Грэм Грин

Последний шанс мистера Ливера

Мистер Ливер стукнулся головой о потолок и чертыхнулся. Наверху хранили рис, и с наступлением темноты там забегали крысы. Рис сыпался через щели и перекрытия прямо ему на лысину, на его старомодный чемодан, на ящики с консервами, на квадратную коробку, в которой он держал лекарства. Бой уже приготовил ему походную койку с москитной сеткой, а снаружи, в горячей и влажной темноте, расставил складной стол и стул. Островерхие, крытые пальмовыми листьями хижины тянулись до самого леса, и от порога к порогу переходила женщина, разнося тлеющие угли. Их отблеск освещал ее старое лицо, обвисшие груди, изуродованное болезнями тело, покрытое татуировкой.

Мистеру Ливеру казалось невероятным, что еще пять недель назад он был в Лондоне.

Он не мог выпрямиться во весь рост и, опершись руками о пол, опустился на колени прямо в пыль, потом открыл свой чемодан, достал оттуда фотографию жены и поставил ее на ящик с провизией, вынул блокнот и химический карандаш. От жары карандаш размягчился, и на пижаме остались лиловатые пятна. Увидев в свете фонаря огромных рыжих тараканов, густо облепивших глиняную стену хижины, мистер Ливер тщательно закрыл чемодан. За десять дней он уже успел убедиться, что они способны изгрызть все, что угодно: носки, рубашки, шнурки, продетые в туфли.

Мистер Ливер вышел из хижины; о фонарь бились мотыльки, но москитов не было — со дня приезда ему еще ни разу не довелось увидеть или услышать хотя бы одного. Он сел в круг света, отбрасываемого фонарем, чувствуя, что за ним внимательно следят. Африканцы сидели на корточках около своих хижин и наблюдали за ним; они проявляли дружелюбие и интерес, их занимало все, что он делал...

«Дорогая моя Эмили, — писал он, — дело наконец пошло на лад. Это письмо я отправлю тебе с носильщиком, когда обнаружу Дэвидсона. У меня все прекрасно. Разумеется, здесь все несколько необычно. Береги себя, родная, и не волнуйся».

— Масса[1], покупай птичка, — сказал повар мистера Ливера, неожиданно вынырнув между хижинами. В руках у него бился тощий цыпленок.

— Ну что ж, — сказал мистер Ливер, — я ведь дал тебе шиллинг, верно?

— Они не брать. Лесной люди плохой, — ответил повар.

— Почему не берут? Деньги хорошие.

— Они хотят деньги с королем, — объяснил повар, возвращая шиллинг с изображением королевы Виктории[2].

Мистеру Ливеру пришлось встать, войти в хижину, отыскать ощупью шкатулку с деньгами, перебрать кучу мелочи фунтов на двадцать. Тут покоя не жди.

Он понял это очень быстро. Ему приходилось всячески экономить. Вся поездка была риском, отчаянно его пугавшим; нанять еще носильщиков, чтобы его несли в гамаке, было ему не по средствам. После семичасового перехода, вконец измученный, он добирался до деревни, названия которой не знал, но и тут не мог ни минуты посидеть спокойно. Он должен был здороваться за руку с вождем, подыскивать себе хижину, принимать в подарок пальмовое вино, пить которое не решался, покупать рис и пальмовое масло для носильщиков, раздавать им английскую соль и аспирин, смазывать им ссадины йодом. Они не оставляли его в покое даже на пять минут, пока он не ложился спать. Но тут начинали возню крысы; стоило погасить свет, как они скатывались по стенам, словно струи воды, и устраивали скачки между ящиками.

«Слишком я стар для этого, слишком стар», — думал мистер Ливер, продолжая водить химическим карандашом по отсыревшей бумаге:

«Дэвидсона я надеюсь найти завтра. Если найду, то, вероятно, буду дома почти одновременно с этим письмом. Прошу тебя, родная, не экономь на молоке и портере, а если почувствуешь себя плохо, пригласи врача. Мы с тобой поедем отдохнуть — тебе так нужно отдохнуть...»

И, глядя вдаль, туда, где кончались хижины, черные лица, банановые пальмы и начинался лес, откуда он вышел и куда снова углубится завтра, он подумал: «В Истборн[3]. В Истборне она прекрасно поправится». И снова повторил единственную ложь, на которую он был способен перед Эмили, ложь утешительную:

«Я должен получить не меньше трехсот фунтов комиссионных и все то, что здесь потрачу».

Однако мистер Ливер не привык продавать горное оборудование в таких местах; тридцать лет занимался он этим делом, изъездил вдоль и поперек всю Европу и Соединенные Штаты, но такого еще никогда не видел. Ему слышно было, как в хижине капает вода, просачиваясь через фильтр, и кто-то где-то что-то наигрывает (он был так подавлен, что не мог подобрать даже самых простых слов) — что-то монотонное, грустное, поверхностное, и тихое позванивание пальмовых волокон словно говорило о том, что счастья нет, но это не так уж важно, ведь все равно ничто на свете не изменится.

«Береги себя, Эмили», — снова повторил он. Это было почти единственное, что он был в силах ей написать; не мог же он рассказывать о заброшенных крутых и узких тропках, о змеях, разбегавшихся с тихим шипением, как язычки пламени, о крысах, о пыли, о нагих, изуродованных болезнью телах. Зрелище наготы нестерпимо ему надоело. «Не забывай...» — написал он снова.

— Вождь! — шепнул бой.

— Спроси его, — сказал он бою, — не проходил ли здесь недавно белый человек. Спроси, не копал ли белый человек ямы. Черт возьми! — взорвался вдруг мистер Ливер, и пот выступил у него на лысине и на руках. — Спроси его, видел ли он Дэвидсона?

— Дэвидсона?

— Вот черт! — сказал мистер Ливер. — Ведь ты же знаешь, кто это. Белый человек, которого я ищу.

— Белый человек?

— А ты как думаешь, зачем я сюда приехал, а? Белый человек? Еще спрашиваешь! Ну да, за белым человеком. Не на поправку же я сюда прибыл!

Стоявшая рядом корова отрыгнула и стала тереться рогами о стену хижины, потом между ним и вождем протиснулись две козы и перевернули миски с нарубленным мясом...

Он подумал: «Если бы это не был последний мой шанс, я бы сдался». Ему было так трудно с ними и вдруг потянуло к белому человеку (конечно, не к Дэвидсону: с Дэвидсоном он не осмелился бы говорить об этом), которому он мог бы рассказать, в какое отчаянное положение попал. Несправедливо это, чтобы после тридцати лет работы человек вынужден был ходить от двери к двери в поисках заработка. Он был хороший коммивояжер, он многих сделал богатыми, и рекомендации у него отличные, но мир уже совсем не тот, что в дни его молодости. Он не был из породы «обтекаемых», отнюдь нет. Уже десять лет он жил на покое, когда кризис поглотил все его сбережения.

И вот мистер Ливер стал ходить взад и вперед по Виктория-стрит, показывая свои рекомендации. Многие знали его, угощали сигаретами, дружески над ним посмеивались за то, что он вздумал снова идти работать — это в его-то возрасте («Что-то не сидится мне дома. Старый боевой конь, знаете ли...»), — перебрасывались с ним на ходу шутками, а потом вечером возвращались к себе в Мэйденхед в вагоне первого класса, всю дорогу молчали, подавленные этим напоминанием о старости и нищете, и размышляли о том, что времена теперь тяжелые и что вот у бедняги, должно быть, больная жена.

Но в одной обшарпанной маленькой конторе близ Линденхолл-стрит мистеру Ливеру улыбнулось счастье. Именовала себя эта контора машиностроительной фирмой, но состояла всего из двух комнат, одной машинистки — девицы с золотыми зубами — и мистера Лукаса, тощего, чахлого субъекта с подергивающимся веком.

На протяжении всей беседы это веко подпрыгивало перед глазами мистера Ливера. Никогда еще мистер Ливер не падал так низко.

Но мистер Лукас произвел на него впечатление своей благоразумной откровенностью. Он сразу же «выложил карты на стол». Денег у него нет, зато есть перспективы. Он заполучил один патент. Речь идет о дробилке новой конструкции. Дело прибыльное. Но, разумеется, крупные тресты не станут сейчас менять оборудование. Времена тяжелые. Начинать придется там, где затевается новое дело, и вот тут-то, да, именно тут в жизнь мистера Ливера вошел и этот вождь, и миски с нарубленным мясом, и назойливое любопытство, и крысы, и жара. «Они называют себя республикой», — сказал мистер Лукас. На этот счет он ничего сообщить не может... Во всяком случае, агенты бельгийской компании сумели пробраться через границу и захватить концессию — золото и алмазы. Он может сообщить мистеру Ливеру строго конфиденциально, что трест сам напуган тем, что ему удалось обнаружить. И вот теперь предприимчивый человек мог бы туда пробраться (мистеру Лукасу нравилось слово «пробраться» — от этого все начинало казаться таинственным и легко исполнимым) и предложить им дробилку новой конструкции; это сэкономит компании многие тысячи, когда начнутся разработки, и она отвалит жирные комиссионные, и вот тогда, после столь удачного начала... Да тут они все смогут нажить состояние!

— Но разве нельзя договориться обо всем в Европе?

Тик-так — дергалось веко мистера Лукаса.

— У них там целая свора бельгийцев. А все решения принимает человек на месте, англичанин по фамилии Дэвидсон.

— А кто покроет расходы?

— В том-то и беда, — подхватил мистер Лукас. — Мы только начинаем дело. Нам нужен компаньон. У нас нет средств, чтобы послать туда человека. Но если риск вам по душе... Комиссионные — двадцать процентов...

— Вождь сказать, извиняй его.

Носильщики уселись на корточках вокруг мисок и стали есть рис, загребая его левой рукой.

— Конечно, пожалуйста, — рассеянно ответил мистер Ливер. — Он очень любезен, право же.

Он опять уже был далеко от всей этой грязи и темноты... Он снова сидел в Ротарианском клубе[4], завтракал у Стоуна, заказывал «пинту доброго старого пива», читал финансовые газеты, он снова был добрым малым и добирался к себе в Голдерс-Грин чуть-чуть навеселе. На цепочке от часов у него позвякивала масонская эмблема, и всю дорогу от метро до дома на Финчли-роуд он продолжал ощущать дух мужской компании — соленых анекдотов и смачных отрыжек — и ощущать собственную удаль.

А сейчас ему так нужна вся его удаль: остатки сбережений ушли на поездку. Тридцатилетний опыт позволял ему распознать стóящую вещь с одного взгляда, и насчет новой дробилки у него сомнений не было. Сомневался он в том, удастся ли ему разыскать Дэвидсона. Во-первых, передвигаться приходилось без карты; путешествовать в этой стране можно было лишь одним способом: записывать названия деревень в надежде, что в селениях, которые встретятся по пути, кто-нибудь поймет, куда ему надо, и сможет указать дорогу...

— Вождь сказать, белый человек в лесу, к нему ходить пять часов.

— Вот это уже лучше, — ответил мистер Ливер. — Наверное, это Дэвидсон. Он ищет золото?

— Да. Белый человек копать в лесу, искать золото.

— Завтра рано утром мы туда пойдем, — сказал мистер Ливер.

— Вождь сказал, лучше остаться этот город. Белый человек больна лихорадка.

— Какая жалость! — сказал мистер Ливер и с радостью подумал: мне начинает везти. Он нуждается в помощи. Он ни в чем мне не откажет. Как говорит пословица, друзья познаются в беде. Сердце его преисполнилось теплого чувства к Дэвидсону. Ему уже виделось, как он выходит из лесу, словно в ответ на молитву Дэвидсона, и он чувствовал себя чем-то вроде библейского героя и vox humana[5]. «Молитва, — подумал он. — Сегодня я помолюсь на ночь. В конце концов отвыкаешь, но все-таки дело того стоит, что-то тут есть!» И он вспомнил, как долго, с тяжелой мукой в сердце молился, опустившись на колени у буфета, под графинами, когда Эмили увезли в больницу.

— Вождь сказать, белый человек мертвый.

Мистер Ливер повернулся к ним спиной и вошел в хижину. Он чуть не смахнул рукавом фонарь. Быстро раздевшись, он сунул одежду в чемодан, подальше от тараканов. Тому, что они сказали, он не захотел верить: ему не было смысла в это верить. Если Дэвидсон умер, ему не остается ничего другого, как повернуть обратно. Он истратил больше, чем мог себе позволить; он конченый человек. Может быть, Эмили смогла бы устроиться у своего брата, подумал он. Но разве можно надеяться, что брат... Он заплакал, но в полумраке хижины слезы легко было принять за капли пота. Опустившись на колени около койки с москитной сеткой прямо в пыль, покрывавшую земляной пол, он стал молиться. До сих пор он был очень осторожен, следил за тем, чтобы случайно не коснуться земли босой ногой: повсюду прыгали песчаные блохи, они только того и ждали, чтобы забраться человеку под ноготь, отложить там яички и начать размножаться.

— Боже милостивый, — молился мистер Ливер, — не дай Дэвидсону умереть, пусть он просто будет болен и обрадуется мне. — Мысль о том, что он больше не сможет поддерживать Эмили, была для него невыносима. — Боже милостивый, я сделаю для нее все, что угодно, — повторял он.

Но это были пустые слова. Он сам совершенно не представлял себе, что именно он готов для нее сделать. Они прожили душа в душу тридцать пять лет, и если он изменял ей, то лишь мимолетно — разгоряченный обедом в Ротарианском клубе и подстрекаемый приятелями; и хотя в свое время ему случалось приволокнуться за какой-нибудь юбкой, ни разу в жизни, ни на одну минуту ему не приходила мысль, что он мог бы быть счастлив в браке с другой женщиной. Несправедливо это, что именно сейчас, когда они состарились и особенно нуждаются друг в друге, все сбережения пошли прахом и им уже не быть вместе.

Но Дэвидсон вовсе не умер. С чего ему умирать? Африканцы держатся дружелюбно. Говорят, что местность здесь нездоровая, но пока что он не только не видел, но даже не слышал ни одного москита. Да и вообще, от малярии не умирают. Просто закутываешься в одеяла, принимаешь хинин, чувствуешь себя чертовски скверно, и болезнь выходит из тебя потом. Правда, есть еще дизентерия, но Дэвидсон — человек бывалый; если воду кипятить и фильтровать, опасности никакой. А так воды опасно даже коснуться, нельзя намочить ногу: может завестись ришта, подкожный червь. Но от ришты не умирают.

Мистер Ливер лежал на койке, мысли его перескакивали с одного на другое, и сон не шел. Он снова подумал: от такой штуки, как ришта, не умирают. На ноге появляется болячка, и когда опускаешь ногу в воду, то видно, как оттуда сыплются яички. Надо ухватить червя за кончик, как нитку, и, наматывая на спичку, вытягивать из ноги, но только так, чтобы не порвать — иногда он добирается до самого колена. Слишком я стар для этой страны, подумал мистер Ливер...

Он приподнял сетку, встал на пол (опять босиком — на песчаных блох ему было уже наплевать) и потянулся к ящику с лекарствами. Ящик, разумеется, оказался запертым, и ему пришлось открыть чемодан и достать ключ из кармана брюк. К тому времени, когда он отыскал наконец снотворное, нервы его были напряжены до крайности, и он проглотил сразу три таблетки. Благодаря этому он погрузился в глубокий сон без сновидений, а проснувшись, обнаружил, что во сне почему-то вытянул руку и приоткрыл москитную сетку. Если бы в хижину залетел хоть один москит, он укусил бы его непременно, но москитов здесь, разумеется, не было.

...Был уже одиннадцатый час, когда ему дали новых носильщиков. Сразу было видно, что ни один из них идти не хочет. Чтобы отыскать Дэвидсона до наступления темноты, надо было идти в палящую полуденную жару. Он надеялся, что вождь как следует растолковал им, куда они идут. Впрочем, как знать! Объясниться с ними не было никакой возможности, и, когда они стали спускаться по восточному склону холма, он почувствовал себя так, словно шел в полном одиночестве.

Они сразу же углубились в лес. Лес всегда вызывает ощущение первозданности и красоты, живой стихии, но либерийский лес — просто унылый зеленый хаос. Идти приходилось по узкой тропе, примерно в фут шириной, сквозь бесконечные заросли спутанных лиан, и казалось, что они не растут здесь, а увядают. Вокруг не было никаких признаков жизни, лишь наверху, в невидимом небе, изредка пролетали большие птицы, и крылья их поскрипывали, как несмазанные двери. Никакого просвета, никакого простора для глаз, никакой смены пейзажей. Утомляла не столько жара, сколько надоедливое однообразие. Все время надо было придумывать, о чем бы еще подумать, но даже на мысли об Эмили не удавалось сосредоточиться более трех минут подряд.

Когда тропу пересекал ручей и мистеру Ливеру приходилось забираться на спину одного из носильщиков, это было приятной переменой, развлечением.

Чувства его притупились и не фиксировали ничего, кроме скуки. Однако они зафиксировали явное облегчение, которое он испытал, когда первый носильщик указал ему на прямоугольную яму, выкопанную у самой тропинки. Мистер Ливер понял: этим путем шел Дэвидсон. Он остановился, чтобы взглянуть на яму. Она напоминала могилу, вырытую для человека небольшого роста, но была глубже обычной могилы. Внизу, футах в двенадцати, чернела вода, и деревянные колья, подпиравшие стены, чтобы они не осели, уже начали гнить: вероятно, яма была вырыта после дождей.

Одного вида этой ямы было, пожалуй, недостаточно, чтобы мистер Ливер снова принялся строить планы и подсчитывать возможную прибыль от новой дробилки. Он привык к крупным промышленным концернам, к виду рудничных копров, к дыму заводских труб, длинным рядам закопченных домишек, прижавшихся друг к другу задними стенками, к кожаным креслам в конторе, хорошим сигарам, условным масонским рукопожатиям, и снова, как тогда в конторе у мистера Лукаса, он почувствовал, до чего низко он пал. Словно ему предстояло заключить коммерческую сделку возле ямки, выкопанной ребенком в заброшенном и заросшем саду; мысли о процентах потускнели в горячем и влажном воздухе. Он покачал головой: расстраиваться не стоит — яма вырыта давно. С тех пор дела Дэвидсона, наверное, успели наладиться. Было бы вполне разумно предположить, что золотая жила, один конец которой разрабатывали в Нигерии, другой — в Сьерра-Леоне, проходит и через Либерию. Даже самые крупные рудники начинаются с обыкновенной ямы.

Бельгийская компания (он беседовал с ее директором в Брюсселе) полна уверенности, и ей надо только одно: получить от своего агента на месте подтверждение, что дробилку можно использовать в здешних условиях. Только подпись, больше мне ничего не нужно, думал он, глядя вниз, на черную воду.

Пять часов пути, говорил вождь, но прошло уже шесть, а они продолжали идти. Мистер Ливер ничего не ел: ему хотелось сперва добраться до Дэвидсона. Весь день он шел пешком по жаре. Заросли защищали его от прямых лучей солнца, но они не пропускали свежего воздуха, и хотя на редких прогалинах листва сморщилась под слепящими лучами, все же казалось, что там прохладнее, чем в тени, потому что дышалось там немного легче.

В четыре часа жара спала, но мистер Ливер стал бояться, что им не найти Дэвидсона до темноты. Болела нога: прошлой ночью под ноготь забралась песчаная блоха, — и теперь боль была такая, словно кто-то держал у самого пальца зажженную спичку. В пять часов они набрели на труп африканца.

На небольшой расчищенной площадке среди запылившейся зелени мистер Ливер заметил еще одну прямоугольную яму. Он посмотрел вниз и содрогнулся, встретив ответный взгляд мертвых глаз, фосфорически белевших в черной воде. Труп согнули почти вдвое, чтобы втиснуть в яму: она была слишком мала для могилы, и к тому же тело сильно раздулось. Оно казалось водяным пузырем, который можно проткнуть иглой. Мистер Ливер почувствовал усталость и дурноту. Пожалуй, он поддался бы соблазну и повернул обратно, если бы можно было вернуться в деревню до темноты; но теперь оставалось только одно — идти вперед. К счастью, носильщики не заметили трупа. Он дал им знак двигаться дальше и заковылял вслед за ними, спотыкаясь о корни, с трудом преодолевая дурноту. Сняв шлем, он стал им обмахиваться. Его широкое жирное лицо взмокло и побледнело. Никогда прежде ему не доводилось видеть неприбранное тело. Его родители, обмытые и обряженные, покоились в гробу с закрытыми глазами; они «спали вечным сном» в полном соответствии с надписью на их надгробиях. Но эти белые глаза и раздувшееся лицо совсем не наводили на мысль о сне. Мистер Ливер охотно прочитал бы молитву, но среди этих безжизненных, однообразных зарослей молитва казалась чем-то неподобающим, она просто была неуместной.

С наступлением сумерек в лесу появились слабые признаки жизни: в сухих травах и ломких ветвях обитали живые существа, пусть всего-навсего обезьяны. Их выкрики и лопотанье доносились со всех сторон, но стало уже темно, и разглядеть их было невозможно, так чувствовал бы себя слепой среди охваченной страхом толпы, которая не в силах объяснить, что ее напугало. Носильщиков тоже охватил страх. Они бежали за прыгающим пламенем фонаря, сгибаясь под пятидесятифунтовой поклажей, и их огромные плоские ступни хлопали по пыли, как сброшенные перчатки. Мистер Ливер напряженно прислушивался, не появятся ли москиты — в эту пору вполне можно было бы их ожидать, — но он не слышал ни одного.

Наконец на пригорке, над узким ручейком, они обнаружили Дэвидсона. На расчищенной площадке примерно в двенадцать квадратных футов стояла маленькая палатка; рядом была вырыта еще одна яма; по мере того, как они взбирались вверх по тропинке, перед ними смутно вырисовывались все новые предметы: ящики из-под провизии, наваленные около палатки; сифон с содовой, фильтр, эмалированный таз. Но нигде ни вспышки света, ни звука, полотнища палатки не были закреплены, и мистеру Ливеру пришлось допустить, что, в конце концов, вождь, вероятно, говорил правду.

Мистер Ливер взял фонарь и вошел в палатку. На кровати лежал человек. Сперва мистеру Ливеру показалось, что Дэвидсон залит кровью, но потом он понял, что это черная рвота; рвотой была выпачкана и рубашка, и короткие брюки защитного цвета, и светлая щетина на подбородке. Протянув руку, мистер Ливер потрогал лицо Дэвидсона, и если бы не слабое дыхание, коснувшееся его ладони, он подумал бы, что Дэвидсон мертв; такая холодная у него была кожа. Он поднес фонарь поближе, и лимонно-желтое лицо сказало ему все, что он хотел знать: это не пришло ему в голову раньше, когда его бой упомянул о лихорадке. От малярии не умирают, это правда, но ему вспомнилось странное сообщение, которое он читал в Нью-Йорке в девяносто восьмом году: в Рио-де-Жанейро отмечена вспышка желтой лихорадки, и девяносто четыре процента всех случаев оказались смертельными. Тогда это ровно ничего ему не говорило, зато теперь говорило многое.

Пока он рассматривал Дэвидсона, у того снова началась рвота, но без всяких потуг — жидкость как будто лилась из открытого крана.

Сперва мистер Ливер подумал, что это конец всему — его поездке, его надеждам, его жизни с Эмили. Он ничего не мог сделать для Дэвидсона, тот лежал без сознания, и временами пульс у него был такой неровный и слабый, что мистеру Ливеру казалось, будто он уже мертв, как вдруг изо рта у него опять начинала литься черная жижа; не было даже смысла вытирать ее. Мистер Ливер положил свои одеяла поверх дэвидсоновских — тот был такой холодный на ощупь, — но у него не было ни малейшего представления, правильно он сделал или же, наоборот, допустил роковую ошибку. Жизнь Дэвидсона, если он вообще мог еще выжить, уже не зависела ни от мистера Ливера, ни от него самого. Возле палатки носильщики развели костер и варили принесенный ими рис. Мистер Ливер расставил складной стул и сел возле койки. Он решил не спать. Не спать — так будет правильнее. Открыв портфель, он вынул оттуда неоконченное письмо к Эмили. Он сидел у постели Дэвидсона и пытался писать, но придумать ничего не мог, кроме тех фраз, которые и без того повторял слишком часто:

«Береги себя. Не забывай покупать молоко и портер».

Он заснул над блокнотом, а проснувшись в два часа ночи, решил, что Дэвидсон уже умер. Однако он опять ошибся. Ему очень хотелось пить, и он остро почувствовал, как не хватает ему боя. Обычно после каждого перехода бой первым делом разжигал костер и кипятил чайник. К тому времени, когда он расставлял для мистера Ливера складной столик и стул, воду уже можно было пропускать через фильтр. Мистер Ливер нацедил из дэвидсоновского сифона с полчашки содовой; если бы он должен был заботиться лишь о своем здоровье, то просто спустился бы к ручью, но надо было думать об Эмили. Рядом с койкой стояла пишущая машинка, и у мистера Ливера мелькнула мысль, что, в сущности, он мог бы уже сейчас написать компании о своей неудаче; это, пожалуй, помогло бы ему отогнать сон; спать было как-то неуважительно по отношению к умирающему. Бумагу он нашел под кучкой писем; Дэвидсон напечатал их и подписал, но не успел заклеить конверты. Должно быть, болезнь застала его врасплох; мистер Ливер подумал, не он ли запихнул в яму труп негра; по-видимому, это был его бой, так как в лагере Дэвидсона ничего не указывало на присутствие слуги. С трудом удерживая на колене пишущую машинку, мистер Ливер напечатал вверху страницы: «Лагерь близ Гре».

Ему казалось несправедливым, что он забрался в такую даль, потратил столько денег, вконец подорвал свой старый, изношенный организм, — и все для того, чтобы неизбежное разорение настигло его здесь, в темной палатке, у постели умирающего, хотя с таким же успехом оно могло настичь его дома, рядом с Эмили, в гостиной с плюшевым гарнитуром. Мысль о том, что все молитвы, которые он твердил, стоя на коленях у койки, среди блох, крыс и тараканов, оказались напрасными, заставила его взбунтоваться.

Москит — первый услышанный им за все эти дни, — пронзительно звеня, кружился по палатке. Мистер Ливер бросился на него с диким остервенением; сейчас он и сам не узнал бы в себе чинного завсегдатая Ротарианского клуба. Он потерял все и обрел свободу. Мораль — это то, что позволяет человеку преуспевать и быть счастливым среди своих собратьев, но мистер Ливер не был преуспевающим и не был счастливым, а единственному его собрату в этой маленькой душной палатке было бы совершенно безразлично, если бы мистер Ливер нарушил принцип «Реклама должна быть правдивой» или позарился на имение ближнего своего.

Нельзя сохранить привычные понятия, убедившись, что они зависят от географических условий. «Величие смерти»... Нет в смерти никакого величия. Лимонно-желтая кожа и черная рвота — вот что такое смерть. «Честность — наилучшая политика»... Ему вдруг стало ясно, какая это фальшь. И человек, радостно склонившийся над пишущей машинкой, был уже анархист, и этот анархист не признавал ничего, кроме одной-единственной личной привязанности — своей любви к Эмили. Мистер Ливер начал печатать: «Изучив возможности, которые сулит применение новой дробилки системы Лукаса...»

«Я победил! — подумал он со свирепой радостью. — Это письмо будет последним известием, которое компания получит от Дэвидсона. В элегантно обставленной брюссельской конторе младший компаньон вскроет конверт. Он задумчиво постучит по вставным зубам роскошной самопишущей ручкой и пойдет докладывать мосье Гольцу: «Принимая во внимание все эти факторы, я рекомендую приобрести...» Они протелеграфируют Лукасу. А что касается Дэвидсона, то впоследствии выяснится, что этот агент компании, пользовавшийся особым ее доверием, умер от желтой лихорадки, причем дату его смерти так и не удастся установить. Сюда направят нового агента, а дробилка...» На чистом листке мистер Ливер тщательно скопировал подпись Дэвидсона. Результат не удовлетворил его, тогда он перевернул оригинал вверх ногами и скопировал его в таком виде, отбрасывая привычное представление о том, как пишутся деловые письма, чтобы больше оно его не смущало. На этот раз получилось лучше, но он все еще не был доволен. После долгих поисков он нашел ручку Дэвидсона и опять начал копировать подпись, еще и еще. Он так и уснул за этим занятием, а когда проснулся час спустя, фонарь уже погас: выгорело все масло. Он просидел у постели Дэвидсона до рассвета; один раз его укусил в лодыжку москит, и он с силой хлопнул себя по укушенному месту, но поздно: мерзавец улетел с пронзительным писком. Когда рассвело, мистер Ливер увидел, что Дэвидсон мертв.

— Ай-яй-яй! — сказал он. — Вот бедняга! — С этими словами он сплюнул — по утрам у него бывал скверный привкус во рту, — сплюнул вполне деликатно, в угол. То была словно последняя его дань условности.

Мистер Ливер велел двум носильщикам аккуратно засунуть Дэвидсона в вырытую им же яму. Больше он не боялся их, не боялся неудачи, не боялся разлуки с Эмили. Свое письмо к ней он разорвал. Оно уже не выражало его настроения — такое робкое, полное тайных страхов, и эти надоедливые умильные фразы: «Береги себя. Не забывай покупать молоко и портер». Он может быть дома тогда же, когда придет письмо, и они вместе с Эмили насладятся всем тем, о чем раньше не могли и мечтать. Деньги, которые он получит за дробилку, — только начало. Теперь его мечты шли уже дальше Истборна — они простирались до Швейцарии. Он чувствовал, что если даст себе волю, то размечтается и о Ривьере. Как счастлив был мистер Ливер на обратном пути, полагая, что он ведет его к дому! Он отбросил то, что все долгие годы службы сковывало его, обрекало на педантичную порядочность: вечный страх перед всеведущим роком, от которого ничего нельзя скрыть — ни плутовства, ни случайной юбки на Пикадилли, ни лишнего стаканчика стоуновской «особой». Теперь он прогнал его, этот страх...

Но вы, кто читает эти строки и знает много больше, чем мистер Ливер, вы, кому дано проследить путь москита от распухшего мертвого африканца до палатки Дэвидсона и лодыжки мистера Ливера, быть может, вы поверите в Бога, в то, что Бог в доброте своей, снисходя к бренности человеческой, и вправду дал мистеру Ливеру три дня полного счастья, избавил его на три дня от тяжких вериг, пока он шел обратно сквозь заросли с неуклюжей подделкой в кармане и с желтой лихорадкой в крови. История эта, может быть, укрепила бы и мою веру в доброту вездесущего Провидения, если б она не была поколеблена тем, что я сам увидал в том безжизненном и унылом лесу, где так весело шагает сейчас мистер Ливер и где невозможно поверить, что в мире есть еще что-то, кроме гибнущей вокруг природы, кроме вянущих лиан.

Но, разумеется, о всяком предмете можно иметь двойное мнение — это было любимое выражение мистера Ливера, и он нередко его повторял за кружкой пива в Руре или за рюмкой верно в Лотарингии, продавая горное оборудование.

Примечания

1

Искаж. «master» — хозяин (англ.).

2

Виктория (1819—1901) — королева Великобритании с 1837 г., последняя из Ганноверской династии.

3

Истборн — приморский курорт в Англии.

4

Ротарианский клуб, клуб «Ротари» — один из многочисленных филиалов международного клуба «Ротари интернэшнл» для бизнесменов и представителей свободных профессий.

5

Глас человечности (лат.).

Content

Грэм Грин
Последний шанс мистера Ливера

Примечания