Розинер Феликс Яковлевич

Расскажи мне, музыка, сказку

ФЕЛИКС РОЗИНЕР

Расскажи мне, музыка, сказку...

ВСЕСОЮЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО • СОВЕТСКИЙ КОМПОЗИТОР • МОСКВА • 1972

Глава первая.

ВСТРЕЧА В БЕСЕДКЕ

Был конец августа, и до начала занятий в школе оставались считанные дни. По утрам, едва проснувшись, Наташа начинала размышлять, что бы такое сегодня придумать совсем-совсем необыкновенное? Очень уж ей не хотелось, чтобы и этот день прошел, как все остальные. Ведь наступит вечер, мама заставит идти спать, и до школы останется ровно на один день меньше. Нет, решала Наташа, нужно обязательно что-то такое придумать. Но почему-то у нее ничего не придумывалось. Дни проходили как самые обыкновенные летние дни, и было это Наташе очень обидно.

«Вот что я сделаю, — как-то за завтраком решила, наконец, Наташа. — Сейчас я доем яичницу... (и она действительно доела яичницу) допью молоко... (и она в самом деле допила молоко) а потом пойду. Пойду, куда глаза глядят!» — сказала себе Наташа, а маме сказала:

— Всё, мама, спасибо! Я ухожу гулять, — и быстро вылезла из-за стола.

— Доешь немед... — начала было мама, но, повернувшись к столу, увидела, что тарелка с чашкой стоят пустые.

День и вправду начался необыкновенно.

Пробежала Наташа двором, завернула за угол дома и остановилась на перекрестке. Тут она глубоко задумалась, потому что глаза ее никак не хотели глядеть в каком-то одном только направлении. Они смотрели то вперед, то вправо, то влево. А как пойдешь куда глаза глядят, если глядят они сразу во все стороны?

«Пойдешь направо, — сказала себе Наташа, — придешь к своей собственной школе. Пойдешь налево — в забор упрешься. А прямо пойдешь — в парк придешь». В парке Наташа бывала, наверно, сто раз, а может, даже больше. Там она подолгу каталась на каруселях так, что начинала кружиться голова; до упаду хохотала в комнате смеха; визжала, когда чертово колесо забрасывало ее высоко-высоко над землей под самое синее небо; кормила хлебом белых и черных лебедей в пруду; нюхала душистый табак на клумбах... Но никогда еще не забиралась Наташа в самую глубь парка, куда мамы и бабушки детей не водили: в зарослях неухоженного кустарника, который рос по склонам горок и в низинах, было сыро, сумрачно и... жутковато.

«Пойду туда, не знаю куда, найду то, не знаю что», — смело решила Наташа и, собравшись с духом, с ровной дорожки, аккуратно посыпанной желтеньким песочком, шагнула в густую траву.

Пахнуло влагой, зажужжало, запищало комарье, зашуршали под ногами мокрые травяные стебли, вспорхнула с ветки испуганная птица, и солнечный луч скрылся за листвой. Все вокруг стало таинственным. Наташе почудилось, что она ни в каком не в парке, а в настоящем заколдованном лесу. Поросший мхом пень глядел на нее из-под зеленых бровей, а его длинные корни-усы сердито топорщились. Что-то бесшумно скользнуло между деревьями, и Наташа могла поручиться, что вон за тем толстым стволом кто-то прячется. Она было храбро двинулась в ту сторону, но и шагу не ступила, как ее крепко схватили за воротник платьица. Признаться, Наташа собралась не на шутку струсить, но так как была девочкой не столько трусливой, сколько любопытной, оглянулась и увидела, как сухая ветка, точь-в-точь похожая на руку Бабы-Яги, нехотя разжала пальцы и отпустила воротник.

Тут Наташе очень захотелось повернуть обратно. Но она сказала — причем сказала вслух, и собственный голос показался ей бодрым, даже веселым:

— Ну и пожалуйста!.. Можете испугивать... то есть, можете пугать меня сколько хотите... Обыкновенный пень. И ветка обыкновенная. И я обратно не пойду, а пойду посмотрю, что это там такое странное темнеет.

Раздвигая колючие ветки шиповника, она пошла вперед и скоро увидела перед собой старую беседку. Всю ее от земли до круглой деревянной крыши укрывали побеги вьюна, и Наташе представилось, как, должно быть, уютно забраться в эту беседку на весь день и читать какую-нибудь сказку. Если взять с собой два бутерброда, думала Наташа, ну и, если мама заставит, бутылку молока, то можно отсюда не уходить до самой темноты. Сейчас она лишь на минутку зайдет внутрь, а потом сбегает домой за книжкой и за едой и вернется...

Размышляя так, Наташа поднялась по трем ступенькам, что были у входа в беседку, глянула перед собой, и тут ее рот раскрылся широко-широко и совершенно округлился. Некоторое время, пока ее рот снова не научился обычным образом закрываться и открываться, а глаза — моргать, Наташа стояла молча, а затем, наконец, произнесла с тем же самым крайним удивлением, какое все еще выражало ее лицо:

— Тон-Тоныч?.. То есть... Это, вы, Антон Антоныч?

Сидевший в беседке человек, надо сказать, тоже немного удивился, но сразу же рассмеялся:

— А, да это Наташа! — сказал он. — Здравствуй!

— Здрасьте, — без особой уверенности ответила Наташа.

— Так заходи же в беседку, что ты стоишь? — предложил ей этот веселый человек, но что-то сообразив, рассмеялся пуще прежнего: — Понимаю! Борода! У меня появилась борода, и ты с трудом меня узнаёшь? Бороду я на Сухоне и Вычегде вырастил. Два месяца я провел на Севере. А в тех краях, знаешь ли, хорошо бороды растут!

Наташа поняла, что он шутит. А так как Тон-Тоныч тоже всегда любил шутить, она окончательно уверилась, что это именно он сидит перед ней здесь.

В беседке сидел Наташин учитель музыки Антон Антонович или, как за глаза называли его в музыкальной школе, Тон-Тоныч. Не мудрено, что Наташа не сразу его узнала: черная борода сильно изменила внешность Тон-Тоныча. Наташе, которая читала много всяких старинных историй про разбойников, даже показалось, что в Тон-Тоныче появилось что-то разбойничье. Но, конечно, в действительности Антон Антонович оставался тем самым веселым молодым человеком, которого Наташа хорошо знала. На нем была обыкновенная белая рубашка с засученными рукавами, обыкновенные серые брюки, коричневые сандалеты, и рядом с ним на скамейке стоял обыкновенный толстый портфель, набитый, наверно, книгами и нотами. Что-то блестящее мелькнуло у учителя в руке, но едва Наташа успела подумать, что бы это могло быть, как непонятный блестящий предмет исчез за спиной Тон-Тоныча.

Между тем учитель стал рассказывать интересные вещи.

— Если ты думаешь, что я отправился на Север для того только, чтобы выращивать бороду, то ты, Наташа, заблуждаешься, — говорил Тон-Тоныч. — На Севере очень хорошо поют песни. Ох, какие чудесные песни! Вот я и поехал на Сухону и Вычегду, — там реки такие у нас на Севере — чтобы услышать эти песни! Услышать и записать. Понятно?

— Понятно, — сказала Наташа. — На магнитофон записать, да?

— Правильно. Сначала песни записываются на магнитофонную ленту, а потом уже мы их слушаем снова и делаем нотную запись песен.

— А разве они — ну те, кто знают эти песни, — не могут одолжить свои ноты, чтобы вы себе переписали?

Тон-Тоныч улыбнулся.

— Чудачка, да ведь у них нет никаких нот! И эти песни люди поют не по нотам, а запоминают с голоса или сами сочиняют.

— Значит, вы ездили в гости к северным композиторам!— догадалась Наташа.

— К композиторам? Оно-то так, да и не так, — сказал Тон-Тоныч. — Эти песни сочиняют жители северных деревень и небольших городков. Сочиняют и поют их потому, что они очень талантливые люди, потому, что очень любят песню и не могут прожить без того, чтобы вечерами не петь — в одиночестве или вместе с друзьями и соседями. Их песни бывают удивительно красивы. Вот мы, музыканты, и ездим слушать северных певцов. Мы записываем эти песни, чтобы все узнали их и полюбили.

Тон-Тоныч замолчал, о чем-то вспоминая, а потом задумчиво сказал:

— Да-а... А еще на Севере — волшебные леса. Мне, видишь ли, время от времени совершенно необходимо пожить в настоящем волшебном лесу. Я вообще-то и так живу в лесу, но тот лес, где я живу, конечно, не совсем такой.

— Антон Антоныч! — воскликнула Наташа, всплеснув руками. — Ну что вы такое говорите?

— Что я говорю? — поднял голову Тон-Тоныч.

— Как это — в лесу? Разве вы живете не в городе?

— Нет, — спокойно ответил учитель. — В городе я не живу, а только работаю. А живу — за городом, в лесу.

— А-а, — протянула Наташа.

И тут она тоже задумалась. Потому что представился ей волшебный северный лес; привиделись тихие деревеньки по берегам Сухоны и Вычегды; и показалось ей, будто прохладный ветерок принес в их беседку далекие звуки протяжной песни...

— А будущим летом вы снова поедете на Север? — спросила Наташа.

— Поеду, — сказал Тон-Тоныч.

Наташа вздохнула.

— Я тоже хочу пожить в волшебном лесу. Я бы, наверно, поехала с вами туда следующим летом, но мы к тому времени уже совсем раззнакомимся.

— Что-что? — удивился Тон-Тоныч. — Как это так... раззнакомимся?!

— Очень просто. Раззнакомимся и все, — грустно сказала Наташа и опустила глаза.

— Вот так здорово! — Тон-Тоныч с явным любопытством смотрел на Наташу. — Почему же мы должны с тобой раззнакомиться?

— Потому что я больше не буду учиться музыке, я решила, и маме сказала, и папе, и пусть они меня больше не уговаривают, все равно больше не буду — и всё! — выпалила Наташа и чуть не разревелась.

В беседку залетел шмель — и очень кстати: можно было долго-долго и внимательно следить, как он облетает чашечки граммофончиков на вьюне, слушать его ровное гуденье и делать вид, будто не замечаешь, что Тон-Тоныч молчит и расстроенно на тебя смотрит.

— Как же, Наташа? — тихо заговорил он. — Ты очень хорошо училась. У тебя есть способности. Слух, музыкальность... А, понимаю! У тебя плохой учитель, вот в чем все дело!

— Неправда, неправда! — запротестовала Наташа, и в подтверждение своих слов даже топнула ногой о дощатый пол беседки. — Не в этом дело!

— А в чем же, Наташа? — спросил Тон-Тоныч. И хотя борода по-прежнему придавала ему разбойничий вид, голос у Тон-Тоныча был беспомощный и печальный. Он даже показался Наташе эдаким большим бородатым ребенком, которого она умудрилась ни за что, ни про что обидеть. От этого ей стало немножко стыдно, и она принялась терпеливо, как ребенку, объяснять:

— Антон Антоныч! Да не люблю я учиться музыке! Не люблю я эти гаммы да упражнения! И потом — счет! Надо считать ровно, а ведь я, знаете, какая невнимательная? Нет, не люблю я учиться музыке... Очень уж мне это скучно.

И она замолчала.

— Так, — сказал Тон-Тоныч. — Значит, учиться не любишь?

— Не люблю, — снова подтвердила Наташа.

— Понятно. Учиться музыке ты не любишь, а саму-то музыку? Любишь?

Наташа подозрительно посмотрела на Тон-Тоныча. Что-то ей не понравилось в его вопросе. Был в этом вопросе какой-то подвох, и она начала быстренько соображать, какой именно. Однако ей так и не удалось ничего сообразить. Очень уж они бывают хитрые, эти взрослые, и с ними порой тоже приходится хитрить. Вот почему Наташа изобразила полнейшее равнодушие и скучным голосом произнесла слова, которые однажды слышала от кого-то из гостей у них дома:

— Нет, Антон Антоныч. Музыка оставляет меня абсолютно безучастной.

Судя по всему, сказанное Наташей произвело на Тон-Тоныча большое впечатление.

— «Оставляет абсолютно безучастной», — повторил он.— Тэ-эксс... Звучит убедительно. Я бы сказал — торжественно звучит. Как заклинание. Ну да ладно, бог с ней, с музыкой. Не любишь — и не любишь. А что же ты любишь?

Тон-Тоныч смотрел на Наташу очень серьезно. Наташе нравилось, когда с ней говорили, как со взрослой. Она на секунду задумалась, стоит ли быть с ним откровенной, и, решившись, ответила:

— Сказки. Больше всего на свете. Даже больше телевизора и кино.

Тон-Тоныч медленно кивнул головой, откинулся на спинку скамейки, скрестил на груди руки и стал смотреть Наташе прямо в глаза.

— Какие же сказки ты любишь, девочка? — спросил он, и при этом голос его странным образом изменился.

— Волшебные, Антон Антоныч, — робко сказала Наташа, чувствуя, что не может отвести глаз от его взгляда. Тон-Тоныч вновь медленно кивнул головой и сказал все тем же глуховатым голосом:

— Ты права, девочка. Рад, что ты ответила именно так. Я тоже люблю волшебные сказки. Среди волшебных сказок я чувствую себя как дома. Тем более, что я сам волшебник.

Наташа оторопела. Ее учитель музыки любил пошутить и посмеяться, это она хорошо понимала. Но сейчас Тон-Тоныч и выглядел необычно и говорил совсем иначе, чем всегда... Наташа прямо-таки не знала, что подумать. А вдруг он заболел? На всякий случай Наташа осторожно спросила:

— И вы умеете... колдовать?

Тон-Тоныч усмехнулся.

— Колдовать? Это неподходящее выражение. Колдуют только колдуны, и колдовство — занятие малопочтенное. Мы же, волшебники, не колдуем. Мы, девочка, создаем волшебства! — и Тон-Тоныч величественным жестом поднял вверх указательный палец.

— Интересно, — оживилась Наташа, — вы умеете создавать всякие-всякие волшебства?

— Различные, — скромно ответил Тон-Тоныч.

— Ну, например, — сказала Наташа и, хитро прищурившись, выпалила:— Можете вы сделать, чтобы сейчас, здесь, в этой беседке появилось... мороженое?!

Тон-Тоныч строго взглянул на нее:

— Уж не хочешь ли ты испытать меня, девочка? Волшебники не любят, когда их испытывают из обыкновенного любопытства. Но так как мороженое может доставить тебе удовольствие... Закрой глаза, считай про себя до тринадцати. Оно будет немножко подтаявшим, сейчас в городе очень жарко.

Наташа зажмурилась, стала считать, и едва в уме у нее возникло число «тринадцать», почувствовала, как что-то упало ей в руки. Она открыла глаза и увидела, что держит завернутый в блестящую фольгу брикетик эскимо.

— Оно настоящее, — сказал Тон-Тоныч. — Ешь, а то растает окончательно.

Уговаривать Наташу не пришлось. Она с аппетитом принялась уплетать эскимо, время от времени посматривая на Тон-Тоныча. Тот сидел невозмутимо и выглядел несколько утомленно. Похоже, он о чем-то раздумывал. На какой-то миг Наташе показалось, что он улыбается себе в бороду таинственной и лукавой улыбкой, но вскоре учитель вновь приобрел глубокомысленный вид.

Подождав, пока Наташа полностью расправится с мороженым, Тон-Тоныч заговорил:

— Теперь слушай меня внимательно. Ты любишь волшебные сказки! Я могу увести тебя в этот мир — в Мир Сказочного. Волшебства. И если ты не боишься покинуть на время свой дом и родителей, я готов тебя взять с собой. Не каждому удается побывать там, куда мы отправимся: только тот, кто умеет увидеть скрытое и услышать безмолвное, ощутить необычное и почувствовать небывалое,—только тот человек сможет остаться в Мире Сказочного Волшебства. Согласна ли ты, девочка?

Широко раскрытыми восторженными глазами смотрела Наташа на Тон-Тоныча.

— Согласна! — не раздумывая, тут же ответила она.

— Ну хорошо, — сказал Тон-Тоныч. — Иди же домой, и никому ни слова. Тебе не следует знать точного срока, когда свершится волшебство. Но час пробьет! Ты найдешь меня там, в Сказочном Мире.

Глава вторая.

ИЗБУШКА НА КУРЬИХ НОЖКАХ

В течение всего дня Наташа то и дело вспоминала разговор в беседке. После обеда она взяла компас и стала возиться с ним, поворачивая его так и эдак Потом вдруг заявила, что у них плохая квартира. Когда же мама с удивлением поинтересовалась, почему квартира Наташе не нравится, та ответила: «Потому, что все окна выходят на юг, а не на север». Мама даже руками всплеснула. Она-то так гордилась, что у них южная, солнечная сторона — и вот на тебе! Дочке зачем-то необходимо, чтобы из окон можно было смотреть на север!

Позже Наташа начала приставать к брату, который был старше ее на четыре года и перешел уже в седьмой класс. Она заставила его искать на карте реки Сухону и Вычегду, но он не смог их найти. И поэтому, когда пришел папа, ему пришлось достать большой атлас и весь вечер отвечать на Наташины вопросы. Наконец, она улеглась спать, но все ворочалась и возилась под одеялом: то ей было жарко, то неудобно. Из соседней комнаты доносились обрывки разговора взрослых. «Девочка очень возбуждена», — слышался мамин голос. Папа, как всегда, отвечал спокойно, и потому его слов Наташа не разбирала.

Раздался телефонный звонок, по звуку шагов было ясно, что к телефону подошел папа. Вот он снял трубку, сказал «слушаю», и Наташа поняла, что позвонил кто-то хороший, потому что папа заговорил весело:

— А-а! Добрый вечер, добрый вечер! Рад слышать вас!

Телефон стоял в передней, дверь в комнату, где лежала Наташа и уже тихонько посапывал ее брат, была приоткрыта, и при желании можно было бы ловить каждое папино слово. Но на беду Наташу именно теперь стал одолевать сон— папина речь то звучала отчетливо, то удалялась куда-то, а перед глазами Наташи возникали различные картины, которые смотреть было не менее любопытно, чем слушать папу. До сознания Наташи все это доходило примерно в таком виде:

Голос папы: — Лето? В городе. Нет, не удалось... Жаль, конечно, она плохо отдохнула и скучновато было. А вы? (Прилетел шмель, стал садиться на цветы граммофончиков, и вдруг оказалось, что это не цветы вовсе, а глазищи Бабарихи, и шмель вьется над ней, хочет ужалить, а бояре кричат: «Караул, лови, лови, да дави его, дави!»). Голос папы:— Ох, вам можно позавидовать... Что? Вы с ней виделись? Интересно! Так и сказала? Вот негодная! А что можно придумать? («Закрой глаза, считай до тринадцати. Сейчас очень жарко». Наташа откинула одеяло, и тут появилось эскимо — огромное, как холодильник, а Тон-Тоныч дает ей лопату и говорит глуховатым голосом: «Оно настоящее. Ешь»). Голос папы: — Сейчас? Так она уже спит... Даже не знаю, что вам ответить. А вы не боитесь, что она вас замучает? Нет? Ну, смотрите. Жена, конечно, меня отругает, ну да я ей все объясню. Значит, прямо сейчас? Хорошо. Будем ждать. («Мне, пожалуйста, один билет», — говорит Наташа... «Станция?»— спрашивают из окошечка кассы. «Мне нужно попасть в Мир Сказочного Волшебства», — отвечает Наташа и вдруг видит, как замшелый пень начинает топорщить свои усы. «А мама разрешила?» — раздается еще чей-то голос, и ее цепкими пальцами берут за воротник). Голос мамы: — Как я могу разрешить такую затею?

Тут Наташа пытается крикнуть: «Мамочка, милая, разреши, пожалуйста!» — но вместо этого что-то невнятно бормочет, причмокивает губами и засыпает уже совсем...

Снится Наташе ковер-самолет. Она смутно догадывается, что под нею тот самый ковер, который лежит у них на полу в большой комнате. Он даже протерт именно в тех четырех местах, где обычно располагаются стулья и ноги сидящих за обеденным столом. Но Наташа сидит не на стуле, а прямо на ковре, который уносит ее куда-то и волнуется под нею, будто плывет по морю. Раза два ее качнуло так сильно, что она сказала то ли «не могу», то ли «упаду», но какой-то голос успокоил ее, прошептав: «Тише, тише, все хорошо». Она услышала гудение мотора и сперва удивилась, но потом поняла, что это же не просто домашний ковер, что ведь он — самолет, а у самолета обязательно должен быть мотор, иначе не полетишь...

Вдруг Наташе стало очень неудобно, она попробовала пошевелиться, что-то звякнуло, и рядом с ней произнесли: «Ну вот, ключ упал». Наташа почувствовала, что стоит на ногах, и открыла глаза. В глубокой темноте при свете далекого месяца, стоявшего среди ветвей высоких деревьев, различались и сами деревья, и тонкие очертания резного крыльца, и бревенчатый угол стены. Шумел, посвистывал ветер, покачивались черные ветви, тут и там раздавались треск и поскрипывание. В тени, рядом с Наташей, кто-то шевелился, и она спросила: «Какой ключ?». Ей ответили: «Золотой.»— «А зачем?» — «Избушку открыть.»— «Какую избушку?» — «На курьих ножках, какую ж еще?» — ответили ей. Улыбнулась Наташа, прикрыла глаза и сказала: «Час уже пробил? Свершилось волшебство?» — «Да уже, наверное, не час, а полтретьего. Ну, наконец-то!» — и тяжелая дверь, открываясь, громко заскрипела. «Свершилось?» — переспросила Наташа. «Свершилось, свершилось... Где же ты?» — «Я здесь», — сказала Наташа, блаженно улыбаясь во сне и чувствуя, как чьи-то руки бережно подхватывают и несут ее.

Разбудила Наташу музыка. Лежа с закрытыми глазами, Наташа долго слушала ее негромкие звуки. В музыке было что-то таинственное, и Наташе представился заповедный лес. «Хорошо бы, — мечтала Наташа, — проснуться однажды посреди такого леса, и чтобы играла музыка, и происходили всякие чудеса...» Ей очень не хотелось открывать глаза, но они у нее обычно вели себя так: вечером сами, помимо Наташиной воли, закрывались, а утром — сами открывались. Вот и сейчас ее глаза сами по себе открылись, Наташа вскрикнула: «Ой!»— и тут же зажмурилась. «Может быть, я еще сплю?» — пришло ей в голову. Тут Наташа раскрыла глаза широко-широко и уже не закрывала их ни на миг.

Она лежала на деревянной кровати в большой комнате с дощатыми полом и потолком, с бревенчатыми стенами. В открытое окно виделись мохнатые ветви сосен и елей, и было непонятно, в музыке ли, что звучала теперь еще отчетливее, слышались лесные голоса, или они доносились оттуда, из-за окна, где меж деревьев порхали птицы и шумел ветер.

Наташа стала оглядывать комнату. Она совсем не походила на те, какие бывают в городских квартирах. Тут были стол, сколоченный из толстых досок, длинные скамьи по стенам, в углу стоял большой сундук, расписанный синими и красными цветами. У двери стояла кадка, стянутая железными обручами, а над кадкой висели черпак, сделанный в виде уточки, и расшитое петухами белое полотенце. Но необычнее всего было то, что по стенам здесь и там сидели, ползли, змеились какие-то диковинные существа: хвостатые драконы, пучеглазые жабы, летучие мыши и всякая другая нечисть вроде леших, нетопырей, чертей и бесенят. Некоторые из них были страшны и безобразны, другие, наоборот, выглядели смешными и даже симпатичными. Присмотревшись, Наташа сообразила, что чудища-то эти всего-навсего разлапистые коряги и причудливо

изогнутые сучья. «Сюда бы еще тот пень, который топорщил зеленые замшелые усы», — подумала Наташа, — подумала и в тот же миг вспомнила и прогулку в парке, и беседку, и встречу с Тон-Тонычем, и его обещание... Значит, волшебство свершилось? Она легла спать у себя дома, а проснулась вот в этой горнице — разве это не волшебство?

Мысли у нее побежали одна быстрее другой, стали путаться, мешаться, и не успела Наташа привести их в порядок, как дверь отворилась и вошел...

Ну конечно, кто же другой? Вошел Тон-Тоныч, бородатый, веселый, с круглой бархатной тюбетеечкой на голове, одетый в длинный пестрый халат.

— Приветствую тебя в своих владениях, о синеглазая!— произнес он нараспев своим странным глуховатым голосом и, приложив руки к груди, низко поклонился. Наташа, сидя в кровати, тоже поклонилась, хотя и понимала, что у нее это не выглядит так торжественно.

— Тебя разбудила музыка? — продолжал Тон-Тоныч. — Что-то мои музыканты чересчур разыгрались с утра пораньше. Внимание! — обратился он неизвестно к кому и начал дирижировать.— Диминуэндо!.. Так... хорошо... Пиано... пианиссимо...

Музыка стала стихать и умолкла с последним взмахом его руки.

— Чудесно. Теперь пусть поют они, — сказал Тон-Тоныч, глядя на щебечущих птиц и открывая пошире окно. — А эта компания тебе не мешала спать? — спросил он и указал на чудовищ, которые были на стенах. — Нет? Прекрасно! Хотя они у меня и послушные, но, бывает, срываются со своих мест и начинают куролесить. Угомонить их тогда совсем не просто.

Пока он говорил, Наташа натянула платье, сунула ноги в сандалии, встала и даже успела прибрать постель.

— Молодец, — похвалил ее Тон-Тоныч. — За избушкой— ручей с ключевою водой. Умоешься — и милости прошу к столу.

До чего приятно плеснуть на заспанное лицо родниковой водицей, ткнуться носом в льняное полотенце; а потом сесть к столу, на котором уже лежат и дожидаются тебя крутобокие помидоры — ярко-красные, такие спелые и тугие, что лишь коснешься зубами — и брызнет сок во все стороны; лежат огурцы — ровные, гладкие, с холодными капельками влаги поверх зеленоватой вощеной кожицы; выстроились картофелины в мундирах и дымятся паром, еще неостывшие, будто они вот только что выкатились из горячего сражения и все не могут отдышаться; и стоит кувшин парного молока, прикрытый половиной круглого обдирного хлеба... Давно же Наташа не ела с таким аппетитом! Но, признаться, до Тон-Тоныча ей было далеко: тот отправлял в рот чуть ли не по целой помидорине, картошку лишь разок-другой перекидывал с руки на руку — и вот уж она очищена, а вот уж ее и нет! При этом он все время говорил, да такое говорил, что Наташа, заслушавшись, забывала жевать. Тогда Тон-Тоныч вставлял: «Ты ешь, ешь. Слушать слушай, а есть не забывай», — и продолжал говорить дальше.

— Это прежде было много волшебников, — рассказывал Тон-Тоныч. — На одну и ту же округу иногда приходилось по два или три волшебника, и это было очень неудобно. Решил ты, например, совершить волшебство, сотворил все как полагается, по правилам, а чары не действуют. Что такое, думаешь? Заглянешь в магию, полистаешь — может, забыл что-нибудь? Нет, все правильно. В чем же дело? Оказывается, неподалеку твой сосед-волшебник тоже принялся за работу, и одни чары создают помехи другим чарам. Как в радиоприемнике: включаешь, хочешь слушать музыку, но тут тебе вместе с музыкой еще и объявления передаются, а в общем, ни того, ни другого толком не слышно.

Так о чем это я? Да, волшебников было много, но потом число их стало уменьшаться. Стали они исчезать подобно африканским львам. То ли в природе что-то изменилось, то ли изменились сами люди, но только волшебников сейчас на свете считанные единицы. В волшебства теперь почти никто не верит, хотя волшебные сказки слушают и читают с удовольствием. Скажу тебе по секрету, в наше время просто невозможно быть только волшебником и не иметь второй профессии. Представь сама: спросят меня, чем я занимаюсь, а я отвечу: «Волшебник, волшебства совершаю». Люди примут мой ответ за шутку или сочтут меня ненормальным. Чтобы этого не происходило и чтобы мы, волшебники, могли на досуге предаваться своему занятию, многие из нас находят себе какое-нибудь дело, которое по своему духу близко к волшебству. Вот я, как тебе известно, избрал музыку. Музыка, подобно стихам или картинам, подобно всему, что зовется словом «искусство», — тоже волшебство. Многие музыканты, поэты, писатели, художники, артисты — настоящие волшебники, способные творить чудеса. И если хочешь знать, то я, например, не уверен, что выглядит большим волшебством: получить мороженое, появившееся неизвестно откуда, или оказаться там, где оживают... дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. Как по-твоему?

Наташа отвечать не могла, так как рот ее был полон, поэтому она закивала головой, что означало приблизительно следующее: шуточку с мороженым я помню, это было очень здорово, но теперь дела давно минувших дней мне в тысячу раз интересней. Тон-Тоныч точно так ее и понял.

— Очень хорошо, — сказал он, с хрустом отгрыз пол-огурца и многозначительно добавил: — Скоро как раз этими делами мы и займемся.

Они допили молоко и встали из-за стола.

— Спасибо, Антон Антонович, — вежливо поблагодарила Наташа своего хозяина, но тот вдруг замахал на нее руками и чуть ли не закричал:

— Нет, нет! Забудь! Не называй меня Антоном Антоновичем! «Тон-Тоныч», — как, насколько мне известно, зовут своего учителя ребята из музыкальной школы, — это имя и следует употреблять здесь, в Мире Сказочного Волшебства. — И он церемонно поклонился.

Изумленно смотрела Наташа на этого удивительного человека. Нет, что ни говори, с ним каждую минуту надо быть готовой к чему-то необычному. И когда Тон-Тоныч привел Наташу на лужайку перед домиком, где, волоча за собой длинную золотую цепь, разгуливал красивый сибирский кот, она решила не удивляться.

— «У Лукоморья дуб зеленый», — стала она декламировать и заметила, что кот, остановившись, внимательно посмотрел на нее. — «Златая цепь на дубе том. И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом».

— Совершенно справедливо, — подтвердил Тон-Тоныч.— Это он. Он, действительно, чрезвычайно ученый. Во всем, что касается знания сказок, пения и вообще музыки, — ему нет равных.

— Как вас зовут? — спросила Наташа, обращаясь к коту.

— Кот Нестор, — поспешно ответил Тон-Тоныч.

— Здравствуйте, Кот Нестор, — сказала Наташа, и кот несколько раз повел хвостом из стороны в сторону.

— А что, он разве не разговаривает? — поинтересовалась Наташа.

— Почему же? — возразил Тон-Тоныч и, взяв Наташу под руку, повел к дому. — Конечно, разговаривает. Но услышать его речь можно не всегда и далеко не каждому. После того, что я рассказал о волшебниках, тебе легко, наверное, понять, что ученые коты вынуждены постоянно делать вид, будто они ничем не отличаются от тысяч и тысяч себе подобных котов и кошек. Так удобней. Как я говорил тебе, сейчас многие склонны считать все это устаревшим—и волшебства, и ученых котов, и сами сказки... Да что там! — Тон-Тоныч сокрушенно махнул рукой. — Взгляни на мою избушку. Ты видишь, она стоит на обыкновенном кирпичном фундаменте. А ведь в давние времена избушка стояла на курьих ножках и могла поворачиваться. Но в этих местах поселилось очень уж много людей, и ножки пришлось закрыть.

— Ой, — подскочила от восторга Наташа, — они и сейчас там, за этим, как его... кирпичным фундаментом?

— Нет, — сказал Тон-Тоныч. — Когда сделали фундамент, под избушкой стало несколько сыровато, и у ножек началось нечто похожее на ревматизм. Они и ушли.

— Как ушли? — поразилась Наташа.

— Так, взяли и ушли. Куриные ножки ушли по дорожке.

Вдруг Тон-Тоныч прислушался, взглянул на часы и озабоченно произнес:

— Нам пора. Поступим так: я приму вид обыкновенный, а ты — вид невидимый. Жди меня здесь.

Тон-Тоныч скрылся в избушке и мгновение спустя вновь появился, но уже одетым в обычный темный костюм, со своим неизменным портфелем в руке. Он так быстро зашагал по тропинке, ведущей от избушки куда-то в лесок, что Наташа еле за ним поспевала.

— Ты, конечно, сама этого замечать не будешь, — объяснял по дороге Тон-Тоныч, — но на некоторое время ты станешь невидимкой. Поэтому веди себя очень осторожно, а главное, не говори ни слова. Старайся, чтобы на тебя не натыкались, и вообще будь тише воды, ниже травы. Там, куда мы сейчас попадем, не любят, если замечают постороннего. Тебе все понятно?

— Понятно, — ответила Наташа, хотя не понимала ничего.

— Молодец, я вижу, мы с тобой поладим, — сказал Тон-Тоныч. — Ага, вот и карета.

На проселочной дороге стояла легковая машина и негромко пофыркивала включенным мотором.

Подойдя к машине, Наташа подумала, что она, пожалуй, и в самом деле невидимка! За рулем сидел шофер — человек одних лет с Тон-Тонычем, и судя по тому, как они поздоровались, оба хорошо друг друга знали. И вот этот человек на Наташу не обратил никакого внимания, хотя раза два взглянул прямо на нее. Усаживаясь в машину, Тон-Тоныч приоткрыл заднюю дверку, и Наташа проскользнула внутрь, где устроилась на сиденье, прямо за спиной шофера. Тон-Тоныч сел спереди, рядом со своим знакомым. От запаха бензина Наташа вдруг почувствовала, как в носу у нее защекотало, она попыталась сдержаться, но это ей не удалось; с ужасом думая, что же произойдет, если она себя выдаст, Наташа чихнула и... сжалась от страха.

— Будь здоров, — сказал шофер и повернулся к Тон-Тонычу. — Ты что, простыл?

— Да ведь у тебя бензином несет черт знает как! — невозмутимо ответил Тон-Тоныч.

— А, верно. Подтекает одна трубочка, все некогда наладить, — согласился его приятель, и машина, взревев, тронулась с места.

Сперва долго ехали по проселку, потом долго-долго по шоссе. Мелькали за окном деревья и телеграфные столбы. Но в окно Наташе как-то не смотрелось: она была невидимая, и ей казалось странным быть невидимой и при этом смотреть по сторонам.

Шумел мотор, машину слабо покачивало. Тон-Тоныч и шофер беседовали, но о чем — Наташа не слышала, да и не старалась услышать. Скоро ее потянуло вздремнуть. Скинув сандалии, она подняла на сиденье ноги и уютно свернулась калачиком. Некоторое время она вспоминала свой дом, маму, папу и брата, затем подумала, что это все-таки очень грустно— быть совсем невидимой и вот так ехать и ехать, а куда — неизвестно, даже спросить ничего нельзя... С такими мыслями Наташа задремала.

Ей показалось, что она и спать-то не спала, когда почувствовала, что машина остановилась. Шофер хлопнул дверцей и сразу же ушел, Тон-Тоныч помог Наташе выйти, и она увидала, что стоят они в тени высоченной кирпичной стены. Огромные квадратные ворота, прорезавшие эту стену, зияли чернотой и дышали холодным ветром, и вот туда-то, прямо в пасть ворот, Тон-Тоныч молча повел Наташу.

Глаза ее долго не могли привыкнуть к темноте. Они шли по каким-то странным переходам, подымались по дрожащим от их шагов тонким металлическим лестницам, спускались вниз, наверно, в подвалы, потом вновь куда-то взбирались.

Наконец, Тон-Тоныч отворил маленькую дверцу, наклонив голову, шагнул вперед, и Наташа прошла за ним следом.

Место, куда они пришли, напоминало проход или коридор с невысокими, чуть выше человеческого роста, стенками, но без потолка: над стенками было только темное, пустое пространство. «Коробочка без крышки», — подумала Наташа, и тут же едва не упала, споткнувшись обо что-то. Оказалось, что она задела стойку деревянного пульта — подставки для нот. Из-за подставки видны были чьи-то ноги. Пробираясь вслед за Тон-Тонычем, Наташа сперва только и видела эти деревянные стойки и множество ног. Но вот, достигнув места, где было попросторней, Тон-Тоныч остановился. Наташа смогла оглядеться вокруг.

Справа, слева и прямо перед нею прямоугольными силуэтами выступали из полутьмы деревянные пульты. За каждым из них, как можно было догадаться, сидели люди, однако и они почти скрывались в темноте, а освещены были только их лица и руки. Наташа увидела, что каждый держал в руках какой-либо музыкальный инструмент. Так вот где они очутились — в оркестре, среди музыкантов! Наташа узнала скрипку, виолончель, вон там возвышается золотая колонка арфы, а поодаль тусклыми отсветами поблескивают трубы...

Тон-Тоныч тем временем тоже оглядывался, поворачивался во все стороны, улыбался и негромко повторял: «Здравствуйте, здравствуйте, добрый день...». Потом наклонился, крепко взял Наташу под локти, поднял и усадил на высокий-высокий стул. Теперь-то Наташе все стало хорошо видно.

В этой узкой и длинной «коробочке без крышки», где Наташа сейчас находилась, было необычайно тесно. Музыканты едва не задевали друг друга локтями, когда поднимали руки, чтобы поднести к губам трубу или чтобы провести по струнам смычком. Но несмотря на тесноту, движения их рук были свободны и уверенны. Правда, все те звуки, что раздавались вокруг Наташи, были нестройны, беспорядочны. Но музыканты как-будто и не старались сыграть что-то определенное. Они, хотя и были заняты своими инструментами, переговаривались друг с другом, листали ноты и поглядывали на Наташу — кто весело, с улыбкой, а кто с явным недоумением. Похоже, они ждали какого-то знака или приказа, и, как Наташа могла сообразить, дело было за Тон-Тонычем. Он, однако, не спешил. Посмотрев на свои часы, Тон-Тоныч сказал Наташе:

— У нас еще есть минут десять, и мы пока можем поговорить. Я привел тебя в Мир Сказочного Волшебства, к моим друзьям. Знаешь, кто они?

— Знаю, — кивнула Наташа. — Они музыканты. Это оркестр. Вон и ноты у всех, инструменты...

— Верно, — согласился Тон-Тоныч, — это оркестр, а мои друзья — музыканты, артисты оркестра. Но ты, может быть, еще не забыла то, что я говорил тебе сегодня утром? Я говорил, что музыканты способны творить настоящие чудеса, и все они, мои друзья...

— Они тоже волшебники?! — не дав ему договорить, воскликнула Наташа. — Так много волшебников сразу?

— Что же, считай, что тебе повезло, — заметил на это Тон-Тоныч, — и скоро ты узнаешь, сколько чудес они для тебя приготовили. А пока скажи-ка мне вот что: какие из инструментов тебе знакомы?

— Да все знакомы, — не задумываясь, ответила Наташа. — Вот эти — скрипки, вон — виолончели, а у стенки — контрабасы; все эти черные трубочки — флейты, а блестящие, металлические — это трубы. И еще барабаны и арфа.

— Ну нет, — засмеялся Тон-Тоныч, — слишком уж все у тебя просто... Посмотри-ка прямо перед собой...

И он принялся называть инструменты один за другим. Тон-Тоныч указал Наташе на альты, которые были совсем как скрипки, только чуть больше. Узнала она, что «черные трубочки» — это не только флейты, но и гобой, и кларнет, а также и фагот — деревянный духовой инструмент довольно большого размера. Объяснил Тон-Тоныч, что среди блестящих металлических труб называются трубами только самые маленькие из них, тогда как другие зовутся валторнами, тромбонами, тубами. И барабаны оказались вовсе не барабанами, а литаврами. И еще показал Тон-Тоныч на большущее, подвешенное к особой стойке, медное блюдо — тамтам. По нему, оказывается, как и по литаврам, бьют колотушкой.

Большинство названий Наташа знала и раньше, но никогда не приходилось ей видеть все эти инструменты так близко. Наташа еле успевала вертеть головой, чтобы хоть мельком рассмотреть то, что показывал ей Тон-Тоныч, и, чтобы не запутаться, отмечала про себя: «Значит, так... Флейты, гобой, кларнет передо мной; справа от них — валторны, а совсем справа, вон там, подальше — трубы и тромбоны. Литавры слева, тоже далеко, а здесь, близко справа и слева — скрипки, альты и виолончели. Контрабасы у самой стены, где литавры. Ну, да они, контрабасы, такие большие, их всегда видно...»

Еще она старалась расслышать, как все они звучат — и духовые и струнные инструменты, но тут уж разобраться было совсем нелегко, хотя кое-какие из голосов, например, переливы флейты и буханье литавр, были слышны отчетливо.

— Ой, боюсь, что совсем запутаюсь, кто где, кто как играет! — сокрушенно призналась Наташа Тон-Тонычу.

— И немудрено, — сказал он. — Дело-то не простое, сразу не разберешься.

— А вы разобрались? — спросила Наташа.

Тон-Тоныч усмехнулся хитро-хитро и чуть пожал плечами.

— Вроде бы разобрался, — ответил он, и тут только Наташа догадалась: ее учитель, ее волшебник Тон-Тоныч — дирижер! Да, да, он дирижер этого оркестра! Вот у него в руках появилась тонкая дирижерская палочка, вот он раскрывает лежащую перед ним на подставке большущую книгу, и падающий на нее яркий свет освещает страницы, заполненные мелкими нотными линейками.

— Ну, а теперь — молчок, — тихонько говорит он и строго грозит Наташе своею палочкой. —Дела давно минувших дней... Помнишь? Сейчас все начнется. Будь невидима и неслышима.

Наташа кивает молча, и тут же замечает, что музыканты сидят на своих местах совсем неподвижно и что кругом установилась полная тишина.

Тон-Тоныч вновь посмотрел на свои часы и отчетливо произнес:

— Ровно двенадцать часов. Прошу приготовиться!

Он сделал полшага вперед, и теперь Наташа видела его сбоку и чуть со спины.

Тон-Тоныч поднял палочку. Неожиданно громко, так, что голос его разнесся где-то в высоте, он приказал:

— Увертюра!

И взмахнул рукой.

Глава третья.

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

Дрогнул воздух, тишина разорвалась, и грянули в затемненном пространстве звуки оркестра.

Повинуясь умелым движениям рук музыкантов, заиграли все инструменты разом, голоса их сливались в сильных, решительных аккордах, за ними следом вихрем взлетали ввысь стремительные звуки скрипок. Музыка звучала еще всего лишь несколько мгновений, но Наташа как вцепилась в ручки своего высокого стула, так уже и сидела, подавшись вперед и только, поворачивая голову, старалась уследить и за Тон-Тонычем, и за музыкантами.

Вот скрипки прозвучали празднично и победно; вот флейта и гобой короткими напевами будто перекликнулись со струнными, оркестр немного стих, и постепенно — Наташа не могла бы сказать, как это произошло — музыка стала сумрачной, таинственной, и странная, необъяснимая тревога появилась в ней. Но потом вновь родились стремительные звуки и вдруг— запели виолончели...

Глубокими низкими голосами пели они, и казалось, что это не инструменты даже — а вольные, удалые люди распевают где-то среди широких полей, и потому-то так раздольно звучит их песня. Подхватил ее весь оркестр, прозвучала она еще раз, и Наташа сама уже была готова запеть вместе с оркестром. Но что это? Опять является тревога, опять предвещает музыка неведомую тайну — это мрачно зазвучали валторны и тромбоны — и надо ждать, слушать и ждать: что же там, впереди, куда уносятся звуки? Они мчатся быстрее и быстрее, вновь сливаются в мощных аккордах, теперь гремят они торжественно, и трубы будто сзывают воинов-победителей.

Тон-Тоныч в последний раз взмахнул палочкой — и музыка оборвалась.

Но Наташа чувствовала: все только начинается. Действительно, Тон-Тоныч вновь поднял дирижерскую палочку, широким жестом раскинул руки и сказал такое, что Наташа сразу же навострила уши — совсем уж по-сказочному прозвучали его слова:

— Княжеская гридница! Хор и песня Баяна!

Наташа увидела, как огромная тень перед нею сдвинулась с места, поползла вверх, а снизу, прогоняя эту тень, появилась полоска света, стала расти, расширяться, от ярких лучей Наташа зажмурилась...

Открыв глаза, увидала она древние княжеские палаты. Могучие столбы подпирают потолок, широкие ступени ведут к возвышению, на котором стоит громадный стол. За столом сидят богатырского вида славные витязи, вокруг толпится народ, и идет здесь пир горой, круговые ковши передаются из рук в руки...

Старик-гусляр ударил по струнам и, глядя ясными глазами куда-то вдаль, запел:

— Дела давно минувших дней.

Преданья старины глубокой...

Хор пирующих витязей негромко вторит его словам. Наташа вслушивается в переборы струн, смотрит на Тон-Тоныча, следит за его взглядом, и вдруг делает неожиданное открытие: замечает, что звучит-то сейчас арфа, да еще пианино, стоящее у стенки, в самом углу, и это их звуки так похожи на гусли! А седой певец Баян поет и поет протяжную песню о том, как ясные небеса покрываются злыми тучами, как радость сменяется печалью и как после грозы вновь небо сияет лазурью...

Баян умолк. Тон-Тоныч подал знак, призывно зазвучали трубы и все, кто были на пиру, запели в торжественном хоре.

Наташа вслушивается в слова. «Да здравствует чета младая, краса Людмила и Руслан!» — несется под сводами княжеских палат, и громким колокольным перезвоном откликается весь оркестр.

Наташа чуть не подскочила на месте. Как же она сразу не догадалась?! Вот, оказывается, куда привел ее Тон-Тоныч: она в древнем Киеве, на свадьбе Руслана и Людмилы! Вон сидит за столом седовласый князь Святозар, рядом с ним, по одну сторону, его дочь — красавица Людмила, а по другую — ее жених витязь Руслан...

Наташа было подумала, что, наверно, здесь, на пиру, и Ратмир должен быть, и Фарлаф, но в этот миг заиграла флейта, и Наташа стала слушать.

Прозрачный голосок флейты звучит подвижно, игриво, но и задумчиво тоже. И при этих звуках, будто разбудили они что-то в душе юной княжны, встала Людмила из-за стола и запела вслед за флейтой. «Гру-у-стно-о мне, родитель дорогой», — раздался голос Людмилы, и Наташе показалось, что это две сестры поют, такие похожие голоса были у Людмилы и у флейты. Разве что флейта пела без слов, но Наташа чувствовала, что не слова, а сама мелодия, музыка рассказывала о Людмиле, о ее добром, любящем сердце.

Не хочет Людмила расставаться с берегами дорогого ей Днепра, с родным стольным Киевом, где княжит ее отец. «Не тужи, дитя родимое», — утешает ее хор, и тут, как будто желая прогнать печаль юной невесты, флейта заиграла быстрый, веселый напев. И Людмила улыбнулась: не хочется грустить в' такой счастливый час!

Но за праздничным столом есть двое гостей, которые не радуются счастью невесты. Ну да, Наташа видит их: это Ратмир и Фарлаф — витязи, тщетно добивавшиеся руки молодой княжны. Людмила подошла к ним и запела, пытаясь отвлечь витязей от мрачных мыслей. Сперва обратилась она к Фарлафу, потом — к Ратмиру, но оба по-прежнему выглядели темнее тучи. Тогда Людмила пожала плечами и стала петь беспечно, а флейта весело ей вторила:

Недовольны они, виновата ли я,

Что мой милый Руслан всех милей для меня?

Едва она вернулась к столу, как музыка смолкла.

...Тон-Тоныч положил дирижерскую палочку на нотные страницы, а музыканты в оркестре опустили инструменты, задвигались, стали переговариваться. Тон-Тоныч, чуть улыбаясь, поглядел на Наташу:

— Ну, как? Нравится тебе в Мире Сказочного Волшебства? — спросил он.

— Нравится. Еще как! — сказала Наташа.— А потом? Будет то, что случилось потом?

— Потом было так: князь Святозар благословил жениха и невесту, и Руслан дал клятву всегда быть верным своей Людмиле. И когда свадебный пир подходил уже к концу, случилось... Но дальше я говорить не буду, пусть говорит об этом музыка. Пора зазвучать ей снова.

Тон-Тоныч громко произнес:

— Хор «Лель таинственный» и дальше! — и он подал музыкантам знак приготовиться.

Пение хора и вправду было таинственным. Слушая эту мелодию, Наташа почувствовала странную тревогу. Она взглянула на Тон-Тоныча. Лицо его было напряженно, глаза блестели, и в это мгновение он внезапно сделал рукой резкое движение сверху вниз, так что дирижерская палочка в его пальцах сверкнула как молния.

Раздался сильный удар грома, вокруг стало темно, и Наташа едва не вскрикнула вместе с хором: «Что случилось?» Гром гремит снова, тьма сгущается (только здесь, в оркестре, в неярких пятнах света можно что-то разобрать, и Наташа видит, как бьют колотушкой в огромный барабан и ударяют по коже литавров), — в третий раз слышатся раскаты грома, и пугающая музыка звучит во тьме так, будто что-то тяжелое скатывается под гору, сокрушая все на своем пути...

Свет едва брезжит. Наташа почувствовала, что она не может пошевелиться. Странное оцепенение овладело ею. Она могла только видеть, что и все вокруг замерли, скованные неведомой силой.

Музыка стала чуть слышной, и тихо-тихо, как человек, который не может прийти в себя от только что пережитого, запел Руслан:

Какое чудное мгновенье!

Что значит этот дивный сон?

И это чувств оцепененье?

И мрак таинственный кругом?..

«Какое чудное мгновенье...» — вступил высокий голос Ратмира, повторяющего слова и мелодию вслед за Русланом. Потом послышался низкий бас Фарлафа, а чуть позже — пение князя Святозара. Четыре мужских голоса, отставая один от другого, поют медленно и негромко. «Что с нами?» — вопрошает хор гостей. Отвечают им чуть слышные переливы флейты.

Внезапно мрак исчез. Будто пелена спала с глаз. Руслан первым приходит в себя: «Где Людмила?» — в ужасе вскричал он. Людмила исчезла!

Но в этот момент Тон-Тоныч постучал дирижерской палочкой по нотному пульту, и все смолкло.

— Действие второе, — сказал он музыкантам. И тут Наташа, которая поверх оркестра все еще смотрела туда, где была княжеская гридница, схватила Тон-Тоныча за рукав:

— Смотрите, смотрите! Что там случилось?!

На глазах у Наташи гридница стала медленно сдвигаться куда-то в сторону. Потом поплыли вверх тяжелые столбы, унеслись вслед за ними и стены...

— Все идет своим чередом, — спокойно сказал Тон-Тоныч. — Старый князь Святозар обещал руку дочери и половину своих владений тому, кто найдет Людмилу. Три витязя — Руслан, Фарлаф и Ратмир — отправились на поиски княжны.

Пока он говорил, там, где только что была гридница, сверху, слева, справа надвинулись каменные громады. Они почти сомкнулись, образовав низкую полутемную пещеру.

— Это пещера отшельника Финна, — сказал Тон-Тоныч. — Сюда случайно забрел Руслан, и старец Финн поведал ему, что Людмилу похитил злой колдун Черномор. Старец предсказал, что злодей Черномор погибнет от руки витязя Руслана. Ну, а ты знаешь, о чем еще рассказал добрый старец Руслану?

Наташа увидала, как в пещере появился седовласый старец в длинном белом одеянии, а следом вошел Руслан и остановился неподалеку от старца.

— Баллада Финна! — скомандовал Тон-Тоныч, привычным жестом взмахнул палочкой, и оркестр заиграл.

«Любезный сын», — пел старец, обращаясь к Руслану.

...Давным-давно, еще юношей полюбил Финн красавицу Наину. Долго он добивался ответной любви. Прошли многие годы. Наина превратилась в злую старую колдунью, и теперь она ненавидит доброго волшебника Финна. Отшельник предупреждает, что Наина возненавидит и Руслана, но старец поможет витязю.

«Не страшен мне Людмилы похититель!» — воинственно восклицает Руслан и отправляется в путь.

Оркестр умолк, и Тон-Тоныч обернулся к Наташе:

— Ну, а ведь витязь Фарлаф тоже ушел на поиски Людмилы! Сейчас ты увидишь его.

И Тон-Тоныч провозгласил:

— Фарлаф и Наина!

Стало быстро темнеть, каменные стены пещеры раздвинулись и исчезли, открылось мглистое небо, и неровный, мерцающий свет озарил округу.

Здесь пустынно и жутко. Вступил оркестр, и высокие звуки гобоя, флейты, кларнета стали перекликаться с низким бормотаньем фагота и тромбона. Слушать это Наташе было и смешно и немножко беспокойно. Но потом, когда на темное пустынное место выбежал Фарлаф, она поняла, почему так суетливо бормочет фагот и как будто подсмеивается флейта: Фарлаф мечется туда-сюда и боится всего на свете, пугается чуть ли не собственной тени.

Вдруг перед ним возникла безобразная старуха, и Фарлаф задрожал от страха.

«Руслана победить, Людмилой овладеть тебе я помогу,— запела старуха, обращаясь к Фарлафу. — Волшебница Наина я!»

Она исчезла, как и появилась, а трусливый Фарлаф возликовал. Ох, с каким самодовольством поет он о своем торжестве над соперником! Расхвастался так, будто уже победил. Его пение то и дело переходит в быструю скороговорку, он вновь и вновь повторяет одно и то же, словно совсем потерял голову от неожиданной радости!

Фарлаф убежал, отзвучал оркестр, но Тон-Тоныч не опускал дирижерской палочки. Это означало, что сейчас произойдут новые события, и музыка, как и прежде, поведет Наташу за собой.

Действительно, туман стал наползать на пустынное место, он сгущался и заволакивал все вокруг. Зазвучали низкие голоса виолончелей, музыка стала еще мрачнее. Потом послышался тихий шелест множества инструментов — это заиграл весь оркестр. Туман постепенно начал рассеиваться, и Наташа увидела страшное мертвое поле: оно хранило следы жестокой битвы, кипевшей здесь когда-то. В высокой траве лежит брошенное оружие, тут и там видны истлевшие кости погибших воинов...

По полю едет Руслан. Вид безжизненного поля брани наводит его на невеселые раздумья. «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» — поет он негромко. Время все предает забвению... Быть может, и мне, размышляет витязь, суждено погибнуть...

Быть может, на холме немом

Поставят тихий гроб Русланов,

И струны громкие Баянов

Не будут говорить о нем!

И Наташа тоже как будто размышляла. О чем? Этого она не могла сказать... Она слушала и ощущала, как чувство, владевшее витязем, передалось и ей, и Наташа опечалилась...

Но вот Руслан среди разбросанного по полю оружия стал подыскивать себе щит, копье и меч.

Подобрал витязь копье, нашел и щит хороший, а вот меча подходящего не нашел: все мечи для него слишком малы и легки. Уже и следа печали нет в его воинственном, мужественном напеве. А когда Руслан запел о своей невесте Людмиле, то голос его стал мягким, ласковым, и Наташа вдруг вспомнила: ведь эту вольную радостную мелодию она уже слышала, когда оркестр играл увертюру!..

Над полем светлеет, и видит Руслан, что стоит он перед огромной, в несколько раз больше человеческого роста головой, покоящейся прямо на полевой траве. В надвинутом богатырском шлеме она кажется целой горой, что возвышается среди равнины. Едва Руслан приблизился, Голова подняла пеки. Ее тяжелые губы зашевелились. Грозное пение, как будто разом зазвучали голоса десятков людей, раздалось над полем:

— Кто здесь блуждает? Пришлец безрассудный! Прочь!

И сложив губы, Голова стала дуть на Руслана так, что поднялась целая буря. Только управлял-то бурей Тон-Тоныч, ведь это, повинуясь его знакам, музыканты пробегали пальцами по струнам и быстро двигали вверх и вниз смычками, а другие — дули в трубки своих инструментов, отчего в звуках оркестра и возникали порывы и вой ураганного ветра. Но Наташа забыла и о Тон-Тоныче, и об оркестре, потому что едва ли не почувствовала, как струи холодного воздуха несутся на нее и вот-вот подхватят и унесут куда-то... Ей становится страшно, а каково Руслану?!

Наконец, витязь совладал с ветром, выпрямился и, бросившись к Голове, поразил ее копьем. Голова покачнулась, чуть сдвинулась в сторону, и — удача всегда сопутствует герою! — Руслан увидал великолепный меч-кладенец, который пришелся ему как раз по руке!

Между тем, от раны, нанесенной ей витязем, Голова умирает и перед смертью просит отомстить Черномору: это он, злой карлик, отсек у своего брата-великана голову и спрятал под ней волшебный меч. Пусть же колдун от этого меча и погибнет!

Мрачно и жутко звучит предсмертное пение Головы; жаждет поскорее встретиться с Черномором славный витязь Руслан и не мешкая отправляется в путь. А мертвое поле вновь окутывается туманом, и вновь ничего не различить в полутьме.

Стало тихо.

— Небольшой перерыв, — сказал Тон-Тоныч, и музыканты зашевелились, отложили свои инструменты, кое-кто встал.

— Ну как, страшно было? — спрашивает Тон-Тоныч Наташу, и она не знает, что отвечать. Конечно, ей было страшновато, но если сказать об этом, ее могут увести из Мира Сказочного Волшебства. А уж этого-то Наташа никак не хочет. Поэтому она бормочет что-то, что можно понять и как «чуть-чуть» и как «ничуть».

— А ты не проголодалась? — снова спрашивает Тон-Тоныч. Тут уж Наташа не выдерживает и честно признается:

— Проголодалась. Очень.

— Тогда пойдем, да поживее.

— Нет, — запротестовала Наташа, — я не хочу уходить отсюда!

— Не волнуйся, мы поедим и снова сюда вернемся, — сказал Тон-Тоныч и поднял стоявший на полу портфель. Они вышли через дверцу, поднялись по нескольким ступеням, двинулись вперед и скоро оказались около большого плоского камня. Стоя под лучом льющегося неизвестно откуда голубоватого света, Тон-Тоныч достал из портфеля термос и полиэтиленовый мешочек с бутербродами. На камень и присели, чтобы наскоро подкрепиться.

— Привет, Тон-Тоныч, — сказал кто-то, и большая тень перекрыла падавший на камень луч света.

— Привет, Руслан, — ответил Тон-Тоныч.

Наташа подняла глаза и замерла. Руслан — широкоплечий красавец-богатырь в кольчуге и высоком шлеме — остановился в двух шагах от них.

— Присаживайся, — предложил Тон-Тоныч. — Может, поешь с нами?

Богатырь переступил с ноги на ногу, тронул усы и в нерешительности запустил пальцы в бороду.

— Есть-то я не буду, — сказал он, — а вот горло у меня совсем сухое. У вас в термосе тепленькое?

— Тепленькое, — кивнул Тон-Тоныч и стал отвинчивать крышку термоса. — У нас в термосе тепленький сладкий чай.

— Годится, — сказал Руслан, присел на камень и снял с головы шлем.

Великолепный золотой шлем с блестящим шишаком оказался так близко от Наташи, что она не выдержала и, протянув руку, погладила его прохладную поверхность.

Тон-Тоныч тем временем уже налил чаю в перевернутую крышечку и подал ее Руслану. Но тот, прежде чем взять ее, поднял шлем и надел его Наташе на голову. Шлем оказался так велик, что, если бы он не сел на ее оттопырившиеся уши, голова под ним скрылась бы по самый подбородок. Руслан рассмеялся и стал прихлебывать чай. Отпил он совсем немного, поднялся, сказал: «Ну, мне пора», — и ушел в темноту, не забыв забрать свой шлем.

Тон-Тоныч стал поспешно убирать все с камня.

Минутой позже они возвратились туда, где на своих местах уже сидели музыканты. Тон-Тоныч еще не поднял дирижерскую палочку, когда начались новые волшебства: перед

Наташей появился замок. Да, да, он возник перед нею так, будто откуда-то с неба спустились высокие стены с башнями, будто прямо из-под земли забил фонтан, и вокруг него расцвели невиданные цветы... Потом пестро разодетые девушки вышли с разных сторон и расположились около фонтана, в томных позах полулежа среди цветов.

— Замок Наины! — сказал Тон-Тоныч. — Персидский хор!

Девушки запели, и медленно полились звуки хора:

Ложится в поле мрак ночной,

От волн поднялся ветер хладный.

Уж поздно, путник молодой!

Укройся в терем наш отрадный.

И вместе с девушками завораживающую мелодию песни певуче заиграли смычковые инструменты. Один куплет, и еще, и еще один спели девушки — и вот среди этого напева раздастся звучание флейты. Будто блестящей тонкой нитью вышивает она причудливый узор вокруг каждого спетого слова. Замолкла флейта — вступил кларнет, за ним гобой подхватил зачаровывающие переливы... А девушки все поют, все кого-то зовут к себе:

Приди! О, путник молодой...

Вдруг среди девушек заскользила черная тень. Да это же старая колдунья Наина! Злорадно сверкают ее глаза, коварством полнится ее голос, который, как змея, проползающая среди зелени, вплетается в девичий хор:

Витязи, напрасно ищете Людмилу!..

Замка Черномора вам ведь не достигнуть!

Здесь вам всем погибнуть от чар Наины!

Неспешно поднимаются девушки, уходят одна вслед за другой, затихает вдали их песня... Скрывается и Наина.

А из-за стен замка появляется миловидная девушка и в удивлении осматривается. «Какие сладостные звуки ко мне неслись в тиши?» — вопрошает она.

Эта девушка — Горислава. Она любит Ратмира и обращается к нему в своих мечтах. Тоска и горе в напеве Гориславы, ведь Ратмир покинул ее, а она не может, не хочет примириться с разлукой. Любовь и надежда ведут ее через поля и леса. Сердце говорит ей, что Ратмир где-то недалеко, и она пойдет искать его.

Горислава ушла — и, разминувшись с нею лишь на какой-то миг, появился витязь Ратмир. Но что с ним? Ратмира завлекли в замок чары Наины, он весь во власти колдовства.

Безвольно опершись о копье, стоит он около прохладных струй фонтана и прислушивается к томным звукам.

...Наташа тоже прислушалась. Пел английский рожок. Пел он протяжно, с остановками, так, словно звуки изнемогали в тишине и прерывались сами собой... «И жар и зной сменила ночи тень...» — поет Ратмир, и рожок отвечает ему негромким напевом. «Засни, засни, усталая душа! Сладкий сон, сладкий сон, обними меня!» — молит околдованный витязь. И как в причудливом сне, бледными тенями заскользили мимо него девушки. Одна за другой появлялись они перед Ратмиром и вовлекали его в колдовские танцы, кружили в своем хороводе. И тут Наташа увидела, как опять появилась Горислава. «О мой Ратмир! Ты здесь опять со мной!» — радуется она. Только напрасна ее радость: забыл он о Гориславе; забыл он и о Людмиле, ради которой пустился в долгое странствие: сейчас он думает только о неге и наслаждениях, истома и лень завладели им...

Но что это за фигура там, в тени стены? Кого еще завлекла сюда Наина? Это Руслан! Он движется по замку, и кажется, он вовсе не понимает, где он и что с ним!..

Наташа даже обернулась к Тон-Тонычу, словно хотела спросить: что же теперь делать?!

И Тон-Тоныч как будто прочитал ее мысли: решительно взмахнул палочкой, и раздались призывные звуки. Необъяснимым, чудесным образом среди замка возникает добрый волшебник Финн, и в руке у него — сверкающий жезл.

Наконец-то Наташа облегченно переводит дух: Финн, конечно, не позволит Наине погубить славных витязей.

«Прочь, замок обмана!» — восклицает Финн и обводит вокруг своим жезлом. Фонтан иссякает, беззвучно рушатся стены — и мгновенно на месте замка вырастает дремучий лес. Будто от долгого сна просыпаются витязи, воинственную песню поют они: «Теперь Людмила от нас спасенья ждет!» — и оркестр играет победно и радостно.

— Ну, а Людмила? Вы покажете, где она? Тон-Тоныч? — шепотом нетерпеливо спрашивает Наташа.

— Ишь ты, какая! — усмехнувшись, говорит дирижер и призывает всех к тишине. — Волшебные сады Черномора! — громко произносит он, а потом, повернувшись к Наташе, тихо добавляет: — Сейчас-то ты и узнаешь, где Людмила и что с ней.

На мгновенье становится темно. Внезапно со всех сторон загораются голубые, розовые, зеленые, желтые лучи света, и ошеломленная Наташа видит, что вместо дремучего леса возникли деревья с золотыми и серебряными листьями, появились странной формы кустарники с громадными цветами... За деревьями была высокая терраса, от нее спускалась вниз белокаменная лестница, а тут и там среди кустов виднелись стройные беседки.

— Ария Людмилы! — объявил Тон-Тоныч.

И Наташа увидела Людмилу. Она была бледна и печальна. Тяжко томиться ей в неволе, вдали от милого жениха.

Ах ты, доля, долюшка,

Доля моя горькая! —

запела Людмила. А вслед за ней запела, словно заплакала, скрипка. Наташа, конечно, увидела, что играет скрипач, который сидел вот здесь, в оркестре, совсем рядом с нею; но казалось, что это в ней самой откликается что-то в ответ на протяжный, жалобный напев Людмилы. И хотелось бежать в этот заколдованный сад, броситься к Людмиле, спасти ее, увести скорее к Руслану, который — Наташа знала наверняка — неустанно ищет невесту...

Деревья начинают покачивать золотом и серебром своих листьев; невидимый хор наполняет сад негромким, убаюкивающим пением; перед Людмилой появляется убранный заморскими сластями и плодами стол... Но нет! С негодованием отвергает княжна соблазны невидимого властелина:

— Безумный волшебник! Я дочь Святозара; я Киева гордость!.. Чаруй же, кудесник, я к смерти готова! — восклицает княжна и падает без чувств...

На мгновенье стало тихо.

— Марш! — коротко говорит Тон-Тоныч, и Наташа вздрагивает. Потому что и в самом деле раздается марш, но такой звонкий, что Наташа от неожиданности зажала уши. Самое же неожиданное было то, что оркестр, те музыканты, которые находились тут, около нее, не играли совсем! Звуки многочисленных духовых инструментов неслись оттуда, из волшебного сада, где лежала недвижимая Людмила. Но теперь она стала приходить в себя и с ужасом смотрела на странный оркестр, который двигался прямо на нее. Разодетые в красные куртки, синие шаровары и зеленые тюрбаны, шли музыканты, раздувая щеки. Шли за рядом ряд, смешно выступали, как игрушечные солдатики, и с появлением каждого нового ряда музыкантов с еще большей силой звучал их странный марш. А потом он смолк, и по знаку Тон-Тоныча зазвучал оркестр около Наташи, — тихо зазвенели в нем колокольчики, засвистели деревянные духовые, и, пощипывая струны, заиграли скрипачи и виолончелисты. Но только длилось это недолго: музыканты, что были в саду, загремели снова, и воины с обнаженными кривыми саблями появились под их звуки. Следом за воинами, торопясь и толкаясь, выбежали слуги в полосатых ярких халатах, начали становиться в два ряда, образуя узкий проход, и в этот-то проход шествующие попарно рабы стали выносить возлежащую на расшитых подушках длинную-предлинную седую бороду. А за ней, за своей бородой, ковыляя на маленьких ножках, появился отвратительный горбатый карлик Черномор, здешний властелин...

Колдун безмолвно уселся рядом с отшатнувшейся Людмилой. Что же сейчас будет?

Трубачи играют сигнал, и Черномор машет рукой, подавая знак своей свите.

— Танцы, — говорит оркестру Тон-Тоныч. — Турецкий.

Раздалась тяжеловесная, медлительная мелодия. Закутанные в легкие покрывала, появились женщины и стали выступать в величавом, плавном танце. Непривычно было Наташе слушать и эту странную мелодию и видеть небыстрые, но такие красивые движения танцовщиц.

— Арабский!

Началась стремительная пляска, и подвижные танцоры, подпрыгивая, стали носиться перед Черномором.

— Лезгинка!

Начался танец, сперва довольно плавный, потом более быстрый. Постепенно краски пестрых одежд стали сливаться во всеобщем круговращении, музыка зазвучала в каком-то безудержном темпе, в вихре звуков слышны были то флейты, то скрипки, гремел барабан, звякали тарелки. И вдруг... пляска оборвалась. В грозной тишине доносится издали воинственный призыв трубы. Руслан, славный витязь Руслан на мгновенье показался где-то там, в глубине этого сада! На смертный бой зовет он Черномора!

Все приходят в смятение. Наклонившись к Людмиле, Черномор околдовывает ее: она погружается в сон... А сам злодей, подхватив свою бороду и путаясь в ней, спешит, спешит— во спешит он навстречу своей гибели! Потому что через миг Наташа увидала, как летел Черномор в облаках, а Руслан крепко держался за его бороду. В ней, в бороде, вся сила злого колдуна! Взмах волшебного меча — и витязь отсек ее напрочь! Побежден Черномор!

«Победа! Победа! Людмила!» — восклицает Руслан, кидаясь к Людмиле. Но что это?.. Она спит, и не может Руслан разбудить ее... Стоят рядом с Русланом полные печали его друзья — Ратмир с Гориславой.

Музыка смолкает, постепенно гаснут цветные лучи.

— А дальше? — шепотом обратилась Наташа к Тон-Тонычу.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — говорит, глядя на нее, Тон-Тоныч и снова поворачивается лицом к оркестру.

...Среди темного поля пережидают ночь усталые путники. В одном из шатров покоится объятая непробудным сном Людмила. Затихает лагерь. Но вдруг — шум, волнение, бегут охваченные страхом слуги Черномора: на глазах у всех исчезла Людмила, исчез и Руслан!..

Растеряны Ратмир и Горислава, не знают, что предпринять теперь?.. Не иначе, колдунья Наина чинит свои козни! Но злые чары будут разрушены! Появляется добрый старец Финн. Он дает Ратмиру сверкающий перстень: этот волшебный перстень поможет разбудить Людмилу. А пока — пусть Ратмир спешит в стольный Киев!.. В пути он встретится с Русланом и вручит ему заветный перстень!

— Гридница! — объявляет Тон-Тоныч, и своды княжеских палат вновь воздвигаются перед Наташей.

Там, где прежде стоял свадебный стол, лежит на возвышении, покрытом золотою парчой, Людмила. Над ней склонился старый Святозар: его дочь вернулась, но сила колдовства крепко держит ее в объятиях сна. Здесь же и хитрый Фарлаф. Он пытался разбудить княжну, но тщетно. Девушки горестно оплакивают подругу...

И вдруг — звук трубы, и будто скачет кто-то по дороге!.. Фарлаф глянул — и скорее вон из гридницы: явился Руслан вместе с Ратмиром и Гориславой! Они спасут Людмилу! В руках у Руслана волшебный перстень.

...Медленно поворачивается в своей оправе драгоценный камень — княжна оживает. «Милый, нежный друг!» — поет она, и, с любовью глядя на нее, отвечает ей Руслан.

— Финал! Заключительный хор!

И вновь, как и на свадебном пиру, хор славит Леля, славит юную чету. Но теперь десятки голосов и весь могучий оркестр обретают еще большую, невиданную силу, и кажется, что мимо стен гридницы несутся эти звуки над бескрайними просторами земли, через леса и поля, реки и озера, через горы и долы, сквозь годы и века...

— Вот и конец, — сказал Тон-Тоныч, положил свою палочку и закрыл ноты. — Кончились волшебства. Правду сказать, их было вовсе немало. Одних волшебников и колдунов,— и он стал перечислять, — Финн, Наина, Черномор — три в одной сказке!

— Четыре! — тряхнула головой Наташа. — Вы — самый главный, четвертый волшебник!

— Ну, — засмеялся Тон-Тоныч, — разве я главный? А вот действительно главные волшебники... Знаешь, кто они? — вдруг очень серьезно спросил он.

— Кто?

— Их двое: Александр Сергеевич Пушкин — он сочинил сказку «Руслан и Людмила», и Михаил Иванович Глинка, написавший ту музыку, которую слышала ты здесь, в Мире Сказочного Волшебства.

Глава четвертая.

УЧЕНЫЙ КОТ РАССКАЗЫВАЕТ

Теплые августовские сумерки окружили избушку Тон-Тоныча. Потемнела зеленая хвоя, сосны и ели совсем близко подступили к раскрытому окошку, у которого сидела Наташа. Слабый, едва ощутимый ветерок слегка покачивал густые ветви. Наташе чудилось, что они манят ее выйти из избушки, отправиться туда, в глубь леса, где тихо стоят стволы огромных деревьев, замерших в вечерней дремоте.

«Куда же мне идти? — мысленно обратилась Наташа к той большой ели, что, мерно раскачивая свои ветви, звала ее к себе настойчивее других деревьев. — Уже темно. И я устала. Ведь я целый день провела в Мире Сказочного Волшебства».

...Ель прошелестела: «Ссстввва-а-а...» — и согласно закивала ветвями.

«Если я сейчас пойду в лес, — продолжала Наташа, —то начнутся новые приключения. А я уже спать хочу».

«Ччч-у-у-у...» — ответила ель, и ее ветви вновь стали кивать, соглашаясь со словами Наташи.

«Слишком тихо в избушке!» — подумала Наташа и почувствовала, что ей становится немного страшновато. Поэтому она решила поразговаривать сама с собой вслух.

— Тон-Тоныч куда-то ушел, — громко сказала она. — Наверно, он готовит новое волшебство. Хорошо бы он завтра опять устроил мне что-нибудь такое, вроде сегодняшнего. Мне было так интересно сегодня там...

Наташа задумалась.

— Хотя и не всё понятно! — вдруг решительно тряхнула она головой. — Конечно, не всё! Вот про Леля непонятно. Кто это такой, я так и не узнала. А главное, я ничего не знаю о Волшебной Музыке, которая все время звучала в Сказочном Мире. Про музыку узнать было бы интересно. И про многое другое. Если бы Тон-Тоныч не ушел, я бы его расспросила. Или Ученого Кота по имени Нестор. Ведь Тон-Тоныч утром сказал, что Кот Нестор знает обо всем, что касается музыки. Только я не очень-то верю, что он умеет разговаривать.

И Наташа снисходительно улыбнулась, вспомнив кота с золотой цепочкой, разгуливавшего по лужайке перед избушкой.

— Вы глубоко неправы, прошу прощения у синеглазой,— неожиданно раздался из глубины комнаты вкрадчивый, протяжный, певучий голос.

Наташа быстро обернулась. Она ничего не увидела, потому что в комнате было намного темнее, чем за окном, снаружи, куда она перед этим долго смотрела.

— Это я, Нестор, — послышался опять певучий голос.— Если мой абсолютный слух мне не изменяет, вы хотели расспросить меня кое о чем? Буду рад побеседовать с вами. Приятный вечер, не правда ли? Вам не слишком свежо у окна? Превосходно. Тогда я предложил бы вам оставаться там, где вы сидите. А я уж устроюсь здесь наверху, на своем привычном местечке, на этой высохшей коряге, которую мой коллега Тон-Тоныч почему-то называет Королем Чертей.

Услышав донесшийся откуда-то сверху шорох, Наташа подняла голову и на стене, среди смутных расплывчатых очертаний суков и коряг, увидела два слабо светящихся зеленых огонька.

— Да, да, синеглазая, я нахожусь именно здесь, — продолжал Кот Нестор. — И я уже весь внимание. Прошу вас, вы можете спрашивать меня о чем угодно. Я готов отвечать на наши вопросы.

Наташа задумалась. Кот Нестор, по-видимому, был очень терпелив, потому что он не шевелясь ожидал, когда с ним заговорят. Казалось, его не было здесь, в комнате, и только зеленые глаза, поблескивавшие в темноте, выдавали его присутствие.

Наконец Наташа отважилась.

— Дорогой Кот Нестор, расскажите мне, пожалуйста, про Леля.

— С удовольствием, — ответил Кот Нестор. И Наташа приготовилась слушать.

— Вы, наверно, прекрасно понимаете, что те сказочные времена, о которых вы сегодня узнали, — очень давние времена. Чудесная княжна Людмила и славный витязь Руслан пришли к вам из времен тысячелетней давности. Да, да, не удивляйтесь! Именно тогда жили в стольном граде Киеве люди, подобные тем, каких вы видели. И вы, конечно, понимаете, что в те времена людям из-за своего незнания приходилось верить в различные сверхъестественные силы и в богов.

— Ну конечно же так!—согласилась Наташа и для большей убедительности кивнула головой. — Только... Милый Кот Нестор, можно, вы будете говорить мне не «вы», а «ты»?

— О, это так непривычно для меня! Но я, пожалуй, попробую.

Итак, тысячу лет назад люди верили в многочисленных богов. Были боги лесные, речные, полевые и так далее. Один из главных богов — бог грома и молнии — звался Перуном. Среди главных богов был и Ярило-солнце. Ну, а были боги и не главные, и в их числе такие, кого люди вовсе не боялись, а, наоборот, любили. Вот к ним-то и принадлежал Лель.

Лель был покровителем всех, кто любил друг друга, и на свадьбах всегда славили Леля, чтобы он принес счастье жениху и невесте.

С тех давних времен в русском языке осталось красивое слово: «лелеять», что значит — любить, окружать нежной заботой и вниманием. Говорят про мать, что она лелеет своего ребенка. Или что садовник лелеет, выхаживает прекрасный цветок... Понятно ли я объясняю? Интересно ли меня слушать?

— Очень понятно, — сказала Наташа, — очень интересно.

— Ну что ж, если так, то я стану рассказывать о музыке. Устройся поудобнее, потому что рассказ мой будет не краток. Когда ты устанешь слушать меня, то скажешь об этом.

В те самые тысячелетней давности времена — может быть, раньше, а может, позже — жил да был на Руси славный богатырь по имени Еруслан, по отчеству Лазаревич. Был он добрым, могучим и совершил много разных подвигов. Немудрено, что имя его не забылось. Проходили годы, сменялись столетия, а люди всё рассказывали друг другу предания об удивительных делах Еруслана Лазаревича, рассказывали и не задумывались уже, легенда это, или быль, или сказка.

Предание о Еруслане еще с детства хорошо знал Александр Сергеевич Пушкин. Но сам он рассказал историю уже почти непохожую на древнюю легенду. Он и богатыря-то назвал чуть-чуть иначе — Русланом, и события, которые происходят в сказке Пушкина, совсем иные, чем в старом предании.

Сказка Пушкина «Руслан и Людмила» — это поэма, написанная стихами. А как известно, хорошие стихи обладают чудесным свойством: в них слова обретают особенную силу; певучесть завораживает; стройность и красота увлекают, — и вот уже чувствуешь, как оживает перед тобой сказочный мир, и ты не только видишь то, о чем в стихах говорится, но даже можешь ощутить все чувства, которые переживают герои стихотворного рассказа — и веселье на пиру, и страх перед неведомым, и грусть расставания, и радость победы. Живут в поэме Пушкина «Руслан и Людмила» дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, и рассказ о них звучит легко и весело.

Великим волшебником был Пушкин. Когда же с поэмой Пушкина познакомился композитор Михаил Иванович Глинка, в том мире, где жили созданные поэтом Руслан и Людмила, зазвучала волшебная музыка.

Настоящие композиторы творят посредством музыки чудеса, точно так же как настоящие поэты творят чудеса посредством стихов. То, что ты, девочка, услышала и увидела сегодня, рождено фантазией, талантом и мастерством двух гениальных людей— поэта и композитора. Ты, наверное, слышала или читала, что Пушкина называют солнцем русской поэзии. Именно он, как никто, почувствовал и показал всем, какие богатства таятся в нашем родном языке, как он гибок, выразителен, многообразен и прост.

А Михаила Ивановича Глинку можно назвать солнцем русской музыки.

Я думаю, тебе понятно, что у разных народов музыка звучит по-своему. В речи, в характере, в жизни и нравах людей разных стран есть свои особенности, свои неповторимые красоты. Есть они и в музыке любого народа. Неисчислимый драгоценный клад заключен в русской народной музыке. Глинке этот клад открылся во всем богатстве, и композитор сумел зачерпнуть из него полной мерой. Как в русской литературе Пушкин, так и в русской музыке Глинка впервые заговорил живым, образным и прекрасным языком своего народа. И в сказке о «Руслане и Людмиле» звучание народной музыкальной речи слышится особенно отчетливо.

Вспомни, как Людмила поет «Грустно мне, родитель дорогой», или ее мотив «Ах ты, доля, долюшка». Эти сочиненные Глинкой напевы удивительно близки по характеру грустным, протяжным народным песням. А когда Людмила начинает подшучивать над Фарлафом, кажется, будто звучит веселый плясовой напев. Размышления Руслана среди мертвого поля напоминают задумчивые песни, которые издавна поют в народе. Ну, а хоры в «Руслане и Людмиле» похожи на настоящие древние хоровые песнопения.

Ученый Кот замолчал. Стало уже совсем темно. По-прежнему в открытое окно вместе с вечерней прохладой доносился слабый шум ветвей. Но ни этот шум, ни шуршание хвои, ни тихое потрескивание коры и сухого валежника почти не нарушали тишины, стоявшей в избушке. И поэтому, едва где-то за стеной зазвучала музыка, Наташа, прислушавшись, сразу же смогла узнать ее: именно эту музыку слышала она сегодня, ожидая начала неведомых событий.

Когда же Ученый Кот Нестор заговорил, его рассказ снова повел ее туда, в тот мир, где она уже побывала, и звуки музыки сливались со словами Ученого Кота.

— Ты слышишь, о синеглазая, как звучит увертюра жизнерадостная, ликующая, бодрая, какая дышит в ней богатырская мощь?

Кстати, знаешь ли ты, что такое увертюра? Увертюра предваряет музыкальное действие. Она помогает тебе войти в мир музыкальных событий. Нередко в увертюре заключена музыка предстоящего действия — и та, что рисует характеры героев, и та, что рассказывает о происходящих событиях. Вот и в увертюре к «Руслану и Людмиле» как бы в кратких картинах проходит перед нами все то, что мы услышим и увидим в течение всего действия. Мы будто слышим голос Руслана, чувствуем, как оцепенели люди, когда Черномор унес Людмилу; разделяем общую радость, когда зло оказалось побежденным. А музыка торжествующего заключительного хора, который славит великих богов и отчий край, — эта стремительная музыка как бы пронизывает всю увертюру. Она и начинается с этих, по словам самого Глинки, богатырских «ударов кулаком», когда весь оркестр исполняет быстрые громогласные аккорды. Поэтому с первых же звуков увертюры мы чувствуем могущество добрых сил, которые, что бы ни случилось, обязательно победят коварство и зло.

Можно сказать так, о синеглазая: в ее музыке Глинка выразил главную мысль «Руслана и Людмилы».

— А вслед за увертюрой, — продолжал Ученый Кот, — звучат песни Баяна. Хотя Баян появляется только один раз, на свадебном пиру, образ древнего певца запоминается и остается в памяти — так выразительно его пение.

На свадьбе Руслана и Людмилы ты познакомилась со многими из героев волшебной сказки. Например, на пиру, кроме жениха с невестой, были и Ратмир, и Фарлаф. Но скажи, пожалуйста, кого ты с самого начала успела узнать больше, чем остальных, о синеглазая? — спросил Ученый Кот и умолк в ожидании ответа.

Наташа задумалась... Среди тишины негромко, но отчетливо раздавалось пение Людмилы, и Наташа вспомнила, что ласковый и шаловливый характер княжны ей понравился сразу же.

— Людмилу, — сказала Наташа. — Какая Людмила, я сразу почувствовала, как только она стала петь.

— Ты права, о внимательная и умная девочка! — радостно воскликнул Ученый Кот. — Заметила ли ты, что у каждого героя этой сказки есть свой музыкальный портрет? Каждый из героев «Руслана и Людмилы» поет свою арию... Тебе понятно, что такое «ария»?

— Ария? — переспросила Наташа. Она, пожалуй, понимала, что означает это слово, но объяснить его значение не могла. — Ария — это... — начала было она...

— Ария — это небольшая законченная часть музыкального произведения, которая исполняется одним героем — певцом в сопровождении оркестра, — объяснил Ученый Кот. — Так вот, заметила ли ты, что характеры героев нашей волшебной сказки ты узнавала именно тогда, когда каждый из них пел свою арию?

— И верно! — обрадовалась Наташа. — Вот Руслана — он пока не запел «О поле, поле...» — я не очень хорошо понимала. Я, конечно, уже знала, что он должен быть смелым и сильным. А вот запел он свою арию — и я поняла, какой он храбрый богатырь! Музыка была такая суровая и такая победная, когда он пел про закаленный в битвах меч, что я сразу почувствовала: Руслан обязательно всех врагов осилит и освободит княжну Людмилу.

Наташа увлеклась и не заметила, что говорит-то и объясняет теперь она, а не Ученый Кот, который, однако, и не думал перебивать ее.

— А Фарлаф? — с жаром говорила Наташа. — Сначала он кажется не хуже Ратмира и Руслана, а вот как стал себя расхваливать, как обрадовался, что, не трудясь и не заботясь, всего достигнет, — так и стало ясно: никакой он не богатырь!

Ну, а Ратмир совсем еще молодой и, может, не всегда знает, каким должен быть настоящий витязь. Но слушать Ратмира было очень интересно, потому что в его ариях непривычные мелодии. Ведь он — житель южных стран, и там музыка иная, чем в наших краях. Я подумала об этом, когда Ратмир пел. А еще мне понравилась Горислава. Она чем-то похожа на Людмилу, только не такая веселая. Когда Горислава пела о том, как она любит Ратмира, голос ее был печальный, и музыка звучала протяжно, грустно...

Наташа вспомнила и доброго Финна, его рассказ о себе и о колдунье Наине, вспомнила отвратительного карлика Черномора, и тут ей в голову пришла одна мысль, которая заставила ее умолкнуть и задуматься. Потом она сказала:

— Как странно! Волшебник Черномор ведь совсем не пел! А у меня такое чувство, что я слышала какой-то противный, скрипучий голос... Как же так получилось? Он не пел никакой арии, а я откуда-то знаю и какой у него голос, и какой характер у него неприятный...

— У музыки есть одно свойство, — тихо заговорил Ученый Кот. — Именно это ее свойство самое удивительное: музыка без слов, без красок и бумаги может рисовать портреты людей и описывать самые различные события. Музыка на своем языке часто лучше, чем живой рассказ или картина художника, может поведать о человеческих чувствах.

А лучше всего на этом языке — языке музыкальных звуков — говорит оркестр. Его голос необычайно богат и выразителен. Оркестру доступно все. Ты удивляешься, когда и где ты успела услышать голос Черномора? Не знаешь, как ты почувствовала, какой у него характер? Об этом рассказал тебе оркестр. Помнишь марш, под звуки которого слуги несли на подушечках бороду Черномора? В странных — резких, страшноватых и в то же время смешных — звуках оркестра изображался не только сам колдун, но и тот ненастоящий, колдовской мир, в котором он властвует. Для того, чтобы нарисовать этот мир, композитор применил особые музыкальные краски. Например, в танцах, которыми Черномор пытался развлечь Людмилу, слышатся причудливые мелодии. Некоторые из них — подлинные восточные напевы, другие — музыка, сочиненная композитором в стиле восточных мелодий.

Кстати сказать, Глинка, которому были так близки русские народные песни, любил и музыку народов Востока. В «Руслане и Людмиле» есть мелодии и кавказских народов, и татарская, и персидская, и арабская, и турецкая.

Но мы говорим об оркестре, не так ли?

Оркестр умеет рассказать обо всем, и пока музыкальное действие длится, он не замолкает. Ведь оркестр сопровождает певцов при исполнении арий, звучит при пении ансамбля— то есть когда поют одновременно несколько певцов, — сопровождает и хор. Кстати сказать, ансамбли ты слышала не раз, пока шло музыкальное действие. Вспомни, как выразительно пели Руслан, Ратмир, Фарлаф и отец Людмилы, когда во время свадебного пира раздались удары грома и всех охватило оцепенение.

Что же касается хора... Хор, который славит Леля, славит Руслана и Людмилу, — это торжественный хор, открывающий и заключающий все события. А хор девушек в замке Наины, когда колдунья заманивает путников к себе? Этот хор с необычайно красивой персидской мелодией не может не пленить своим завораживающим звучанием. Помнишь ли, как пели девушки? «Ложится в поле мрак ночной...» Вот такой же ночной мрак, что и сейчас, когда совсем уже стемнело за нашим окошком — и в лесу, и в поле, не так ли, о синеглазая?

Ночной... чуть слышно ответила Наташа. — Ложится... спать...

Она успела пробормотать что-то еще, но мгновенье спустя заснула, уронив голову на свои лежавшие на подоконнике руки. И Наташа, конечно, не слышала, как отворилась дверь, вошел Тон-Тоныч и осторожно перенес ее на кровать...

Глава пятая.

НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Проснулась Наташа поздно. Она сразу же увидела, что день серый и что накрапывает мелкий дождь. А вчера она проснулась вместе с пением птиц, со звуками музыки, светило солнце, и день принес ей столько радости. И вот, пожалуйста, сегодня пасмурно, за окном шумит дождь, а в избушке — непривычная тишина...

Встав и подойдя к столу, Наташа увидела на нем записку:

«О синеглазая!

Одна из существующих в природе сил, которые зовутся Непредвиденными Обстоятельствами, заставила меня покинуть тебя. Не огорчайся. Позавтракай и пообедай: в кухоньке найдешь разнообразную провизию. Можешь делать все, что захочешь: гулять, читать книжки, петь, смеяться и ходить на голове. Но ровно в три часа пятнадцать минут ты должна одеться и быстрым шагом пойти по тропинке, ведущей к проселочной дороге. Точно так же, как и вчера, там будет стоять легковая машина, но только чуть правее по дороге, напротив небольшого белого домика. Шофер к этому времени еще не должен выйти из домика, и ты сможешь незаметно устроиться на заднем сиденье. Помни, что для этого шофера ты по-прежнему невидима, поэтому веди себя всю дорогу тихо. Он привезет тебя туда, где мы были вчера. Там мы и встретимся.

До скорого свидания!

Магистр наук волшебных и музыкальных

Тон-Тоныч».

Вот тебе и на! Мало того, что дождь и серость вокруг, еще и Тон-Тоныч куда-то исчез. Наташе вовсе не улыбалось провести полдня в одиночестве и скуке. Правда, здесь был Ученый Кот. Но он, как, по-видимому, с вечера устроился на своем любимом Короле Чертей, так и оставался там, и, вероятно, спал. Во всяком случае, когда Наташа сказала: «Доброе утро, Кот Нестор!» — тот не пошевелился. Так что он никак не мог ей скрасить одиночество. Что ж поделаешь, придется самой придумывать, как провести время до трех часов.

Она умылась, поела, сидя за столиком в маленькой темной кухоньке, потом решила обследовать вторую комнату избушки — комнату, в которой, как она предполагала, Тон-Тоныч проводил большую часть времени. Так оно и оказалось. Конечно, это была его рабочая комната: почти всю ее занимал рояль, в углу стояла виолончель, на стене висел еще один струнный инструмент, названия которого Наташа не знала. На рояле и в двух застекленных шкафах были ноты и книги.

Много места занимали и пластинки, которыми были заполнены ящики и коробки, стоявшие и вдоль стен, и на шкафах, и на подоконнике. Были здесь магнитофон, проигрыватель и радиоприемник. Один из углов комнаты предназначался для отдыха: там стояли узкий диванчик и кресло. В общем, ничего волшебного, комната как комната, и Наташа решила было уйти из нее, но вместо этого села к роялю и открыла его. Она дотронулась до клавиш, и под ее пальцами прозвучали пять звуков, повторивших ту мелодию, что пела Людмила: «Гру-у-стно-о мне...»

Наташа стала припоминать услышанные вчера мелодии и напевы и наигрывать их, неуверенно нащупывая нужные клавиши. Но скоро занятие ее увлекло. Лучше другого ей запомнились «Марш Черномора» и хор «Ложится в поле мрак ночной», и было радостно, что она, уже почти не запинаясь, играет полюбившуюся музыку.

Вдруг произошло нечто странное. Ей почудилось, что мелодию подхватила флейта. Наташа прервала игру... Так и ость: флейта довела мелодию до конца!..

В растерянности Наташа замерла, не зная, что и думать о новом волшебстве, но тут из-за двери донесся голос:

— Эй, Антоныч! Принимай гостей! — Затем послышались возня, шуршанье, все тот же голос продолжал:

— Сапоги-то я на крылечке оставил... Погода сегодня прямо беда!.. Хоть и на минуту к тебе, а плащ в сенях сниму, течет с него, в избу в нем никак нельзя...

Голос был немного хрипловатым, но каким-то уютным, очень к себе располагающим, а когда дверь отворилась, столь же привлекательным оказался и вошедший в комнату невысокого роста старичок. У него было круглое, пообгоревшее на летнем солнце морщинистое лицо с мокрыми от дождя седыми усами, а такие же седые, беспорядочно всклокоченные волосы на голове придавали ему вид довольно забавный, как, впрочем, и глаза — голубые, по-детски вытаращенные от изумления. Старичок так и остался у дверей, стоя в одних шерстяных носках, придерживая разлетавшиеся полы коротенькой меховой телогреечки, а Наташа весело залилась смехом, даже не пытаясь сдерживаться.

— Постой, постой, — заговорил наконец старичок. — Да что же это такое, а? Слышу, Антоныч музыку Глинки на рояле исполняет, вхожу без всякого подозрения, ан нет: не он это, а девица мне незнакомая. Как звать-то?

— Наташей, — сказала, чуть успокаиваясь. Наташа.

— Наташей? А я дед Семен буду. Ну, здравствуй, здравствуй! А сам-то где? Нету? Что же теперь делать — нету, значит — нету. Я подумал, коровки-то мои смирно себя ведут, дай-ка загляну к Антонычу, он, чай, в дождь скучает, поиграем с ним... А его нету.

И дед Семен сокрушенно развел руками.

— А во что вы играете? — заинтересовалась Наташа.

— Как? — переспросил дед Семен и подошел поближе.

— Во что вы играете с Антоном Антонычем?

— Во что, говоришь? Забавница ты, Наталья. Оно верно, старый — что малый, но только мы не в игрушки играем, а музыку играем, понятно — нет?

— Значит, на флейте вы сейчас играли?

— Свирелька у меня, — ответил дед Семен и вынул из-за пазухи тонкую деревянную трубочку. Он приложил ее к губам и, пробежавшись пальцами по дырочкам, издал несколько птичьих трелей. Наташа пододвинула старику стул.

— Что же, будем играть?— спросил дед Семен, усаживаясь.

— Поиграйте, пожалуйста, — кивнула Наташа.

Свирель заиграла. Протяжные печальные звуки, будто округлые прозрачные струи, лились из маленькой трубочки и таяли, растворялись в воздухе. Дед Семен играл негромко, но комната полнилась звучанием свирели, тихонечко гудели ей в ответ струны рояля, в приоткрытую дверь, ступая неслышными лапами, вошел Кот Нестор, вскочил на спинку кресла и стал внимательно слушать. Чуть-чуть притопывая ногой, дед Семен заиграл побыстрее, и Наташа почувствовала, как у нее ноги сами собой хотят попрыгать под музыку, сплясать что-нибудь озорное. Тут дед Семен приостановился:

— А ну, Наталья, давай-ка и ты на своих клавишах «Светит месяц» сумеешь? — спросил он.

— Сумею! — ответила Наташа.

И заигралось у них, закружилось! Сперва не очень живо, спокойненько, с хитрецой да с лукавством начал дед Семен, ну и Наташа, конечно, не сразу приноровилась. Но вот уж и у нее перестали пальчики задумываться, какой из них за которым работать должен. Начал дед побыстрее. Отставать Наташе никак нельзя, напротив — она почувствовала, что с каждым повтором, с каждым куплетом нужно ускорять да ускорять, и поняла Наташа, что именно ей-то и надо теперь вести музыку, потому что дед Семен уже играл не сам напев, а разливался трелями, подсвистывал, подпевал да подыгрывал. Вдруг он крикнул: «А ну-ка, Наталья, одна теперь!» — и вскочил— да к стене. (Кот Нестор маханул прямо с кресла на крышку рояля.) И вот уж опять заиграл дед Семен, а в руках у него инструмент, неизвестный Наташе, и струны звенят-гудят, позвякивают, то будто вьются, то будто кудрявятся!.. Дед Семен знай наигрывает, да покрикивает: «Ой! Ой! Ой!» — словно жжет его — обжигает. Наташе смешно, она тоже то ли что-то кричит, то ли напевает, а Кот Нестор молча сидит да в усы улыбается.

— Ай! — напоследок ударил дед Семен по струнам, и «Светит месяц» разом смолк.

— Ай да Наталья, ай да молодец! — хвалил старик Наташу, а она все никак не могла прийти в себя.

— На чем вы играли? — спросила она, глядя на инструмент в руках деда Семена.

— Это домра. Старинная вещь, — сказал дед Семен. — От отца досталась. Я ее у Антоныча оставляю: зайдешь, вот как нынче, да и поиграешь малость.

Дед Семен повесил домру на стену, глянул в окно и заволновался:

— Э-э, Наталья, дождя уж нет, солнце вышло. Коровки-то мои разбредутся. Пойду я, пойду. Спасибо тебе, хорошо ты меня потешила, а теперь пойду.

— Можно мне с вами? — вдруг спросила Наташа, не успев и сообразить, куда и зачем она хочет идти.

— Отчего же нельзя? Я неподалеку пасу, в лесочке. Собирайся поскорей, да и пойдем.

— А что мне собираться? Только кофточку надеть, — обрадовалась Наташа и поскакала в другую комнату за кофтой.

Через минуту Наташа и дед Семен шли по намокшей от недавнего дождя лесной тропинке. Дед Семен в брезентовом дождевике с откинутым капюшоном да в сапогах выглядел эдаким настоящим старичком-лесовичком. На плече у него лежало короткое кнутовище, а сам кнут, перекинутый за спину, спускался до земли и длинной змеей тащился сзади с тихим шуршанием.

— Вот они и пеструшки мои, — сказал дед Семен, когда среди кустарника показались блестящие коровьи спины. — Балуй, балуй, негодные! — притворно сердясь, крикнул он, видимо, для того, чтобы сообщить коровам о своем присутствии и чтобы они не подумали, будто им можно его не бояться. Потом дед Семен принялся пересчитывать стадо.

— Пятая, шестая... Седьмая! Все семь здесь. Стадо мое, Наталья, небольшое. Зимой дома-дачи стерегу, летом — коровок. Да на свирельке поигрываю. Слежу, как за зимой весна приходит, а за весною — лето, а вот уже и осень на носу, коровок скоро отпасу, буду зиму лежать на печи, да спиною греть кирпичи... Вот так-то, Наталья!

Наташа засмеялась. Хорошо было с дедом Семеном! Нашли они большой дубовый пень, постелили на него дождевик и сели на солнышке. Старик без конца говорил и про коров,

какие они бывают непослушные, и про других домашних животных, в особенности про собак, которых он очень любил; то заводил речь о здешней погоде и приглашал Наташу приезжать сюда зимой — ходить по лесу на лыжах. Слушать было интересно, и сколько они так сидели, Наташа не знала. Потом достал дед Семен свирель и тихонько заиграл. В лесу, где ожившие после дождя птицы тоже завели свои песни, свирель звучала так легко и вольно, словно пел сам воздух, пела листва, пели травы. Наташа заслушалась, и хотелось ей, чтобы и этот умытый, сверкающий под нежарким солнцем лес, и помахивающие хвостами медлительные коровы, и дед Семен со своим протяжным напевом, и она сама, Наташа, тихая и задумчивая, — навсегда оставались такими, какие они сейчас, и чтобы ничего никогда не изменилось.

— А «Липеньку» знаешь? — спросил дед Семен.

«Липеньку» Наташа не знала, и он стал учить ее этой песне, то напевая, подсказывая ей слова, то наигрывая мелодию.

Немного погодя Наташа уже пела:

Ай, во поле,

Ай, во поле липенька...

Дед Семен выводил рулады на свирели, а то и подпевал, а Наташа встала и начала пританцовывать на лужайке, обходя по кругу пень, на котором сидел старик со своею свирелью.

Под липою,

Под липою бел шатер,

Во том шатре,

Во том шатре девица...

И так ладно у них получалось, так было им весело и интересно, что время побежало быстрее обычного, но они не замечали этого до тех пор, пока дед Семен не взглянул на небо и не сказал:

— К четырем солнышко идет. Скоро погоню коровок поближе к дому.

Наташа всплеснула руками:

— Дедушка! Ой! Опоздала! Бегу! До свиданья! — и бросилась к тропинке.

— Стой, куда же! Наталья! — попытался было понять, что с ней случилось, оторопелый дед Семен, но Наташа только кричала, оборачиваясь на бегу и махая ему рукой:

— Спасибо, дедушка, до свиданья! Я приеду к вам обязательно!..

Выбежала Наташа на проселок, огляделась и увидала, что это совсем не то место, где они с Тон-Тонычем были вчера. Она пробежалась по проселку в одну сторону, потом в другую, но никакого домика не увидала и, запыхавшись, села на обочине передохнуть. Да и что толку торопиться? Скоро уже четыре часа, и машина, что должна бы увезти ее туда, где ждет Тон-Тоныч, конечно же, давно уехала.

Вот ведь как плохо получилось! И у Наташи возникло непреодолимое желание немного пореветь. Желание не очень-то похвальное даже для девочки. Все же Наташу то оправдывало, что она была расстроена, устала и голодна, и, решив, что ей сейчас хуже всех на свете, она дала волю слезам.

Поревела Наташа всласть, но недолго: плач ее прекратился сам собой, едва она заметила на противоположной стороне проселка столбик с голубенькой табличкой и написанными на ней белыми цифрами «4» и «5». Наташа вытерла глаза, шмыгнула носом и стала думать. Кажется, она понимала, что означают эти цифры! Что до большой дороги, до какого-нибудь шоссе четыре километра! Ну и пусть, пусть четыре, пусть сорок четыре! Тон-Тоныч ждет, и приехать она должна! И она решительно зашагала, как будто и не ревела отчаянно только что.

Ноги уже почти не слушались ее, когда она вышла на асфальтированное шоссе. Обдавая Наташу гарью и жаром, проносились мимо грузовики, автобусы, мотоциклы и легковые машины, и никто как будто не замечал маленькой девочки, которая, вытянув вперед руку, стояла у самого края асфальта. Но вот уж ее усадили, и мчится машина вперед и вперед, быстрей и быстрей — через леса и поля, через реки и озера, через горы и долы...

Потом шофер сказал: «Мы уже в городе, в самом центре».

— Спасибо, я теперь сама, — ответила Наташа и, будто и не было долгого дня позади, легко бежит она вперед и вперед, быстрей и быстрей, теперь за угол и, чтобы никто не заметил, — в те большие ворота, что огромной дырой прорезают кирпичную стену и зияют чернотой и дышат холодным ветром. Вот они, знакомые ей переходы, лестницы и коридорчики, и вдруг... Ей навстречу идет... Леший! Зеленоватый... рогатый.. с копытами...

— Что, птичка, от стаи отбилась? — добрым голосом спрашивает ее Леший. — Топай-ка до конца по коридору, потом направо и во вторую дверь. Беги скорей, а то опоздаешь. Кыш! — лихо прикрикнул он, подпрыгнул и захохотал, а Наташа пулей пронеслась по всему коридору, свернула и влетела в эту самую вторую дверь.

Она и опомниться не успела, как окружили ее не то девочки, такие же, как она, и чуть постарше, и чуть помладше, — не то птицы с крыльями, перьями, клювами и хвостами, стали Наташу дергать, осматривать, поворачивать... Минуту спустя и у нее уже были крылья, хвост и все, что полагается иметь птице, а еще через минуту, щебеча, толпясь, натыкаясь друг на друга, полетела их стайка куда-то... Куда—Наташа не знала, но до чего же хорошо было стать птицей и пошевеливать крылышками, поводить оперенной головкой из стороны в сторону!

Скоро птицы приостановились, и Наташа смогла обратиться к одной из ближайших соседок:

— А куда мы летим?

— Ты разве не знаешь? — удивилась та. — Ты что, не была птицей в прошлом году?

— Не была.

— А, значит, ты в первый раз. Мы сейчас вместе с Весной полетим в страну берендеев. Ты, смотри, не зевай. Держись около меня, ладно?

— Ага, ладно, — согласилась Наташа.

Глава шестая.

В СТРАНЕ БЕРЕНДЕЕВ

Кругом было темно. Таинственно зазвучала музыка. Наташа поняла, что где-то совсем близко был оркестр: вот зашелестели струнные... криком петуха пропел гобой... Но оркестра Наташа не увидала. А в забрезжившем лунном свете открылась ей покрытая снегом невысокая горка, по одну сторону которой были редкие кусты и невысокие березки, а по другую — частый, густой хвойный лес с повисшими на ветвях тяжелыми комьями снега. Чуть дальше, под горой, — река, а за нею — что за терема, дворцы и избы видны были вдали! При серебряном свете, в блеске лежащих под луной снегов заречное селение выглядело веселым хороводом крыш, круглящихся, бочкообразных и таких, у которых острые, высокие скаты заканчивались резными коньками; виделись узкие шатровые башенки со шпилями, крутые крылечки с пузатыми столбиками и тонкими перильцами...

Наташа завороженно смотрела за реку и не сразу заметила, что совсем рядом с ней на сухом пне молча сидит, обхватив колени. Леший. Тот самый Леший, которого Наташа встретила совсем недавно. Она не успела ни испугаться его, ни удивиться его появлению здесь, в этом полночном зимнем лесу, потому что ее соседка-птица шепнула:

— Вон там, видишь, — там живут берендеи. Теперь слушай музыку внимательно: сейчас пропоет по-птичьи флейта, и мы полетим.

Наташа вслушалась в тихое, дрожащее, будто разлитый кругом мерцающий свет, звучание музыки, и скоро услыхала далекое птичье щебетанье. Несколько птиц взмахнули крыльями, полетели вперед и закружились над горкой, щебечущие звуки флейты повторились еще и еще раз, и тогда Наташина стайка снялась с места и полетела, поблескивая крылышками в тусклых лунных лучах, освещавших заснеженную горку. Кружась вместе с подругами, Наташа успела заметить, как встрепенулся сидевший на пне Леший.

— Конец зиме! — громко пропел он. — Весна-Красна спускается на землю!

Подпрыгнул Леший, скорчился — и исчез в дупле.

Птиц становилось все больше, больше, снова и снова слышался их звонкий щебет, а скоро зазвучала спокойная, плавная мелодия, и вот сильные, смелые птицы — лебеди, журавли и дикие гуси принесли на своих больших крыльях красавицу, одетую в платье, расшитое зеленью и цветами. Это и была Весна-Красна. И хотя еще стояла ночь и было по-зимнему холодно, Наташа увидела, как посветлело на горке, и почувствовала, что внезапно повеяло теплом. Подружки-птицы весело затанцевали вокруг Весны, потом угомонились, расположились у ее ног, и Наташа тоже села, поджав ноги и прижав к бокам крылышки.

А Весна запела:

«В урочный час обычной чередою являюсь я на землю берендеев.

Нерадостно и холодно встречает Весну угрюмая страна».

Стала Весна рассказывать о далеких заморских южных странах, где всегда тепло, где всегда цветут розы, — где все иное, чем в этом холодном краю. Но любо Весне являться сюда, в суровую северную землю, чтобы пробуждать таинственные силы природы, отогревать деревья, убирать рощи и поля коврами трав, нести радость живущим здесь людям.

Голос ее лился вольным, свободным потоком, а кругом раздавались неясные переливы, едва различимые шорохи, будто где-то под снегом шевелились ожившие ростки весенних трав.

Наташа заслушалась, но скоро заметила, что ее подружки-птицы дрожат от холода, и тоже стала чуть заметно потряхивать крылышками, трясти головкой. Весна взглянула на них, улыбнулась и подошла к Наташе. Как она была красива, Весна-Красна! Наташа глядела на нее во все глаза, а Весна положила руку Наташе на голову и обратилась к птицам:

«...Сороки-белобоки, — пела она, — веселые болтуньи-щекотуньи, угрюмые грачи и жаворонки, и ты, журавль со своей подругой цаплей, красавицы-лебедушки и гуси, и мелкие пичужки, вы озябли? Хоть стыдно мне, а надо признаваться пред птицами: сама я виновата, что холодно и мне, Весне, и вам...». И поведала Весна, что есть у нее со старым Дедом Морозом дочка Снегурочка, которая вот уже шестнадцатый год живет в глухом лесу, среди нетающих льдин. Жалеючи Снегурочку, боится Весна поссориться с Морозом, а тот и рад, знай холодит землю...

— Дрожите вы, бедняжки, — поет Весна. — Попляшите, согреетесь. Видала я не раз, что пляскою отогревались люди.

Птицы будто только этого и ждали: задвигались, зашевелились, поднялись со своих мест. Снова защебетали флейты, у самих птиц появились разные инструменты — и свирельки, и скрипочки, и, что было Наташе радостно увидеть, — домры, точь-в-точь такие, на какой играл дед Семен. Взяла себе такую же домру и Наташа, но, конечно, птицы только делали вид, что играют,— играл невидимый им настоящий ор-кестр: флейты щебечут, кларнет как будто кукует, скрипки, словно птенцы, верещат, гобой утушкой посвистывает, а фагот какую-то большую птицу изображает. Веселую, озорную музыку играл оркестр, и все они, птицы, стали под эту музыку притоптывать, приплясывать, водить хороводы и петь, а Весна плясала и пела с ними вместе:

Сбирались птицы, сбирались певчи

Стадами, стадами.

Садились птицы, садились певчи

Рядами, рядами.

А кто у вас, птицы, а кто у вас, певчи,

Большие, большие?

А кто у вас, птицы, а кто у вас, певчи,

Меньшие, меньшие?

И вдруг птицы с криком бросились к Весне, стали жаться к ней, искать у нее защиты, потому что из лесу на пляшущих птиц вдруг посыпался иней, полетели хлопья снега, подул ветер, набежала мгла, и метель завыла, засвистела, заходила волнами. «Метель, метель, нам холодно!» — закричали птицы.

— В кусты, скорей в кусты! — раздался голос Весны, и птицы попрятались кто куда. Наташа тоже юркнула за какое-то дерево, но расположилась так, чтобы можно было незаметно следить за происходящим.

И вот из лесу, сотрясая тяжелые ветви сосен и елей, вышел Мороз, гордый своей властью над зимней, стынущей от его ледяного дыхания округой. В последний раз хвалится Мороз силой: пора ему на заре вместе с ветром умчаться дальше на север, к сибирским тундрам. А Весна-Красна беспокоится: «На кого же Снегурочку оставишь?» — спрашивает она Мороза. Старик и сам боится за судьбу их дочки. Ведь Солнце может погубить Снегурочку, заронит в сердце ей огонь любви — и пропадет она, растает... Не лучше ли отдать ее в слободку, к людям, к Бобылю, на место дочери?

Согласилась Весна-Красна.

— Снегурка! Снегурушка, дитя мое!—позвал дочь Дед Мороз.

Наташа глянула: а Снегурочка, оказывается, прячется поблизости, за соседним деревом. Лукаво посмотрела Снегурочка на Весну-Красну и Мороза, чуть выглянула из-за ветки... Короткую веселую мелодию спела в оркестре флейта. Радостным, нежным голоском повторила Снегурочка этот напев:

— А-а-у, а-а-у!.. — и морозный лес дважды ответил ей отчетливым эхом.

Вышла Снегурочка из-за дерева и бегом к родителям.

Стала Весна-Красна ласкать Снегурочку, стала спрашивать:

— Красавица, не хочешь ли на волю? С людьми пожить?

— Хочу, хочу, — ответила Снегурочка.

Тогда спросил ее отец Мороз:

— А что манит тебя покинуть терем родительский и что у берендеев завидного нашла?

Ответила Снегурочка:

— Людские песни...

Зазвенел лес, словно прозрачные льдинки на ветвях задели одна другую, будто закружились легкие снежинки, откликаясь на Снегурочкин голосок.

Безмятежно запела она, и, слушая Снегурочку, глядя на нее из-за деревьев, Наташа вдруг вспомнила вчерашний разговор с Ученым Котом, обернулась к подружке-птичке, притаившейся неподалеку, и чуть слышным шепотом спросила:

— Снегурочка поет свою арию?

— Ну да, арию. Ты разве не знаешь? Тише! — тоже шепотом ответила птичка.

— С подружками по ягоды ходить,

— мечтала Снегурочка о жизни среди людей, —

На отклик их веселый отзываться:

«Ау! Ау!»

Круги водить, за Лелем повторять

С девицами припев весенних песен:

«Ой Ладо, Лель!»

«Опять я слышу про Леля», — отметила про себя Наташа, и тут же забыла думать об этом, потому что боялась что-либо пропустить и не услышать. Но только она успела дослушать арию Снегурочки, только успела узнать, что Мороз и Весна, хоть и беспокоятся за свою дочку, все же договорились оставить ее людям, — как Наташу кто-то потянул назад, в глубину леса. Она увидала, что птицы собрались уже там и быстро-быстро стали сбрасывать с себя крылышки, перышки— терять свое птичье обличье. И на Наташу вдруг накинули тепленький полушубок, нахлобучили шапку, ножки сунули в сапожки, и не успела она оглянуться, как оказалась уже среди толпы веселого деревенского люда — детей и взрослых, окружавших широкие сани-розвальни. Посмотрела Наташа и ахнула: на санях возвышалось большое что-то, несуразное: не то человек живой, не то пугало мочальное, не то кукла тряпичная.

Трясется кукла, поворачивается, мочалами-тряпьем покачивается, а люди-то ей низко кланяются, посмеиваются да поют:

Ой, честная Масленица!

Мужики, что посильней, впряглись вместо лошади, поволокли сани на открытое место, на горку, и вот уж чучело стоит у всех на виду, народ вокруг толпится, пританцовывает, припевает:

Прощай, прощай, прощай. Масленица!

Мы честно тебя проводили,

На дровнях волочили.

Прощай, прощай, прощай, Масленица!

Завезем тебя в лес подале,

Чтоб глаза не видали.

Кто поет, кто пляшет, кто в бубен ударяет, а в оркестре-то, в оркестре — барабан громыхает, тарелки позвякивают, скрипки да флейты посвистывают, трубы с тромбонами гудят!..

Растерялась было Наташа среди общего веселья, среди музыки и пляски, но спасибо подружке, которая тоже успела из птички превратиться в деревенскую девочку и держалась поблизости от Наташи:

— Смотри на меня и танцуй точно так же, — быстро проговорила подружка, и Наташа начала топать сапожками, хлопать ладошками, приседать да кланяться. Тут люди стали подпихивать сани дальше, под гору и петь-приговаривать скороговоркой:

Масленица-мокрохвостка,

Поезжай долой со двора!

Весна-Красна,

Наша Ладушка пришла!

И вдруг соломенное, тряпичное, мочальное чучело встрепенулось и запело басом.

Минует год, поет чучело, пройдут лето, осень, зима, а когда вновь наступит весна, тогда и опять Масленицу ждите.

Пропела Масленица и... исчезла, будто ее и не бывало. А один мужичок схватился за пустые сани:

— Постойте! Как же это? Неужто вся она?

И тут произошла такая история. Пошел к лесу этот мужичок— зовут его Бобыль — нарубить охапку веток (избенка у него неделю не топлена), но в недоумении опешил: Снегурочка стоит у дерева.

— Диковина, честные берендеи! — зовет людей Бобыль. Нерешительно попридвинулись люди, и только теперь, подойдя вместе со всеми, смогла Наташа хорошо рассмотреть Снегурочку. Была она стройна, как тоненькое деревце, светлая коса спускалась до пояса, на бледных щеках горел неяркий румянец, а глаза у нее были — голубые, блестящие, раскрытые широко-широко... «Боярышня!.. Живая ли? Живая... В тулупчике, в сапожках, в рукавичках», — в полной растерянности произносят берендеи. А Бобыль, мужичок бойкий, не теряется:

— Дозволь спросить, далече ль держишь путь, и как зовут тебя и величают?

Снегурочка робко сделала шаг навстречу людям и ответила:

— Снегурочкой... В слободке я пожить хочу. Кто первым нашел меня, я тому и буду дочкой...

Народ удивился, а Бобыль обрадовался, стал приплясывать. Жена его Бобылиха с радостью согласилась:

— Возьмем, Бобыль, Снегурочку, пойдем!

В этот миг обернулась Снегурочка к лесу.

— Прощай, отец! Прощай и мама! Лес, и ты прощай!— пропела она, и тогда раздались из чащобы лесные голоса: «Прощай... прощай...» А деревья и кусты Снегурочке поклонились....

Тут уж все перепугались, и с криком «ух, страсти-то какие, ай-ай-ай-ай!» — народ пустился наутек, и Наташа, хотя ей вовсе не было страшно, побежала вместе со всеми по сугробам через пни и коряги, прикрытые снегом, мимо кустов и деревьев подальше от горки, в темноту...

— Иди за мной, а то в темноте забредешь, куда не следует, — говорит ей подружка, и минуту спустя Наташа оказалась в той самой комнате, где превратили ее в птицу.

— Поторопитесь! — громко командует кто-то, и все начинают быстро сбрасывать с себя тулупчики, шапки, сапожки... Будто и вправду в один миг ушла зима, и весна с дождем и ветрами миновала, стало тепло и радостно: все вокруг расцвело яркими летними одеждами — полотняными платьицами с вышитыми на рукавах и по подолу полевыми цветами, запестрело синими, зелеными, красными сарафанами. Надела такое платье и Наташа, а поверх — голубой сарафанчик. Одежда едва не доставала до полу, но такие длинные подолы были у всех, и ей подумалось, что это очень даже нарядно. А еще ей дали косыночку — всю в цветах, — хочешь на голову ее накинь, хочешь — на плечи и придерживай легонько за кончики.

Было в комнате зеркало, и Наташа никак не могла отказать себе в удовольствии повертеться перед ним вправо-влево, приподнять-опустить головку и посмотреть на себя искоса. Но долго заниматься этим ей не удалось, потому что раскрылась дверь...

— Ну, как у вас дела, всё в порядке? — раздался чей-то голос. Наташа мгновенно обернулась... Тон-Тоныч!..

— В порядке, — отвечает самая старшая из них, та, что велела поторапливаться.

— Молодцы, — говорит Тон-Тоныч. — А у меня вот дела совсем не в порядке. Такая у меня случилась неприятность,— грустно говорит Тон-Тоныч, — должна была приехать ко мне одна девочка — и не приехала.

И Тон-Тоныч беспомощно развел руками, будто хотел сказать, что вот, мол, стою я перед вами такой большой, взрослый дядя, который, казалось бы, все может, а на самом-то деле очень многого он не может, например, не может найти девочку, которая должна была приехать — и не приехала. И всем Тон-Тоныча очень жалко, а Наташе его жалко больше всех. И тут она соображает, что уж кто-кто, а она-то и должна помочь Тон-Тонычу, потому что именно она, Наташа, и есть та девочка, которая не приехала и которую Тон-Тоныч собирается разыскивать.

— Ой! — радостно говорит Наташа. — Вот же я! — и выступает вперед.

И среди общей тишины Тон-Тоныч — такой большой, взрослый дядя, от кого ничего подобного и ожидать-то было нельзя, — вдруг, вытаращив от удивления глаза, свистнул, как двенадцатилетний мальчишка: «Фью-ить!» — свистнул Тон-Тоныч, и все рассмеялись, и он рассмеялся вместе со всеми.

— Ну и ну! Так ты и птицей была? И берендейкой? — стал он расспрашивать Наташу. — И теперь опять идешь? А если ты запутаешься и сделаешь что-нибудь не то? Ведь ты тогда скандал учинишь на все Берендеево царство. Да и мне, дирижеру, невесело придется!

— Не учинит, не учинит! — вступилась вдруг за Наташу подружка. — Я за ней слежу, она все делает правильно!

— Ишь вы, храбрые какие, — покачал головой Тон-Тоныч и махнул рукой. — Ну, да ладно! Отправляйтесь-ка, девочки, в Заречную слободку, вам пора.

А в Заречной слободке Берендеевке уже давно весна: на деревьях молодые листья, свежая зелень покрыла землю. Неяркое северное солнце, перед тем как на ночь скрыться за горкой, освещает косым оранжевым светом высокие терема, отражается в слюдяных окнах, и глубокие тени играют в резных наличниках, взбираются вверх вдоль витых столбов, поддерживающих перильца.

Нарядны терема в Берендеевой слободке. У одного только Бобыля изба бедная, с покосившимся крыльцом, сбоку от которого врыта в землю простая нетесаная лавка. Но то хорошо, что изба стоит на самом краю слободки, а при таком беззаботном, веселом хозяине здесь самое место играть да хороводы водить.

Поблизости, у слободской околицы встречают вечером пастухов, чьи рожки слышны еще издалека.

Вот и сейчас, когда Наташа с подружками подходила к избе Бобыля, в вечерней тишине раздавались пастушьи наигрыши. Наташа сразу же узнала эти напевы: сегодня утром дед Семен, сидя вместе с ней на пеньке, играл их на свирельке.

И Наташе показалось, что вот-вот из лесу выйдет старик пастух в своем брезентовом дождевичке и с кнутом через плечо. Но вышел из лесу не старик, а совсем юный пастушок. Это его рожок то протяжно, то переливчато звучал в вечернем воздухе, и была нескончаемая грусть в этом долгом напеве. Как и все берендеи, Наташа слушала и смотрела на пастушка. Русоволосый, ясноглазый, в голубой, подпоясанной шнурочком широкой рубахе, был он очень пригож, этот пастушок, и не засмотреться на него никак нельзя. Только когда рожок его окончил выпевать свои тихие звуки, стали расходиться берендеи. А Бобыль пригласил пастушка отдохнуть у избы.

Наташе совсем не хотелось уходить отсюда, но, заметив, как все слобожане покидают околицу, она поняла, что и ей надо куда-то скрыться. Такое местечко легко нашлось неподалеку за кустарником, и потом Наташа не раз пряталась в этом укрытии: оно оказалось удобным потому, что из него все было хорошо видно и слышно.

Вдруг прозвучала флейта — «снегурочкин мотив» (так назвала его про себя Наташа), и тут сама Снегурочка вышла из избы.

— Здорово, Лель пригожий, гостем будь, — обратилась она к пастушку. Вот, оказывается, как зовут его — Лелем... Какое красивое имя, и очень оно подходит юному пареньку!..

Стал Лель петь Снегурочке песни. Ведь ради песен-то и осталась дочь Мороза и Весны жить у людей, в берендеевой слободке. Любо ей слушать Леля, который начал с грустной-грустной, протяжной песни:

Земляничка-ягодка под кусточком выросла,

Сиротинка-девушка на горе родилася,

и когда запел «Ладо мое. Ладо», то в этом припеве зазвучал тот печальный мотив, что наигрывал Лель на своем рожке. Снегурочка чуть не заплакала, слушая песню, и тогда, чтобы развеселить ее, Лель стал петь другую. Эта песня быстрая, резвая, и поется в ней о том, как по лесу, по частым по кустарникам, по малой тропиночке, по мхам да по болотинам девушка бежит-торопится.

Не шуми, зеленый лес,

Не качайтесь, кустики, во частом бору,

Не мешайте девице слова два сказать...

Едва Лель допел, как девушки-берендейки вышли из-за избы и стали звать Леля побегать, попрыгать с ними. Пастушок не раздумывал: заиграл опять на своем рожке и пошел к девушкам, оставив Снегурочку одну. Из-за кустарника Наташа видела, как опечалилась Снегурочка. Жалко было ее до слез, когда тихо запела она о своей одинокой жизни, не согретой людским теплом. Ведь сердце у Снегурочки холодное, и люди чувствуют, что она не совсем похожа на них, что не дано ей любить, страдать и радоваться так, как это умеет живое — человеческое сердце...

Снегурочка задумалась. А из соседнего терема вышла красна-девица — стройная, румяная, с густою темною косой. Приветлива она со Снегурочкой и, как с лучшей подружкой, поделилась с нею своей радостью: полюбила она молодца, что красив, кудряв, хорош-пригож, словно маков цвет. Богатый он торговый гость по имени Мизгирь, и обещал в Ярилин день обменяться с ней венками.

— Да вот и он! — воскликнула девушка обрадованно, и Наташа увидела черноволосого, черноглазого красавца. Он шел вдоль слободки, а за ним — двое слуг с тяжелыми мешками. Тут высыпали отовсюду девушки и парни, появился и Лель, и Наташа присоединилась к берендейкам, чтобы поближе все видеть. И началась на околице такая игра: девушка, за которой пришел Мизгирь, спряталась среди подружек; а черноглазый красавец учтиво всем поклонился и спросил:

Красавицы-девицы, между вами

Не прячется ль красавица Купава?

Отвечает ему хор девушек: «Не отдадим Купаву!». Стал тогда предлагать Мизгирь подружкам выкуп за свою невесту — деньги да орехи, да пряники из мешка, стал одаривать и парней-дружков, чтобы уступили ему слободскую девушку. И вот, наконец, отпустили Купаву, и садится с нею Мизгирь на крыльцо, а все идут на лужок водить хороводы. В последний раз перед свадьбой пойдет Купава играть и петь с подружками, зовет она с собой и Снегурочку...

В этот миг увидал Мизгирь Снегурочку, остановился и... будто не было веселья, будто не радовалась Купава, будто не говорил Мизгирь ласковых слов своей невесте: не может он глаз отвести от Снегурочки, позабыл обо всем на свете. Не хочет он идти с Купавой, Снегурочку он молит полюбить его. Много видел Мизгирь красавиц, но такой никогда не встречал!

Плачет Купава, просит народ заступиться за нее и наказать обидчика Мизгиря. Ведь в царстве берендеев девушки до той поры не знали обмана и обиды. И народ решает: пусть Купава пойдет к мудрому царю и расскажет ему о своем горе.

...Наташа была так взволнована, что не сразу почувствовала, как кто-то потянул ее за сарафан. То подружка звала ее за собой, потому что берендеи стали расходиться, и пора было идти им в ту комнату, где они переодевались. Но сейчас переодеваться не пришлось: все разбрелись по комнате, некоторые стояли небольшими группками, тихо переговариваясь, другие присели, чтобы немного отдохнуть. Молча сидела и Наташа, раздумывая об увиденном, а в ушах у нее продолжала звучать музыка, которую она слышала только что там, в царстве берендеев. Она подумала, что без музыки, без песен, без пастушечьих напевов, без игр и плясок берендеев это царство не было бы для нее таким привлекательным. Конечно, думала Наташа, сказки и волшебства, этот необыкновенный мир, в который она всегда любила окунаться, когда читала книжки, по-прежнему дорог ей; но когда в этом мире живет еще и музыка — он становится в тысячу раз интересней и красивей. В звуках оркестра, в людских поющих голосах сказочный мир окрашивается яркими красками, сверкает огнями драгоценных камней. Музыка рассказывает сказки не хуже книг, размышляла Наташа, а может быть и лучше? Если бы я читала про Леля-пастушка, разве услыхала бы, как играет он на рожке? И Снегурочкин мотив я бы не услыхала... И Наташа почувствовала, что поняла что-то важное для себя, и, обращаясь то ли к подружкам, наполнявшим эту большую комнату, то ли к самой себе, то ли к Тон-Тонычу, который привел ее сюда, она чуть слышно прошептала: «Пусть... Пусть будет музыка всегда-всегда...».

Вошла старшая и сказала:

— Девочки, у царя Берендея заболел один из мальчиков-слуг. Кого-нибудь нужно нарядить в шаровары и поставить во дворце у дверей. Ну, кто пойдет? — спросила она и посмотрела на Наташу. Все тоже посмотрели на нее, и старшая сказала:

— Пусть она и пойдет. Ей интереснее всех. Ты же ведь там еще не бывала, да?

— Не бывала. Возьмите меня, я пойду.

— Иди, — согласилась старшая и дала ей шаровары, рубаху, шнурочек шелковый, чтобы подпоясаться, и когда Наташа быстро переоделась, ей расчесали соломенные непослушные волосы на две стороны, и стала она точь-в-точь пареньком-берендеем.

— Совсем, как Лель, — сказал кто-то, и в ответ раздался дружный смех.

Спустя минуту она уже неподвижно стояла у столбика, подпиравшего навес высокого крылечка, которое вело к сеням царского дворца. Сени эти устроены были очень удобно: примыкавшие к стене царских покоев, они с трех сторон оставались открытыми. Из-под нависшей над сенями высокой двускатной крыши далеко виднелись зеленеющие весенние поля, роща в туманной белизне березовых стволов, блещущий под солнцем поворот реки, а на том берегу ее — слободка берендеев.

Крутые лестницы и переходы шли из сеней во двор, в царские палаты и в другой, соседний терем. Лестничные перила с точеными балясинами, витые деревянные столбы, на которые опиралась крыша, и нехитрая мебель сеней — деревянные кресла и длинные лавки — были покрыты резными узорами. Иногда резьба шла по живому незакрытому дереву, глядевшему коричневыми глазками сучков, изгибавшемуся плавными линиями годовых слоев; иногда же узорчатая поверхность была расписана яркими красками. Тихие оранжевые птицы сидели между лазоревыми цветочными лепестками; под гнущимися от тяжести плодов ветвями стояли спокойные львы и улыбались мудрой, едва заметной улыбкой; ехал куда-то всадник, держа копье, обращенное к солнцу, и конь склонял крутую шею и поднимал копыто...

А посреди сеней, на крепко сбитом позолоченном стуле сидит тот искусный художник, кто своим трудом и уменьем создал эту красоту, — сидит царь Берендей и расписывает один из столбов. На переходах у дверей — мальчики-слуги, одетые гак же, как Наташа, а в глубине сеней на лавке — старики-слепцы во всем белом и сами белобородые и седые. На коленях у них гусли, и каждый из этих старцев очень похож на того былинного певца Баяна, которого Наташа слышала на свадьбе Людмилы и Руслана... И гусли у них звучат точно так же — размеренно, величаво и вольно. И подумалось Наташе, что в оркестре, наверно, играют сейчас арфа и фортепиано, а Тон-Тоныч каждый раз, как гусляры ударяют по струнам, плавно взмахивает дирижерской палочкой. Тут Наташа незаметно голову чуть повернула, глаза скосила и увидала: вон он, Тон-Тоныч, — где-то там, за пределами сеней стоит, где почти совсем темно и фигура дирижера едва освещена скудным светом..

Поют гусляры о царе Берендее, прославляют его за то, что счастливое мирное его царство не знает войн и междоусобиц:

Веселы грады в стране берендеев,

Радостны песни по рощам и долам,

Миром красна Берендея держава.

Но не все благополучно в стране, которой правит Берендей. Короткое северное лето становится год от году короче, а вёсны — холодней. А это значит, размышляет царь, что Ярило-Солнце недоволен берендеями: сердца у них не такие горячие, как прежде.

Неспешно текут мысли старого Берендея. Как вернуть Ярилино расположение, чем ублажить его?.. А вот и новая забота: девушка Купава пришла к нему и пала пред ним на колени: пусть рассудит справедливый царь, как быть ей, обиженной Мизгирем, как наказать обидчика.

Поет Купава; плачем, отчаянием полон ее протяжный горестный напев... Тихие звуки оркестра доносятся, будто короткие тревожные вздохи; а вот и сама Купава прерывает пение: сказывать ли про то, как весною, гуляючи по лесу да по лугу, повстречала молодца? «Сказывай, сказывай!» — ласково отвечает ей царь. И снова льется напев — печальный рассказ о любви, омраченной нежданной обидой... Разгневан Берендей. Уходя в свои покои, велит он созвать народ на царский суд и привести преступника.

И вот уж подымаются на башни глашатаи-бирючи в красных кафтанах, в заломленных шапках, с секирами в руках, вот уж кличут они бояр, дворян, гостей торговых, молодиц, красных девиц, дочерей отецких, жен молодецких, кличут весь государев люд на красный двор, на часты ступени, в дубовые сени суд судить, ряд рядить!

Начал собираться народ самый разный. Наташа увидела со своего места, что и Лель пришел, что привели и Мизгиря, увидала, как он стал, опустив голову, поодаль от Купавы. Заиграли трубы, и под праздничную, торжественную музыку марша распахнулись двери Царских покоев. Появились придворные и слуги царя, а за ними — и сам мудрый среброкудрый царь, великий Берендей.

Стал судить он Мизгиря судом справедливым, и решил уж было осудить его на вечное изгнание, но тут появилась Снегурочка. Она с улыбкой поклонилась народу и царю, порадовалась на цветок, что лазоревой краской выписан был на узорном столбе, и увидел Берендей: нельзя не восхититься ее красотой, нельзя не полюбить Снегурочку.

Притихли люди, смолкла на мгновенье музыка, но вот послышалось, как заиграла виолончель. Мерно потекли ее звуки, словно стали рождаться и сменять одна другую спокойные, светлые мысли. Задумчиво глядя на Снегурочку, негромко запел старый царь Берендей:

Полна, полна чудес могучая природа!

Дары свои обильно рассыпая, причудливо она играет...

Неспешно льются тихие звуки виолончели, и голос Берендея будто зовет, манит уйти в сумрак старого бора, к заросшим лесным оврагам, по дну которых струятся ручьи и колышут траву и медленно кружат на поворотах прозрачную воду.

Спрашивает царь у Снегурочки, любит ли она кого-нибудь из берендеев? Нет, — холодно ее сердце. И тогда мудрый царь обещает великую награду тому, кто сумеет заронить любовь в снегурочкино сердце.

И славный пастушок Лель, и влюбленный в Снегурочку Мизгирь говорят царю, что Ярило-Солнце не будет гневаться на берендеев: Снегурочка полюбит...

Спокоен царь; с улыбкой он велит народу собраться вечером в лесу для игр и песен, чтоб утром, на заре, всем вместе встретить Солнце.

Наступил вечер и пришла Наташа со своими подружками, с девушками и парнями на лесную поляну. Опять на Наташе красивый сарафан поверх полотняного платья, на голове — венок из зелени и цветов, и такие же венки у всех берендеев. Угощается народ брагой и пряниками, водят девушки круги-хороводы. «Ой, что же они поют?» — прислушивается Наташа. «Липеньку», ту самую хороводную «Липеньку», которую она сегодня пела в лесу!.. Вот уж радостно-то было услышать ее здесь, услышать, как поют ее и Снегурочка и Лель, увидеть, как под эту песню девушки надевают на парней свои венки и снова кружатся вместе со всеми.

То-то стало весело на лесной поляне! Вот Бобыль потешает народ, представляет, как ходит-отряхивается бобер; вон выходят вперед по-смешному наряженные, в чудных раскрашенных масках, с домрами да с балалайками в руках плясуны-скоморохи, и в такой пляс пустились, что весь лес ходуном заходил от их молодецкого топота! Когда же кончилась пляска, взял Лель свирель, и Наташа услышала его песню про то, как «туча со громом сговаривалась», как пошли девушки с молодцами в лес по ягоды, как в лесу они разбрелись и стали аукаться. Всем понравилась песня Леля, и царь Берендей велел ему выбрать красавицу-девицу, которая бы в награду за песню поцеловала его.

Ждут девушки, к кому из них подойдет красавец Лель. Выбрал Лель Купаву. Обидно видеть это Снегурочке. И когда народ ушел проводить царя Берендея, осталась Снегурочка одна, заплакала. Почему же не ее вывел Лель из круга девушек?..

В этот миг появился Мизгирь. Давно он разыскивает Снегурочку. На коленях Мизгирь просит Снегурочку полюбить его, но Снегурочка боится его речей. Поет он ей о бесценном жемчуге, что достали ему со дна синего моря, предлагает Снегурочке за ее любовь драгоценное жемчужное зерно, которое стоит полцарства, но нет — бежит Снегурочка от Мизгиря... Хочет он броситься вслед за нею, но вдруг появляется за его спиной Леший и хватает Мизгиря.

Таинственно, пугающе шумят и вьются вокруг Мизгиря невидимые вихри, лес оживает и приходит в движение. Деревья и кусты превращаются в фантастические чудища. Леший скачет между ними, и то тут, то там возникает перед Мизгирем чуть видимый Снегурочкин лик. Бежит и бежит Мизгирь вслед за туманным видением, падая и спотыкаясь, и будет он так искать свою возлюбленную ночь напролет до рассвета.

...Замирая от страха, Наташа из-за пригорка следила за всем происходящим, а когда поляна опустела и кусты и деревья приняли свой обычный вид, ее вдруг потянули за рукав. Это была подружка.

— Куда же ты пропала? — шепотом сказала она. — Мы теперь будем цветами. Пойдем скорей, а то не успеем прийти в Ярилину долину.

Спустя немного времени по берегам озера, что лежало под высоким, крутым обрывом Ярилиной горы, расцвели цветы — ландыши, васильки, маки. Среди других цветов нашли себе место и две незабудки — Наташа со своей подружкой.

Начиналось утро, и звучала музыка — такая, будто пела сама заря: воздушному голоску флейты отвечала перезвонами арфа, светлые мелодии играли скрипки. А к озеру шла Снегурочка и звала свою мать — Весну.

И вот явилась она из воды. Цветы окружили ее, прижались к ее ногам, точно так же, как прижимались к ней птицы, прилетевшие вместе с Весной на землю берендеев. Но только теперь пора Весне покидать этот край: с рассветом Ярило вступит в свои права, и начнется лето.

В час расставания Снегурочка просит Весну, чтобы она одарила холодное сердце дочери человеческой любовью.

И происходит чудо: едва Весна, сняв со своей головы венок, надела его дочери, как в глазах Снегурочки все преобразилось.

— Ах, мама, что со мной! — воскликнула она. — Какой красой зеленый лес оделся! Вода манит, кусты зовут меня, зовут под сень свою; а небо, мама, небо!..

— Но, дочурка, таи любовь от глаз Ярилы-Солнца! — предупреждает Снегурочку мать. Простившись с дочерью, Весна-красна скрывается в озере...

Трубят валторны: все больше и больше разгорается заря. А у подножия Ярилиной горы бродит Мизгирь. Завидя Снегурочку, бросился он к ней со словами любви, и теперь уже не со страхом и боязнью встречает его Снегурочка: она любит Мизгиря всем своим живым, горячим сердцем. Одного только она боится: солнечных лучей, и просит Мизгиря укрыть ее в тени.

Все светлее становится вокруг. Идет из лесу народ: идут гусляры, ударяя по струнам, идут пастухи и играют на рожках, выходит царь Берендей со своей свитою, а за ним женихи и невесты и весь берендеев люд. Запевают девушки и парни веселую свадебную песню «А мы просо сеяли, сеяли»... Тогда-то Мизгирь подводит к царю Снегурочку.

— Охотой ли вручаешь жениху судьбу свою? — обращается к ней Берендей.

— Великий царь, спроси меня сто раз — сто раз отвечу, что люблю его.

Светлеет лицо доброго Берендея, радуется народ, слыша, какою теплотой и счастьем полнится ее голос...

Стоит среди толпы и Наташа, и тоже слушает нежную ласкающую музыку — и вдруг тихие звуки будто содрогнулись, взорвались — раз, и другой, и стали стихать: то раздвинулись облака, и яркий луч Ярилы-Солнца пал на Снегуроч кино сердце.

— Но что со мной? Блаженство или смерть? — сперва не понимает Снегурочка случившегося. Силы ее быстро слабеют. Последнюю арию поет она: «Прощайте, все подруженьки, прощай, жених мой милый!».

Затихает ее голос, и на глазах пораженного народа Снегурочка тает, тает — и вот уж она исчезла...

— Как вешний снег, растаяла она! — горестно воскликнул Мизгирь. — Не стоит жить на свете!

Мгновение — и с обрыва Ярилиной горы бросается он в озеро. В ужасе берендеи. Но мудрый их царь выходит вперед и возглашает, что гибелью Снегурочки и Мизгиря не должен омрачиться праздник. Отныне Солнце не будет гневаться на берендеев.

— Веселый Лель, запой Яриле песню хвалебную!

И Лель, а с ним вместе и весь народ запевают:

Свет и сила,

Бог Ярило,

Красное солнце наше!

Нет тебя в мире краше!..

Глава седьмая.

ЕЩЕ ОДНА БЕСЕДА С УЧЕНЫМ КОТОМ

Позже Наташе с трудом удавалось вспомнить, что же было после того, как Лель и берендеи спели свой хвалебный гимн Яриле-Солнцу. Кажется, она снова побывала в той комнате с зеркалами, где уже не раз переодевалась. Слышалось ей, как кто-то спрашивал, какое платье ее. Она, не глядя, кивнула головой, и сперва на нее надели что-то чужое. Пришлось опять раздеваться и одеваться. Виделись ей чьи-то лица — и подружек, с которыми она провела весь этот вечер, и берендеев, и Леля, игравшего на своей свирельке; прыгал и хохотал Леший и кричал «кыш-ш!». Потом был глубокий прохладный двор со звездами в вышине. От ночной свежести Наташа стала дрожать, но ее вдруг крепко ухватили под мышки и сунули в какой-то длинный туннель, тускло освещенный электрической лампочкой. По сторонам змеились синеватого цвета водоросли, прислоненная к стенке, стояла морская звезда, сверху спускалась ячеистая рыболовная сеть. В конце узкого прохода Наташа увидала золотой трон, украшенный перламутровыми раковинами. Трон был большой, глубокий и удобный. Не особенно раздумывая, Наташа взобралась на сиденье, так как очень хотела поскорее заснуть.

По проходу шел к ней Тон-Тоныч, и она еще, помнится, спросила его: «Где мы?» — «В подводном царстве, — ответил Тон-Тоныч, — разве не видишь? Сейчас поедем.» — «Ага, — протянула Наташа. — Вижу...» Но она, конечно, уже ничего не видела, потому что веки ее сомкнулись сами собой. И она не поинтересовалась, куда и как это она сейчас поедет, сидя посреди подводного царства на троне? Разум ее отказывался что-либо понимать: она заснула и затем только время от времени вскидывала голову, на миг открывала глаза и вновь засыпала, прижимаясь к Тон-Тонычу, который тихонько бормотал тогда: «Спи, спи... Ну и ну!.. Ох, и намучились мы с тобою сегодня... Скоро приедем в нашу избушку, уснешь тогда спокойно...»

В какой-то момент Тон-Тоныч застучал кулаком по стенке и стал кричать: «Эй, стойте же! Нам выходить!»

Наташа почувствовала, как он взял ее на руки, сквозь сон она улыбнулась, потерлась щекой о рукав его рубашки и снова заснула, на этот раз уже сном долгим и глубоким.

Проспала она все утро. Солнце стояло высоко, и начиналась дневная жара, когда, напевая «Липеньку», веселая, отдохнувшая, Наташа выбежала на крыльцо избушки. Быстро умылась у ручья, на кухне позавтракала — тоже наскоро, потому что Тон-Тоныч, который встал намного раньше, дожидался ее в своей комнате. Чем он там занимался, было неясно: в комнатке у него что-то попискивало, пощелкивало и трещало.

С крыльца спустились втроем: Тон-Тоныч, Наташа и Ученый Кот Нестор. Золотая цепочка от шеи Ученого Кота тянулась к поясу Тон-Тоныча, и Нестор выступал так величественно, что было совершенно невозможно определить, кто кого ведет: Тон-Тоныч Кота или Кот — Тон-Тоныча. Пожалуй, именно Ученый Кот вел их за собой, шествуя чуть впереди и время от времени оглядываясь, будто говоря: «Что это вы так плететесь? Поживей, поживей, не отставайте!»

— Мы с вами, уважаемый Нестор, не успели обсудить, куда нам сегодня отправиться, — говорил Тон-Тоныч. — Но если вы ведете нас в ваши излюбленные места, то я ничуть не возражаю. Далековато, но мы выспались, а подзакусить у нас найдется, — и он похлопал по своему толстому портфелю. Обернувшись, Ученый Кот внимательно посмотрел на Тон-Тоныча и едва заметно кивнул. — Превосходно, — сказал Тон-Тоныч. — Ты, синеглазая, побываешь в заповедных уголках окрестных лесов. Мой коллега знает их лучше, чем кто бы то ни было. Не считая, конечно, самих лесовиков, леших, кикимор и прочих обитателей дремучих угодий. Конечно, там бывает и мрачновато, но что поделаешь? — каждый выбирает себе жилье по вкусу.

Действительно, лес становился все глуше. Тропинка скоро исчезла, и теперь они то ступали по прошлогодней опавшей листве, то перешагивали через поваленные стволы, кора которых от сырости замшела и стала зеленой.

Раздвигая высокие пики иван-чая, спустились в овраг и долго шли по дну его. Чувствовалось, что солнце пылает вовсю, но громадные сосны и разлапистые ели едва пропускали сквозь ветви редкие лучи. Поднялись, наконец, по склону, чуть отошли в сторону от оврага и вдруг шагнули на открытую круглую горку. Выглядела она так, будто за минуту до их прихода деревья, годами неподвижно стоявшие на этом месте, все разом бросились в стороны, а на освободившееся круглое пространство опустилось с неба множество парашютиков — белых с желтыми серединками ромашек, которые сплошным ковром покрыли горбатую полянку. Солнца на полянке было так много, что решили устроиться на краю ее, в тени густых елей,

— Здесь и отдохнем, — сказал Тон-Тоныч. — Можно посидеть да потолковать, а потом и черникой полакомиться. — И, поставив портфель, он с удовольствием растянулся на траве.

— А мне сидеть и лежать не хочется. Я лучше сначала чернику пособираю, — заявила Наташа.

— Твоя воля! — легко согласился Тон-Тоныч. — Только, чур, далеко не уходи и давай хотя бы иногда аукаться.

— А-ау, а-ау-у... — спела Наташа снегурочкин мотив, и ей стало весело оттого, что вспомнилось вчерашнее.

Ягоды собирать было не во что, и приходилось все их отправлять в рот. А росло здесь черники видимо-невидимо. Это занятие — ползать по мшистым кочкам, обирать с кустиков черничины и не переставая жевать их — понравилось Наташе. И немудрено: часто ли городской девочке выпадает такое удовольствие?! Время от времени она, как Снегурочка, пела «а-ау, а-ау-у», и Тон-Тоныч отвечал ей. Скоро она забыла об уговоре аукаться и вспомнила о нем, лишь когда почувствовала, что живот набит ягодами доверху.

— А-ау! — уже не спела, а прокричала Наташа, но ответило ей только эхо. Крикнула она еще раз. «У-у...»—донеслось издалека и все стихло.

Так дело не пойдет, решила Наташа. Места заповедные, и встретиться с Лешим у нее нет никакого желания: вчера она на него достаточно насмотрелась. Больно уж он зеленый и прыгает как-то неожиданно. Лучше вернуться скорей на полянку, к Тон-Тонычу.

Она пошла прямо, прямо и...

Нет, не волнуйтесь: она не заблудилась. И ничего особенного не произошло. Наташа легко разыскала полянку, но только Тон-Тоныча там не оказалось. Лишь примятая травка напоминала о том, что вот здесь он лежал, а вот там, поодаль, стоял его портфель.

— Ах, синеглазая, не стоит удивляться, — раздался откуда-то сверху знакомый мурлыкающий голос. — Мой коллега, как это часто с ним бывает, поступил далеко не лучшим образом: он попросил меня дожидаться твоего возвращения, а сам пошел за боровиками.

Высоко, среди мохнатых еловых лап едва заметно поблескивала золотая цепочка, происходило там какое-то шевеление, но разобрать что-либо более подробно Наташа не могла.

— А главное, зачем ему понадобилось привязывать меня к этому дереву? Что я, собака, что ли? Не понимаю, — недовольным тоном продолжал Ученый Кот.— Ведь не затем же я привел тебя и его сюда, чтобы сразу же убежать?

Ученый Кот помолчал немного, видимо, для того, чтобы успокоиться, а затем спросил:

— Узнала ли ты это место, о синеглазая?

Наташа оглядела поросший ромашками пригорок. На той стороне его были кусты и березки, здесь, около нее — огромные ели...

— Это Красная горка, — сказал Ученый Кот. — Сюда на птичьих крыльях и прилетает Весна.

Наташа всплеснула руками.

— Ой, вот же где я вчера стояла! — обрадовалась она и перебежала чуть в сторону. — А вот отсюда Снегурочка вышла. Там Дед Мороз появился, здесь Леший прятался... Как же я сразу не узнала это местечко?

— Мудрено было бы узнать его сразу, — отозвался Кот Нестор. — Когда ты появилась здесь вместе со своими подружками-птицами, всюду лежал снег и горка выглядела совсем иначе.

— А туда, к оврагу, отвезли Масленицу, а вон там... — все не унималась Наташа и скакала вокруг полянки, без умолку щебеча и так взмахивая руками, будто опять стала птичкой.

— Уважаемый Нестор, — вдруг спросила она, когда снова оказалась под елью, на которой сидел Ученый Кот. — А кто она такая, эта Масленица? Я так и не поняла, почему берендеи прогнали ее со двора, завезли в лес и сами же пожалели, что она исчезла.

Наверху, среди ветвей, зашуршало, еловые лапы начали раскачиваться.

— О разумная и любопытная девочка! — послышался голос, наполненный необычайно довольным мурлыканьем. — Я ждал, что ты будешь расспрашивать меня о том Мире Сказочного Волшебства, где ты побывала вчера. Пока мы ждем моего коллегу Тон-Тоныча, я с радостью кое-что тебе расскажу...

Усевшись под елью, Наташа приготовилась слушать. Солнце, что забралось уже высоко на небосклон, освещало пригорок, кусты и деревья вокруг него; зеленели травы и листья, ослепительно сияли ромашки, и шмели перелетали с цветка на цветок, но в воображении Наташи рисовалась картина совсем иная. Послышалась та музыка, что звучала здесь, на Красной горке, среди холодной лунной ночи в самом начале весны, и потому яркая белизна ромашек перед глазами Наташи обратилась в искры снежинок, блещущих под светом луны, а деревья будто сбросили свой зеленый наряд, и сквозь прозрачные ветви стало видно далеко-далеко.

— В здешних местах, — говорил Ученый Кот, — люди жили еще в доисторические, незапамятные времена. Жили они среди густых лесов, стараясь селиться по берегам рек и ручьев. Лес, поле, река кормили их, давали им одежду и жилье. Тогда люди не отделяли себя от окружающей природы. Им казалось, что как они, живые люди, так и все в природе — будь го дерево, цветок, облако или ручей — может чувствовать, дышать, говорить... Казалось людям, что пень может обернуться лешим—лесным духом, что девушка—дочь подводного царя может стать плавно льющейся рекой. В те давние времена мир представлялся людям заселенным многочисленными духами, странными фантастическими существами. Они верили в них, как верили в тех богов, о которых, помнишь, я уже рассказывал тебе?

— Помню, — сказала Наташа. — О Перуне, о Яриле-Солнце и о Леле, который приносит счастье жениху и невесте.

— Прелестно! — сладко промурлыкал Ученый Кот, и Наташе нетрудно было вообразить, как его зеленые глаза прикрываются от удовольствия. — Я рад, что ты все запоминаешь.

В древности человек не знал, какие силы управляют природой: отчего, например, движутся по небу солнце, луна и звезды, куда бегут облака, почему льются на землю дожди и падает снег, почему зима сменяется весной, все в мире оживает, цветет, к осени отцветает, а потом погружается в сон — и вновь приходит зима. Но, зная о законах природы намного меньше, чем сегодня, люди и тогда не хуже нынешних умели чувствовать красоту. Радуясь весеннему теплу, они украшали жилища первой зеленью, плели и дарили друг другу венки из цветов; ощущая живую силу солнечного света, рисовали на парусах своих лодок яркие, окруженные лучами диски. Поклонение какому-нибудь божеству или духу рождало также и красивые обычаи. На праздниках, например, в честь солнца или весны, люди пели, плясали, затевали игры. Песни, пляски, игры, которые заводились в такие дни, так и называют — «обрядовыми», потому что в давние времена они были не столько развлечением, сколько частью «обряда», то есть обычая отмечать праздник по обязательным правилам.

И ты, девочка, побывав у берендеев, увидала различные обряды древних людей. Первым из обрядов была Масленица. Ты застала берендеев, когда они Масленицу провожали... Но проводы эти происходили в самом конце праздников, посвященных Масленице. Сперва Масленицу встречают, и ее встреча — это праздник наступающей весны. Знаешь ли ты, девочка, когда к древним людям приходил Новый год?

— Н-нет, не знаю, — неуверенно сказала Наташа и подумала, что вопрос Ученого Кота не только неожиданный, но и странный: неужели Новый год, который всегда приходит первого января, имел когда-то совсем другие привычки?..

— Новый год приходил к древним людям в марте, — объявил Ученый Кот.

— Почему? — спросила она в полной растерянности. — Почему... в марте? А как же зимние каникулы?

В ответ на это Ученый Кот мяукнул и, кажется, даже закашлялся, но потом сказал с мягкой укоризной:

— О синеглазая! Ты, конечно, понимаешь, что в те времена не было ни школ, ни каникул, и поэтому твой вопрос — да простишь ты меня — лишен всякого смысла.

— Ой, правда!.. Я забыла, — спохватилась Наташа и почувствовала, что она краснеет. Она действительно забыла, что речь идет о древних людях, и ей было и смешно и стыдно за свою забывчивость. А Ученый Кот продолжал:

— Год начинался у них с марта — с весны, со встречи Масленицы, с веселых пиршеств. А в конце праздников совершался обряд изгнания зимы. Во время этого обряда и провожали Масленицу, с которой люди расставались до следующего года. И со дня проводов Масленицы весна уже полностью вступала в свои права.

Был у древних людей и праздник Ярилы-Солнца. С этим праздником уходила весна и солнце начинало свое летнее царствование. Ярило был главным божеством древних славян, твоих далеких предков. Именно Ярило, по тогдашним представлениям, распространял над землей яркое утреннее сияние; именно он возбуждал растительную силу в травах и деревьях; он вселял в людей мужество и храбрость. Ярило олицетворял стремительность, быстроту, свет, жизненную силу всего, что живет и произрастает на земле. И потому праздники в честь Ярилы были самыми яркими и радостными. В Ярилин день происходили свадьбы юношей и девушек, сопровождавшиеся красивыми обрядами. Женихи и невесты обменивались венками из цветов, на лугах устраивались хороводные игры и пляски, пелись обрядовые песни.

— Скажите, пожалуйста, — вдруг встрепенулась Наташа, — «Липенька» — это обрядовая песня?

— Без сомнения, — важно ответил Ученый Кот. — Но если говорить о том, что ты вчера слышала, то ведь и когда провожали Масленицу, тоже звучала обрядовая песня.

Ученый Кот замолчал, и из-за деревьев послышалось пение хора. «Ой, честная Масленица! Прощай, честная Масленица!» — издалека донеслось до Наташи, и она подхватила, стала подпевать тихонечко: «Прощай, прощай, прощай,Масленица!». Однако голос Ученого Кота раздался снова:

— Песня «Ай, во поле липенька» пелась во время свадебного обряда, когда девушки надевали на парней венки из цветов, — сказал Ученый Кот, а невидимый хор запел «Липеньку». «Кому венок, кому венок износить? Носить венок, носить венок милому...»

— И еще одна обрядовая песня, — продолжал Ученый Кот, — та, что начинается словами «А мы просо сеяли». Ее поют поочередно девушки и парни, как ты уже слышала. Но, впрочем, послушай еще раз.

А мы просо сеяли, сеяли,

Ой, Дид-Ладо, сеяли, сеяли, —

запели девушки, и тут же парни перехватили мотив, отвечая девушкам с притворной угрозой:

А мы просо вытопчем, вытопчем,

Ой, Дид-Ладо, вытопчем, вытопчем.

Девушки спрашивают, как же это парни вытопчут их просо, а те поют в ответ, что выпустят коней; девушки говорят, что коней переймут, а парни отвечают, что коней выкупят...

Но вот смолкла песня и снова заговорил Ученый Кот:

— Выкуп, о котором поется в песне, тоже один из свадебных обрядов. Помнишь, как Мизгирь, явившись в слободку за Купавой, стал просить девушек, чтобы они отдали ему невесту? Девушки соглашаются расстаться с подружкой лишь за выкуп, и Мизгирь стал одаривать всех — и девушек, и слободских парней — пряниками, орехами да деньгами.

— А кто их сочинил? — спросила Наташа. — Кто придумал слова и музыку этих песен?

— О синеглазая, твой вопрос даже мне не кажется слишком простым. А ведь я за свою долгую жизнь не раз был свидетелем того, как где-то в глухом селении начинали люди петь никому не известную песню, родившуюся на поле во время работы, или за столом в день праздника, или среди вечерних игр на окраине поселка. Удивительно то, что никогда нельзя было узнать, кто же первым запел эту песню, потому что если она приходилась людям по сердцу, ее сразу же начинали петь многие, и скоро летела песня дальше, в другие села, а потом уже, казалось, звучала она по всему свету. Песня начинала жить в народе, от старших слышали ее младшие, а от них — еще более молодые поколения, и жила песня веками. И уж никто не мог вспомнить, где, когда сочинилась песня, и говорили про нее — «народная», что означает: песня, которую сочинили и поют в народе.

— Значит, всё-всё, что я вчера слышала и видела — про берендеев и про Снегурочку, — всё-всё сочинили в народе? — спросила Наташа.

— Нет, нет, — поспешно ответил Ученый Кот. — Ты же спрашивала меня о том, кто сочинил песни про Масленицу, «Липеньку», «А мы просо сеяли». Эти песни народные.

— А песни Леля? А Снегурочкин мотив? И всю музыку, что я слышала вчера, — кто ее сочинил? Пожалуйста, дорогой Нестор, расскажите, я буду слушать внимательно, — стала просить Наташа. Она давно уже поняла, что Ученый Кот с удовольствием говорит сам, но с еще большим удовольствием рассказывает, когда его об этом вежливо попросят.

— Примерно сто лет тому назад русский драматург Александр Николаевич Островский сочинил пьесу о Снегурочке, дочери Весны-Красны и Деда Мороза.

Древние народные представления о природе, образы сказочных существ, старинные обряды и быт далеких времен вновь ожили в «весенней сказке», как сам Островский назвал свою пьесу. Ожили в ней и сказочные люди — жители легендарной страны берендеев. Островский сочинил сказку удивительно поэтичную. Композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков, прочитав эту сказку о Снегурочке, загорелся мыслью написать для нее музыку.

Римский-Корсаков был необыкновенным композитором. Как никто другой, любил он природу и умел звуками создавать те настроения и чувства, которые возникают, когда бродишь по лесу или в поле, когда стоишь у небольшого ручья или плывешь по бескрайнему морю. Он подслушивал у природы птичий щебет, шум листвы, шорох трав, звон капели и все бесконечное разнообразие этих звучаний искусно облекал в голоса оркестровых инструментов. Николая Андреевича Римского-Корсакова можно назвать настоящим музыкальным живописцем, потому что музыка его часто бывает похожа на картину-пейзаж, где краски — это голоса оркестра, а линии — плавные, свободно льющиеся мелодии.

Сказки, предания, легенды стали бесценным кладом для его музыкальной фантазии. Римский-Корсаков был и музыкальным живописцем, и музыкальным сказочником. И уж если есть на свете волшебная музыка, — так это музыка Римского-Корсакова. Его музыка бывает полна чудес, таинственности и фантастических видений, она очаровывает и влечет в сказочный мир... И ты сама, о синеглазая, побывав в мире этой музыки, могла услышать, сколько там удивительных красот.

— Когда я вчера превратилась в птицу и замахала крыльями, мне так и хотелось пропищать что-нибудь по-птичьи, — стала говорить Наташа. — Вдруг слышу — петух кричит. А потом услыхала и «ку-ку» и щебет снегиря и не сразу даже поняла, что это оркестр играет. Мне казалось, что это мы, птицы, щебечем. И еще я слышала, как льдинки звенят и капли падают с сосулек. А когда я стала цветком, мне казалось, что я слышу, как распускаются лепестки. Только разве такое можно услышать?..

— О да, в музыке это можно услышать, — задумчиво и как-то даже торжественно произнес Ученый Кот.

— Значит, музыка все умеет, — тоже задумчиво сказала Наташа. — Она позволяет услышать, как растут цветы... как восходит солнце... и что люди чувствуют, даже если они жили давным-давно, как берендеи...

— Ты права, синеглазая. Может быть, на самом-то деле не было никогда ни Купавы, ни Мизгиря, ни царя Берендея, но разве ты не узнала их теперь так, как если бы они были живыми людьми?

— Мне все равно, были они или не были, — упрямо тряхнув головой, заявила Наташа. — Я их видела и слышала, и для меня они живые люди. И Снегурочка, хоть она и совсем сказочная, она тоже для меня живая.

— Я бы сказал, что она полусказочная, — возразил Ученый Кот. — Конечно, она была изо льда и из снега, но разве не стала такой же, как люди? Снегурочка — это образ прекрасной юной девушки, образ самой красоты. Задумчивая и веселая, как пение Леля, Снегурочка недаром любила людские песни: их красота была сродни ей.

— Мне все время казалось, что Лель и Снегурочка чем-то похожи друг на друга, — сказала Наташа.

— Этот пастушок не зря носит имя божества — покровителя влюбленных юношей и девушек. Так же как Снегурочку, пастуха Леля можно назвать полусказочным, потому что он — образ вечной, прекрасной юности. А вот царь Берендей — образ мудрой, спокойной старости. Если задуматься, то в истории о Снегурочке и рассказывается о том, что на свете превыше всего, — человеческие чувства, добро и красота.

Римский-Корсаков с этой мыслью и писал свою музыку, и потому каждый звук музыкальной сказки о Снегурочке полон тепла людского сердца, полон красот того прекрасного мира, что окружает нас...

Ученый Кот умолк. И тогда раздались глубокие звуки виолончели и царь Берендей запел: «Полна, полна чудес могучая природа...»

Наташа слушала и размышляла, и уже когда все вокруг нее стихло — даже ветерок перестал шевелить травинки и цветы, — она еще долго сидела молча и широко раскрытыми глазами смотрела куда-то очень далеко...

Глава восьмая.

ВОЛШЕБНОЕ ОЗЕРО

Так, неподвижно сидящей под елью, и застал Наташу Тон-Тоныч, который, таща свой портфель, вышел из-за деревьев. Откуда ни возьмись выпрыгнул Ученый Кот. Тон-Тоныч выглядел страшно довольным. Он с гордостью раскрыл портфель и показал Наташе боровички. Они действительно были хороши — крепенькие, толстенькие, один к одному. Но потом, когда Тон-Тоныч чуть в сторонке растянулся на траве, Наташа, не удержавшись, еще раз заглянула в портфель, что стоял поблизости от нее, взяла в руки пару грибов и увидала...

Увидала, что боровички были только сверху, под ними же... Она быстро сунула боровички обратно, хитро глянула на Тон-Тоныча и едва заметно улыбнулась. Ни словом не обмолвилась она о том, что же обнаружила под грибами.

Между тем коллеги по волшебным делам обсуждали дальнейшие планы. Говорил, правда, только Тон-Тоныч, но Ученый Кот внимательно прислушивался к его словам, а Тон-Тонычу, как всегда, достаточно было только посматривать на Нестора, чтобы безошибочно читать его мысли.

— Я ничуть не устал, а вы сидите тут на Красной горке довольно долго, так что мы могли бы теперь же отправиться в новые места. Где нам, уважаемый Нестор, стоило бы еще побывать сегодня? На Волшебном озере? Что же, я думаю, синеглазой это будет интересно. А ты не испугаешься, если мы повстречаемся со всякой нечистью? — обратился Тон-Тоныч к Наташе.

— Не испугаюсь, — успокоила его Наташа. — Ведь я же видела Лешего и ни чуточки не испугалась. Только я после черники почему-то есть хочу, — призналась она. Тон-Тоныч хлопнул себя по лбу и мгновенно сел.

— Ах, какой же я нехороший!.. Какой я невнимательный! Морю синеглазую голодом!.. — сокрушенно бормотал он, роясь в портфеле и разворачивая свертки со снедью.

С аппетитом поели (при этом Ученый Кот в мгновение ока уничтожил изрядный кусок колбасы) и в скором времени отправились в путь.

Обогнув Красную горку и пройдя редкий березнячок, вновь попали в глухой старый лес. Понизу он весь порос громадными папоротниками, в которых Наташа то и дело скрывалась по самую макушку. Никакой тропинки не было, но Ученый Кот, шедший по-прежнему впереди, уверенно выбирал нужную дорогу. Ему вообще было легче всех: тогда как его спутникам приходилось ступать по корягам, по торчащим из земли корням и обходить огромные поваленные стволы, Ученый Кот разом перемахивал через любое препятствие. Так что он частенько должен был ожидать остальных. Но никто не торопился. Тон-Тоныч с Наташей пробирались сквозь заросли и вели разговор. Тон-Тоныч только сейчас смог расспросить ее, как провела она вчерашнее утро, как добиралась в город и почему запоздала. Наташа с удовольствием вспоминала прошедший день. И особенно ей было приятно рассказывать о знакомстве с дедом Семеном.

Потом пошла беседа о берендеях. Тон-Тоныч удивление слушал, как Наташа говорила «ария Снегурочки», «дуэт Купавы и Мизгиря», «хор берендеев»... Когда же он поинтересовался, откуда Наташа так хорошо знает, что означают слова «ария», «дуэт», «ансамбль», она поведала ему о своих разговорах с Ученым Котом.

— Я бы каждый день могла его слушать, — призналась Наташа. — Он так интересно рассказывает про Мир Сказочного Волшебства. Слушала бы и слушала... А вечером бы опять отправлялась туда.

— Куда?

— Как куда? Туда, где сказка, где музыка, где оркестр, где поют...

— Каждый день? — переспросил Тон-Тоныч. — Видишь ли, каждый день — это, пожалуй, многовато. Но если хочешь знать, — тут он стал смотреть на Наташу серьезно и внимательно, — если хочешь знать, этот мир всегда существует рядом с тобой. Тот, кто умеет увидеть скрытое...

— ...и услышать безмолвное, — подхватила Наташа, — ощутить необычное и почувствовать небывалое...

— тот человек может оставаться в Мире Сказочного Волшебства,— закончил Тон-Тоныч. — И этот мир — все то, что окружает тебя. Все вокруг полно волшебных превращений. Какие только замки, дворцы, чудища и фигуры не увидишь, глядя на бегущие по небу облака! А посреди широкого поля не ждешь ли, что вот сейчас покажутся вдали всадники в высоких шлемах, в кольчугах, с мечами и копьями? Ведь музыка тогда только и рождается, тогда только и можно услышать ее во всей красоте и прелести, когда ощущаешь, что мир — необычен, что он состоит из бесконечной цепи чудес... И волшебники-музыканты видят и слышат мир именно таким. Композитор Римский-Корсаков, вспоминая о том, как сочинял музыку к сказке о Снегурочке, рассказывал: «Какой-нибудь толстый и корявый сук или пень, поросший мхом, казался мне лешим или его жилищем; лес «Волчинец» — заповедным лесом; голая Копытецкая горка — Ярилиной горою; тройное эхо, слышимое с нашего балкона, как бы голосами леших или других чудовищ».

Родная природа, народная сказка, быт, обряды и наивные, часто такие причудливые верования далеких предков — все это оживает для нас в музыке замечательных композиторов. Взгляни-ка прямо перед собой, — Тон-Тоныч вытянул руку, указывая Наташе в появившийся между деревьями просвет. — Видишь, там начинается крутой склон? Он ведет на голую, как будто выжженную вершину, где нет ничего, кроме бурых трав и чертополоха.

— Остановись, светозарная! — изменившимся голосом воскликнул Тон-Тоныч, и Наташа замерла. — Солнце давно уже село, восходит луна, облака закрывают ее; порывистый ветер шатает и треплет ветви, в заречной деревне воет он в трубах, беспокойные сны снятся людям, скотина в сараях не может угомониться, — переступает копытами и фыркает конь, пес в своей конуре дыбит шерсть, раздувает чуткие ноздри. Нехорошая ночь, душная летняя нехорошая ночь... Этой ночью слетаются ведьмы на шабаш — сюда, на Лысую гору...

Слышишь ли? Едва наступила полночь, и вот уже летят они с разных сторон...

...Наташа прислушалась — воющие звуки наполняли лес. То раздавалась музыка, и была она подобна свисту ветра, рассеченного быстрым полетом. Будто кругами, взвиваясь ввысь и спускаясь к земле, мчался кто-то в темном пространстве.

— То ведьмы и колдуньи, намазавшись тайным зельем, оседлав кто помело, кто полено, взмывают в воздух и несутся среди облаков над лесом, над полем, над спящей деревней. Слышишь их дикую скачку? Все больше и больше прибывает этой погани. Здесь, на Лысой горе, собрались черти, упыри, бесы, и вот вся нечистая сила пускается в пляс.

И вправду, звуки скачки и свистящего полета сменились иными — началась плясовая. Разнузданное веселье, топот и грозный, пугающий клич — все слилось в этой пляске, которая чем дальше, тем больше усиливалась и убыстрялась, завлекая в свой дикий ритм новые круги танцующих ведьм и бесов. И вдруг... Слышны далекие мерные удары.

— Это деревенский колокол. Ночь уходит. Мгновенье — и шабаш умолк, и будто сдуло всех с Лысой горы. Снова она пустая, голая, мрачно и безжизненно возвышается над окрестным лесом. Люди ни за что не пойдут на гору, которая пользуется такой дурной славой, а ведьмы и прочая нечисть опять появятся здесь лишь через год, в начале следующего лета...

Перекликались птицы; потрескивали под ногами сучья: путники уходили все дальше в сторону от горы.

— Музыка, которую ты слышала,—говорил Наташе Тон-Тоныч, — так и называется: «Ночь на Лысой горе». Написал ее композитор Модест Петрович Мусоргский. Он и Римский-Корсаков жили в одно и то же время, и были они большими друзьями.

Ну, а знакома ли тебе, синеглазая, музыка композитора Лядова? — спросил Тон-Тоныч.

— Знакома, — сказала Наташа.—Я часто слышала «Музыкальную табакерку» Лядова. В старину были такие коробочки-табакерки с невидимым музыкальным устройством. Ну, как в часах, разные колесики крутятся, есть там пружинки и молоточек, который стучит по звучащим пластинкам. Откроешь табакерку — и начинается музыка. Только она как будто стеклянная, неживая. И когда я слышу «Музыкальную табакерку», мне всегда кажется, будто под эту музыку танцуют, но только не люди, а куклы.

— Верно, — согласился Тон-Тоныч. — Ведь Анатолий Константинович Лядов в своей маленькой шутке и хотел показать, как звучит механическая музыка. Но сочинял он музыку и совсем иную...

Как раз в этот момент Ученый Кот, который постоянно держался чуть впереди, мягкими прыжками стал удаляться от них все дальше и скрылся из виду.

— А ну-ка, ну-ка, — заспешил и Тон-Тоныч. — Кажется, мы у цели.

Они ускорили шаги, и через несколько мгновений, раздвинув густой кустарник, вышли к воде. Перед ними было не очень большое круглое озеро, настолько круглое и ровное по краям, что Наташе хотелось сравнить его с блюдцем. Но блюдце-то — мелкое, а это казалось бездонным. Вода в нем была темна, неподвижна и выглядела даже не как вода, а как что-то густое, тяжелое...

Старые ивы с матовой, будто тусклое позеленевшее серебро, листвой окружали низкий берег. Вода кое-где цвела, и тут и там над темной поверхностью белели светильники лилий. Тихо-тихо, как движение тумана, как тень на тронутых слабым ветром листьях, зазвучала музыка... Завораживающая мелодия появилась было и смолкла, растворившись в протяжных звуках, словно, негромко плеснув, канула она в глубину...

Но нет, снова слышно зыбкое звучание — в нем и колыхание водорослей, и игра теней на неподвижной глади. Из спокойных, протяжных звуков возникли и короткие, как чьи-то вздохи, мотивы, и почудилось Наташе, что это вздыхают подводные девы: поднялись они из бездонных глубин и теперь покачиваются на склоненных к воде ветвях...

Музыка смолкла — и опять тишина, и опять недвижимо озеро. Красиво оно, круглое и ровное, но ощущала Наташа, стоя на его берегу, какое-то томительное чувство: место диковатое, озеро таинственное, и кто знает, что скрывают холодные глубокие воды...

— Волшебное озеро,—вполголоса произнес Тон-Тоныч.— Мало кому известна дорога к нему. И если бы не Ученый Кот, мы бы ни за что не смогли отыскать в глухом лесу это заповедное место. Но мой коллега Нестор временами наведывается в здешние края. Неподалеку живет его двоюродный брат— Кот-баюн. Слыхала ли ты про Кикимору?

— Ничего не слыхала, — ответила Наташа. — Ни про Кикимору, ни про Кота-баюна. Кто они такие?

— О Кикиморах рассказывают всякое. Маленькие, быстрые, незаметные, живут они около людей, прячутся по щелям, да по углам, то во дворе, то в доме. Вот едва к ночи улягутся все в избе, начинаются тут и там возня, писк и шорох. Кто-нибудь подумает, что это мыши запечные вышли на разбой, но другие-то догадаются: Кикимора озорничает. Шур-шур, шур-шур, и вдруг — бац! — глиняный горшок свалился с печной приступочки. Пискнул кто-то — и тихо. А потом опять — шур-шур...

Оставила девица неубранной пряжу на ночь, а утром — батюшки! — вся пряжа перепутана, вся кудель поразбросана!.. Очень нравится Кикиморам с пряжей возиться, это их самое любимое развлечение. Но любят они и попугать людей: мужик спит на печи, а Кикимора — прыг! — человек и закричит, проснется в холодном поту от страха: такое ему приснилось,— лучше и не вспоминать.

А еще так рассказывают про Кикимору: «Живет-растет Кикимора у кудесника в каменных горах. От утра до вечера тешит Кикимору Кот-баюн — говорит сказки заморские. Со вечера до бела света качают Кикимору во хрустальчатой колыбельке»., .

...Слушает Наташа про Кикимору, и слышит — музыка звучит. Затаенная музыка, тихая, мрачноватая. Наверно, подумала Наташа, такие же мрачноватые те каменные горы, где живет кудесник-старик, который умеет предсказывать судьбу, ворожить и колдовать. А вот и колыбельная слышится, — это, не иначе, Кот-баюн поет ее маленькой Кикиморе. У колыбельной мелодия причудливая, как будто и вправду кто-то мурлыкает. А это что за стеклянный звон раздается? Ну конечно же,—то хрустальная колыбелька покачивается взад-вперед!..

— «Ровно через семь лет вырастает Кикимора. Тонешенька, чернешенька та Кикимора, а голова-то у нее малым-малешенька, со наперсточек, а туловища не спознать с соломиной. Стучит, гремит Кикимора от утра до вечера; свистит, шипит Кикимора со вечера до полуночи; со полуночи до бела света прядет кудель конопельную, сучит пряжу пеньковую, снует основу шелковую. Зло на уме держит Кикимора на весь люд честной...»

...Закончились и колыбельная, и хрустальный перезвон, и вот в музыке сама Кикимора появилась. То шум какой-то, то неожиданный писк, то слышатся быстрые прыжки — музыка беспокойная, порывистая, то сразу же становится громче, то стихает, все звучит резко и как-будто пугливо. И такое впечатление от этих звуков, что вовсе и нечего бояться Кикимору — она сама боится всего на свете — маленькая, подвижная и очень смешная. Скок, скок, Кикимора, скок — приостановилась, пискнула в последний раз — и все стихло.

Наташа даже засмеялась от удовольствия.

— Понравилась музыка? — улыбнулся Тон-Тоныч.

— Очень! — воскликнула Наташа. — А кто ее сочинил?

— И «Волшебное озеро» и «Кикимору» написал Лядов. Сочинил он и еще одну сказочную музыкальную картинку — про Бабу-Ягу.

— Ой, — поежилась Наташа. — Страшная?

Ответить Тон-Тоныч не успел: раздался вой и свист, прозвучал мотив, каждый звук которого был как острая иголочка, и началось движение — стремительное, непрерывное, завихренное, с потрескиванием, с пощелкиванием...

— «Баба-Яга вышла во двор, свистнула, — перед ней явилась ступа с пестом и помелом. Баба-Яга села в ступу и выехала со двора, пестом погоняет, помелом след заметает...— говорил Тон-Тоныч, а Наташе и так все это виделось в звуках музыки. — Скоро послышался в лесу шум: деревья трещали, сухие листья хрустели...»

Пролетела, простучала Баба-Яга.

— Что, страшная она была? — спрашивает Тон-Тоныч.

— Ни чуточки, — отвечает Наташа. — Даже весело было слушать.

— Да, — кивнул Тон-Тоныч. — Маленькие музыкальные сказки-картинки Лядова и о Кикиморе и о Бабе-Яге рассказывают с усмешкой, шутливо. Лядов был очень изобретательным композитором, и оркестр у него звучит удивительно ярко. Как и его старший друг Римский-Корсаков, Лядов — настоящий оркестровый художник-живописец.

Ну, синеглазая, уже темнеет. Пора нам расстаться с Волшебным озером.

Наташа и Тон-Тоныч, в последний раз бросив взгляд на неподвижную воду, шагнули в кустарник — и озера как не бывало.

Неожиданно объявился Ученый Кот, возникнув из сгустившихся сумерек. Двинулись в обратный путь, и Наташа готовилась уже к утомительному переходу через глухой лес, да еще в темноте, но не прошли и сотни шагов, как она увидала впереди знакомую избушку Тон-Тоныча.

— Так близко? — удивленно воскликнула Наташа.

— Волшебство, синеглазая, волшебство, — с гордостью ответил Тон-Тоныч и отворил калитку.

С каким же аппетитом ужинали! За едой о том, о сем говорили, вспоминали прогулку. А едва поужинали, затопал кто-то на крыльце, и Наташа с раскрытыми объятиями бросилась навстречу деду Семену.

— Зашел на огонек, — сказал он. — К тому же, волновался я за Наталью: убежала она вчера из лесу, только я ее и видел. А сегодня на дню захожу к вам раз, другой — ни души нет. Думаю, не беда ли какая?

Вечер коротали в комнате Тон-Тоныча. Сперва дед Семен и Тон-Тоныч стали рассказывать всякие смешные истории. А потом сел хозяин за рояль, дед снял со стены домру, и стали они играть. Играли много, пели хором, и высокий Наташин голосок звенел вместе с низкими голосами мужчин.

Ученый Кот неподвижно сидел на спинке кресла и внимательно слушал.

Было уже очень поздно, в лесу стало совсем темно, и только те ели, что стояли перед избушкой Тон-Тоныча, долго еще освещались светом, лившимся из открытого окошка. Далеко по лесу разносилась музыка. И, наверно, какой-нибудь Леший, повстречав на ночной тропинке маленькую Кикимору, спрашивал:

— Не знаешь, кто это там разыгрался?

— Как же не знать? Волшебник Тон-Тоныч со своей синеглазой Наташей. Целый день сегодня по лесу бродили, по заповедным местам.

— А, Наташа! — кивал кудлатой головою Леший. — Знаю, знаю ее. Кы-ш-ш!

И они исчезали — и Леший, и Кикимора — растворялись в ночной темноте, уходили каждый в свою сказку... Только музыка не смолкала, и, казалось, весь мир настороженно ее слушал...

На этом, пожалуй, можно бы и закончить рассказ о том, как Наташа побывала в Мире Сказочного Волшебства, о том, что она там услышала и увидела. Закончить потому, что уже на следующее утро Наташа оказалась у себя дома, а еще через день отправилась в школу, и все пошло, как обычно. Но, прежде чем закрыть книгу, пусть читатель, особенно если он любопытен, как Наташа, прочтет последнюю главу, в которой, предупреждаем сразу, нет никаких волшебных событий. В этой главе просто-напросто помещены два письма: одно от Наташи — Тон-Тонычу, другое же от Тон-Тоныча — Наташе.

Глава девятая и последняя. ДВА ПИСЬМА

Здравствуйте, дорогой Тон-Тоныч!

Вчера я после уроков ходила в нашу музыкальную школу. Оказалось, что там еще ремонт. Занятия начнутся только в октябре. Я хотела найти вас, но в школе, кроме маляра, никого не было, и мне никто ничего про вас сказать не мог. Тогда я стала думать, как же мне все-таки вас найти? И придумала!

Меня вчера ругала мама за то, что я поздно вернулась после уроков домой. И сегодня тоже влетело за то же самое. Потому что сегодня, как только занятия окончились, я побежала в городской театр.

Я, конечно, догадалась, что мы с вами были в театре, где вы дирижировали операми. Первый раз была опера «Руслан и Людмила», а второй раз — опера «Снегурочка». Про то, что мы с вами находимся в театре на репетиции, я сообразила сразу. Но потом быстро забыла. Я, конечно, вспоминала, что это театр. А когда слушала музыку и видела волшебные события, опять забывала. А уж во второй раз, когда я попала в царство берендеев, мне и некогда было раздумывать, что это все означает — театр или не театр. Я даже сейчас иногда говорю себе: «Все это было на сцене, и ты просто переодевалась в птичку, в берендейку, в незабудку». А как только это себе скажу, сразу во мне какой-то чертенок выскакивает и говорит: «И вовсе не так! Это все было на самом деле, и ты на самом деле была настоящей птицей, настоящей берендейкой и ожившим цветком!». Я очень часто вспоминаю то одно, то другое из моих приключений в Мире Сказочного Волшебства и часто начинаю путаться и никак не могу понять, как же все это происходило?

Ой! Ну, я совсем забыла! Я же стала рассказывать, как побежала в городской театр. Я опять хотела пробраться через те огромные ворота сзади, помните? Они оказались закрыты. Тогда я здание обошла, хотела войти внутрь через обыкновенный вход, но меня тетя не пускает. «Ты зачем сюда, девочка?» — спрашивает тетя. Я говорю: «Тетя, я ищу одного дядю!». А она говорит сердито: «Что это за детский сад такой? «Тетя», «дядя»... Вон видишь окошечко? Постучи туда». Там, правда, есть такое окошечко, над ним написано: «Администратор». Я сначала побоялась постучать, потому что решила, что там кто-то такой сидит вроде министра. Но все-таки постучала. Окошечко открылось, и тот человек, что там был, сказал мне: «Иди в дверь, в кабинет». Я вошла и говорю: «Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, здесь показывают оперы?» А он говорит: «Нет, в нашем городе нет оперного театра. Разве ты не видела над входом надпись: «Театр драмы и комедии»? Как он мне это сказал, у меня сразу в голове все перепуталось, и я решила, что я просто глупая, и мне это только снилось, что мы с вами побывали в театре на оперных спектаклях. Я повернулась и хотела уйти, а администратор вдруг говорит: «Но в конце августа тут были гастроли оперы». Я остановилась и спросила: «А опера Глинки «Руслан и Людмила» была?» Он ответил: «Была». — «А опера композитора Римского-Корсакова «Снегурочка» тоже была?» — «Тоже была». Я обрадовалась и говорю: «Мне нужно найти одного человека, он здесь работал, когда были эти оперы». Администратор говорит: «Так я же отвечаю тебе, это были гастроли, и все уехали. Ведь это приезжие артисты, они совсем из другого города». — «Понятно, — говорю я. — Значит, мне его не найти. Извините, я пойду». — «Постой, постой, — говорит администратор и внимательно на меня смотрит. — А как его зовут?» — «Антон Антонович. Он дирижировал». — «Ах, вот оно что! Так бы сразу и сказала! Верно, он с ними выступал и с ними же уехал. Но если ты за деньгами, можешь их получить», — говорит администратор, а я уж совсем с толку сбилась, стою и молчу. Какие еще такие деньги?! Молчу я и молчу, а он спрашивает: «Ты участвовала в спектакле «Снегурочка»?» Я говорю: «Ну да, я была птицей, берендейкой, мальчиком-слугой и незабудкой». Он кивнул головой: «Антон Антонович сообщил мне об этом. Тебе полагается два рубля семьдесят копеек». — «Ничего мне не полагается, — говорю я, — вы, дяденька, чего-то перепутали». А он как рассердится: «Администрация никогда ничего не путает! — говорит. — Каждый за свой выход на сцену должен получить свой заработок. Певцы, актеры, статисты, администраторы — все мы трудящиеся, как и те, кто работает на заводах и фабриках, и мы получаем плату за свой труд». Встал он из-за стола и куда-то меня повел, а там спросили мою фамилию, велели расписаться на разлинованной бумаге, где было много всяких цифр, и выдали мне 2 руб. 70 коп. Администратор хотел уже уйти, но я все-таки успела спросить, не знает ли он, где вы сейчас. Он сказал, что знает, и дал мне адрес театра, где вы сейчас работаете.

Вот как получилось, что я вас нашла и что пишу это письмо. Только уже вечер, а я еще не сделала уроки. Я допишу завтра, а то мама сердится. Мама очень удивилась, когда я принесла деньги из театра. Она спросила, что я буду с ними делать, но я ответила: «Вот вернется Антон Антонович, тогда я и решу».

Продолжаю письмо (уже на следующий день). Сегодня опять все вспоминала о вашей избушке, об Ученом Коте и обо всем остальном. Конечно, сперва я всему-всему поверила, но потом только делала вид. А может быть, я то верила, то не верила, — сама не знаю. Особенно про Ученого Кота. Он и вправду у вас очень умный. И когда он говорил о Руслане и Людмиле, я верила, потому что ведь Ученый Кот из этой сказки. А потом, когда я побывала в вашей комнате, я заметила там кое-что интересное, но до конца еще не догадалась. Зато в последний день, когда мы были в лесу на Красной горке, я уже обо всем догадалась. Только не сказала, раз такая у нас была игра. Вы когда пришли со своими боровичками, я заглянула в ваш портфель, а под боровичками-то увидала маленький магнитофон! Тут-то я и догадалась! Вот откуда взялась в лесу музыка! А сами-то вы, наверно, только ненадолго уходили в лес, а все остальное время скрывались за деревьями. То есть это вы вместо Ученого Кота все мне и рассказывали про Снегурочку! И в избушке у вас я видела, что за Королем Чертей репродуктор скрывается и провода идут в вашу комнату! Это вы все подстроили, чтобы стало волшебно! Здорово же у вас получилось! Если честно говорить, я даже когда догадалась, все равно верила во все, потому что так было интереснее.

А многое мне до сих пор непонятно. Например, как я очутилась в вашей избушке? Я спрашивала у мамы и у папы, они только смеются и пожимают плечами. А брат говорит, что меня ночью сонную на руках отнесли в машину, на которой вы с кем-то за мной приехали. И говорит, что меня точно так же и обратно привезли. Только, по-моему, брат все выдумывает, и я ему не верю. Небось сам спал и ничего не видел. Я ему никогда не верю вообще!

Дорогой Тон-Тоныч! У меня столько к вам вопросов, что я, наверно, никогда письмо вам не кончу. Как это так оказалось, что вы стали работать дирижером в оперном театре? Какие в этом театре оперы? Неужели я их никогда не увижу? И еще у меня много-много вопросов про композиторов и про их сказочную музыку. Но я пишу вам письмо не поэтому. То есть не потому, что у меня много вопросов, а совсем по другому!

Антон Антонович! Я совсем не хочу, ни капельки даже не хочу, чтобы мы с вами раззнакомились! И я всё-всё передумала — всё то, что говорила вам тогда, в парке, когда мы встретились в круглой беседке и когда вы устроили волшебство с мороженым. Я очень хочу учиться музыке, потому что я ее люблю! И если надо даже по полчаса в день играть гаммы, чтобы хорошо учиться, я буду играть по полчаса и больше. Ведь я же не лентяйка! Я очень боюсь, что после всего, что тогда вам наговорила, вы от меня откажетесь. Пожалуйста, не отказывайтесь! Я буду хорошо учиться.

А на следующее лето, если вы меня возьмете, я бы поехала с вами в северные леса, на Сухону и Вычегду, туда, где поют красивые песни.

И еще я хочу сказать, что не думайте, будто я не верю, что вы волшебник. Вы самый настоящий волшебник из всех, какие только бывают на свете!

Приезжайте скорее! До свидания.

Наташа.

Здравствуй, Наташа! Здравствуй, синеглазая!

Клянусь своей бородой, ты и представить не можешь, как я обрадовался твоему письму! Когда я взял его в руки и увидел, что это письмо от тебя, то решил, что волшебства продолжаются. Откуда она, подумал я, узнала адрес? Но тут я вспомнил, как неожиданно увидал тебя в театре, в комнате, где вы, берендейки, переодевались. Кто ее знает, подумал я, вдруг Наташа и здесь выйдет на сцену вместе с рыбками, которые участвуют в опере «Садко»? Я даже оглянулся, нет ли тебя где-нибудь поблизости?

Едва выдалась свободная минутка, стал я читать твое письмо. И вот сейчас, ночью, пишу ответ: другого времени у меня не будет, так как очень много дел в театре. Днем репетиции, вечером спектакли, и так каждый день.

Отвечаю по порядку. Но прежде всего должен сказать тебе спасибо за то, что отправилась меня разыскивать, что добыла мой адрес и написала такое чудесное письмо, да еще без единой ошибки!

Ты просишь объяснить, как все получилось. Очень просто! Мы случайно встретились в беседке; случайно разговорились. Случайно я решил признаться тебе, что я волшебник. Ты же веришь, что я действительно волшебник? Вот и отлично! А волшебство — такая штука, где не все объяснимо. Тут каждый волен думать и говорить, что ему нравится. Если твоему брату нравится утверждать, что я тебя сонной увез из дому на машине, — пусть его утверждает, но ты можешь считать, что все было иначе. Ты вот пишешь про магнитофон, который был у меня в портфеле, пишешь, что догадалась, как появилась в лесу музыка. Но магнитофон я взял с собой, чтобы записывать птичьи голоса, и я успел, собирая боровички, записать кое-какие трели. Правда, под осень птицы поют мало, зато ведь в это время их песни совсем иные, чем, например, в мае.

Как оказалось, что я дирижирую операми? Видишь ли, я только последние несколько лет преподаю фортепиано, а еще— сочиняю музыку. А раньше был дирижером оперного театра— того самого театра, с которым я сейчас выступаю. Я и в консерватории учился в том городе, откуда театр приехал к нам на гастроли. Когда в начале августа театр отправился в гастрольную поездку по разным городам, мне предложили снова дирижировать его спектаклями. Я с радостью согласился, потому что меня в театре помнили, и я помнил тех, с кем работал раньше. Мы выступим в течение сентября еще в двух городах, а потом я вернусь.

На сцене театра идут различные оперы и балеты, и все их я перечислять не буду. Жалко, что не удалось тебе услышать «Садко» Римского-Корсакова. Это чудесная сказочная опера, в которой рассказывается о славном новгородском купце по имени Садко. Он так хорошо пел и играл на гуслях, что полюбился Волхове, дочери подводного царя. Садко попал в подводное царство, но потом вернулся в Новгород. А царевна Волхова обратилась в реку, и с той поры по ее водам новгородские корабли бегут к морю-океану. Конечно, хорошо бы тебе побывать на опере «Садко» или хотя бы услышать по радио ее музыку. Кстати, ты ведь видела уголок подводного царства. Помнишь, когда мы уезжали домой после «Снегурочки», ты села на трон подводного царя? Мы ехали в фургоне, который увозил декорации оперы «Садко» в тот город, где я сейчас нахожусь. Фургон должен был ехать как раз по тому шоссе, что проходит неподалеку от моей избушки, вот я и попросил шофера подвезти нас.

У тебя, как ты пишешь, много вопросов про композиторов, про их сказочную музыку. Я думаю, что когда ты будешь учиться музыке, будешь слушать ее, бывать на оперных и балетных спектаклях, ты станешь все больше и больше узнавать о композиторах и их сочинениях.

Ты, конечно, понимаешь, что ни беседы в лесу и в избушке, ни это письмо не смогут заменить тебе настоящего знания музыки. Ты услышала и узнала еще только малую часть бесконечных богатств, таящихся в музыке. Учись же ее любить, слушать, чувствовать и понимать. А я всегда готов помочь тебе в этом.

Я вернусь раньше чем через месяц, мы встретимся и начнем заниматься. Если хочешь, будешь приезжать ко мне в гости, в мою избушку на курьих ножках. Сейчас, в мое отсутствие, в избушке живет дед Семен, ну и, конечно, Ученый Кот Нестор. Вы с дедом Семеном очень понравились друг другу, а об Ученом Коте и говорить нечего: Нестор, обычно весьма сдержанный в проявлении своих чувств, после твоего отъезда сказал мне, что никогда за всю свою многовековую жизнь не видел такой разумной, такой любопытной и такой вежливой девочки, как синеглазая. В его устах это наивысшая похвала.

Будь здорова. Желаю тебе всегда видеть скрытое, слышать безмолвное, ощущать необычное и чувствовать небывалое, чтобы никогда не расставаться с Миром Сказочного Волшебства.

До скорой встречи, о синеглазая!

Магистр наук волшебных и музыкальных

Тон-Тоныч.

Индекс 7-6-3

Феликс Яковлевич Розинер

РАССКАЖИ МНЕ, МУЗЫКА, СКАЗКУ

Редактор А. Курцман

Художник И. Тимофеев

Худож. редактор Л. Рабенау

Техн. редактор Р. Орлова

Корректор Г. Кириченко

Подп. к печ. 20/ХII— 71 г. Форм. бум. 70х90^1/16 Печ. л. 6,75 (Условные 7,9) Уч.-изд. л. 5,26 Тираж 45 000 (2-й завод 25001—45000) Изд. № 2006 Т. п. 1971 г. № 486 Зак. 878 Цена 39 к. Бумага № 1

Всесоюзное издательство «Советский композитор». Москва, набережная Мориса Тореза, 30.

Московская типография № 6 Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР. Москва, Ж-88, Южнопортовая ул., д. 24.

ДОРОГИЕ РЕБЯТА!

Напишите, понравилась ли вам эта книжка и что еще о музыке вы хотели бы прочесть?

Наш адрес: Москва, Ж-35, набережная Мориса Тореза, 30, издательство «Советский композитор».

Content

Розинер Феликс Яковлевич Расскажи мне, музыка, сказку

Глава первая. ВСТРЕЧА В БЕСЕДКЕ

Глава вторая. ИЗБУШКА НА КУРЬИХ НОЖКАХ

Глава третья. ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

Глава четвертая. УЧЕНЫЙ КОТ РАССКАЗЫВАЕТ

Глава пятая. НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Глава шестая. В СТРАНЕ БЕРЕНДЕЕВ

Глава седьмая. ЕЩЕ ОДНА БЕСЕДА С УЧЕНЫМ КОТОМ

Глава восьмая. ВОЛШЕБНОЕ ОЗЕРО

Глава девятая и последняя. ДВА ПИСЬМА