Анатолий Алексин

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

ПРО НАШУ СЕМЬЮ

1. Самый счастливый день

ЧИТЕЛЬНИЦА Валентина Георгиевна сказала:

— Завтра начинаются зимние каникулы. Я не сомневаюсь, что каждый ваш день будет очень счастливым. Вас ждут выставки и музеи! Но будет и какой-нибудь самый счастливый день. Я в этом не сомневаюсь! Вот о нем напишите домашнее сочинение. Лучшую работу я прочту вслух, всему классу. Итак, «Мой самый счастливый день»!

Я заметил: Валентина Георгиевна любит, чтобы мы в сочинениях обязательно писали о чем-нибудь самом: «Мой самый надежный друг», «Моя самая любимая книга», «Мой самый счастливый день».

А в ночь под Новый год мама с папой поссорились. Я не знаю из-за чего, потому что Новый год они встречали где-то у знакомых и вернулись домой очень поздно. А утром не разговаривали друг с другом…

Это хуже всего! Уж лучше бы пошумели, поспорили и помирились. А то ходят как-то особенно спокойно и разговаривают со мной как-то особенно тихо, будто ничего не случилось. Но я-то в таких случаях всегда чувствую: что-то случилось. А когда кончится то, что случилось, не поймешь. Они же друг с другом не разговаривают! Как во время болезни… Если вдруг поднимается температура, даже до сорока — это не так уж страшно: ее можно сбить лекарствами. И вообще, мне кажется, чем выше температура, тем легче бывает определить болезнь. И вылечить… А вот когда однажды врач посмотрел на меня как-то очень задумчиво и сказал маме: «Температура-то у него нормальная…», мне сразу стало не по себе.

В общем, в первый день зимних каникул у нас дома было так спокойно и тихо, что мне расхотелось идти на елку.

Когда мама и папа ссорятся, я всегда очень переживаю. Хотя именно в эти дни я мог бы добиться от них всего, что угодно. Стоило мне, к примеру, отказаться от елки, как папа сразу же предложил мне пойти в планетарий. А мама сказала, что с удовольствием пошла бы со мной на каток. Они всегда в таких случаях стараются изо всех сил доказать, что их ссора никак не отразится на моем жизненном уровне. И что она вообще никакого отношения ко мне не имеет…

Но я очень переживал. Особенно мне стало грустно, когда за завтраком папа спросил меня:

— Не забыл ли ты поздравить маму с Новым годом?

А потом мама, не глядя в папину сторону, сказала:

— Принеси отцу газету. Я слышала: ее только что опустили в ящик.

Она называла папу «отцом» только в редчайших случаях. Это во-первых. А во-вторых, каждый из них опять убеждал меня: «Что бы там между нами ни произошло, это касается только нас!»

На самом деле это касалось и меня тоже. Даже очень касалось! И я отказался от планетария. И на каток не пошел… «Пусть лучше не разлучаются. Не разъезжаются в разные стороны! — решил я. — Может быть, к вечеру все пройдет».

Но они так и не сказали друг другу ни слова!

Если бы бабушка пришла к нам, мама и папа, я думаю, помирились бы: они не любили огорчать ее. Но бабушка уехала на десять дней в другой город, к одной из своих «школьных подруг». Она почему-то всегда ездила к этой подруге в дни каникул, будто они обе до сих пор были школьницами и в другое время никак встретиться не могли.

Я старался не выпускать своих родителей из поля зрения ни на минуту. Как только они возвращались с работы, я сразу же обращался к ним с такими просьбами, которые заставляли их обоих быть дома и даже в одной комнате. А просьбы мои они выполняли беспрекословно. Они в этом прямо-таки соревновались друг с другом! И все время как бы тайком, незаметно, поглаживали меня по голове. «Жалеют, сочувствуют, — думал я, — значит, происходит что-то серьезное!»

Учительница Валентина Георгиевна была уверена, что каждый день моих зимних каникул будет очень счастливым. Она сказала: «Я в этом не сомневаюсь!» Но прошло целых пять дней, а счастья все не было.

«Отвыкнут разговаривать друг с другом, — рассуждал я. — А потом…» Мне стало страшно. И я твердо решил помирить маму с папой. Действовать надо было быстро, решительно. Но как?..

Я где-то читал или даже слышал по радио, что радость и горе объединяют людей. Конечно, доставить радость труднее, чем горе. Чтобы обрадовать человека, сделать его счастливым, надо потрудиться, поискать, постараться. А испортить настроение легче всего! Но не хочется. И я решил начать с радости.

Если бы я ходил в школу, то сделал бы невозможное: получил бы четверку по геометрии. Математичка говорит, что у меня нет никакого «пространственного представления», и даже написала об этом в письме, адресованном папе. А я вдруг приношу четверку! Мама с папой целуют меня, а потом и сами целуются… Но это были мечты: никто еще не получал отметок во время каникул!

Какую же радость можно было доставить родителям в эти дни?

Я решил произвести дома уборку. Я долго возился с тряпками и со щетками. Но беда была в том, что мама накануне Нового года сама целый день убиралась. А когда моешь уже вымытый пол и вытираешь тряпкой шкаф, на котором нет пыли, никто потом не замечает твоей работы. Мои родители, вернувшись с работы, обратили внимание не на то, что пол был весь чистый, а на то, что я был весь грязный.

— Была уборка! — сообщил я.

— Очень хорошо, что ты стараешься помочь маме, — сказал папа, не глядя в мамину сторону.

Мама поцеловала меня и погладила по голове, как какого-нибудь круглого сироту.

На следующий день я, хоть были каникулы, поднялся в семь утра, включил радио и стал делать гимнастику и обтирание, чего раньше не делал почти ни разу. Я топал по квартире, громко дышал и брызгался.

— Отцу тоже не мешало бы этим заняться, — сказала мама, не глядя на папу.

А папа погладил меня по шее… Я чуть не расплакался.

Одним словом, радость не объединяла их. Не примиряла… Они радовались как-то порознь, в одиночку. И тогда я пошел на крайность; я решил объединить их при помощи горя!

Конечно, лучше всего было бы заболеть. Я готов был все каникулы пролежать в постели, метаться в бреду и глотать любые лекарства, лишь бы мои родители вновь заговорили друг с другом. И все было бы снова, как прежде… Да, конечно, лучше всего было бы сделать вид, что я заболел — тяжело, почти неизлечимо. Но, к сожалению, на свете существовали градусники и врачи.

Оставалось только исчезнуть из дома, временно потеряться.

В тот же день, вечером, я сказал:

— Пойду к Могиле. По важному делу!

Могила — это прозвище моего приятеля Женьки. О чем бы Женька ни говорил, он всегда начинал так: «Дай слово, что никому не расскажешь!» Я давал. «Могила?» — «Могила!» — отвечал я. И что бы ни рассказывали Женьке, он всегда уверял: «Никогда! Никому! Я — могила!» Он так долго всех в этом уверял, что его и прозвали Могилой.

В тот вечер мне нужен был человек, который умел хранить тайны!

— Ты надолго? — спросил папа.

— Нет. Минут на двадцать. Не больше! — ответил я. И крепко поцеловал папу.

Потом я поцеловал маму так, будто отправлялся на фронт или на Северный полюс. Мама и папа переглянулись. Горе еще не пришло к ним. Пока была лишь тревога. Но они уже чуть-чуть сблизились. Я это почувствовал. И пошел к Женьке.

Когда я пришел к нему, вид у меня был такой, что он спросил:

— Ты убежал из дому?

— Да…

— Правильно! Давно пора! Можешь не волноваться: никто не узнает. Могила!

Женька понятия ни о чем не имел, но он очень любил, чтобы убегали, прятались и скрывались.

— Каждые пять минут ты будешь звонить моим родителям и говорить, что очень ждешь меня, а я еще не пришел… Понимаешь? Пока не почувствуешь, что они от волнения сходят с ума. Не в буквальном смысле, конечно…

— А зачем это? А? Я — никому! Никогда! Могила!.. Ты знаешь…

Но разве я мог рассказать об этом даже Могиле?

Женька начал звонить. Подходили то мама, то папа — в зависимости от того, кто из них оказывался в коридоре, где на столике стоял наш телефон.

Но после пятого Женькиного звонка мама и папа уже не уходили из коридора. А потом они сами стали звонить…

— Он еще не пришел? — спрашивала мама. — Не может быть! Значит, что-то случилось…

— Я тоже волнуюсь, — отвечал Женька. — Мы должны были встретиться по важному делу! Но, может быть, он все-таки жив?..

— По какому делу?

— Это секрет. Не могу сказать. Я поклялся. Но он очень спешил ко мне… Что-то случилось!

— Ты не пережимай, — предупредил я Могилу. — У мамы голос дрожит?

— Дрожит.

— Очень дрожит?

— Пока что не очень… Но задрожит в полную силу. Можешь не сомневаться. Уж я-то…

— Ни в коем случае!

Мне было жалко маму и папу. Но я действовал ради высокой цели! Я спасал нашу семью. И нужно было переступить через жалость!

Меня хватило на час.

— Что она сказала? — спросил я у Женьки после очередного маминого звонка.

— Мы сходим с ума! — радостно сообщил Женька.

— Она сказала: «Мы сходим…»? Именно — мы? Ты это точно запомнил?

— Умереть мне на этом месте! Но надо их еще немного помучить, — сказал Женька. — Пусть позвонят в милицию, в морг…

— Ни за что!

Я помчался домой!.. Дверь я открыл своим ключом тихо, почти бесшумно. И на цыпочках вошел в коридор. Папа и мама сидели по обе стороны телефона, бледные, измученные. И глядели друг другу в глаза… Они страдали вместе, вдвоем. Это было прекрасно! Вдруг они вскочили. Стали целовать и обнимать меня, а потом уж друг друга.

Это и был самый счастливый день моих зимних каникул.

От сердца у меня отлегло, и назавтра я сел за домашнее сочинение. Я написал, что самым счастливым днем был тот, когда я ходил в Третьяковскую галерею. Хоть на самом деле я был там полтора года назад.

2. Как Ваше здоровье?

АБУШКА считала моего папу неудачником. Она не заявляла об этом прямо. Но время от времени ставила нас в известность о том, что все папины товарищи по институту, как назло, стали главными врачами, профессорами или в крайнем случае кандидатами медицинских наук. Бабушка всегда так громко радовалась успехам папиных друзей, что после этого в квартире становилось тихо и грустно. Мы понимали, что папа был «отстающим».

— Хотя все они когда-то приходили к тебе за советами. Ты им подсказывал на экзаменах! — воскликнула как-то бабушка.

— Они и сейчас приходят… за советами, — тихо сказала мама, не то гордясь папой, не то в чем-то его упрекая. — Они получают творческие отпуска для создания научных трудов! А он и в обычный отпуск уже три года не может собраться. Каждый день эта больница! Операции, операции… И больше ничего. Хоть бы на недельку взял бюллетень: заболел бы, отдохнул, что ли…

Вскоре мамино желание сбылось: папа заболел гриппом.

Ему прописали лекарства.

— А еще, — сказал врач, — нужен покой, тишина…

Телефон у нас стал звонить каждые две минуты…

— Как его здоровье? Как он себя чувствует? — спрашивали незнакомые голоса.

Сперва меня это злило: папа не мог заснуть. И вечером я сказал маме, которая вернулась с работы:

— Звонили, наверно, раз двадцать!

— Сколько? — переспросила мама.

— Раз тридцать, — ответил я, потому что почувствовал вдруг, что мама как-то приятно удивлена.

— Они мешают ему спать, — сказал я.

— Я понимаю. Но, значит, они волнуются!

— Еще как! Некоторые чуть не плакали… от волнения… Я их успокаивал!

— Когда это было? — поинтересовалась бабушка.

— Ты как раз ушла за лекарством. Или была на кухне… Точно не помню.

— Возможно… Звонков действительно было много, — сказала бабушка и с удивлением посмотрела на дверь комнаты, в которой лежал папа.

Она не ожидала, что будет столько звонков. Они обе не ожидали.

«Как здорово, что папа заболел! — думал я. — Пусть узнают… И поймут. Особенно мама!» Да, больше всего мне хотелось, чтоб мама узнала, как о папе волнуются совершенно посторонние люди.

— Однажды мне довелось ухаживать за студентом Юрой. Ну, который живет в соседнем подъезде… — сказал я. — Вы помните? — Мама и бабушка кивнули в ответ. — Он тоже был болен гриппом. И ему тоже звонили. Человека два или три в день. Не больше. А тут прямо нет отбоя!

В эту минуту опять зазвонил телефон:

— Простите меня, пожалуйста… — услышал я в трубке тихий, какой-то сдавленный женский голос… — Я с кем разговариваю?

— С его сыном!

— Очень приятно… Тогда вы поймете. У меня тоже есть сын. Его завтра должны оперировать. Но я хотела бы дождаться выздоровления вашего папы. Если это возможно… Попросите его, пожалуйста. Если возможно… У меня один сын. Я очень волнуюсь. Если это возможно. Я хотела, чтобы ваш папа сам, лично… Тогда я была бы спокойна!

— Повторите, пожалуйста, это его жене, — сказал я. — То есть моей маме… Я сейчас ее позову!

И позвал.

Еще через час или минут через сорок мужской голос из трубки спросил:

— С кем я имею честь?

— С его сыном!

— Прекрасно! Тогда вы не можете не понять. Моей супруге будут вырезать желчный пузырь. Обещали, что вырежет ваш отец. Именно поэтому я и положил ее в эту больницу. Хотя у меня были другие возможности. И вдруг такая неприятная неожиданность! Как же так? Надо поднять его на ноги! Может быть, нужны какие-нибудь особенные лекарства? Я бы мог… Одним словом, я хотел бы его дождаться. Это не театр: здесь дублеры меня не устраивают!..

— Скажите все это его жене. Вот так, как вы говорили мне… Слово в слово! Может быть, она сумеет помочь.

Я опять позвал маму.

С тех пор я говорил всем, кто интересовался папиным самочувствием:

— Сейчас ничего определенного сказать не могу. Вы позвоните вечером. Как раз его жена будет дома! Она вам все объяснит…

Вернувшись с работы, мама усаживалась в коридоре возле столика с телефоном и беспрерывно разговаривала с теми, кого я днем просил позвонить.

Иногда я говорил бабушке:

— Может быть, ты ей поможешь?

И она «подменяла» маму у столика в коридоре.

Больные, врачи, медсестры, которые звонили папе, каждый раз спрашивали:

— А какая температура?

К сожалению, температура у папы была невысокая. А мне хотелось, чтобы все они продолжали волноваться о его здоровье! И однажды я сказал:

— Температура? Не знаю… Разбил градусник. Но лоб очень горячий. И вообще мечется!

Так я в тот день стал отвечать всем. Я говорил шепотом в коридоре, чтобы папа не слышал. Мой шепот на всех очень действовал. Мне отвечали тоже чуть слышно:

— Все еще плохо?

— Да… Позвоните попозже, когда будет его жена!

Вечером нам принесли целых три градусника.

— Хочется, чтобы у него была нормальная температура, — тихо сказала та самая женщина, сыну которой папа должен был что-то вырезать. И протянула мне градусник. — Он все еще мечется?

— Нет, уже лучше, — сказал я. — Гораздо лучше. Не волнуйтесь, пожалуйста…

— Поставьте ему этот градусник, — попросила она. Будто от градусника что-то зависело.

— По-моему, есть заметное улучшение, — вновь успокоил я женщину.

Она вынула платок, опустила голову и ушла…

— Он нужен людям! — воскликнул я.

— Безусловно! — сказала мама.

Не заболей папа гриппом, она бы ни за что этого не сказала. То есть она произнесла бы, может быть, то же самое слово, но не так громко, не так уверенно.

Во всех газетах пишут, что с вирусным гриппом надо беспощадно бороться. А я думал об этих вирусах с нежностью и даже с любовью… Что поделаешь? Если они мне так помогли!

В тот день я твердо решил, что если меня и дальше будут дома недооценивать, я тоже тяжело заболею. Хорошо было бы умереть… на время, чтобы все поняли, кого они потеряли! Но так как это, к сожалению, невозможно, я обязательно заболею. И весь наш класс (все сорок три человека!) будут звонить. Уж я постараюсь! Тогда все сразу поймут…

3. Где квартира Егорова!

Ы ЗНАЕШЬ, я почти физически ощущаю страдания своих пациентов, — сказал мне однажды папа. Сказал тихо, чтобы мама и бабушка не услышали. Он даже тихо стесняется говорить такие слова, потому что они кажутся ему слишком громкими. А может, он просто не хочет, чтобы мама знала, как часто он «физически» ощущает страдания.

А мне папа рассказывает обо всем! Даже о том, что всю жизнь, начиная с четвертого класса, он любил одну только маму.

— Некоторые приятели удивляются этому, — сказал как-то папа.

— Пусть удивляются! — воскликнул я. — Несчастные! Просто они никогда не встречали таких женщин, как мама…

В общем, от меня у папы не бывает секретов.

Мне кажется, что если когда-нибудь мне будут делать тяжелую операцию, я перенесу ее очень легко. Потому что обо всех тяжелых операциях, которые приходится делать папе, он мне подробно рассказывает — и я к ним как-то уже привык.

Ведь надо же ему с кем-то делиться! Женщин он не хочет расстраивать. А мужчина, кроме него, в доме только один. Это я!

Всех тяжелых больных я знаю по имени-отчеству. И родственников их знаю, потому что они без конца звонят нам по телефону. Папа им сообщает: «Сегодня мы вашего мужа начали переворачивать!», «Ваш сын научился ходить! Да, опять… И уже дошел до окна! Представляете?»

— Можно подумать, что у вас в больнице нет справочного бюро, — сказала однажды бабушка.

— Близкие люди иногда переносят операцию трудней, чем сами больные, — ответил папа. — Ведь им не дают наркоза! Вот я и стараюсь хотя бы по телефону производить «обезболивание».

Папе всегда известно, где и кем работают его пациенты, о чем мечтают и сколько у них детей.

— Нельзя вторгаться в чужую жизнь, не зная ее! — говорит он. — Особенно так решительно, как делаем это мы, хирурги…

Папа всегда очень боится разволновать маму и бабушку. Поэтому, когда по утрам он весело и громко поет, я знаю, что на душе у него очень грустно. Или, вернее сказать, тревожно. Тогда я тихонько затаскиваю папу на кухню или в ванную комнату и спрашиваю:

— Что, сегодня тяжелая операция?

— Легких операций не бывает, — почти всегда отвечает папа. А потом говорит: — Да, много отягчающих обстоятельств… — Или что-нибудь вроде этого.

Ну, я в ответ говорю, что верю в него, — на душе у папы сразу становится легче, и он перестает петь.

Днем я сообщаю бабушке:

— Надо узнать, как у Женьки дела с геометрией! — Набираю номер больницы и, когда папа подходит, спрашиваю: — Ну, как? Ты решил задачу?

Папа сразу меня понимает. Мы с ним вообще понимаем друг-друга.

И когда вечером он приходит домой, я по его лицу угадываю — есть осложнения или нет, очень высокая температура или не очень…

Но однажды папино лицо было таким, что я ничего не понял. Папа был не грустным и не веселым. Он был никаким. И его походка была чужая. Вернее сказать, и походки тоже никакой не было… Я испугался.

— Что-нибудь случилось? — прошептал я.

— Он умер, — ответил папа.

— Кто?!

— Егоров… Иван Павлович.

Раньше я про Егорова ничего не слышал. И утром в тот день папа не волновался, не пел. Правда, мама с бабушкой уехали на три дня за город. Но все равно — я бы почувствовал!

— А сколько ему было лет?

— Ну да… Это первый вопрос в таких случаях. Какая разница, сколько лет! Он должен был жить.

— А что у него было… такое?

— Ничего особенного. В том-то и дело, что ничего особенного! Операция прошла хорошо. А потом… Как бы тебе объяснить? Образовался маленький сгусточек крови… Тромб.

— Значит, ты не виноват? — Папа взглянул на меня. — То есть, я не это хотел сказать. Но ведь ты все сделал правильно!

— Он умер. А позавчера ко мне его мать приходила… Ты понимаешь?

— Значит, он молодой?

— Пятьдесят семь лет.

— И… мать?

— Ей семьдесят восемь. Но быстрая, и глаза не усталые…

«Хорошо, — говорит, — что жена Ванина в санатории, а дети ихние в других городах. А то испугались бы, когда ночью это приступ случился!» А я еще пошутил… «Болезнь, — говорю, — на приступ пошла, не страшная. Мы отобьемся!»

— Она уже знает?

— Я сказал ей, что операция будет дней через пять. Так мен Егоров просил. Чтобы не волновалась…

«Иван Павлович все-таки, значит, позаботился о наркозе для своей матери», — подумал я. И спросил:

— Что ж теперь будет?

— Теперь я пойду к ней. И сам все скажу.

— Я тоже пойду!

— Ладно… Это недалеко. Во дворе кинотеатра «Заря»… Он мне сказала: «Когда Ваня придет домой, и вы приходите!..»

Я взял папу под руку. И повел его. Он не удивился, не вырывался. Значит, я был ему нужен! Или просто ему было тогда все равно.

— Она мне рассказывала о нем. Матери почти всегда делают это. Чтоб я полюбил их детей и старался…

Папа говорил о Егорове так, будто тот был приблизительно в моем возрасте, а мать его была в возрасте моей мамы.

— Больше всего на свете матери боятся пережить детей своих, — сказал папа. — Они верят, что мы, врачи, этого не допустим. А тут, видишь, как получилось…

Я шел и думал: «Почему маленький сгусточек крови оказывается сильней всех на свете?»

В газетах я всегда читаю заметки, над которыми нет заголовка, а только — имя, отчество и фамилия в черной рамке. Я читаю о том, где человек родился, где учился, что сделал хорошего… Последняя строчка бывает примерно такой: «Он навсегда останется в наших сердцах». Я читаю и думаю: «Как интересно было б узнать заранее, что о тебе скажут… потом?»

Но еще чаще я думаю о другом: «Ну почему жизнь человека, который сделал так много хорошего, должна зависеть от какого-то тоненького сосудика? Почему?» Когда я делюсь этими мыслями с папой, он отвечает:

— Мы вот и стараемся, чтоб не зависела!

Папа очень старается. Это я знаю.

Сейчас я думал о маленьком сгусточке крови, из-за которого все случилось.

— Папа, скажи, пожалуйста… ты мог это предвидеть?

— Врач должен предвидеть все, — сердито ответил он.

И все-таки я снова задал вопрос:

— А сделать так, чтобы этого не случилось… ты мог?

— Я был обязан!

Я понял вдруг, что папа злится не на меня, а на себя самого. Этого я не мог допустить!

— Ты был обязан? Или ты мог? Скажи мне, пожалуйста…

— Ты никогда не станешь врачом, — сказал папа.

— Почему?

— Потому что все время думаешь обо мне. То есть, и о себе! Вместо того, чтобы… Да ладно! — Папа махнул рукой.

— Должен же о тебе кто-то думать, раз ты сам о себе никогда не подумаешь, — повторил я фразу, которую не раз слышал от мамы.

Мы вошли во двор. И тут выяснилось, что папа не знает номера квартиры. Он помнил только про кинотеатр, а про номер забыл.

Полный седой мужчина поливал кусты и траву. По тому, как он держал в руках шланг, я сразу понял, что он не дворник, а поливает двор по собственному желанию. Мужчина заметил, что мы оглядываемся по сторонам.

— Вам кого?

— Где тут квартира Егорова? — спросил папа.

— A-а, сына ведете на исправление? — почему-то обрадовался мужчина. — У нас в доме, как только парень споткнется, так его к Ивану Павловичу ведут. Имеет он к ним подход! А теперь, значит, из других домов потянулись… Он в первом подъезде живет. На втором этаже… Квартиру не помню! Но сейчас он в больнице. — Мужчина вздохнул. Вода из шланга лилась на один и тот же куст. — Без него вон ребята стол поломали… Стойку делали. Акробаты! Мы до его возвращения чинить не будем. Пусть они ему в глаза поглядят! При нем бы не поломали. Ни за что! Уважа-ают… О цветах и кустах они, будь здоров, как заботятся. А почему? Иван Павлович посадил. И яблоня эта — его. Он в первом подъезде живет… А в какой квартире-то? — обратился он к женщине, которая тащила мимо нас сумки.

— Вы про кого?

— Про Егорова.

Женщина сразу опустила сумки на землю. Грустно так опустила, тяжело.

— Он в том подъезде живет! Седьмая квартира. Скорей бы уж возвращался! У меня сын к математике неспособный. Так он Ивана Павловича полюбил, а потому уж (из-за него!) — математику. Четверки стал приносить. Я отсюда никуда не уеду. Пока сын не вырастет! Давайте я вас провожу. Мать его дома, наверно…

Мне было страшно, что папа скажет: «Ивана Павловича уже нет…» Но папа молчал. Наверно, он хотел хоть немного продлить жизнь Егорова для этих людей.

Мы пошли за соседкой. Я тащил одну ее сумку, а папа другую. Она все рассказывала:

— Тут из школы приятели приходили к сыну. Очень без Ивана Павловича соскучились. Я ведь тоже в школе училась. Помню… Когда у нас урок отменяли, мы от радости не знали, куда деваться! А эти тоскуют. В больницу к нему собрались идти. Я здесь, на первом этаже… А вы поднимайтесь выше. Он там живет!

Не глядя, она ткнула пальцем в кнопку звонка. Дверь ей открыла соседка — ужасно какая-то недовольная и озабоченная.

— Что же вы ключи с собой не берете? От дел отрываете…

— Тут вот люди квартиру Ивана Павловича ищут, — зачем-то сообщила женщина с сумками.

Соседка заулыбалась, словно ей было стыдно перед людьми, которые ищут его квартиру.

— Иван Павлович над нами живет. Прямо над нами!

Мы стали подниматься… Медленно, будто считали ступени или были после какой-нибудь тяжелой болезни.

«Живет… Живет… Живет!.. — стучало у меня в ушах. — Живет…»

4. «Взрослый» вечер

Мне кажется, человека можно считать взрослым тогда, когда его вместо утренников начинают приглашать на вечера.

Однажды папа пригласил меня на праздничный вечер в больницу. То есть, к себе на работу… Я согласился — и сразу почувствовал себя как-то уверенней и взрослее.

Прощаясь и внимательно оглядывая нас напоследок, мама и бабушка очень просили меня не говорить в больнице никаких глупостей и все время помнить о том, что я уже в шестом классе. Но если бы даже я и хотел об этом забыть, мне бы в тот вечер не удалось, потому что каждый из папиных сослуживцев обязательно говорил:

— Ну, а в каком же мы классе?

— В шестом, — отвечал я.

— Не может быть! — Потом каждый обязательно обращался к папе и восклицал: — У вас уже такой большой сын? Трудно поверить… Хотя очень на вас похож. Очень!

Маме тоже всегда говорили, что я на нее похож. Поэтому я никак не мог составить о своей внешности какого-либо определенного мнения.

Мама была красивая, а о папе бабушка как-то сказала:

— Красавцем его, конечно, трудно назвать…

— И не называй, если тебе трудно! — ответил я. — Пожалуйста… Но его все равно любят!

— Я с этим не спорю, — сказала бабушка. — Что ты разволновался?! Внешность для мужчин вообще не имеет большого значения.

«Действительно, не имеет», — думал я, видя, как все женщины, которые были в зале, по очереди подходили к папе и, стараясь сделать ему приятное, говорили, что я на него очень похож.

На меня в тот вечер тоже все обращали внимание. И не только потому, что я пришел с папой…

Учительница литературы часто просит, чтобы все мы, ее ученики, были по возможности «яркими индивидуальностями». В том зале, украшенном плакатами и цветами, мне первый раз в жизни удалось быть таким, каким хотела меня видеть наша учительница: ни одного шестиклассника, кроме меня, в зале не было. И поэтому я чувствовал себя вполне яркой индивидуальностью.

Наконец все расселись… Я услышал свою фамилию и чуть было не вскочил, как на уроке. Но оказалось, что это папу избрали в президиум.

— Правильно! — сказала старушка, которая сидела рядом со мной. Лицо у нее было сердитое, глаза придирчивые. От таких людей особенно приятно бывает услышать какой-нибудь комплимент.

Другие, услышав нашу с папой фамилию, вслух ничего не высказали, но громко захлопали. И я понял, что они со старушкой вполне согласны.

«Как жаль, что мама и бабушка не видят всего этого! — думал я. — Конечно, я расскажу им… Но, во-первых, папа обязательно будет мешать, И даже если я буду что-то преуменьшать, он скажет, что я сильно преувеличиваю. А во-вторых, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Это давно известно!»

Я первый раз в жизни слушал доклад! Он был коротким…

— Молодец! — с мрачным видом сказала старушка, сидевшая рядом. И кивнула в сторону трибуны, которую покидал докладчик. — Быстро управился.

А я бы мог слушать еще!

— Сейчас мы поговорим о лучших людях нашей больницы! — сказал председатель.

Все в зале притихли и слегка напряглись. Я тоже заволновался. Не за себя, конечно… За папу.

— Мы пригласили сюда наших бывших больных, — продолжал председатель. — Пусть они скажут…

Я пристально огляделся, но не смог отличить бывших больных от просто здоровых.

— А кто тут… болел? — тихо спросил я у сердитой старушки.

— Ты что, не поймешь?

— Не пойму.

— То-то и оно! — сказала она. Помолчала… А потом губы ее немного разжались: так она, наверное, улыбалась.

К трибуне зашагал огромный мужчина. Мне показалось, что здоровее его в зале не было ни одного человека.

— Это Андрюша, — сказала старушка. И опять по-своему улыбнулась.

В разных концах зала тоже зашептали:

— Андрюша… Андрюша…

— Его тут все знают? — спросил я старушку.

— А как же! Он был совсем слабый. Совсем…

Я тоже знал об этом бывшем папином пациенте.

«Если бы удалось поставить его на ноги! — говорил папа. — Если бы мне удалось!..»

Ему удалось. Бывший больной стоял на ногах!

Трибуна была Андрюше по пояс. Он схватил ее обеими руками, словно хотел поднять и подбросить вверх.

— Я работаю! — заявил с трибуны Андрюша. — Я играю в хоккей! А потому, что есть на свете такие люди… Есть такой человек…

Я посмотрел в президиум и понял, о ком идет речь: папы не было видно. Он и раньше-то сидел там, на сцене, в самом последнем ряду, а теперь уж совсем пригнулся и скрылся за чьей-то спиной.

И еще двое бывших больных сказали, что с помощью папы они «второй раз родились». Я понимал, что им бы не хотелось больше рождаться с папиной помощью… Но все они смотрели на папу так, будто с ним были связаны какие-то очень хорошие, радостные воспоминания. А ведь он, между прочим, их оперировал…

Я сидел и делал разные фантастические предположения: «Вот если бы я учился на одни только пятерки (чего на самом деле никогда в жизни не будет!) и меня бы стали вдруг хвалить на школьном собрании, многим ребятам это бы не понравилось. Я уверен… А тут все врачи, медсестры и нянечки так улыбались, словно их самих за что-то благодарили. Почему? — думал я. — Должно быть потому, что они любят папу… И правильно делают. Разве можно его не любить?»

А потом был концерт. А потом были танцы… И снова к папе подходили женщины: они приглашали его танцевать. И я опять ужасно страдал оттого, что мама и бабушка не видят всего этого.

— Я не умею танцевать… — извинялся папа. — Пригласите лучше Андрюшу!

— К нему не пробьешься! — ответила папе молодая женщина в белом халате, которая в тот вечер, наверно, дежурила, и забежала в зал на минутку.

К Андрюше, и правда, было трудно пробиться. Он больше всех танцевал, громче всех смеялся и разговаривал. Словно хотел доказать самому себе, что может все это…

Папа не стал унижать меня: он ни разу не взглянул на часы, не сказал, что уже пора домой, потому что мне надо спать или делать уроки. Мы пошли в гардероб вместе со всеми.

Когда мы спустились вниз и папа уже протянул номерок, к нему вдруг подбежал запыхавшийся мужчина в белом халате и что-то шепнул на ухо.

— Проводите, пожалуйста, моего сына, — попросил папа не то Андрюшу, не то сердитую старушку, не то кого-то еще.

Все согласились меня провожать.

— Я останусь здесь… ненадолго, — проговорил папа. И побежал вслед за мужчиной в белом халате.

— Зачем он… остался? — спросил я.

— Для своего дела, — ответила старушка с придирчивыми глазами.

— Для какого дела?

— Спасать кого-нибудь будет…

Я шел по улицам, которые были совсем уже готовы к празднику, хотя до него оставалось еще целых три дня. Вывший папин больной Андрюша шел рядом. Он так радовался разноцветным огням, словно было время, когда он уже не надеялся их увидеть.

Подходя к нашему дому, Андрюша тоже не удержался и сказал:

— А ты похож на отца! Честное слово… Похож!

Сказал так, будто наградил меня.

А я в ту минуту подумал, что, наверное, похож на папу только с виду. Или, как говорится, внешне… «А чтобы быть на него похожим по-настоящему, — думал я, — мне еще надо… Ведь это не так легко — делать других счастливыми!»

1969–1972 гг.

БУМАЖНЫЙ КОРАБЛИК

1. Рано утром

ОЧЬЮ, когда Петя переворачивался с одного бока на другой, он вдруг увидел, как молния за окном ослепительной ломаной линией прочертила небо. Он услышал, как скатился на землю гром, — и по его оглушительному приказу хлынул частый и шумный дождь. Потом Петя еще много раз переворачивался, а дождь все шел и шел… «И почему это под воскресенье всегда так бывает?» — с досадой подумал Петя и вздохнул в подушку.

Но утром дождя уже не было. Петя вскочил с постели и подбежал к окну. Ручьи бежали со всех сторон: с невысокой горки, от зеленого садика, из красных водосточных труб.

Он быстро оделся и вышел в коридор. Над замком, до которого Петя с трудом дотягивался, висела цепочка. Он осторожно подтащил к двери старый чемодан, встал на его черную, помятую крышку и, наконец, дотянулся…

На улице было свежо и прохладно, как будто где-то совсем рядом протекала река. Так всегда бывает после дождя. Ребята собрались там, где ручьи, спешившие с разных сторон, сливались в одну огромную лужу. В руках у ребят были бумажные кораблики: у одних поменьше, у других совсем большие.

Костя Волчков нацепил на свою кепку мамину брошку, изображавшую якорь.

— Сейчас отплываем! — распоряжался Костя. — Я — командующий всего флота!.. А вы — капитаны кораблей. Понятно?

Петя подбежал к ребятам.

«Командующий» приподнял лакированный козырек своей фуражки и строго спросил:

— Где твой корабль?

— Нету…

— Капитан без корабля?

— А где же мне… взять?

— Сам сделай! — коротко приказал Костя. Он учился во втором классе — и все его слушались.

Петя жалобно взглянул на «командующего».

— Только не уплывайте… Я сбегаю за газетой!

2. Петины кораблики

— Открой, мамочка! Это я…

А сам подумал: «Вот и маму разбудил. Сейчас еще заставит завтракать!»

За дверью что-то загрохотало.

— Тут баррикада какая-то!.. — вскрикнула мама.

— Это чемодан, Я залезал… чтобы открыть…

Петя вбежал в комнату. На Мишином столе лежала газета. Петя схватил ее и тут же, чтобы не дать маме опомниться, помчался обратно во двор.

— Подождите, ребята! Сейчас… Сейчас у меня тоже будут кораблики!..

Он сел на мокрую, потемневшую от дождя скамейку, разорвал газету пополам и стал действовать так, как учил его брат Миша.

— Складываю… Загибаю концы… еще складываю…

Налетел ветерок… Листья дружно зашелестели и осыпали Петю холодными каплями. Он вскочил, отряхнулся, — и оба газетных листа упали на землю. А ветер, казалось, только и ждал этого. Он подхватил их и погнал по садику, который был в самом центре двора.

— Это не кораблики, а самолеты! — пошутил Костя.

Петя погнался за газетными листами и поймал их. Потом снова сел на скамейку и начал сначала:

— Складываю… Загибаю концы!..

Вот они и готовы — два кораблика! Красный заголовок газеты оказался на борту одного из них. Слово «Пионерская» было как раз на сгибе, а слово «Правда» — на самом борту, посредине, как название корабля.

Петя хотел уже бежать к ребятам, которые собрались возле большой темной лужи. Но Костя крикнул:

— Прямо там спускай на воду!.. Прямо там… На речку Садовую, которая от сада течет!

Петя спустил на воду один кораблик. Речка Садовая подхватила его и понесла к темному морю. А Петя бежал рядом, держа в руке другой свой кораблик с красным названием на борту.

Вот первый уже добрался до моря. Но тут Костя крикнул:

— На море неспокойно!

Толстяк Димка, по прозвищу Карапуз, схватил палку и стал орудовать ею в луже. Засверкали брызги. Со дна морского полетели комья грязи. Мутная волна захлестнула Петин кораблик и повалила набок. Он весь как-то съежился, потемнел. Это был уже не кораблик, а мокрый бумажный комок.

— Ты что делаешь? — крикнул Петя и вырвал у Димки палку.

— Шторм делаю! Мне «командующий» приказал…

Костя повернулся к нему:

— Я сказал: «На море неспокойно», а ты бурю устроил! — Он повернулся к Пете: — Ничего… У тебя ведь… еще есть кораблик! Пусть плывет теперь по реке Сарайке.

Петя вытер лицо, побежал к сараю и спустил на воду второй свой кораблик. Но тут сверху, из форточки, раздался мамин голос:

— Петя, завтракать!

3. «Нет…»

Комнату нельзя было узнать. На столе, на стульях, на подоконнике — всюду были разбросаны Мишины учебники, книги, тетради. Ящики стола были выдвинуты. А сам Миша сидел на корточках среди всего этого беспорядка и маминым зонтиком шарил под кроватью.

— Ты что ищешь? — удивился Петя.

— Не мешай, — буркнул в ответ Миша и полез под стол.

Петя отправился на кухню. Мама всплеснула руками:

— Где ты так измазался? Лицо в грязи. И руки… и ноги!

— Это морские брызги, — ответил Петя.

— Иди в ванную и умойся как следует!..

Петя пошел… Но его опередил папа. В руках он держал бритву, которую называл «безопасной». А лицо его было все в белых мыльных островках.

— А ну-ка, уступи очередь, — сказал он Пете. — Я, видишь, побрился — омолодился, чтобы пойти с тобой погулять…

Бритву он положил на окно, а лицо подставил холодной водяной струе. Мыльные островки начали таять один за другим, а лицо стало румяным и гладким.

Потом папа стал мыть и тщательно вытирать металлическую подставку, стаканчик и свою «безопасную» бритву.

На пороге неожиданно возник Миша. Вид у него был растерянный.

— Все обыскал. Будто сквозь землю провалилась! — сказал он.

— Что пропало-то? — спросил папа.

— «Пионерская правда»! На столе лежала… А теперь нету Я все обыскал.

Мыло выскользнуло у Пети из рук и шлепнулось в раковину.

— Но ведь сегодня «Пионерской правды» и не должно быть. Она по воскресеньям не выходит, — послышался из коридора мамин голос.

— Я про старый номер говорю. Вторничный… Нарочно берег его. Положил на стол, как сейчас помню. Он для отрядного сбора нужен! Ты не брала?

— Нет, — уверенно ответила мама.

Петя стал быстро-быстро намыливать лицо и даже уши, словно для того, чтоб не слышать Мишиных вопросов.

— А ты, папа, не брал? — спросил Миша.

— Нет!

— А ты, Петя?

Пете почему-то показалось страшным ответить «да», когда все сказали «нет». Он подставил ухо под холодную воду и так, отвернувшись от Миши, тоже тихо сказал:

— Нет…

4. Беспокойный завтрак

Это был беспокойный завтрак. Миша все время говорил о пропавшей газете.

— Как раз сегодня хотел подготовиться к сбору. Положил на самое видное место… И вдруг пропала. Ничего не могу понять!

Петя уткнулся в тарелку и очень старательно жевал оладьи. Мама удивилась:

— Какой аппетит! Вот что значит погулять перед завтраком!

А Миша все время повторял: «Куда она могла задеваться?» Пожимал плечами и раза три попадал вилкой не в оладьи, а в стол.

— Что ты с клеенкой сражаешься? — спросил папа. — Она-то при чем?..

— Придется идти в библиотеку, — сказала мама.

— Зачем же? Ведь газета не могла убежать? Раз никто не брал — значит, она здесь, дома. Буду искать!

«Что я натворил! Что я натворил?!» — с ужасом думал Петя.

Он почему-то вспомнил о том, что именно Миша ходил с ним недавно в зоопарк и в кино, научил делать кораблики из бумаги. А иногда он даже давал Пете поносить свой портфель, набитый книжками и тетрадями. Петя выходил с портфелем на улицу, и все прохожие думали, что он тоже школьник. Это было очень приятно. Да, много хорошего сделал для него Миша. А он?.. Как же теперь помочь брату? Как?

Вдруг Петя вспомнил, что на углу улицы есть газетный киоск. «Знаю, что нужно делать!» — решил он и, не допив чай, побежал к двери.

— Будь во дворе! Скоро гулять пойдем! — крикнул вдогонку папа.

Но Петя уже мчался по лестнице и не слышал папиных слов.

5. На углу улицы

Люди не торопились, как в будни. Они шли медленно, словно любуясь весенним днем.

На молодой листве еще серебрились капли. Мостовая была умыта дождевой водой. И автомобили вытирали ее своими шинами, словно резиновыми полотенцами. Земля под липами была рыхлой и мокрой. Но солнечные лучи уже спешили осушить ее, пробиваясь сквозь листву тонкими золотистыми стрелами.

Петя бежал по самому краешку тротуара. То и дело он задевал прохожих. Но никто не сердился на него. Разве можно было сердиться в такое утро?

А вот и киоск… За стеклом Петя увидел кипы газет, а между ними — старичка. На самом кончике его носа сидели очки. Но смотрел он поверх очков, и было непонятно, зачем он их надел? Старичок, не глядя, брал газеты то из одной кипы, то из другой — и протягивал сквозь окошко: наизусть знал, какие газеты где у него лежат.

— Мне «Пионерскую правду», — сказал Петя. — Только старую…

— Старой «Пионерской правды» не бывает. Это самая молодая из всех газет!

Старичок до того удивился, что даже передвинул очки, и они оказались на середине носа. А потом вернул их на прежнее место…

— Все равно… Мне нужно. Ту, которая вышла во вторник…

— Во вто-орник?!

— Мне для брата… А ему для сбора…

— Во вторник бы и приходил!

6. У кирпичной плотины

У самого дома Петя повстречал Костю Волчкова.

— Где ты пропадал? Тебя мама искала!..

Но Петя, словно не заметив Костю (Костю — «командующего»!), пробежал мимо.

— Куда ты? Я же говорю: мама искала… Прямо из себя выходила!

Во дворе уже было совсем сухо. Солнце быстро выпило все лужицы и ручьи.

По земле и песку с трех сторон тянулись узкие извилистые ложбинки. Это были русла высохших рек — Сарайки, Садовой и Водосточной (она из трубы текла). На дне ложбинок земля и песок были светлее: их промыли ручьи.

Петя дошел до сарая. Оттуда брала свое начало высохшая теперь речка Сарайка. Петя пошел по ее светлому следу…

Все три извилистые ложбинки сблизились и влились в «темное море», от которого осталось лишь небольшое углубление в песке — круглое, похожее на котел.

От испарившегося моря с другой стороны тянулась еще одна ложбинка. Но ее прорыла не дождевая вода, а чьи-то руки. «Ага, понимаю! Это канал…» — подумал Петя. И пошел вдоль канала.

Прошел немного — и увидел невысокую красную стенку, сложенную из четырех кирпичей. Это была плотина. Возле плотины лежали на боку, словно грелись на солнышке, маленькие кораблики.

Тут их бросили «капитаны», убежавшие завтракать или гулять с мамами и папами.

Петя нагнулся над кирпичной плотиной и стал быстро осматривать кораблики. Они все были похожи друг на друга, как близнецы. И не узнаешь, какой из них твой… Но вдруг Петя вскочил и закричал: «Мой! Мой!»

На борту одного из корабликов он увидел красный газетный заголовок.

7. Слово на борту

— Где же ты был? Ведь мы гулять собрались! — встретили Петю мама и папа. Голос у мамы был не такой, как всегда, а напряженный, дрожащий.

— Я на улицу бегал…

— Зачем же ты бегал? Ведь мы тебе не разрешаем!

— Я больше не буду!.. — произнес Петя свою любимую фразу и быстро прошел в комнату.

Миша рылся за шкафом. «Все еще ищет!» — подумал Петя. И от волнения присел на корточки… Но потом поборол страх, выпрямился, подошел к столу и положил на него свой кораблик.

— Вот… Вот она — твоя газета! — тихо сказал он.

Миша выскочил из-за шкафа и схватил кораблик.

Несколько минут он молчал, словно голос исчез куда-то. А потом сказал:

— Тут же только одна половина… А где другая?

— Ее Димка утопил…

— Как утопил?

— Устроил бурю — и утопил…

Миша уставился на Петю и молчал.

«Уж лучше бы ругал… — думал Петя, — а то молчит!»

Миша положил кораблик на стол и медленно проговорил:

— Так ты, значит, из моей газеты корабликов понаделал?

— Всего только два… — пробормотал Петя.

— А почему сразу не сказал?

— Я… я… ну… побоялся.

И тут словно что-то взорвалось у Миши внутри.

— То, что взял без спроса, — это еще ничего. А зачем же наврал? Ведь я же тебя как человека спрашивал! Побоялся?.. Сказать правду — побоялся? А наврать, значит, не побоялся?

Миша остановился… А потом закричал еще громче:

— Да что ты на абажур-то уставился?! Отвечай что-нибудь!

Петя, и правда, смотрел все время в одну точку: на шелковый абажур, которым была накрыта настольная лампа. Абажур был красный. Но по вечерам, когда горела лампочка, он казался оранжевым. И сейчас, под лучами солнца, абажур тоже был золотисто-оранжевого цвета. А Пете и солнце не помогало. Наверно, не хотело ему помогать. Щеки горели… Мама и папа стояли рядом. Но Петя боялся взглянуть на них.

Наступило молчание. Ох, какая это была неприятная тишина!.. «Хоть бы пришел кто-нибудь! — подумал Петя. — И тогда бы все про меня забыли».

И сразу, будто по его просьбе, раздался короткий звонок.

Это пришел Костя Волчков. В руках он держал целую кипу газет.

— Вот тут все последние «Пионерки», — сказал Костя. — Я их по числам подбираю.

Миша кинулся к нему.

— Спасибо, Костя! Вот уж выручил!..

— Чего ж тут особенного? — ответил Костя. — Трудно мне, что ли?

«Вот и хорошо! Теперь обо мне забудут», — подумал Петя.

Но Миша нахмурился и спросил у Кости:

— А знаешь, кто взял газету?

— Кто?

— Наш уважаемый Петя!..

— Зачем же?

— На кораблики! Взял, а сам говорит: «Не брал! Ничего не знаю…»

— Так и сказал? Ай-я-яй! — покачал головой Костя.

«Подумаешь, удивляется! Будто сам никогда не врет! — подумал Петя. — Вот убегу сейчас и никогда-никогда не вернусь. Тогда все пожалеют: и папа, и Миша… и даже Костя Волчков!»

Но убегать ему не пришлось. Папа взял его за руку и подвел к столу, словно пригласил получше разглядеть бумажный кораблик.

— Как он весь помялся и съежился, будто в шторме побывал! — сказал папа. Он осторожно взял кораблик в руки. — А название у него — очень хорошее!..

— Какое название? — не понял Петя.

— А вот! — Папа указал на слово «ПРАВДА», которое было напечатано большими красными буквами на борту маленького корабля…

* * *

Много прошло дней… Много дождей пролилось на землю, и много прожурчало ручьев. Много корабликов смастерил Петя. На каждом из них он аккуратно выводил печатными буквами: «ПРАВДА». И это было первое слово, которое он научился писать…

1951 г.

ПРО СЕСТРЕНКУ

ОЯ МЛАДШАЯ сестра Полинка очень любит подхватывать и повторять то, что говорят старшие. Это у всех маленьких такая манера… Я думаю, у них это от недостатка собственных мыслей происходит. Мама говорит, что даже я, когда был маленьким, тоже любил чужие слова повторять. Проверить это, конечно, трудно, но я верю маме… Впрочем, дело совсем не в этом. Дело в том, что однажды Полинка услышала, как мама говорила обо мне по телефону:

— Я Севой в основном довольна! — Мама всегда довольна мною только «в основном». — Но одно меня огорчает… Это его пренебрежительное отношение к сестре. Что вы там ни говорите, а он, к сожалению, пока что плохой брат!

Полинка подхватила эти слова (маленькие почему-то прежде всего подхватывают дурное!) и с тех пор так и стала меня называть — «Плохой брат». Прихожу, например, я из школы, а она кричит: «Ура! Плохой брат пришел!» Звонит мне кто-нибудь, а она отвечает: «Плохого брата дома нет».

Так бы это безобразие и продолжалось до сих пор, если бы не Колька Орешкин. Колька — наш сосед. Он живет в квартире напротив. Мы с Колькой родились в один год и даже в один месяц. Только я родился на двенадцать дней раньше.

Значит, я все-таки старше! Но Колька этого не понимает и все норовит меня в чем-нибудь обскакать.

Вот, например, он первым выучился ходить на руках и прошел вверх ногами во дворе от одной скамейки до другой. Я три дня упорно тренировался и прошел на руках от скамейки до самого нашего подъезда. Побил Колькин рекорд! Однажды Колька, ни слова не говоря, взял да и решил десять арифметических задач, которых нам «на дом» не задавали. Ну, я два дня просидел — и решил двадцать задач! Опять Кольке не уступил. Мама говорит, что у нас получается «Очень полезное соревнование».

Вы, наверное, думаете: какое это имеет отношение к моей младшей сестре Полинке? Сейчас узнаете.

Однажды Колька приходит ко мне и, победоносно поглядывая по сторонам, сообщает:

— А я, между прочим, своего Павлика читать научил! Он сегодня три с половиной сказки сам прочитал.

Павлик — это Колькин братишка. Ему недавно шесть лет исполнилось. А нашей Полинке всего пять! Но я почему-то очень огорчился: «Как же так? Колькин брат уже умеет читать, а моя сестра еще нет?!»

В тот же день я усадил Полинку за алфавит.

Первое время дело у нас подвигалось очень медленно. Полинка из-за своей несознательности все еще продолжала увлекаться куклами, зайцами… Я даже пытался один раз спрятать ее игрушки. Но она подняла рев и крик на всю нашу квартиру. Полчаса повторяла она одно и то же слово: «Отдай! Отдай!..» Мама сказала, что я мучаю ребенка, — и пришлось игрушки отдать.

Целый день я ломал себе голову над тем, как бы мне обучить Полинку грамоте «скоростным методом» и заткнуть за пояс Колькиного братца. Наконец, я придумал!

Полинка хочет играть? Очень хорошо. Мы будем с ней играть в школу!

С того дня все шло как по маслу. Полинка набивала мой портфель разными книжками и, походив с ним немного по улице, возвращалась домой. Только это был уже не дом, а школа, Полинка садилась за парту, я давал звонок… И урок начинался! Я расхаживал по комнате, как наш учитель… Поглаживал воображаемые усы, вызывал Полинку к доске, ставил ей отметки и даже предупреждал, чтобы она не слушала подсказки, хотя в комнате нас было двое.

Полинка приходила в восторг! И мне было интересно (Кольке я, конечно, в этом никогда не сознаюсь!). Когда я садился за свои собственные, уже взаправдашние, уроки, Полинка все еще продолжала играть в школу. Только учительницей была она сама, а учениками — куклы, зайцы и мишки.

Колька не догадался учить Павлика по моему методу. И поэтому, когда мы устроили экзамен на быстроту чтения, моя Полинка на первой же странице обогнала Павлика…

Потом уж я поделился с Колькой своим «скоростным методом».

Так я научил Полинку читать. И сам очень привык с ней возиться… Мы продолжали играть в школу. Но появились у нас и другие игры. Например, мы стали играть в больницу. Я был известным хирургом. Сестра приводила ко мне своих кукол, зайцев и мишек, — я пришивал им головы, уши, заново рисовал им глаза, которые были смыты водой или попросту стерлись.

Так Полинка перестала называть меня «плохим братом». Правда, и «хорошим братом» она меня называть не стала, а зовет просто по имени — Севой… И мне это нравится!

1957 г.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Уж небо осенью дышало.

Уж реже солнышко блистало…

Шурик еще не умел читать, но уже знал эти стихи наизусть. Их читала ему мама. Стихи были грустные. И Шурик очень удивился, когда узнал, что Пушкин, оказывается, любил осень.

Шурик осени не любил. Не любил за то, что облетали листья и «реже солнышко блистало». А больше всего за то, что осенью часто шли дожди и мама не пускала его на улицу.

Но вот наступило такое утро, когда все окна были в извилистых водяных тропинках, дождь бесчисленными молоточками заколачивал что-то в крышу, и все-таки мама не удерживала Шурика дома. Она даже поторапливала его. И Шурик почувствовал, что теперь он совсем большой: ведь и папа тоже ходит на работу в любую погоду!

Мама вынула из шкафа зонтик и приятно похрустывающий белый плащ, который Шурик тайком надевал вместо халата, когда они с ребятами играли в докторов.

— Ты куда? — удивился Шурик.

— Тебя провожу.

— Меня… провожать? Да еще с зонтиком? Что ты?!

Мама вздохнула и положила вещи обратно в шкаф.

Шурику очень нравилось бежать в школу под дождем…

Один раз он обернулся — и вдруг на другой стороне улицы увидел маму. На улице было много плащей и зонтиков, но маму он узнал сразу. А она, заметив, что Шурик обернулся, спряталась за углом старого двухэтажного дома.

«Прячется! Как маленькая!..» — сердито подумал Шурик. И побежал еще быстрей, чтобы мама не вздумала догонять его.

Возле самой школы он обернулся еще раз, но мамы уже не было. «Вернулась», — с облегчением подумал Шурик.

Ребята строились по классам. Молодая учительница проворно смахивала с лица мокрые прядки волос и кричала:

— Первый «В»! Первый «В»!

Шурик знал, что первый «В» — это он. Учительница повела ребят на четвертый этаж.

Еще дома Шурик решил, что ни за что не сядет за парту с девчонкой. Но учительница как-то очень просто и весело спросила его: «А ты, наверно, хочешь сесть с Черновой, да?» И Шурику показалось, будто он и правда всегда мечтал сидеть рядом с Черновой.

Учительница раскрыла журнал и начала перекличку. Ребята откликались не сразу: они не привыкли, чтобы их называли по фамилии. И смущались, конечно.

— А что вам смущаться? — удивилась учительница. — Это когда один новичок в классе, ему сперва трудно бывает, а вы все в одинаковом положении — все новички. Давайте знакомиться!

После переклички учительница сказала:

— Орлов, прикрой, пожалуйста, окно.

Шурика уже второй раз в жизни назвали по фамилии. Он сразу вскочил и подошел к окну. Дотянуться до ручки ему было нелегко. Он приподнялся — и вдруг замер на цыпочках. За окном, на улице, он увидел маму. Она стояла, закрыв зонтик, не обращая внимания на дождь, который струями стекал с плаща, и водила глазами по окнам школы. Мама, наверно, хотела угадать, в каком классе сидит ее Шурик.

И тут Шурик не смог рассердиться. Наоборот, ему захотелось высунуться на улицу, помахать маме и громко, чтобы не заглушил дождь, крикнуть ей: «Не волнуйся! Не волнуйся, мамочка… Все хорошо!» Но крикнуть он не мог, потому что на уроке кричать не полагается.

1955 г.

ВАЖНЫЙ ЗВОНОК

АСТУПИЛО лето, и квартира сразу опустела. Уехала на дачу соседка, которая любила долго разговаривать по телефону и мешала Маринке делать уроки. Уехала с мужем на курорт и другая соседка, очень ворчливая, которая всегда жаловалась, что Маринка вертится под ногами…

— Ну, теперь ты полная хозяйка в квартире, — сказала мама. — Довольна?

Но Маринка не была довольна. Наоборот, она была очень и очень огорчена. Сперва мама не догадалась, в чем дело. А потом поняла: Маринка боялась одна оставаться дома. Днем было еще ничего… Но вот ночью, когда мама дежурила в больнице, Маринка места себе не находила. Верней сказать, она находила себе место, но в другом доме: убегала ночевать к своей подружке Тане.

Мама приходила с ночного дежурства рано утром, а Маринка возвращалась от Тани попозже. Однажды, вернувшись, она увидела, что мама легла спать, а на столе лежала записка: «Ты, значит, у меня отчаянная трусиха?! А ведь уже в пятый класс перешла!»

Маринка и сама не знала, чего именно она боится. Сколько раз она давала себе слово, что выдержит, не убежит к Тане, — и каждый раз убегала.

Однажды, уходя на ночное дежурство, мама сказала:

— Следи за телефоном, Маринка. Должен быть один звонок! Очень важный!..

— Понимаю… — сказала Маринка. Маме часто звонили от разных больных, которых она лечила. Звонили даже по ночам. И каждый раз, кончая разговор, мама говорила: «Вы звоните, когда нужно будет. В любое время… Пожалуйста, не стесняйтесь!»

Мама ушла, а Маринка стала читать книжку и время от времени поглядывала на телефон. Она думала, что важный звонок раздастся очень скоро… А его все не было и не было.

Когда спустились сумерки, Маринка заволновалась. Она глядела на телефон умоляющими глазами, и, словно сжалившись, он зазвонил.

— Это автобаза? — раздался в трубке хриплый, неторопливый голос.

— Да нет! — с досадой ответила Маринка и бросила трубку.

«Хоть бы еще зазвонил! — думала она. — Я бы узнала, в чем дело, сообщила маме на работу и потом побежала к Тане!»

Но телефон не звонил.

Откуда-то сверху раздались мужские голоса. Они то затихали, то становились громче. Это показалось Маринке очень таинственным… «Странно!» — со страхом подумала она. Подошла к окну и внимательно оглядела подоконник, потом высунулась и осмотрела карниз. Ни на карнизе, ни на подоконнике никого не было. «Так это же радио у соседей… наверху!» — вдруг догадалась Маринка. На миг ей даже стало смешно. Но только на один миг, потому что в следующий момент было уже не до смеха: ей показалось, что в коридоре скребутся мыши.

Бледная Маринка прислушалась к шороху. Хлопнула металлическая крышка, — и она поняла: это почтальон опустил что-то в почтовый ящик. Маринка открыла ящик — там лежала «Вечерка» и письмо ворчливой соседке. Маринка положила его обратно: соседка не любила, чтобы ее письма вынимали из ящика.

Вдруг Маринке почудилось, что мыши действительно скребутся, но только не под полом, а где-то наверху, на потолке. «Что за ерунда! Мыши живут в подполье… и не могут быть наверху!» — рассуждала Маринка. Эти рассуждения, однако, не успокоили ее, и она стала чутко прислушиваться к странному шороху. Тогда до нее донеслись и звуки музыки. «Вальс!.. „Дунайские волны“! — с радостью узнала Маринка, словно услышала голос старого знакомого. — Это же соседи танцуют и шаркают…» Но и тут она успокоилась ненадолго. Каждый скрип половиц заставлял ее вздрагивать и прислушиваться.

«Нет, больше я не могу! — решила Маринка. — Пойду к Тане…»

Она вышла на лестничную площадку… И сразу подумала: «А телефонный звонок? Наверно, будут звонить от какого-нибудь больного. Я уйду, а мама так ничего и не узнает. Нельзя… Нельзя уходить!» Она захлопнула дверь, заперла ее на все три замка и на цепочку. Потом прилегла на диван, укрылась байковым одеялом и стала вспоминать все книги и фильмы, где говорилось о смелых людях и их подвигах. Это вожатая в школе так ей советовала: в трудную минуту обращаться за помощью к литературе. Но и литература Маринке не помогала. Она еще несколько раз хотела отправиться к Тане… Но спохватывалась: «А важный звонок?» Так она и уснула…

Под утро ей приснился сон. Она стоит на лестничной площадке, дверь закрыта, а в пустой квартире звонит, надрывается телефон. Маринка знает, что это тот самый, очень важный для мамы звонок, но попасть в квартиру не может. И вообще не может двинуться с места, как это часто бывает во сне.

Маринка открыла глаза… Было уже светло. Телефон и в самом деле звонил. Она скинула одеяло, подбежала к телефону, взяла трубку и услышала мамин голос:

— Маринка, ты дома? Не убежала к Тане?

— Нет, мама… не убежала.

— Ну, тогда я хочу сказать… что ты молодчина. Настоящая молодчина!

— Но важного звонка не было. Я все время ждала, а его так и не было…

— Как же не было? — засмеялась мама. — Это и есть тот самый важный звонок!..

1954 г.

Content

Анатолий Алексин
САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

ПРО НАШУ СЕМЬЮ

1. Самый счастливый день

2. Как Ваше здоровье?

3. Где квартира Егорова!

4. «Взрослый» вечер

БУМАЖНЫЙ КОРАБЛИК

1. Рано утром

2. Петины кораблики

3. «Нет…»

4. Беспокойный завтрак

5. На углу улицы

6. У кирпичной плотины

7. Слово на борту

ПРО СЕСТРЕНКУ

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

ВАЖНЫЙ ЗВОНОК