

– По кочану!!! – рявкнул Михаил.

Ничего умнее этого неоспоримого аргумента выговорить он не успел.

Хрупкий рубец горизонта расплылся, закачался, будто коромысло великанских весов, тошнотворная муть ледяными челюстями вгрызлась в кишки, законопатила горло едким пульсирующим клубком…

Колдовство?

Нет.

Или да.

Потому что внезапно накатившая тошнота – она всего-навсего от головокружения. А голова закружилась оттого, что вдруг стронулось, поплыло к горизонту низкое мохнатое небо, будто бы туда, в невысокую небесную вышину дотянулось, наконец, разудалое ветряное неистовство… Или это не тучи, а степной кудлатый ковер потек, унося на себе стоящих людей и нелюдей? Да есть ли разница? Небо, земля… Люди, нелюди… Есть ли разница?!

А когдатошний друг, нынешний невесть кто говорит, говорит, говорит… Ровный голос, спокойная укоризна – незлая совсем, мягкая, сожалеющая… простые обычные слова льются этаким журчливым убаюкивающим ручейком:

– Ты ведь уже сам всё понял… принял… осознал и признал… Ведь мы не хотим что-то сломать, создать, изменить. Мы только убираем камни с дороги, мы лишь облегчаем естественный путь тому, что… что… Это даже не прогресс. Это эволюция. Неизбежность. Необратимость.

Льются слова, льются… вьются… свиваются в ровную крепенькую веревочку… в шворку… в удавку…

– Вскрыть тысячелетний нарыв… Разве отдать жизнь за такое не достойнее, чем в безумной попытке мешать? Если тебе наплевать на страдания богов и человечеств, подумай о себе. Ты ведь так тяготишься своим бессмертием. А если я поклянусь – чем хочешь, любой мыслимой клятвой! – что ради нашего дела ты умрешь навсегда? А если поклянусь, что как только… ну, ты понимаешь… если будешь послушен и исполнителен, мы сразу же отпустим ее… Ты был прав, из всех возможных жертв весомо только нынешнее воплощение Кудеслава Мечника. Остальные просто довески. Приправа. Так что я готов принять тот твой ультиматум… если ты еще помнишь, о чем речь, если тебе не отшиб память удар дверью…

Ветер. Тошнотворное скольжение серой ненастной пелены над головой. Плаксиво-тревожные голоса всё назойливее ломятся в уши – будто назло вихревым бесноватым порывам. Барахтающемуся в этом месиве Михаилу наверное попросту не хватило бы сил еще и вдумываться в нелюдовы слова, не сочись они какой-то неправильностью, подозрительным чем-то. А только "вдумываться" отнюдь не означает "додумываться". И тужащийся понять что-то конкретное сплошь да рядом оказывается неспособным понять хоть что-то вообще. Вот и Мечников только и сумел вымямлить ошарашено:

– Дверью? Какой еще дверью?

А может, он и не сумел выпихнуть из себя эти слова. Но, опять-таки, есть ли разница?

– Дверь от кабины грузовика, – ответил герр Белоконь. – Или ты вообразил, что резонатор сбросил тебе на голову центр галактики?

– Резонатор?

– Да, – недобоговы усы-кисточки искривились странно и мимолетно. – То, что ты воспринял, как медный шар. Предполагалось установить его под жертвенником – чтоб кое-кому с невашего Берега сильнее захотелось на ваш. А вместо этого… Несколько пуль, горящий бензин – и сложнейший прибор сработал, как ярмарочная хлопушка. Ну, и, конечно…

Он продолжал рассказывать что-то о потусторонщине, которой подпустила во взрыв смерть ганса (мол, угораздило же дурака сдохнуть с шаром в руках!); и еще что-то вовсе уже бредовое про собственные глаза – дескать, всякие там хитровывихнутые знания дарят способность видеть настолько больше и лучше, что делающиеся неимоверно чувствительными глаза приходится прятать внутрь, а та самая потусторонщина чего-то там навредила, но все вот-вот поправится…

Михаил не слушал.

Потому что вспомнил странноватую грузинскую пословицу, которую частенько повторял Зураб: "Любопытство сгубило кошку".

Потому, что понял, какая такая гримаса проскользнула давеча у переволхва. Презрение. И самодовольство. Кошка начала спрашивать – значит, купилась; значит, удастся ее сгубить.

Бывший Белоконь заговаривает твои лейтенантские зубы. Время тянет.

Стало быть, он тебя боится. Или, по крайней мере, опасается. Но это не только хорошо. Это еще и плохо. Раз боится тебя, значит ты чему-то можешь помешать. Раз тянет время, значит оно ему для чего-то нужно. Выходит, есть у него еще варианты какие-то, есть…

– А ты как думал? – Голос нелюдя изменился, прорезалась в нем мягкая усталая снисходительность. – Я много на что еще могу надеяться. А вот на что надеешься ты? Нет-нет, – вскинул он вдруг левую ладонь в торопливом, чуть ли не испуганном отстраняющем жесте, – нет, я больше не собираюсь тебя переубеждать, перетягивать на свою сторону. Понимаю ведь: бесполезно. Я и твой ум – мы оба бессильны перекричать твою гордость. Твой страх признать, что столько жизней ушло впустую. Бессильны… И пускай. Но ответь: на что тебе осталось надеяться? Пускай даже ты сможешь (а ты – уж поверь! – не сможешь) выбраться отсюда, из Межбережья… и ее вытащить… Ты что, воображаешь себя в силах сберечь ее и себя в той кровавой кутерьме, которая у вас там…

– Которую ВЫ у нас там… – негромко, но очень зло вставил Мечников.

Переволхв отмахнулся, как от мухи:

– Лучше молись всем богам, каких помнишь, что бы мы всё в этот раз сумели. Иначе теперешняя кутерьма вам золотым веком покажется. Ты лучше о другом думай. Счисленевых побрякушек у вас больше нет. Эта жизнь у вас обоих долгой не выдастся. А потом… Ты-то преизрядно с подарочками двоедушного навожжался, память твоя при тебе останется. А кроме памяти – ничего. Помнить, что никогда вам больше не встретиться – хочешь? Каждый день в газетах читать про изнасилованных, забитых до смерти, проданных на органы и гадать: а вдруг она? Хочешь? Или еще…

Все эти доводы казались Михаилу полным безоговорочным бредом (особенно какая-то там продажа). Он уже начал подумывать, что недобог за крушение своей недобоговой тысячелетней мечты поплатился умственными способностями. Перспектива обретаться между невесть какой степью и невесть же каким небом лицом к лицу с неуязвимым психом… нет, не успела она ужаснуть, перспектива эта. Сам же уподозренный в сумасшествии помешал.

То есть сперва-то он повел себя, как действительно стопроцентный придурок.

Впрочем, не только он.

Еще Белка.

Владельца своего она слушала, растопырив уши чуть не на всю степь. Так слушала, что даже забыла жрать глазами лейтенанта Мечникова. Даже винтовку выронила. Даже, как загипнотизированный удавом Киплинговский бандарлог, начала шажок за шажком придвигаться к источнику звука. Медленно придвигаться, незаметно, наверное, и для самой себя. Во всяком случае, первым это самое приближение заметил именно переволхв. А заметив, так зло-испуганно рявкнул "Назад!!!", что даже Михаил от неожиданности чуть не упал. А рыжая девка именно упала – села в траву. Лицо у нее сделалось, как, наверное, у лунатика, внезапно проснувшегося на карнизе. Второй, еще более зверски выкрикнутый приказ убраться на исходную, из оторопи ее не вывел. И тогда недобог сам отскочил на пару шагов. Проворно, очень несолидно отскочил. И Вешку за собой отволок.

Та, кстати, впервые за всё это время попыталась что-то сказать – то ли к боли привыкла, то ли хватка сверхчеловеческая на миг ослабела… Но попытка заговорить девушке не удалась: герр снова овладел ситуацией. Разве что взгляд Вешкин попрозрачнел, осмысленным стал…

А вот со сверхчеловечьими глазами творилось такое, что лучше бы нормальному человеку и не смотреть. Михаил даже подумал мельком: не видок ли хозяйского лица поверг дрессированную в сидячий ступор?

Намеренно или нет, а только недобог доморгался-таки… Корка из его глазниц поотваливалась почти вся, но теперь так и недопроглянувшие бельма заплывали вязкой сукровицей, густеющей и засыхающей на глазах… на глазах… веселенький каламбурчик, однако!

От той, что была сперва, эта новая нарождающаяся корка отличалась, кажется, только цветом. Или не только?

Наверное, так.

И, наверное, переволхв-сверхчеловек знал, что делает. Или воображал, будто знает. Но…

Но.

Очень может статься, что Михаил бы не обратил внимания на тараканами расшмыгавшиеся по задворкам памяти картинки-видения.

…Бескрайняя степь под серым небом; золотая солнечная сила льется в большую Вешку от прикосновения к Вешке маленькой… маленькой, но не золотой – живой…

…Два полупризрака, барахтающиеся между былыми и теперешними своими воплощениями подшагивают друг к дружке, сливаются, и новая она, по-змеинному гибкая, в ореоле искрасна-черных волос хочет увести лейтенанта Мечникова туда, где рожки считаются ангельским атрибутом… А снежноволосый старец злорадно оскаляется вслед…

…И тот же старец, сердито вспыхивая угольем глаз, на непонятном наречии приказывает что-то Волку Дитмару, и Волк просит Белку схватиться за торчащий из его волчьей груди меч, пятится, оттаскивает упирающуюся девку подальше от… от…

…И тот же Волк Дитмар, избегая встретиться с тобой взглядом, говорит: "Пойми, чего ОНИ хотят, сделай по-своему"… Или он сказал "чего они НЕ хотят"? Или он сказал вообще что-то совсем другое?..

Да, Михаил, скорее всего, не обратил бы внимания на эти отчего-то вздумавшие расшмыгаться воспоминания, но… Опять это "но". Опять ощутилось вдруг Михаилу прикосновение к мозгу липких щупалец. Они были тонки и слабы, они моментально сгинули, едва лишь Мечников мысленно отмахнулся от них – машинально, без намеренного умысла представил себе раздраженный хлесткий удар наотмашь… Показалось, или недобог болезненно дернулся?

Не показалось!

Блефует он, нелюдь проклятый, ничего он еще толком не может – ни видеть, ни мысли читать… Он действительно знает тебя лучше, чем ты, и покамест его чудеса – чудеса иллюзионной техники. Фокусы. Пока. Потому что он тянет время. Потому что он восстанавливает свою силу. Потому что…

Потому – что?

Как их понять, нелюдей, чего они по правде хотят? Или не хотят? Запугивают они, или отпугивают от того, чего сами боятся? Э, да терять-то нечего!

– Хорошо.

Он сам удивился этому слову, как легко оно выговорилось, как внятно, разборчиво – словно бы сумасшедший ветер не ярился все бесшабашней…

– Хорошо.

Дикий взгляд стремительно круглеющих Вешкиных глаз; чуть заметно изламываются, вздергиваются недобоговы брови… Самому не верится, а, нелюдь чертов? Ну и хрен с тобой!

– Хорошо. Я тоже не стану тебя переубеждать. – Язык и губы как не свои, но слова вылепливаются четко и связно. – Ты сам поймешь, потом, когда уже поздно будет: если эволюцию принимаются тащить вперед за волосы, если с ее дороги убирают что-то… кого-то… получается только кровь. И грязь. И дерьмо. Ты-то уже насмотрелся, небось, такого – на твоем-то веку… веках… Насмотрелся… Смотреть и видеть – совсем разный смысл… Ну и хорошо. Это именно то, чего я тебе от души желаю: всю твою бессмертную жизнь потом локти грызть, понимая, что натворил… И что не исправить уже… Нет, я не спорю. Сделаю всё, как скажешь. Устал я, господи, как же я устал во всём этом барахтаться! Единственное условие: отпусти ее.

Молчит нелюдь, кривится недоверчиво. Думает. Наконец, говорит:

– Отпущу. Потом, после. Чем поклясться?

– Плевал я на твои клятвы! И на тебя! Да и на нее – тоже! Ну, что вытаращилась?! Устал я! Устал из жизни в жизнь таскать тебя, как ярмо! И весь мир в придачу! Почему я?! Каждый раз именно я! Столько мудрецов да героев кругом, а как до дела… – Он смолк на миг, дожидаясь, пока затихнет в ушах эхо собственных истерических воплей.

Утер ладонью лицо.

Заговорил опять – злобно, визгливо, почти мгновенно снова взвинтясь до крика:

– Об одном прошу: отдай мне эту бывшую статуэтку, тварь эту вашу! Пойми, я же не могу так! Должен же я хоть на ком-то сорвать… выместить… Отдай, а то сам себе глотку порву, и хрен тогда тебе… вам… всем вам… сволочи, сволочи!

Вешка медленно подносила к лицу растопыренные ладони, и сама медленно поднималась – забыл нелюдь добычу свою удерживать, обалдел не меньше ее… Что, тварь, знаешь меня лучше, чем я себя? А такое вот мог угадать? Скажи – мог?!

Белка тоже задергалась выпутываться из насилуемой ветром ковыльной хляби – оступаясь (оступиться вставая – это не любому дано суметь!), жалко пошмыгивая носом, по-собачьи глядя на драгоценного своего недобога: неужели тот отдаст, неужели же разрешит?..

Дура ты, изделие! Да кто ж это станет дожидаться его разрешения?!

В степи вдруг будто смеркло на миг; дрессированная рыжая дрянь привиделась не человеком – подобием только, нелепой карикатурой. Грубо намалеванные кружки вытаращенных глаз, облупленная клякса рта… Аляповатая паклеволосая марионетка… То обвисает, почти складываясь пополам, то взмахивает руками бессильно и жалко – там, наверху, за пыльным мохнатым пологом кто-то отчаянно дергает нитки: вставай же, вставай, спасайся…

Снова чертовщина?

Голову заморочить хотят?

Опамятуй, ты – пока они все не опамятовали!

Прыжок получился мощным и легким – будто степь подбросила, провернулась навстречу, услужливо спружинила под сапогами… Но еще чуть ли не до того, как подошвы встретились с твердью, руки Михаиловы смаху вкогтились в ватник рыжей девки, рванули, вздернули вяло трепыхающееся невесомое тело…

И новый рывок – всей своей тяжестью, всей силой рук, доворотом плеч – аж в спине хрустнуло, аж опять вытемнело проклятое межбережье…

Получилось.

Хоть в последний миг нелюдь спохватился-таки, попытался подставить под брошенное свою спину… Не вышло. Вешка умница тоже успела сообразить что к чему, вывернулась из-под нелюдской ладони, поймала свое рыжее, невесть каким колдовством сотворенное уподобие – хорошо поймала, плотно, цепко…

Михаил не удержался на ногах, свалился на четвереньки, а потому не видел, как там получилось дальше. Только скакнуло в памяти, что Вешка с Мысью обнимались уже так же крепко – еще там, на своем еще Берегу, когда дрались в придорожном чертополохе… Тогда ведь не случилось ничего этакого… Но ведь то было там – не ЗДЕСЬ…

Секунду всего или две Мечников растратил на тыканье носом в ковыльные корни, но когда вскочил, всё уже было кончено. Лишь опять промелькнуло видение куклы-марионетки – как та вдруг начинает сама дергать правящие ею нити, всё сильней, всё властнее… и то ли небо в тошнотворном кувырке меняется местом со степью, то ли кукла перетягивает кукловода…

Нет, это было не новое колдовское наслание. Это сам Михаил, кажется, научился соображать как-то по-новому. Не словами. Быстрее. Подарок межбережной степи? Или он всегда это умел, не замечал только?

Не важно.

Важно, что там, куда рухнули обнявшиеся девушки, поднималась теперь из ковыля одна. Не та жуть со змеиной грацией, с черно-огненной гривой, а Вешка. Совсем почти что как Вешка. Вот именно: «как».

А шагах в пяти от нее поднимался миг назад сшибленный чем-то в роде бесшумного взрыва сверхчеловек.

Н-да… Не надо было, наверное, даже мысленно произносить это – «жуть»… Ты, лейтенант, оказывается, до сих пор и не знал, какой смысл обозначается этим словом…

Нет, нелюдь почти не изменился в лице. Да и чему там меняться, если от глазниц почти до ноздрей всё залеплено комьями недоотверделой то ли сукровицы, то ли дьявол знает, чего?.. А клыкастый оскал, какому бы место на зверьей морде, ты уже видывал на этом самом лице, и не раз… Но… Что-то неуловимое в изгибе усов, губ, морщин… Наконец-то ты допек сверхчеловека по-настоящему.

Радуйся.

Или молись – если умеешь и если знаешь кому.

– Ну, всё… – слова почти до неузнаваемости увечатся, продираясь сквозь дремучую заросль клыков. – Всё. Теперь-то мне тебя щадить смысла нет. Теперь-то не долго тебе… ты…

Он шагнул. Еще раз, и еще – ближе, ближе…

Медленно идет, трудно ему, нелюду – будто воздух для него стал густым и вязким, будто всего его, нелюда, облепила невидимая прочнейшая паутина… И Вешка тащится за ним, отчаянно упираясь ногами – будто бы эту же паутину сгребла в до белизны стиснутые кулаки, тянет, рвет на себя, пытаясь остановить чудовище, удержать… и шаг за шагом уступая, уступая, уступая немеряной силе сверхчеловековой ярости… Видно, мало это – слить, сплавить в себе две разные сути, живой связью перекинуться между людьми да нелюдью; мало именно живой стать, совсем живой, непослушной… Всё равно он сильнее. Сильнее тебя. А… А нас?..

Что делать, что?

Хвататься за выроненное Белкой оружие? Оно ведь тут где-то, рядом, под воющим ковыльным прибоем… А толку с него? Чем возьмешь этого, неуязвимого ни для слов, ни для пуль?

А может…

Может, просто-напросто дать ему в морду?

И Михаил прыгнул. В тот самый миг, когда, обессилев, упала, окунулась с головой в ковыль Вешка, когда недобог рванулся вперед, как сорвавшийся с лопнувшей привязи осатанелый пес…

Это был даже не удар. Во всяком случае, любой боксер постыдился бы так назвать тычок костяшками недостиснутых пальцев – наугад в месиво брызнувших желтым ступьев, очень по-немужски… не чтоб победить, а чтобы как можно больней… как если бы раненого по ране…

Да и не получился он сильным, тычок этот. Вот второй, настоящий удар – с налету, всем телом, грудь в грудь – просто потому, что Михаил не рассчитал расстояние, не ждал, что нелюдь освободится, скакнет навстречу… Да, столкнулись они так, что аж зубы лязгнули у обоих, и во рту Михаиловом стало солоно-горячо, и степь брызнула радужными веселыми блестками… Но тварь вскрикнула – пронзительно, невыносимо – именно от показавшегося Михаилу никчемным тычка, еще до того, как Мечников сшиб ее, тварь, в траву и сам обрушился сверху.

А потом…

Словно бы предохранитель какой-то щелкнул в Мечниковском мозгу, отключив готовые сгореть от перегрузки чувства. Да и сам мозг как отключился на миг. Из всех достижений человеческой эволюции остались лейтенанту одни только взмутившиеся темные, звериные подонки души. И слава богу… наверное.

Резким движением торса Михаил всхлестнулся над припечатанным спиной к земле нелюдем, руками отбил в стороны его ладони, пытающиеся заслонить лицо, и, уже валясь обратно на распростертую тварь, коротко ударил напрягшимися, будто окостенелыми в судороге указательными пальцами…

…Опомнился он уже стоя в полушаге от сделавшегося плоским, тряпичным каким-то тварьего тела. Несколько мгновений, цепенея, смотрел в запрокинутое лицо… да… лицо… Потом перевел пооловянневший взгляд на свои пальцы, и, давясь подплеснувшей к горлу тошнотой, кинулся торопливо обтирать их о снежные метелки межбережного ковылья. А ветер с прежней немилосердностью рвал-трепал травы, и казалось, будто ковыль силится увернуться от тянущихся к нему рук, от того, чем руки эти хотят поделиться с ним…

Кое-как отчистившись, кое как выпрямившись, кое как заново научившись дышать лейтенант Мечников хмыкнул сокрушенно: дескать, а и хлипки же мы, нынешние, против нас прежних! И еще раз скосился на лежащего рядом. Это было зря.

Форма полковника РККА блекла, белела, меняла очертания; подбородок мертвого (да, точно, вот теперь уже точно – мертв) всё заметнее серебрился проступающей изморозной щетиной…

Михаил понимал, чей облик возвращает себе убитый нелюдь, и понимал, что этого зрелища его Михаилов рассудок наверняка уже не вынесет без какого-нибудь для себя ущерба – все он понимал, но не мог, никак не мог принудить себя оторвать взгляд от… от…

Вешка!

Зашевелилась там, в траве, простонала тихонько, совсем неслышно за разбойным посвистом ветра… Но Михаил-Кудеслав услышал.

Она обессилела почти до обморока (вечная благодарность – судьбе, богам, всем – за это «почти»), она раз за разом безвольно выскальзывала из его рук, отзываясь на каждое прикосновение обиженным детским хныканьем… Ничего, всё будет хорошо. Теперь всё-всё обязательно будет хорошо, только терпи, только не потеряй сознание… чтоб не разметало нас по жизням без надежды встретиться вновь…

Потом он шел.

Нес на руках ее – неожиданно тяжелую, неухватистую, а мимо текли хлесткие волны белоголового ковыля, и текла куда-то над головой волчья полсть усталого от ненастности неба, и стыла вдали – не ближе, не дальше – волосяная черта горизонта, и так было долго.

Булькало и хрипело в груди, стонала Вешка, свистел под ветром ковыль, но громче, явственнее всего слышались невнятно-тревожные предупреждающие голоса… А потом сквозь невесть чей этот хор прорезалось вдруг дальнее тоскливое ржание (кажется, впереди) и трубный, душу вынимающий вопль (кажется, позади)…

Ничего.

Не плачьте, вы, кони-лошади.

Потерпите. Мы вот не боги, мы люди, а терпим же!

И вообще, вы уж или как-нибудь сами, или лучше никак.

Потому что если новое не способно исподволь вызреть в прежнем, а жрёт его, прежнее – хоть снаружи, хоть изнутри – такое новое не на добро даже себе самому.

Потому что из кровавой грязи да полированных черепов, как ни тужься, не создашь ничего путного… нет, вообще ничего не создашь. Кроме лишь новой грязи и новой мертвечины. Всё новой и новой.

Потому что грандиозность цели, как изысканность вина, создается букетом. И если от вина несёт падалью, не спасёт его даже самый восхитительный цвет. И самый что ни на есть тонкий вкус не спасёт, никто о нем и не узнает, не пробуют такие вина на вкус. А смрад падали – как бы не самый стойкий из запахов, в иноразье он не выветривается веками…

Господи, да неужели обязательно пережить пять жизней и пять смертей, чтобы всё это понять?!

…А далекий шрам горизонта стронулся, наконец, с места.

Навстречу.

12

Небо.

Непривычное. Странное. Какого не бывало, не бывает, не может быть в обычной жизни обычного человека.

Опять, что ли, всосала тебя проклятая щель между нездешним ковылем и нездешними тучами? Ничто еще не окончено?!

Нет.

Это не Межбережье.

Или оно очень изменилось.

Причем к худшему.

Небо по-прежнему плоско, но ему отчего-то взбрело накрениться, выбелело оно, по нему плывет какое-то грязно-серое кружево… не кружево – рвань… и не плывет – мотается, ерзает, а в такт этому ерзанью-мотанию пульсирует в горле вязкий тошнотный ком…

Небо… Перекосилось, провисло… Над самым лицом… Над. Лицом. Значит, ты лежишь на спине. Под тобой мягкая степная земля. А ковыль? Может, это, белое, с мотающейся сумрачной рванью – может быть, это не тучи, а метельчатое ковыльное месиво? Может, с Межбережьем все как всегда? Может, неладное с твоими глазами?

Может, и так.

Потому что голоса, слитный невнятный хор, тревожный, навязчивый… Как всегда ЗДЕСЬ… Но нет, с голосами тоже неладно. Или со слухом. Не пытаются они, голоса, ни предостерегать, ни втолковывать. Стоны, всхлипы, временами – раздраженно-плаксивый выкрик… кашель… опять крик…

А еще – вместо всегдашней межбережной промозглости —.запах. Сладковатый, муторный, затхлый. Будто… будто бы…

Нет, не вспомнить.

Потому что голоса.

Рассаживается, расплетается надрывный гуд, все назойливей продергивается сквозь него членораздельное, внятное…

– Значит, вы имели основания не доверять лейтенанту Мечникову?

Ого! Связность-то, оказывается, интересная…

– Никаких оснований не имел. Совсем никаких.

Кажется, или этот голос действительно уже приходилось слышать? А первый, который спрашивал… Ага, вот он спрашивает опять – ровно, без интонаций, словно бы говорит не человек (нечеловек?!):

– В таком случае, отчего при нем вы назвали ложное место сбора отправляемых вами групп? Вы предполагали, что лейтенант Мечников может оказаться в плену? Какие именно слова, особенности поведения либо прямые действия лейтенанта Мечникова подвели вас к догадке, что предоставленную свободу действий означенный лейтенант использует для сдачи в?..

Жаль. Что тошнота, что голову, оказывается, взламывает гулкий долбеж… Да, жаль, что столько всякого мешает. Не слушать мешает – восхищаться услышанным. Ишь ведь какая хватка у обладателя бесчувственного-бесстрастного голоса! Не гнет даже, а прям-таки ломит своё!

А вот собеседник того, ломящего, восхититься не хочет – он злится:

– Слушай, капитан, я, кажется, внятно по-русски говорю? Я говорю: не было подозрений совсем никаких! Я говорю: не врал ему, планы изменил! После уже того, когда он ушел! После! Понял наконец, да?!

– На "вы", пожалуйста.

Показалось, или в механически бесцветном голосе обозначился-таки оттенок раздражения? Показалось.

А вот что НЕ показалось-таки – это знакомость второго голоса. Дьявол, глянуть бы или хоть скоситься туда… Нет, не по силам – только грохот в голове совсем почти нестерпимым сделался. Дья-а-вол…

– Ладно, – бесцветный голос чудом каким-то умудрился сделаться еще бесцветнее. – Вернемся к вашим изменившимся планам. Как вашей группе удалось вырваться из мешка, в который вы сами себя загнали?

– Да сколько же можно?!

– Сколько нужно, столько и можно! – Вот теперь в нелюдски бездушном голосе действительно кое что прорезалось – только не раздражение, а этакий стальной пролязг.

Но полуобморочному, измордованному головокружением и тошнотой лейтенанту Мечникову было не до нюансов голосовых интонаций. На лейтенанта Мечникова нахлынуло нечто помучительней тошноты.

Память.

Вспомнилось – разом, вдруг – где он, как в этом самом "где" очутился… и сообразилось-таки наконец (еще, кстати, быстровато для полутрупа с недопроломленным черепом) чей это знакомый голос он слышит.

Озарение… да, именно так – очень удачное словцо подвернулось… Озарение нахлынуло как-то по-дикому, будто на одном экране одновременно крутанули несколько кинороликов.

…Тяжесть предобморочной Вешки истаивает в руках; едва успевший стронуться навстречу стык неба да белоковыльной степи взрывается прямо в лицо плетением листьев-стеблей великанского спорыша, и непомерная травяная заросль вдруг проваливается далеко-далеко вниз…

Нет.

Это чьи-то руки подхватывают тебя под мышки, за локти, за пояс, вздергивают с травы, по которой тебе вздумалось елозить физиономией, усаживают на скамью… А в нескольких шагах точно так же (бережней только) двое бойцов помогают подняться Вешке… Губы девушки мучительно скривлены, голова мотается бессильно и жалко, глаза вымутнены болью… И тем неожиданней внезапно перехватить зацепившийся за тебя встревоженный (за тебя?) взгляд этих глаз… А через миг все заслоняет белое, очень не по-здоровому возбужденное лицо старшего политрука Ниношвили. Гимнастерочная ткань на левом Зурабовом плече стремительно заплывает темным, и кто-то суется к и.о. комполка с надорванным индивидуальным пакетом, но Зураб досадливо отстраняется и всё тормошит тебя здоровой рукой, быстро-быстро шевелит губами – наверное, спрашивает о чем-то, но слова его вязнут, пропадают в мерном громовом гуле… Канонада? Возможно. Но скорее всего, это в ушах у тебя…

…И – как неудачный набросок сквозь недовысохшую грунтовку (только черт его разберет, что здесь сквозь что): клочья осенней пронзительной синевы в прорехах изгрызенных листопадом древесных крон; космы сизого едкого чада, запутавшиеся в ветвях… Ты словно бы валяешься на дне добиваемой штормом лодки; мозг раз за разом пробуравливают налетающие истошные визги – пробуравливают и лопаются с натужным тягучим громом… Каждый такой раз что-то свирепо-радостно поддает по пяткам, спине, затылку, и голова только чудом каким-то не разлетается на мелкие брызги-дребезги… Не разлетается… Или все-таки лопается она, разнесчастная твоя многострадальная голова? А иначе что за дрянь охлестывает тебя после некоторых ударов? Или это не мозги вышибает сквозь новые трещины расседающегося черепа? Или это не твои мозги? Ведь вон кто-то вопит почти не слышно за визгом, грохотом да истеричным невразумительным галдежом, почти непрерывно вопит злобно и сорванно: "Да осторожней же, вы, гады трусливые! Не роняйте же, мать вашу драть! Убьете же!!!"

А потом до тебя, наконец, доходит, чей это злобный сорванный голос, и ты отчаянно барахтаешься на дико податливом дне своей лодки-болтушки: вскочить, разогнать каких-то трусливых гадов, которые хотят уронить и убить Вешку…

Не успеваешь.

Лодка вздыбливается, без малого ставя тебя стоймя… Нет, оказывается, никакая это не лодка. Это носилки. Тебя начали спускать в широкий овраг, на дне которого сквозь чаморошный осинник белеют размалеванные красными крестами палатки. Белеют… Результат идиотской неразберихи у тыловиков? Воплощение идиотской чьей-то надежды, будто немцы не станут бить по медицине? Да есть ли разница, какому из несметных подвидов идиотизма принесена в жертву маскировка?..

…И сразу… то есть это в памяти вылепливается сразу, а как там было на деле?..

Под тобой – складная шаткая "дачка", вокруг – карболочная вонь, вопли, галдеж, женское "всё-всё, миленький, уже всё" – таким бы тоном орать "шоб ты сдох, зараза"… Кажется, кому-то что-то отрезают – прямо на койке и безо всяких там излишеств вроде наркоза…

А над тобой наклонился небритый военврач в густо искляксаном кровью мятом халате. Наклонился, машет у тебя перед носом растопыренной пятерней, спрашивает назойливо-нетерпеливо: "Сколько пальцев? Ну, сколько?"

Самым простым способом отвязаться было бы ответить, но говорить трудно, губы не слушаются и самовольно выплевывают весьма внятное "Да пошел ты!.."

– Тоже неплохо, – равнодушно говорит военврач. – Так и отметим: на внешние раздражители реагирует нормально…

Он замечает, как ты смотришь на его халат. Усмехается:

– Да-да. Кровь. Малой кровью и только на его же территории. Ладно писано в бумаге, да забыли про овраги. Толстой Лэ Нэ. Или кто-то такой же.

Он очень похож на сумасшедшего, этот военврач (третьего, кажется, ранга) с воспаленными, часто-часто моргающими глазами. Удивительно, если только похож…

Отвернулся, смотрит куда-то в сторону, говорит устало:

– Весьма изрядная контузия. Но про основание черепа вы зря – никакого перелома… Не трусьте, отлежится. И вот что, санинструктор…

Ага, тут рядом Вешка. Приподняться на локте, проследить за взглядом врача оказалось трудом почти непереносимым, но то, что взгляду удалось выцарапать из предобморочной мути, вознаградило с лихвой.

Вешка держится молодцом. На голове, правда, из бинтов целый тюрбан наверчен, губы изгрызены, под глазами синие тени… Но сами глаза блестят по-боевому. И вообще… Поверх гимнастерки накинут почти даже чистый халат, в руках пригоршня каких-то облаток… По всему видать, что пациенткой она себя здесь считать категорически не согласна. Это-то военврача и заботит:

– У меня персонала – тьху и обчелся. Так что оч-чень не хочу грузить людей еще и похоронами не в меру ретивой девчонки. Ясно? Марш спать, а то лейтенанту ампутирую… это самое… воинское достоинство.

А с другой стороны кто-то зовет? Да, точно – зовет. Лейтенанта Мечникова. Михаила.

Не нужно было так резко оборачиваться. Только и успелось заметить лицо Зураба на фоне дранной, кое-как застиранной наволочки. А потом злохитрая выдумщица темнота перестала прикидываться светом, набросилась, будто почуявшая слабину псина…

…Всё, откуролесил многствольно-скорострельный кинематограф. Кончился. Сдох.

Зато теперь всё ясно, будто… будто… в общем, ясно всё. Даже какая-такая темно-серая путаница мотается по белесой холстине палаточной кровли. Именно путаница. Точней, тени ее. Тени обглоданных осенними ветрами прозрачных осинок. Там, снаружи, небось, день. Ясный, как… э-э-э… как всё. И тихий – канонаду-то слыхать даже сквозь долбеж пульса в ушах, но подосипла она в сравнении со вспомянувшимися прошлыми днями (или часами, или черт его знает, чем). Канонада отодвинулась? Немчуру малость попятили? Мечты, мечты…

А беседа знакомого с бесстрастным еще продолжается. То есть не беседа это по большому-то счету. И по тому же счету нет уже смысла лепить "не-собеседникам" клички. Знакомый голос, конечно же, Зурабов. А равнодушный… Чей он персонально – хрен его знает, а вот профессиональная принадлежность этой самой персоны вопросов не вызывает. Черт, при иных делах можно было бы даже позлорадствовать: каково, мол, товарищ старший политрук, ощущается в той шкуре, в кою вы, бывалыча, других рядить норовили? Н-да… Ежели б только темой "беседы" не являлось намерение лейтенанта Мечникова перебежать к немцам. Да и вообще… Не та ситуация, чтобы радствовать. Тем более – зло.

– …не умнее пожертвовать ранеными, но спасти остальных? Элементарная арифметика…

Это следователь, или как там его… Ишь, арифметик хренов!

А кавказский человек Зураб успел, оказывается, взять себя в руки. Мертвой хваткой. И даже арифметическая подковырочка хватку оную не одолела.

– Пожертвовать, говорите? Как? Живыми бросить, или уж добить? Э, как только язык у вас повернулся!

– Между прочим, могу обрадовать, – допросчик будто и не заметил Зурабовой реплики. – Обе ваши группы вышли из окружения. Докладывают о значительном уроне противнику, это сейчас проверяется. Ну, и доставлен весьма осведомленный "язык", какие-то документы… Потери – около половины личного состава. Как и у вас.

– Считаете, плохо, да?

Секунда молчания. Потом ответ:

– Если откровенно, считаю такой результат везением. Очень большим везением, а потому и очень подозрительным. Как вашей группе удалось оторваться от немцев?

– Я ведь уже… Ах, ну да: повторенье – мать… Ну, значит, оставил шестерых бойцов изображать огневую активность… С остальными ударил… Ну, не ударил, а… Ган… немцы то есть… Они еще только разворачивались. Мы просочились, атаковали только что прибывшее подразделение. Фактор внезапности, ну? Одними гранатами почти всех…

– Авантюра, – ворчит допросчик. – Думаете, победителей не судят? Как говорят в моем городе, чтоб вы так жили, как ошибаетесь! Ну, хорошо, продолжайте.

– Слушаюсь. Момент нашей атаки совпал… нет… как по-русски, когда не случайно, а… Спасибо, да. В общем, немцы не поняли, что произошло. Когда мы отходили с захваченным транспортером, по их радио кто-то открытым текстом требовал прекратить преследование. И вообще прекратить самодеятельность и действовать по оперативному плану. Они там решили, что наша атака отбита, а панцерник – это кто-то из их зарвавшихся командиров на наших плечах ворвался в наше расположение. И погиб – а то почему на вызовы не отвечает, ну? А потом начали действовать мои группы на понтонке и в Чернохолмье, и наступление на нас ослабело. Наверное, часть сил гансы все-таки отозвали на помощь… Я приказал грузить раненных, оставил в расположении добровольцев… светлая им память… А с остальными… Там был очень удобный овраг, потом – через болото… Транспортер завяз, но раненных осталось… ну, не очень уже много. Они в поселке Песчанка, я докладывал, их бы как-нибудь… А?

– Да. Ночью село Песчанка заняла наша часть. Противник там не появлялся. Все, кто дожил, выжили. И готовы на вас молиться. Вам снова повезло, старполит. Ну, дальше.

– Дальше – я повел людей к линии фронта. Можете спросить – подверждать будут.

– Спрашивали. Подтверждают. Дальше.

– Еще дальше на проселке перехватили… Как сказать… Не то – колонна, не то – обоз… Грузовик и три подводы. С предателями. Пленные показали: направлялись в музей, там какие-то странные немцы… Смутное что-то блеяли, но похожее на то, о чем догадывался лейтенант Мечников. Я принял решение атаковать музей. Уничтожить немецкую особую группу. Переодел восьмерых бойцов в форму тех… пособников… а с остальными…

– Значит, чтоб странных немцев уничтожить… – допросчик уже не бесстрастен, его голос так и сочится доверительностью. – А может, дружка с девицами хотел выручить?

– Что, своих выручать – преступление, да? – тихонько отвечает Ниношвилли.

– Нет, конечно. Но все-таки, отчего вы отменили сбор на партизанской базе? Этот ваш ординарец показывает: его группу уже в пути догнал связной с приказом – после выполнения задания пробиваться через фронт самостоятельно.

Та-ак, друг мой Зураб… А ведь действительно оч-чень похоже, будто ты испугался. Испугался, что пресловутый лейтенант Мечников впрямь… Чего б ты сейчас ни навыдумывал, а впечатление складывается хреноватое… Впрочем, за выдумывание, конечно, спасибо.

– Да просто я поздновато сообразил, – выдумывал друг Зураб, – если хоть одна группа не сможет оторваться… это… притащит за собой немцев – тогда всем… пропадать, ну… Товарищ капитан, все-таки учитывайте: я тут не с насморком лежу. Может, разрешите отдохнуть?

– Да, конечно. Последний вопрос. Эти партизаны, которых лейтенант Мечников привел из разведки. Двоих вы придали ударным группам в качестве проводников, а девушку… Короче, что вы о них знали на момент принятия такого решения? Вот красноармеец Голубев показывает…

– Красноармеец Голубев – паникер и… и… – От усталости, или от волнения, или, верней, от того и другого разом у Зураба начались затруднения с великим и могучим. – Человек, способный оговорить кого угодно, чтоб выгородиться! Гнида, мать его!.. Я докладывал, уже докладывал! Помните, ну?!

– Помню-помню, не волнуйтесь так. И всё-таки…

Ниношвилли явно очень-очень старался взять себя в руки (в переносном, конечно, смысле). Старания эти, вообще-то, пользу приносили. Но не большую.

– Товарищ капитан, настойчиво прошу не считать меня идиотом. Партизан допрашивал лично. Порознь. Со всем, понимаешь, тщанием, да. Противоречий в показаниях нет. Все трое – точно местные. Одного, Сергея, опознал фельдшер из Узловой. Там единственная на область… эта… диспансер… нервнола… нервопа… Цхэ! В общем, он там полгода лежал. А? Нет, не фельдшер – Сергей этот. Фельдшер там работал. Редкая болезнь… как ее… Пляска святого Витта, что ли… хорея, вот. Осложнение после тифа. А? Да нет же, не у фельдшера. У Сергея. Совсем редкая болезнь – вот он и запомнил… Да не Сергей же – фельдшер! Слушай… э-э-э… слу-шай-те, товарищ капитан, плохо мне, слова совсем путаю…

– Всё-всё, уже ухожу.

И грубой вощеной дратвой продергивается сквозь барабанные перепонки жалобный скрип – будто привстает кто-то с койки или с расхлябаной табуретки. Именно "будто". Потому что разговор не оканчивается.

– Фельдшер ваш, сколько я знаю, погиб?

– Да. Когда мы…

– Этот Сергей-партизан тоже погиб. Говорят, даже смертью храбрых. Так что концы в… Гм… Но все равно, если они местные – это ничего не доказывает. Уж поверьте, за три месяца такого насмотреться пришлось… Да и прежде, бывало… А вот эта девушка – Мысь, кажется? Голубев утверждает, что она обнаружила знание немецкого языка. В объеме, превосходящем школьный уровень. Нет?

– Мало ли, кто по-немецки?! Вон хоть и Мечников тоже… В-вай-мэ!

Кажется, старшему политруку вдруг очень захотелось откусить собственный язык. Потому что на ляпнутую этим самым языком фамилию капитан отозвался тихим, но оч-чень значительным "вот именно".

Опять скрип – капитан то ли уселся обратно, то ли и не порывался он встать, а только позу менял… меняет… И говорит, говорит – ровно, бездушно:

– Человек воспитывается под постоянным влиянием немки Кляйн, затем, будто по эстафете, переходит под крыло художника, длительное время обучавшегося в Германии… Затем человек оказывается у подполковника, позже изобличенного в шпионаже… Ну, не на немцев, на финнов, но по большому-то счету – какая разница? При этом всем человек весьма хорошо знает немецкий… Случайности? Возможно. Закономерность? Увы, тоже только возможно. Потом человек, на армейскую службу, заметьте, попав случайно, вдруг выдвигает новаторское предложение, способное ускорить исход войны… Сам придумал? Во сне увидал, как Менделеев таблицу? Возможно. Или подсказали некие профессионалы – для споспешествования карьерному росту подопечного? Опять возможно. Вполне и более чем.

Минута тишины. Затем – слабый голос Зураба:

– А вы здорово осведомлены. А представились всего-то уполномоченным особого отдела стрелковой дивизии. Поскромничали, нет?

– Нет… Во всяком случае, оч-чень рекомендую удовлетвориться таким ответом. А мою осведомленность договоримся списать на ваш сейф. Кстати, как вы умудрились допереть его от Песчанки до места, где перехватили полицейский обоз? Вы же упоминали, что наши отступающие части реквизировали в этой деревеньке всех лошадей.

– Подводы же остались! – Вероятно, Ниношвили пожимает плечами.

– Гм-м-м… – тянет капитан (вероятно, тоже пожимая плечами). – А вы знали, что в нем?

– Нет.

– Почти смешно… Было бы смешно, если бы не… Так вот: в сейфе оказалась изрядная эпистолярия касательно вашего друга-лейтенанта. Роман в письмах между особым отделом шестьдесят третьего отдельного и… Ну, с кем – это не главное. Главное, что ничего определенного, иначе бы… Кстати, еще такой вопрос. Вот, взгляните. Не известны ли вам эти люди?

– Э-э-э… Нет. А кто это?

– Хотелось бы знать. Трупы эти обнаружены на, так сказать, поле вашего боя с переодетыми немцами.

– Когда обнаружены? Кем?

– Недавно. – Примерещилось, или обладатель бесстрастного голоса действительно позволил себе хихикнуть?! – Недавно там побывали мои, так сказать, коллеги. А вот немцы побывать там забыли. Или заопасались? А там, вообще-то, интересно. Вы в ящики немецкие не заглядывали?

– Нет. Торопились ноги унести, ну!

– Гм… Не похвально, но понятно. Извините, еще вопрос – это уже действительно последний. Вы ведь имели общение с Белкиной после всего, здесь. Как, не нашли в ней никаких перемен?

Та-ак… Что это с нами, товарищ подслушивающий лейтенант? В глазоньках совсем потемнело, в груди оборвалось… Опять с сознанием расстаться приспичило? Испугались? Зря. Не такой капитан догадливый, как вам сперепугу вообразилось. Вон, продолжает:

– Вы же говорили, что она и эта Мысь очень похожи. Так не может быть?..

– Нет. Партизанка заметно младше.

– Хорошо. – Опять длинный противный скрип. – Так не узнаёте этих-то?

– Нет. Мне казалось, убитые были только в форме. Правда, мог и не заметить всего: бой, рана же…

– Казалось… – Капитан длинно, с надрывом, вздыхает. – И бойцам вашим тоже казалось всякое. Тот же Голубев лопочет про огромную обезьяну: мчалась в кусты, чуть его с ног не… Да-да, помню: трус и наветчик. Но околесицу про обезьяну, переменчивые трупы и тому подобное несет не один он. Ну что ж, раз вы не помните этих, на фото… Может быть, помнит ваш друг лейтенант? А? Не-ет, какое там без сознания! Он нас с вами прекрасно слышит. И давненько уже. Ведь правда, товарищ лейтенант Мечников?

* * *

"Ведь правда же, товарищ лейтенант Мечников?"

Спокойно, даже равнодушно заданный этот вопрос вызвал у спрошенного мгновенное и непреодолимое желание. Спрятаться. Единственным доступным способом. Накрыться с головой одеялом. И удержало лейтенанта отнюдь не понимание стыдобности такого поступка. Просто он, лейтенант, не знал, есть ли на его койке одеяло. А приподняться да глянуть… Не-ет, чтоб на такой геройский труд Михаила по двигнуть, требовалось нечто гораздо большее, чем внезапный панический перепуг.

Впрочем, необходимость в геройстве отпала сама собой.

Будто клацнуло что-то в вымученном болью да предобморочьем мозгу; будто в новаторски срежиссированной кинокартине разом переменились ракурс и план.

Где-то когда-то Михаилу случилось вычитать, что такое бывает при клинической смерти (ну, то есть в самом ее начале, откуда еще возвращаются… при особом везении… некоторые… изредка). И в том же «где-то» было написано, что всё это – поповские плутни и опиум для народа. Потому что никакой души нет, возноситься из человека на небеси нечему, и оттого помирающий никак не может увидать себя извне, а может он только галлюцинировать (в смысле – бредить).

Н-да, про поповский опиум, похоже, было не соврано: отлет души явно не имел отношения к происходящему. Во-первых, Михаил сам себе виделся не сверху (как уместно бы воспаряющей душе созерцать покидаемую бренную оболочку), а словно из дальнего конца палатки. Во-вторых, вокруг своего тела не заметил он никакой врачебной суеты… Впрочем, этот довод, конечно же, слабоват: нелепым образом выпавшая возможность увидеть хоть что-то вокруг сразу же убедила: смерть вряд ли способна вызвать здесь особую суету. И в-третьих, обмотанный грязными бинтами неимоверно костлявый тип – ребра, кажется, выпирают сквозь застиранное до бесцветности одеяло… ага, есть-таки одеяло… так вот, тип этот… господи, щеки что ли ваксой намазаны?! Ах нет – щетина… И тень: щеки… то есть щека – второй-то не видно… запала она, будто чем-то вдавлена… Так вот, тип этот, в котором Михаил не без отвращения распознал себя самого… тип этот глазел отрешенно перед собой, то есть вверх. И, созерцаючи себя черт знает как и откуда, ухитрялся продолжать самым обычным способом видеть мотание теней по палаточной кровле. И лицо человека, нагнувшегося над небритым окостлявевшим лейтенантом, упомянутый лейтенант никак не смог бы толком рассмотреть тем, невозможным взглядом метров, похоже, с четырех-пяти. Так рассмотреть, чтобы понять: никакой он, допросчик этот, не бесстрастный-бесчувственный, а просто устал он, измотан до предела сил человеческих. Одни глаза чего стоят – рубиновые, как у белой крысы… А вокруг глаз – ярко-синие круги… Ничего не скажешь, оригинальное цветовое решение… Но щеки наклонившегося тщательно выскоблены, седоватая стрижка безукоризненна, подворотничок снежен, шерстяная серая гимнастерка как только-только из стирки-глажки…

– Товарищ лейтенант, вы меня слышите?

Ага, все-таки "товарищ"! Стал-быть, в предатели Родины записали еще не окончательно?

– Лейтенант, вы меня слышите? Можете говорить?

– Да, могу.

("Черт, а здорово получилось, легко и внятно. Не ожидал!")

– Капитан Богоразов. – Перед Мечниковским носом качнулось какое-то удостоверение. – Несколько вопросов. При каких обстоятельствах попали в плен?

– Я?

– Вы. В смысле, все трое.

– Не помню.

(А что было отвечать? Захвачен эсэсовцами и оборотнем в подводном логове питекантропа?)

– Та-ак… Значит, опять все та же распространенная формулировка: в бессознательном состоянии… Чего от вас требовали немцы?

– Я не понял. Выпытывали какие-то сведения…

– А вы, естественно, героически молчали? Небось, еще и в лицо плевали фашистским гадам, кричали: "Стреляйте, сволочи, всех не перебьете!"? Интернационал пели?

– Не плевал и не пел. Но и на вопросы не ответил. Повторяю: я просто не понял, чего от меня хотят.

– А если бы поняли?

Михаил попытался пожать плечами, но вышло плохо. Капитан, во всяком случае, этой попытки не заметил.

– Ладно, можете не отвечать. Спасибо, хоть героя не корчите. А то развелось их, героев твердокаменных… Что последнее помните перед пленом? Учтите, Белкину я уже допрашивал. Итак?

Ну, и чего прикажете говорить? Правду? Психушек в действующей армии нет, в целях излечения просто шлепнут… Дьявол, странный какой-то этот упал-намоченный… Как-то вроде бы совершенно иначе полагается допрашивать… и вообще следствие вести…

– Слушайте, лейтенант, у меня нет ни возможности, ни времени для правильного ведения следствия, очных ставок, перекрестных допросов и остальной процессуальщины. Отвечайте по возможности не раздумывая – это в ваших же интересах.

Михаил обмер. Хотя… Нет, наверное, все-таки примерещилось ему гнуснопамятное липкое копошение в мозгу. Наверное, все-таки случайно уж так в масть пришлось последнее капитанское замечание. Ладно, товарищ уполномоченный Богоразов, постараемся не задумываясь:

– Кажется, подкрадывался к немецкому посту около болота. Надеялся подслушать разговор. Нет, ничего толком не услыхал. Когда вернулся к девушкам, стало плохо. Всякая бредь замерещилась. Рана, не спал две ночи… Потерял сознание. Очнулся уже на острове, у гансов.

– Та-ак… Что еще можете добавить?

– Да в общем ничего…

– Что знаете о судьбе Мыси? Куда она могла исчез?..

Тут что-то странное случилось. Капитан Богоразов вдруг перестал буравить Михаила проницательным взглядом, свирепо зыркнул поверх него – вроде как раз туда, откуда лейтенант Мечников созерцал себя со стороны. Зырканье это капитанское… Рявкни Богоразов "вон отсюда!" – и то не было бы понятнее. В тот же миг лейтенанта покинуло умение созерцать себя со стороны. И слава богу… наверное.

– Итак, про Мысь, – сказал уполномоченный, вновь бесстрастнея голосом и лицом. – Быстро!

Михаил еще раз попытался пожать плечами (с прежним успехом):

– Не знаю. Там болота кругом…

Уполномоченный вдруг рассмеялся – надо сказать, весьма неприятно:

– Хоть бы ж потрудились изобразить жалость! Что, выгораживаете друга и командира? Молчать, политрук! Врачи настаивают, что вас обоих нельзя перемещать, но в интересах дела я могу и наплевать на их настояния! Итак, лейтенант, Мария Мысь была отнюдь не честной партизанкой? И старполит Ниношвилли этого вовремя не выявил?

Михаилу наконец-то сумелось по-настоящему пожать плечами.

– Да бог с ней, с этой девчонкой, – отмахнулся уполномоченный. – Меня интересует совершенно другое. Что можете предположить о захватившей вас немецкой группе?

– Какой смысл спрашивать, если вы мне не?.. – начал было Мечников.

Капитан перебил раздраженно:

– Не глупите! Лучше будьте благодарны своим однополчанам: трое независимо друг от друга сообщили, что вы начали драку с охранниками до того, как могли бы предугадать готовящееся нападение на немцев. Если бы не эти показания, вас бы допрашивали по-настоящему. И, вероятно, не я. Так что потрудитесь закончить игру в оскорбленную невинность. Между прочим, знаете, что такое ваффен-эсэс?

– Знаю. Как вы говорите, за три месяца насмотрелся… – Мечников с трудом продышался сквозь подкатившую к горлу липкую горечь. – Но, по-моему, это были не ваффен… Что-то хуже гораздо… Мне показалось, они планировали везти что-то в наш тыл. Что именно везти, почему показалось, – не могу сказать…

Он примолк, мысленно поздравляя себя с удачным экспромтом. "Не могу сказать" – по сути, ни слова лжи.

– Почему вы так вдруг решили сопротивляться? – чуть выждав, спросил уполномоченный капитан.

– Мне попытались сделать какой-то укол.

– Какой?

– А черт его…

Нет, капитан не слушал. Капитан приборматывал – кажется, больше сам для себя:

– Там нашли какие-то ампулы… Может, удастся определить… – Он встряхнулся, снова сделался деловит и бесстрастен: – Так, еще вопрос. Кляйн Софья Иоганновна, Бах Леонид Леонидович, Герасимов Вячеслав Порфирьевич. Когда вы в последний раз видели каждого из этих людей?

Михаил моментально взмок. Только воспоминание об "отвечать не задумываясь" и понимание, что терять уже совершенно нечего, вынудили его промямлить:

– Каждого? Э-э-э… Да… давно уже… А почему?..

Возможно, капитан Богоразов неправильно угадал причину этой растерянности. Во всяком случае, он счел уместным пояснить:

– По имеющимся сведениям, с февраля сорокового Кляйн постоянно проживала в Гродно. Бах в мае сего года был зачислен художником в состав этнографической экспедиции на территории Минской области (кстати, по его неожиданной инициативе). Герасимов отбывал наказание в строительном спец-лагере не то под Кобриным, не то под Ровно. Все они могли оказаться на оккупированной территории. Так что теоретическая возможность встречи… Но на нет и суда нет… то есть следствия. Пока… Пока лучше взгляните вот…

Сколько времени требуется, чтоб вынуть из нагрудного кармана и показать лежащему рядом человеку фотографию? Минута? Нет, меньше. Вот за это "меньше минуты" лейтенант Михаил Мечников успел перевспоминать все случаи в своей жизни, когда она могла без особых мучений закончиться. И еще успел пожалеть, что в каждой из вспомнившихся ситуаций это самое окончание не свершилось. Ибо то, чем грозила ему доставаемая фотография, с "без мучений" явно несовместимо.

И когда фотография зависла перед лейтенантскими глазами, лейтенант чуть не лишился чувств.

От облегчения.

Два старика. Оба в белых полотняных рубахах, оба усаты и длиннобороды, но один совершенно лыс и как-то по-детски щупл, а второй гриваст да громаден… Снимок не очень хорош, а кожа старцев, кажется, уже попятнана тлением, но все равно явственно различается роднящее оба таких несхожих лица выражение покоя… нет – успокоенности.

– Впервые вижу, – радостно соврал Михаил.

Капитан недоверчиво прищурился:

– Около музея на скамьях их не было?

– Не имел возможности осматриваться. А потом мне стало не до того.

– М-да… – Допросчик приумолк, задумался.

И Михаил, воспользовавшись этой задумчивостью, спросил осторожно:

– Так Герасимов – не враг народа, шпион? Финский?

Капитан встряхнулся:

– Что? Ах, Герасимов… А разве шпионы народу не враги? Он, между прочим, лично знал Маннергейма. Кажется, ездил с ним на Тибет, во время Империалистической служил у него в "корпусе смерти"… Татуировку не замечали такую у вашего подполковника – череп с костями? На левом плече…

– Я с ним в баню не хаживал, – мрачно буркнул Михаил.

– Что?! А-а, понял… Да, татуировочки… Откуда такое… такая тяга к черепам, ко всей этой замогильной символике? Всегда и везде. Прусские гусары… каппелевцы… одно время великосветские недоросли, играющие в Чайлд Гародьда, моду завели на – хе-хе! – побрякушки с черепушками… Как символ приобщения к недоступному серой толпе… А? Заметьте, лейтенант: не только человечьи черепа. Еще, например, и конские. Лошадиные. А? Вам плохо, лейтенант?

Да, лейтенанту сделалось плохо. Очень плохо. Совсем.

Потому что опять ощутилось (и довольно-таки явственно) то, что, как он надеялся, ощущаться уже не могло.

Не липкие омерзительные щупальца, нет – что-то даже приятное, светлое… Но это «светлое приятное что-то» очень интересовалось содержимым Мечниковских мозгов.

А может, и не было ничего такого. Может, Михаиловы контузия да преизряднейшая усталость, сговорясь, сыграли такую злобную шутку. Ведь совсем же уморил чертов допросчик! Что он несет? Сам, что ли, контуженный?!

Впрочем, допросчик заговорил уже про весьма интересное:

– Кстати, о черепушках. Знакомец Маннергейма зачем-то пытался подложить вам, лейтенант, большую свинью. Когда уже каялся, показал: сознательно не давал ходу ценному предложению младшего лейтенанта Мечникова. Тогда-то кое у кого и возникла версия о намерении вражеской агентуры продвинуть вас как можно выше. Любой, значит, ценой. И если бы не резолюция о-о-очень высокого начальства: "Буржуазные наймиты на самопожертвование не способны"… Черта с два бы вас иначе отбили у этих… изобличителей… – И вдруг чуть ироничная капитанская повествовательность обрубилась резким, почти что злым окриком (будто не сам допросчик себя перебил, а другой кто-то):

– Так узнали – этих, на фотографии?!

С первой попытки вместо ответа получился отвратительный какой-то полуписк-полухрип, и Михаил, зверея – на собственную жалкость, на хитреца-особиста – рявкнул так, что в палатке на какой-то миг как умерли все:

– Нет!!!

– Странно, – уполномоченный опять как сам с собою заговорил. – Лежат чуть ли не в самом центре заварухи, а никто их не видел… Скажите, – это уж точно Мечникову адресовалось, – у вас не сложилось впечатление, что немцы проводили там какие-то эксперименты над людьми? И вообще над живыми существами? Уколы… Обезьяна эта… Говорят, удрала в болото, как к себе домой…

Лейтенант хотел объяснить, что никакой обезьяны вообще не видел, но смог только головой помотать. Злость отпустила, на смену ей пришла свинцовая мучительная сонливость. Хоть бы ж скорее отстал со своими вопросами уполномоченный капитан!

– Хорошо, – уполномоченный капитан спрятал фотографию, завозился с почему-то отказывающейся застегиваться пуговицей нагрудного кармана. – Можете пока не беспокоиться за себя. И вы, – короткий взгляд через плечо, на Зураба. – И ваша санинструктор тоже, – короткий взгляд поверх Михаила (опять же туда, откуда тот давеча наблюдал сам себя). – Особистам я уже сообщил, что по их ведомству вы трое чисты. А вот с нашим ведомством еще придется вам поработать. Но это потом. Пока задача у вас троих одна: поправляться.

Еле шевеля стремительно тяжелеющим языком, Мечников все-таки осилил спросить:

– А какое это ведомство – ваше?

– Оно вам надо? – осведомился уполномоченный.

И исчез, истаял в сумеречной сгустившейся мути.

* * *

А муть все сгущалась, все сумеречнела, роилась беззвучно, тужилась лепить из себя какие-то пока еще неразборчивые размытые тени…

А потом вдруг, ни с того, ни с сего заметилось, что беззвучное это роение на самом деле отнюдь не беззвучно, что так и сочится оно ненавязчивой ядовитой издевкой…

"Думаешь, все вот так и закончилось? Думаешь, закончилось? Думаешь?"

Знакомый голос, очень знакомый, вот только никак не вспоминается чей…

И вдруг – злобный сполох шматует сумрачную сумеречную пелену; стеклянным крошевом брызжет в глаза яростно мельтешащее многоцветье…

…Пронзительный ветер треплет густую заросль кумачовых флагов… Гитлеровских, фашистских флагов?! Э, нет – там, в язвящих алость пятнах-гнойниках порастопыривались не свастики… не совсем свастики – какие-то черные давленые пауки… За ветряным трепыханием не разглядеть их толком, пауков этих; кажется только, будто они отчаянно сучат извилистыми своими ногами – не то в агонии, не то, скорей, мучительно оживая… А сквозь насилуемое ветром беснование кумача нет-нет, да мелькают красно-кирпичные «ласточкины хвосты», знакомый до оскомины купол Дворца Съездов…

Тонкие, копьеподобные древки возмутительных в своей нелепости флагов щетинятся из плотной толпы безлико-одинаково крепких парней, и несется оттуда, из толпы этой ревливое «…разрушим… до основанья, а затем… мы наш, мы новый мир…»

…Ярко освещенный, как-то не по-современному нарядный зал… огромный, плотно забитый людьми… так плотно, что множество кажется одним многолико-безликим существом… трибуна с эмблемой в виде белоголового растопыренного орла, скогтившего пучки не то дротиков, не то молний… седой благообразный человек с прозрачно-стеклянными глазами в мудрой сетке морщин… «Мы не посчитаемся ни с какими расходами, мы пойдем на любые жертвы, но исполним свой святой долг: установим и утвердим новый мировой порядок, в котором не останется места для…»

…Огромная впадина – гигантский амфитеатр под низким ненастным небом; головы, головы, головы – сотни тысяч непокрытых голов под ледяной моросью, густая россыпь молодых лиц, ободинаковленных бездумным истовым умилением… Помост, на нем – прозрачный куб, а внутри, как в аквариуме – скособоченный снежноодеянный дряхлец в тиаре… Дрожащий немощный голос, превращенный в громоподобие тем самым электричеством, которое так, в общем-то, недавно избавлено от клейма диавольского искушения… «…Молодёжь призвана помочь в постройке новой исторической эры…»

…Клубная эстрада, пыльный серо-голубой задник обвисает неопрятными складками, в свете тусклой, тоже пыльной какой-то рампы, среди расшвырянных президиумных стульев корчится, завывая, лысый толстяк в расхристанной тройке… А над ним, разметав не то в благословении, не то в проклятии мослатые крылья рук, дыбится смутный человечишко, превращенный скрещенными лучами направленных снизу «юпитеров» в этакого ослепительного гиганта… И громовый мегафонный бас по-хозяйски утюжит завывания бесноватой толпы:

– Именем исполненного благодати Сандея Аделаджи передаю тебе его дар, дабы проповедовал ты неустанно волю Посольства Божия! Ставлю тебя над людьми, чтобы ты разрушал старый порядок и утверждал новый порядок на этих землях!..

…Гулкий, до стерильности выполосканный светом ангароподобный зал. Вдоль стен – скульптуры. Дискоболы, копьеметатели, всадники… Истинно античные благородство поз, динамизм, лаконичность… Но вместо мрамора – голое мясо настоящих освежеванных тел и туш. А меж постаментов – неторопливые философичные созерцатели. «Высокая эстетика смерти… Новое ви́дение… Без жалости, решительно ломает клетку отжившей морали, утверждает новые законы, свои… Помилуйте, да на дворе – двадцать первый век! Нет-нет, эволюция – это скучно. Истинный гений нетерпелив, истинный гений признает только революционный путь… Жертвы? Ну и что? Новое – это всегда чья-то гибель… Как вы ска?.. Как? Кто это призывает не ждать, пока поспеют, а поедать недозрелые?.. Скульптор? И я?! И вообще все «ломатели старого»? Какой кровавый понос?! От недозрелых? А-а, так вы – хе-хе! – реакционер?!»

…Обшарпанные, разрисованные похабщиной стены, густой табачный чад, сдержанное перешептывание, выдохи, шорох… чей-то голос, балансирующий на сломе в надрывный кашель:

«И нас сводят с ума бесконечной дороги увалы,

Чад и трупная вонь.

Но мы помним: во имя! Свобода! Прогресс!! Идеалы!!!

Все в порядке. Огонь!»

Мелькает, мелькает калейдоскоп – все быстрее, все неразборчивей вспышки… И все безошибочнее угадывается то, чему хочется, но пока еще не можется прорасти из это мельтешения.

Бурая степь под плоским замшелым небом. Путаясь в ковыле, пробует утвердиться на дрожащих спичечных ножках весь вымазанный в ржавеющей на ветру крови жеребенок… до полуобморочья напуганный безжалостностью, с которой он выдрался, с которой он выдран на свет… выпученные, по-младенчески мутные глазенки… тонкая бархатистая мордочка… и густая заросль клыков в бессмысленно ощеренной пасти.

* * *

Он очнулся, почти захлебываясь в омерзительном липком поту, силясь и не находя сил понять, что это было – кошмарный сон или еще более кошмарная явь? Да уж, поймешь тут… Разобраться, по-настоящему ли очнулся – и то не вдруг…

Впрочем, с этим последним он разобрался-таки. Когда различил над собой тусклую ржаво-багряную пульсацию, когда под собой почувствовал толчки.

Канонада. Отсветы и отголоски. Значит, глаза все-таки открылись (просто вокруг темень – наверное, ночь).

И только позже, гораздо-гораздо позже слух отважился впустить в себя надрывные стоны, еще более надрывный кашель, бормотание, жалобы – всю звуковую начинку прифронтового… как это… приемника-распределителя… диспетчерской… пункта раздачи путевок… кому – дальше в тыл, кому – обратно, кому – в северный болотистый грунт…

А вот голос, которому бы расслышаться сразу… Его-то впустить сознание контуженого лейтенанта удосужилось едва ли не в последнюю очередь. Может быть, потому, что усталый, просящий этот голос ощущался будто и не слухом, а как-то иначе. Так же, как и будто не осязанием ощущалось на лбу тепло маленькой шершавой ладони.

– …это не он знал тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, – говорил усталый просящий голос. – Это я. А, значит, и она. Она и была его глазами, пока не… Она ведь тоже любила… любит тебя… только своей душе она не хозяйка… была… Ведь она – я… была… а теперь я стала мы… И получается, во всех-всех твоих бедах кругом виновата я, только я. Но теперь им, тем-то, ее… меня не осилить, уж теперь-то я… мы… Ты прости меня за все, ладно? Или нет, не прощай. И брось потом, или уж как захочешь… Только постарайся, чтоб оно – потом – обязательно было… Пожалуйста… Выздоровей… Пожалуйста…

Он хотел успокоить, утешить, сказать, что потом обязательно у них будет, и будет оно, потом это, долгим-предолгим – может быть, не одну еще жизнь, и может, опять придется начинать всё с начала… Тот, которого они одолели – он же наверняка не один такой, и наверняка есть еще другие какие-то, от которых, может статься, и приходил тот очень непростой капитан…

Вот такое странное, при других бы делах не слишком утешительное утешение совсем уже было ему придумалось…

Но вслух ничего из придуманного сказать он не успел.

Уснул.

По-настоящему.

И приснилась ему степь. Солнечная, весенняя, яркая-яркая степь под ярким, высоким небом. Но окажись она даже той самой ковыльной проседью под отвислой мокрой кошмой – даже это ничего бы уже не испортило. Потому, что между степью и небом он был не один, потому что горизонт неудержимо тек им навстречу, и там, по другую сторону близящегося стыка земли и неба, не могло теперь оказаться ничего страшного. Во всяком случае, ничего страшнее того, что довелось уже пережить за боги ведают сколько жизней.

Это ведь неправда, что надежда умирает последней.

На самом-то деле она не умирает вообще… если нашлось, кому за нее вступиться.

г. Харьков, 2000–2007 г.

Content

Федор Чешко
Между степью и небом

1

2

3

4

Чистенький

5

6

7

8

9

10

11

12