Сент-Мартин Йен

Люций: Безупречный клинок

Переводчик: Rи

Редакторы: Uncle Mike, grodneng

Вёрстка и офрмление: Urbasian

Спасибо людям, без которых перевод не был бы возможен:

Bajun01

Omnissian

Назарий Петровский

GarryMcDouel

Andrew Piasetskiy

Андрей Мельников

L.V.Y

gekavo

Judah V Pedro Kantor

Тармо

Павел Миланов

Бес

falk_kibre

Леонард

Юлия Сергукова

Отдельная благодарность за консультации: Brenner и Str0chan.

WARHAMMER 40,000

Сорок первое тысячелетие. Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — повелитель человечества и властелин мириад планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.

Даже находясь на грани жизни и смерти, Император продолжает свое неусыпное бдение. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его в бесчисленных мирах. Величайшие среди Его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины. У них много товарищей по оружию: Астра Миллитарум и бесчисленные Силы планетарной обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов и многих более опасных врагов.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить. Забудьте о могуществе технологии и науки — слишком многое было забыто и утрачено навсегда. Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, и о согласии, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

«Путь к осуждению на вечные муки не определяется ценой жизни. Порочность души измеряется шкалой от одного удара сердца до следующего. Преисподняя не рождается из грохота и огня войны, а зарождается в тишине уединенного разума».

— Фрагмент из опуса, написанного до объедения Европы, автор неизвестен.

Пролог

Оно зародилось в похоти и невообразимой жестокости. Слившись с мучениями и наслаждениями миллиарда душ на протяжении миллиарда лет жизни, дрейфовало в утробе нового бога, вздрагивая от непрекращающихся воплей, доносящихся эхом от ранения, нанесенного по тканям вселенной.

Из самых глубин царства, соединявшего реальное и эфемерное, вынырнуло из Моря Душ на берега земли душ. Оно ласкало материальную пустоту пытливыми щупальцами.

Это был всего лишь шепот сладкозвучного ветерка, искушающий честолюбивых королей и обращающий целые миры в извивающиеся монументы из плоти, что являлись святилищем для повелителя боли и удовольствий — самого молодого из богов. Мёд и серебро, смех и слезы целых эонов разумной жизни. Оно воплощало всё это и даже больше.

Наблюдало за тем, как дни сменяются ночами над человеческими империями, а те расцветают и увядают, разрастаются и умирают от голода. Как люди в притязании на звезды впервые пили из чаш, предложенных царством богов. Как те, кто испил, выступали против тех, кто не желал, и сжигали свои же галактики. Чемпионы восстали, и, когда сияющий сын вновь родился в колыбели Тёмного Принца, оно отыскало объект своей страсти.

Оба сердца сияющего сына пронзили полуночные клинки, и судьба полетела, чтобы утащить его в кромешную тьму. Миллионы обитателей царства забвения за завесой, истекая слюной и завывая от голода, ожидали пира из огня его души, как только последняя из жизней угаснет. Оно придвинулось поближе, и через миг находилось там, нависая над израненной оболочкой, наблюдая, как живая кровь вытекает из вен и застывает.

Как же долго оно ждало этого момента.

Порождение похоти и невообразимой жестокости наклонилось и улыбнулось.

Часть I

Безучастные

I.I

Из вихря с грохотом вынырнула «Бойцовая псина». Это был весьма уродливый корабль. Квадратный остов масс-конвейера разрастался в огромное чудовище из исполинских оружейных батарей и грубо скрепленных бронированных пластин, обернутых вокруг громадного скопления варп-двигателей. Ни воздушной, ни морской грацией, которые вдохновили стольких мастеров на создание космических кораблей для человечества, звездолёт не обладал.

Он выглядел под стать тем, кто называл эти железные и адамантиевые палубы домом.

За то время, что прошло с момента захвата корабля нынешними хозяевами, «Бойцовая псина» превратилась в чучело — бронепластины были отделаны медью и покрыты алой краской, словно она вырвалась из океана крови в знак почтения Бога Войны. Почерневшие двигатели извергали жар, без оглядки на пару небольших эскортных кораблей, старавшихся не отставать, прикрывая фланги.

Вокруг «Бойцовой псины» закручивалось и струилось буйство красок. В туманной воронке виднелись частично сформировавшиеся тянущиеся руки и волны расплывающихся израненных лиц. Внутри зарождались сгустки света, превращая сырую материю в бытие, а потом так же быстро угасали. Бури несравнимого масштаба здесь возникали мгновенно, питая почву для древних разумов сгустившейся страсти, жаждущих возможности высвободить души из оков смертной плоти. Триллионы хищников плавали в психическом сиропе накопленных чувствительных эмоций, шепча ложные обещания любому, кто их слышал.

Смертная команда «Бойцовой псины» в жуткой тишине бродила по тёмным артериям своего звездолёта, пытаясь держаться подальше от хозяев, шатающихся по верхним палубам.

Они оставались рабами восходящих полубогов, разъяренных чудовищ, облаченных в медные кроваво-красные доспехи — всего лишь осколок трансчеловеческой шрапнели, брошенный на произвол судьбы после смерти XII легиона на Скалатраксе. Их путь оказался непредсказуемым, ведомым агрессивными Гвоздями Мясника, тикающим в умах в такт непрерывному желанию устроить бойню.

Междоусобные стычки были таким же обычным делом в их дикой толпе, как и грабежи и налеты, которые они совершали внутри Ока.

На борту «Бойцовой псины» жизнь стоила довольно дешево, особенно если жизни принадлежали смертным, не видавшим ничего, кроме медленно ржавеющих коридоров. Их существование было столь же нечеловеческим, сколь и нестабильным, под стать испорченным мозгам их хозяев, но и при всем этом лидеры группировок отнюдь не были дураками, чтобы пренебрегать осторожностью. Они бороздили пространство между реальным и эфемерным, в царстве, что стало для них и убежищем, и тюрьмой со времен неудачной осады Терры. Они пребывали в Оке Ужаса, где опасность подстерегала на каждом углу, а миллионы пар эфемерных и материальных глаз постоянно вели слежку.

И в данном случае опасность приняла знакомый лик.

Охотница появилась из мерцающей воронки, озарившей пространство Ока. Разумные молнии цеплялись и облизывали бледный ромб поля Геллера сине-золотого цвета, окружавшего звездолёт. Там, где «Бойцовая псина» была грузным и уродливым памятником неотесанному гневу и агрессии, от охотницы, наоборот, захватывало дух. Она была утонченным копьем, обрамленным золотом и выцветшим пурпуром, городом с резными башнями и соборами, высеченными в кромке клинка. Её бронированные стены, почерневшие от беспрерывной войны с момента падения Исствана, покрывали оспины, но это никак не умаляло красот её величественной царственной формы.

Корабль развернулся острым, украшенным истерзанной статуей распятого золотого орла носом к «Бойцовой псине» и рванул вперед, чтобы атаковать.

Сигналы тревоги и предупредительные клаксоны раздались по коридорам «Бойцовой псины». Их рёв и скрип был ничем иным, как последствием отсутствия надлежащего технического обслуживания и чрезмерного использования. По залитым алым аварийным освещением коридорам мчался экипаж корабля, шлепая изношенными сапогами и обмотанными тряпьем ногами по лужам непонятно откуда взявшейся крови, перманентно стекавшей с потолка по стенам и скапливающейся у решеток на полу палуб. Рабство у чемпионов Бога Войны притупило чувство страха у тех, кто еще оставался на службе, поэтому они толкались и наваливались друг на друга, чтобы добраться до своих боевых постов. Веретенообразные бледные фигуры лоботомированных сервиторов тащились следом на двигательные и технические палубы, в то время как грубые, взращенные в резервуарах сверхлюди топали к орудийным батареям, обильно натирая свои опухшие от химии руки мелом. Они готовились затаскивать огромные снаряды в казенники корабельных пушек. Стены вокруг экипажа задрожали — двигатели «Бойцовой псины» вышли за пределы допустимых норм. Металлический корпус измученно завыл, когда корабль развернул свои орудия в лицо приближающегося врага.

Эскорт, включавший в себя пару рейдеров типа «Идолопоклонник» и один торпедный фрегат типа «Язычник», который любой уважающий себя командующий списал бы ещё сто лет назад, оторвался от огромного корабля и устремился к охотнице. Его командиры рассредоточили свои скудные силы широким строем, стремясь разделить вражеский огонь и выиграть время, чтобы команда «Бойцовой псины» успела привести в действие внешние орудийные батареи.

Битва в пустоте была математическим трюком из сложных вычислений, продуманным до мелочей танцем, воспроизводимым на поразительном расстоянии. Стычки, в которых противоборствующие командиры могли находиться в визуальном контакте друг с другом, были крайне редки. Охотница обрушилась на «Бойцовую псину» и её эскорт, чем вызвала рёв сирен вместе с сигналами клаксонов, предупреждающих о столкновении, на мостиках и командных палубах каждого из кораблей. Выбор таких тактических решений вовсе не был удивительным для тех, кто вел войны легиона, предпочитая более близкие сражения стычкам на расстоянии между обычными флотами.

Яркие, словно мигрень, копья сверкающего света хлестали из раздвоенных носов «Идолопоклонников». Дым, осколки и обломки окутали «Язычника», когда он выпустил несколько торпед в упор. Заряды вдарили в пустотные щиты охотницы, оставляя после себя ореолы из разноцветных разводов на щитах, а позиционные защитные батареи вдоль корпуса пурпурно-серебряного корабля осветили пространство потоками трассирующего огня. Золотые ленты снарядов ударили по приближающимся торпедам, превратив их в сферы вспыхивающего огня. Он угас, превратившись в пустоту.

По бортам охотницы собрались крохотные искры света — корабельные батареи успешно перезарядились. Ослепительные разряды на миг привязали её к трём кораблям эскорта. Пустотные щиты рейдеров лопались, словно мыльные пузыри, когда продолжительные сконцентрированные лучи разрезали броню кораблей, будто ножи плоть. Внутренние взрывы вскипали сквозь корпуса эскортов, их варп-двигатели перегружались, разрывая корабли на части в режущих глаза вспышках спектрально-голубой плазмы.

Людей выплеснуло из разорванных корпусов кораблей в бурю, словно кровь из разодранной плоти. Те, кто еще не мертв, будут корчиться в агонии, прежде чем присоединиться к мертвым: либо от безразличного холода пустоты, либо от рук Нерожденных, что таились в вихревом потоке. Урок, который быстро усвоили все, кого изгнали в Око Ужаса — как смертные, так и полубоги — состоял в том, что есть много судеб хуже смерти. И эта истина, без сомнений, не заставит себя ждать, открывшись сполна всем, кого утянуло в пустоту.

Их убийца не снизила скорости. Охотница плыла с естественной, непринужденной грацией танцовщицы сквозь облако вертящихся обломков — единственное, что осталось от эскортных кораблей и многочисленных команд. Она неумолимо приближалась к своей настоящей добыче.

Смертный экипаж на внешних палубах «Бойцовой псины» поспешно убегал с дороги гигантов, облаченных в силовые доспехи, с грубыми цепными топорами и глефами наготове. Грязные алые и нефритовые линзы пронзали мрак из–под гребней их боевых шлемов. Раздражающее жужжание активированных боевых доспехов вызывало круги на лужах крови, разлитой по палубе. Воины подёргивались и рычали, когда Гвозди Мясника, имплантированные в их мозг, казнили спокойствие и вскармливали безумие. Через дрожащие вокс-приемники по всему кораблю ревел низкий грубый голос на гортанном награкали:

— Готовьте свою броню и клинки. Хвала Харнату! Хвала Богу Войны! Он дал нам черепа, чтобы мы их раскололи и пролили кровь.

Они были созданы, чтобы стать ангелами. Даже больше, чем те легионы, которые носили этот эпитет в своих названиях; больше чем все легионы Астартес, что прошли через всю галактику, как завоеватели, Ангелы Смерти Империума Человечества. Только один легион понимал истину такого идеала. Стать ангелами, по-настоящему реализовать задуманное видение своего предназначения можно было лишь достигнув совершенства.

Только один легион носил имя Императора. Только один легион был избран и носил на своих доспехах символ Повелителя Человечества — Палатинскую Аквилу. Их кровь и железо выковали Его межзвездное господство. Только один легион оказался достаточно совершенным для того, чтобы называться Его детьми.

«Диадема» скользила сквозь молочные шквалы рассеивающегося варп-света, её пустотные щиты мерцали, когда последний дозорный корабль эскорта её жертвы пролился дождем из кусков искореженных обломков. Она уклонилась в сторону от огня макро-пушечных батарей «Бойцовой псины». Залпы снарядов размером с жилой дом города-улья проносились мимо, не причиняя никакого вреда, пока древний ударный крейсер продолжал маневрировать с величественной грацией. Чрезмерно модифицированный масс-конвейер впереди нее накренился от отдачи пушек, не в силах тягаться со сверхъестественной ловкостью «Диадемы», и она пронзила его в упор.

Лэнс-батареи и орудийные батареи поменьше соединили пространство между двумя кораблями в полыхающем пламени, когда «Диадема» пронеслась внизу под «Бойцовой псиной». Пока светло-лиловый ударный крейсер освещал искривленную пустоту вокруг них калейдоскопическим светом исправных пустотных щитов, слоистые энергетические поля вокруг «Бойцовой псины» перегрузились, и облака разбитых орудийных платформ и брони дрейфовали на свободной орбите вокруг её корпуса. Сотни членов экипажа вытекали, словно кровь, в пустоту с пробоин на палубах, улетая в объятья Нерожденных, выбравших Око Ужаса своей кормушкой.

Проскользнув под орудиями «Бойцовой псины», «Диадема» выполнила безупречный разворот, направив весь гнев своих лэнс-батарей на ряды суб-варп двигателей масс-конвейера. Её жертва резко остановилась, оставляя за собой брызжущий хвост из неоновых газов от разорванных двигательных установок, плавящихся в обуглившийся шлак. «Диадема» всё еще продолжала свой ход. Осколки темно-сиреневого цвета выстрелили из её бортов, прежде чем двигатели ярко разгорелись, и она пронеслась мимо подбитой «Бойцовой псины». Как зерна, разбросанные по полю, крошечные копья абордажных капсул погрузились в незащищенное брюхо масс-конвейера и крепко впились в корпус.

Большинство Пожирателей Миров на борту «Бойцовой псины», руководствуясь стандартной тактикой отражения абордажных действий пустотников, собирались занять свои позиции на местах наибольшей стратегической важности. Огромное количество сил на борту корабля должны были охранять инженариум, верхние палубы и мостик от любого захватчика, пытающегося забрать у воинов XII легиона контроль над кораблем.

Однако падшие ангелы в абордажных капсулах жаждали другого приза. «Бойцовая псина» — убитая рухлядь, еле собранная воедино и едва пригодная для путешествий по Оку Ужаса — ничего для них не значила. Они положили глаз на истинное сокровище на борту масс-конвейера, кишащего скоплением смертных, упакованных во мрак его оборонительных палуб и обреченных на жизнь в зверской каторге или насильственную смерть в бойцовых ямах Пожирателей Миров.

Падшие ангелы пришли высвободить этих несчастных из оков XII легиона. И освободители уготовили им совершенно иную судьбу. Невероятную, мучительную судьбу похуже.

Диренк прижал длинную ржавую железную трубу к своей бочкообразной груди, раскаты грома вокруг него грохотали в унисон с колотящим молотом его сердца. Четыре месяца назад он вырвал эту трубу из стены давно заброшенной ремонтной шахты, и с тех пор она помогла ему в убийстве восьми мужчин и трех женщин в темноте нижних палуб «Бойцовой псины». Диренк не преследовал ни одного из них, но ему и не нужно было. От убийства за долги, полученные в тотализаторах в бойцовых ям, до драки за скудные припасы, необходимые для того, чтобы влачить своё жалкое существование на борту корабля — бойня была образом жизни для тех, кто служил Богу Войны: от самого ничтожного раба до Красного Центуриона, который управлял группировкой «Бойцовой псины».

Вместе с дюжинами рабов Диренка сослали в глубины корабля для защиты от возможного вторжения. Большинство вооружилось так же жалко, как и Диренк. Их белые костяшки пальцев сжимали заостренные куски пласталевых труб и изношенные промышленные инструменты. Оглядев почти полный мрак коридора, в котором он находился, он задался вопросом, что могут сделать потрепанные оборванцы, чтобы остановить лютых, враждебно настроенных полубогов, намеревающихся прорваться на корабль. Даже против одного из них рабы смогли бы сделать немногим больше, чем послужить мясным щитом, спёкшейся массой под сабатонами.

Только один человек в коридоре был вооружен всем, что изначально предназначалось для использования в качестве оружия. Надзиратель нервно переводил взгляд с одного раба на другого, прижимая к бедру помятый приклад побитого боевого дробовика. Он занял позицию позади толпы перепуганных рабов, чтобы удерживать их от бегства, а не отпугнуть каких–либо абордажников.

Вытирая грязный пот со лба, Диренк глубоко вдохнул сквозь зубы. Вся эта ситуация — безумие. Сама идея подойти настолько близко и взять на абордаж «Бойцовою псину», попав к стае гениальных убийц, была столь же хороша, как и идея о суициде. Само знание о том, что кто–то поднимется на этот корабль, казалось бредом. Диренк был достаточно силен, чтобы выжить на борту «Бойцовой псины». Его широкое мускулистое тело выступало гарантом того, что он сможет сохранить жизнь себе, а также дотащить топливопроводы и раздатчики боеприпасов, используемые для перевооружения и дозаправки боевых машин хозяев, которые располагались в основном посадочном отсеке. Он был на голову выше других людей вокруг, но всё же он оставался ребенком в сравнении с одним из легионеров.

Стены вокруг Диренка задрожали, когда неподалеку в корпус ударил снаряд, наполнив воздух звонким лязгом сопротивляющегося вторжению металла. За ним последовал еще один, более сильный удар прямо в конце коридора. Диренку удалось ухватиться за торчащую из стены открытую трубу, что позволило ему не быть отброшенным вместе с несколькими окружавшими его рабами к стенам или не свалиться на палубу, а остаться в вертикальном положении.

Покачиваясь, дюжины людей поднялись на ноги, в то время как неестественно вывернутые тела остальных так и остались без движения лежать на решетке.

Резонирующий глубокий лязг донесся из конца коридора, его поддерживал визг режущейся обшивки корпуса. На дальней стене проступили слабые точки света, множащиеся и сливающиеся воедино, когда металл засверкал. Едкий дым заклубился по коридору, когда стена расплавилась в пористую золу, выплеснувшись на палубу шипящими золотыми комками.

У Диренка кровь застыла в жилах. Он достаточно долгое время обслуживал корабль группировки и мог узнать демаскирующие признаки мельта-резака. Враг прикрепил абордажный таран к «Бойцовой псине». Здесь.

Рабы начали оглядываться, инстинкты и животная потребность бежать, спасая свою жизнь, овладели ими. Воздух сгустился от кислого запаха адреналина. Раздался панический гул, и все больше рабов попятились от быстро растущей дыры в конце коридора.

Надзиратель, стоявший позади них с дробовиком в руках, издал угрожающий рёв и пальнул из своего оружия в толпу. Один из людей с глухим стуком упал на палубу, его грудь разорвало от попадания. Толпа пошатнулась, люди оглянулись назад, чтобы увидеть, как последняя часть стены превращается в шлак.

На несколько мгновений в коридоре воцарилась тишина. Рабы подпрыгнули, когда из бреши донеслось низкое шипение. По полу клубился густой темно-розовый туман. Он медленно заполнял коридор и тянулся к ним своими мягкими розовыми завитками.

Рабы стали различать силуэты в глубине тумана. Огромные существа в броне с шипами. Легионеры. Не их хозяева.

Сумасшествие овладело рабами. И, обезумев окончательно, они всей толпой бросились на надсмотрщика. Дрожащим от паники голосом, он отдал команду остановиться и выпалил из дробовика в людей. Целиться в бешеную толпу, надвигающуюся на него, было бесполезно. Разорванных грохочущими выстрелами людей отбрасывало назад, а туман тем временем подкрадывался все ближе.

Диренк прыгнул на надсмотрщика, увернувшись в сторону как раз в тот момент, когда он выстрелил из дробовика снова. Основной выстрел прошел мимо, но пригоршня режущих как бритва дробин прошила его бок в клубах тёмной крови. Боль взорвалась, вырвавшись из грудной клетки Диренка, и распространилась словно огонь по его телу. Вспышка боли заставила его упасть на колени, он схватил паникующего надсмотрщика за бока и повалил на пол. Мужчина дергался и брыкался изо всех сил, пытаясь направить свой дробовик в голову Диренка. Туман приближался.

Диренк жестко ударил надсмотрщика головой в лицо. Он почувствовал, как его нос сломался и всё лицо обожгло звездной вспышкой черной, горячей боли, но все же ощутил, как что–то сдвинулось в черепе надсмотрщика. Оглушенный ударом надзиратель ослабил хватку дробовика, и Диренку удалось вырвать оружие из рук. Ухватившись за ружье поудобнее, он ударил прикладом прямо по лицу надзирателя. Он наносил удары снова и снова, пока то, что он избивал, не потеряло всякое человеческое подобие. Кровь, губчатые сгустки плоти и осколки костей покрывали скользкий приклад в руке Диренка, когда тот встал, развернулся и поднял оружие к плечу.

Туман добрался до него. Он стремительно надвигался вперед, словно живое существо из розового дыма, поднимался вверх и наполнял его рот и ноздри. Он попал в его легкие, прошел через мембраны и слился с кровью.

Диренк на мгновение оставался неподвижным. Дробовик с грохотом упал на палубу. В забвении на колени упал и Диренк. Зрачки расширились настолько, что создавалось впечатление, словно радужной оболочки и вовсе не было. Руки задрожали. Слезы потекли по лицу, пересекая кровавые полосы. Он засмеялся и зарыдал одновременно.

Блаженство целиком и полностью окутало Диренка. Он чувствовал, как оно проникает в сердце и с каждым ударом разливается волнами экстаза по телу. Это было так, словно его завернули в теплый шелк, походило на поцелуй ревущего огня на нижних замерзающих палубах корабля. Это было похоже на чистую, ничего не требующую любовь. Туман давал только истинное и бесконечное чувство.

Темные, пораженные ржавчиной коридоры «Бойцовой псины», покрытые кровью, потом и скверной, растворились. Затхлый, землистый запах плохо переработанного воздуха сменился восхитительным ароматом. Боль Диренка, его страх, его одиночество — все исчезло. Зазвучала песня — самая чистая, самая прекрасная музыка, которую он когда–либо слышал. Диренку захотелось утонуть в ней, забыв обо всем, кроме невообразимого наслаждения, в которое он погрузился.

Все остальное не имело значения. Ничто и никогда не будет иметь такого значения, как волны восторга, в которых тонули его чувства. Свернувшись клубком в тумане, Диренк тихо хихикнул. Розовая пена закипела у него между губ. Лязгающие шаги сабатонов казались ему далекими, но воины уже проходили мимо, и раб едва ли замечал в своем сознании, как они давят трупы всмятку на пути к сердцу «Бойцовой псины».

I.II

Плоть чавкнула и разорвалась под когтистым сабатоном Кризития. Он вздохнул. Было время, вспомнил мечник, когда от такого зрелища у него кружилась голова, а по спине ползли мурашки. Служба у самого молодого бога привела его и братьев к источнику нескончаемого наслаждения, и они жадно пили из него.

Так жадно, что спустя тысячелетия даже усовершенствованная физиология астартес лишилась восприятия мира чувств, а их нервы были настолько перегружены, что им оставалось только надеяться лишь на малую толику раннего наслаждения. Так что теперь он испытывал ощущения, некогда доставлявшие ему такую радость, отдаленно и приглушенно. Они походили на эхо, без истинного звука, породившего их.

Скривив расписанные золотом и индиго черты лица в оскале, Кризитий отбросил печальные мысли прочь. Он клацнул хрустальными когтями по рукояти меча в предвкушении. Много времени прошло с тех пор, как Когорта Назики сорвалась с поводка. Много времени прошло с тех пор, как в последний раз они потворствовали своим крови и боли.

За Кризитием следовали родственные ему сыновья совершенного легиона, наполняя тёмный коридор сиянием хрустально-голубых линз шлемов. Они шли по бронированным проходам корабля XII легиона, таким же разрушенным, как и их братство. С брони исчез чистый, царственный пурпур и драгоценные металлы, которые они носили во времена завоевания галактики. Те, чьи доспехи лишь наполовину украшала натянутая кожа жертв, демонстрировали буйное разнообразие цветов и меток. Некоторые из них носили черное, платиновое и розовое, в то время как другие были облачены в переливающиеся доспехи, оттенок которых менялся с каждым ударом сердца. Среди них оставалось малое количество и тех, кто еще дрался в пурпурной броне, хотя царственного вида та уже лишилась, представляя собой темный органический водоворот из глубоко искалеченной плоти. Легион Детей Императора умер уже давно, и часть его трупа, которым и являлась группировка Когорта Назика, объединилась только благодаря своему разложению.

Как и ядовитая усмешка Кризития, презрение других бывших воинов III легиона выглядело весьма однозначным. Они танцевали между голых стен, их слух лишили блаженных мелодий и звенящих гармоник, а в воздухе не чувствовалось никакого аромата, кроме запаха мягкой меди и немощной смертной крови. Здесь не было ни утонченности, ни артистизма, ни радушных изображений божественного.

И ни души.

Большинство смертных, которых они увидели после абордажного тарана, были мертвы, а их хрупкие тела вдавлены в палубу, что делало их бесполезными. Группа людей все еще дышала, распластавшись на полу, они бормотали что–то невнятное, под дурманящим действием мускуса, который приготовил Чезаре. Воины втягивали завитки тумана в свои маски, но как только понимали, что тот не доставляет ни малейшего удовольствия, отмахивались. Туман представлял собой сильно разбавленный вид амброзии, которую апотекарий синтезировал как раз перед тем, как группировка отправилась в бой.

Зато туман оказывал весьма мощное воздействие на смертных. Клубящаяся розовая завеса даже сейчас медленно заполняла корабль, приводя смертную команду в состояние послушания, выступая гарантом того, что их можно будет вывести с минимальными потерями.

Кризитий и другие воины вернутся за ними, как только разберутся с хозяевами корабля. Резкий звук их тяжелых, гулких шагов заполнил коридоры перед Кризитием. Он услышал жесткий лай на награкали и прошептал молитву в благодарность Тёмному Принцу за то, что его отправили сюда, дабы он смог еще раз насладиться высшим блаженством битвы.

Две сорвавшихся с поводка стаи Пожирателей Миров соединились во тьме перекрестка, их сгорбленные фигуры в латунных доспехах тёмно-багрового цвета заметно подергивались от неослабевающего напора Гвоздей Мясника. Резкий скрежет и визг цепного оружия разразился в замкнутом пространстве, и некоторые из Когорты Назики благодарно улыбнулись этому диссонансу.

— Салютую и приветствую, дорогие кузены, — произнес Кризитий, подавшись вперед в искусно выполненном поклоне. Он посмотрел на Пожирателей Миров, улыбнулся и приподнял бровь. — Не ожидали?

Главный из Пожирателей Миров, чей шлем был беспорядочно обрамлен торчащим во все стороны веером из кинжальных лезвий, раскинул руки перед Кризитием, сжимая в разбитых кулаках цепные топоры.

— Не ожидали, — последовал напряженный ответ Пожирателя Миров. Боль пронзала каждый слог, и на миг Кризитий даже ему позавидовал. — Визит неожиданный, но добро пожаловать.

Обе банды бросились в ближний бой. Пожиратели Миров пренебрегли, как и всегда, чувством единства в погоне за резней. Когорта Назики разделилась, и воины обнажили свои клинки, ринувшись в битву как отдельные фехтовальщики, участвующие в индивидуальных схватках. Они кололи друг друга и избивали, как гадюки и гончие. Танцоры и буяны.

Кризитий отразил удар грязного лезвия топора главаря Пожирателей Миров своим наручем. Когда фейерверк искр осыпался на лицо, он улыбнулся, и, закружившись, нанес удар своему противнику в живот. Сын Ангрона заметил приближающуюся атаку и опустил второй топор. Клинок Кризития рассек древко топора, аккуратно разрубив его надвое. Пожиратель Миров ударил Кризития в грудь плечом, отбросив его назад, а вслед за ним откинул и свое сломанное оружие в сторону.

Стычка на перекрестке перекинулась за переборку и привела в заброшенный наблюдательный блистерный отсек. Массивный купол из бронестекла над головой почернел и закоптился без должного ухода, но тем не менее, занимал всё пространство отсека, открывая ослепительный вид на постоянно меняющийся вихрь кошмаров Ока Ужаса. Теперь, когда стало больше места для маневра, воины Когорты Назики метнулись через зал, оттолкнулись от стен и окружили своих медлительных и неповоротливых врагов.

Кризитий раздраженно усмехнулся, когда другой Пожиратель Миров схватил его сзади и заключил в свои сокрушительные медвежьи объятья. Мечник подтянул колени к груди и выгнул спину, ослабевив хватку воина, а затем развернулся и ударил лезвием по шее Пожирателя Миров. Он отдернул меч, улыбаясь и наблюдая за тем, как голова легионера завалилась на оставшихся связках, а обрубок шеи залил кровью палубу.

Кризитий окинул взглядом лидера группировки, с которым он сражался.

— Что за дурные манеры.

Чудовище XII легиона издало короткий смешок из под шлема, вновь ринувшись в атаку. Кризитий увернулся и сбоку наступил на колено Пожирателя Миров, ухмыльнувшись, когда почувствовал, как что–то под его сабатоном хрустнуло. Несмотря на неудачу, берсерк развернулся с мягким хрустом рвущихся хрящей, схватил Кризития за плечи и вонзил свое раздробленное колено в грудную клетку мечника.

Свежая боль захлестнула Кризития, когда его сросшиеся ребра раздвинулись, и заскреблась на задворках его чувств, словно из–под слоя льда. Он почувствовал легчайшее дразнящее ощущение — кость сместилась, царапая его легкие. Одно из легких было проколото, из–за чего струйка горячей крови поднялась вверх по гортани и брызнула из накрашенных губ.

Мечник оскалил розовые зубы. Это было восхитительно.

Кризитий вонзил свой меч под нагрудник Пожирателя Миров, пробивая надломленный керамит и слои мускулов. Лезвие пронзило плоть и рассекло мышцы. Кризитий направил его под грудину воина, выискивая грохочущее сердце в груди космодесантника.

Пожиратель Миров взревел, вдарив бронированным предплечьем по горлу Кризития и бросив его вперед всем весом. На мгновение они оба оказались в воздухе, переплетаясь, словно любовники. Они грохнулись на палубу с такой силой, что могли бы разбить её вдребезги. Кризитий резко выдохнул, когда принял на себя всю тяжесть их общего веса.

Кровь брызгала из его рта, добавляя багровый цвет к золотому и индиго, которыми было раскрашено его лицо. Его меч еще глубже вошел в грудь Пожирателя Миров. Повернув клинок, он почувствовал как оба сердца разрываются на части.

Пожиратель Миров дрожащей рукой поднял свой топор, тёмная кровь залила рукоятку меча Кризития. Даже не смотря на то, что оба сердца были уничтожены, сын Ангрона продолжал сражаться. Он с размаху обрушил топор, размытые цепные зубья визжали.

Кризитий увернулся, чувствуя как зубья сотрясли воздух, когда топор пролетел мимо, ударившись о палубу и оставшись там очень близко к его голове. Он качнул бедрами вперед и резко перекатился, нависнув сверху. В потоке крови он двумя руками вырвал свой клинок и воткнул его прямо в палубу, пронзив Пожирателя Миров в левый глаз. Легионер дернулся, и сквозь медную решетку его шлема послышался предсмертный хрип, перед тем, как затихнуть окончательно.

Оторвавшись от упоения своим триумфом, воин нахмурился, заметив, что звук скрещивающихся клинков утих. Кризитий являлся глубоко и исключительно тщеславным существом, но даже он сомневался, что остальные воины остановились, чтобы посмотреть как он разбирается с одним, как он подметил, из самых уродливых убийц. Воин поднял голову, окинув взглядом всех остальных в отсеке, а затем перевел свой взор на купол из бронестекла над их головами.

Из ничего возникла планета. Возникла, подобно мыльному пузырю, надувающемуся в направлении «Бойцовой псины». Планета оказалась так близко, что вихри оранжевого и белого цветов омывали наблюдательный купол. Надстройка судна закрутилась и задребезжала с характерным металлическим скрипом, словно колокол, который разорвали напополам. Корабль уже находился внутри гравитационного поля планеты и её атмосферы. Теперь его тянуло вниз, к ней в объятья. Кризитий не знал, какой вид поверхности у демонического мира, в который они врезались, но понимал, что очень-очень скоро узнает это.

— Ну что же, — пробормотал Кризитий, вытаскивая свой клинок, — этого уж точно никто не ждал.

I.III

+Хозяин.+

Сгорбившись, он сидел в темноте на троне из маслянистого серебра и плоти. Его размытое тело казалось иллюзорным, словно восковая фигура, потерявшая форму от поцелуев пламени. Четкими контурами обладало только лицо.

Оно напоминало чахоточную розовую маску из сложных, любовно нанесенных самому себе шрамов, туго натянутую на узкий патрицианский череп. Мутные от кровавых прожилок глаза ярко-зеленого цвета бесцельно смотрели в тусклый свет комнаты, в то время как черный змеевидный язык лениво скользил Апо опиленным до формы острых игл зубам.

+Хозяин.+

На мгновение язык зацепился за один из клыков, и тоненькая струйка тёмной, как вино, смешанное с пеплом, крови потекла по подбородку…

…ощущения пронеслись по всему телу. Зрачки расширились. Растянутая глыба его груди быстро вздымалась и опускалась, пропитывая нечеловеческие легкие пряным металлическим запахом крови полубога. Окровавленный язык подергивался, орошая зубы богатым медным привкусом. Акт пролития крови был совершенным, он был…

…ничем.

Переживание ощущений, когда даже малейшая боль могла бы наполнить его естество наслаждением, теперь являлось лишь отголоском воспоминаний. Воспоминаний о тех временах, когда крики и раздирание плоти, принадлежавшей как и его, так и другим душам, приводили к более насыщенным необыкновенным распутствам, за гранью излишества и здравомыслия. Но те времена уже давно прошли.

Опухшие ямы, некогда бывшие ушами, не реагировали на ничтожное кровопускание, они растянулись для того, чтобы развлечь его разум симфонией.

Десятки вздымающихся лиц, покрывающих стены, истошно завывали в нескончаемых муках. Этих существ, закованных в кандалы мужчин и женщин, королей и рабов, чемпионов и чужаков коснулись сами Тёмные Боги. Все они — убийцы. Все они были обречены на вечные муки. Словно утопая в смоле, они вертелись, вились и крутились в тщетных попытках вырваться на свободу. Плененные души вопили бесконечным хором проклятых и каждый сам завывал Погребальную Песнь своей особенной муки, чтобы слиться в диссонирующей песне страдания.

Сверкающие существа извивались на полу перед троном. Одни из них являлись людьми, другие нет, а были и те, которые когда–то родились женщинами и мужчинами, но отказались от ограничений своей расы, чтобы стать чем–то большим. Они стонали, шипели, царапались, резали друг друга в безудержной оргии, и, каждое их действие было направлено на удовлетворение желания вырвать экстаз из плоти. Их более нежные, пылкие стоны сливались воедино с воем стен. Их песня казалась ему прекрасной и сладкозвучной.

Идеально.

+Хозяин+

После третьего зова края его разорванной пасти раздраженно дернулись. Присутствие иных умов в его мыслях во время утех разожгло ярость в душе. Из горла вырвался тихий звук, напоминающий рычание, как только мечтательное состояние, которым он наслаждался в одиночестве, прервали. Адресант знала, что завладела и вниманием и гневом, посему была краткой.

+Король бронзы и крови показал себя.+

Она говорила словно ангел, голос которого не испортили ни возраст, ни уродство, приходящее с течением времени.

+И поле битвы теперь несет на себе тяжесть того, кто достоин Вечного Клинка.+

Рычание от этого откровения смягчилось и сменилось довольным воркованием.

Под изрезанными полосками губ сверкнули зубы и он расплылся в безумной ухмылке.

Все громче кричали рты, срываясь на отчаянное крещендо. Лица стекали вниз и с тошнотворной медлительностью тянулись к полу, обнажая окровавленные фрески и пропитанные потом гобелены. Подобно пленникам из рыболовной сети, которых тащат на ужин, их несло к сидящему на троне. На мгновение они превратились в груду под ним и задрожали, прежде чем скользнуть вверх и обернуться вокруг мускулистых конечностей и туловища, быстро обретавших форму и очертания.

Мужчина зашипел от боли и удовольствия — желе из связанных душ затвердело и превратилось в части гротескных доспехов, издавая непрерывный оглушительный, трескучий звук в момент, когда лица на поверхности брони вырывались вверх, тщетно завывая. Он внутренне напрягся, одиночество и спокойствие его разума нарушили.

Десятки голосов кричали у него за спиной. Боль, отчаяние, мольба и ярость смешались и наложились друг на друга в черепной коробке — украденные души завыли в его сознании. Они умоляли освободить их, клялись отомстить ему или насмехались над ним в отчаянии, царапались и кололись, звенели в нескончаемом диссонансе проклятых.

Он поднялся. Извивающиеся на полу демоны прекратили свою оргию и в ужасе убежали. Веревки мускулов красного сырого мяса свисали с правой руки. Шипы и крючки вырвались наружу с дергающейся массы, с них стекали слюни блёклого яда, который падал на пол и шипел. Маслянистая плеть растянулась по полу, на мгновение отодвинулась назад и обвилась вокруг правого предплечья фигуры.

Он протянул левую руку и к нему, переминаясь с одного колена на второе, подполз несчастный слуга. Раб издал жалобный, сдавленный звук, его губы задрожали вокруг рукоятки меча, который был вложен в его горло словно в ножны. Хозяин сжал рукоять клинка рукой в когтистой перчатке, не удостоив «оруженосца» даже мимолетным взглядом, что вызвало восторженный вздох на кровоточащих губах у второго.

Одним плавным движением он вытянул меч. Без демонической сущности, заключенной в оружии и поддерживающей оскверненную плоть вассала, тот начал чахнуть. Он побледнел и посерел, тёмных вен проявилась на его дрожащем лице. Воин раздраженно дернул запястьем, отрубив голову рабу. Толпа демонов тотчас набросилась на дергающийся труп, разрывая его, чтобы удовлетворить свои извращенные желания, а в это время их хозяин медленно проворачивал меч в свете свечей.

Ятаган из сверкающего серебра древнее, чем мёртвый легион воина, владеющего теперь мечом. Жизнь оружию дали в кузницах порочных ксеносов, уничтоженных во время завоеваний Детей Императора. Но, несмотря на это, меч оставался восхитительным и утонченным произведением искусства, реликвией легиона, которой нет равных. Культы и религии возникали и распространялись по целым мирам, и даже среди его воинов были те, кто поклонялся мечу.

Владел им и сам Фениксиец ещё до того, как он перешел из рук примарха к нынешнему хозяину, и за это время оружие насытилось жизненной силой как богов, так и людей в течении тысячелетий блистательного кровопролития в бесконечной войне.

Будучи в полном вооружении, он размял шею целой чередой мокрых хлопков. После этого спустился с помоста и вышел из зала. Его сабатоны — разодранный керамит, слоящийся на раздвоенных копытах цвета черной полночи — чавкали, когда он шагал по мокрой поверхности толстого ковра, пропитанного кровью и другими, более мерзкими, жидкостями.

Оглушительный шум врезался в воина, когда переборка скользнула в сторону. Мускулы его лица подергивались от вибрации, а глаза слезились, пока привыкали к ослепительному шквалу разноцветного света, пронзающего коридор. Он был на кораблях и других легионов-отступников, как во время Хтонийского Краха, так и после, уже по другую сторону Ока Ужаса. Внутри все звездолёты казались холодными, темными и молчаливыми, немногим лучше гробниц. Но только не в случае армады тех, кто когда–то принадлежал к III легиону.

Коридор был пуст, если не считать одинокого ждущего воина в конце, облаченного в доспехи из серебристого жемчуга с сиреневыми узорами.

— Чезаре, — обратился он к полубогу в жемчужных доспехах, в мелодичном голосе слышалась явная усталость.

Перчатки воина, поднявшего руки к шлему, были усеяны зондами, сверлами и лезвиями инструментов, предназначенных как для ускоренной починки, так и для кромсания плоти. Треск изношенного нагрудника в этом шуме услышать не удалось, равно как и змеиного шипения вырывающегося воздуха, когда тот снял свой шлем.

— Люций.

В отличии от покрытых шрамами лиц его братьев, заработанными в бою или нанесенными собственными руками, лицо Чезаре оставалось безупречным, без единой царапинки. Он убрал прядь волос насыщенного янтарного цвета и черты его бледного лица, как всегда, застыли в угрюмом холодном выражении.

Апотекарий казался невероятно молодым относительно того, кто мог законно претендовать на звание предыдущего тёзки из их бывшего легиона. В последние дни Объединительных Войн на древней Терре, когда последний из врагов ложного Императора оказался во власти его хваленых Громовых армий, побежденные демонстрировали свою покорность способом, заимствованным из самых примитивных ритуалов далеких предков человечества. В знак своего поражения, они предложили победителю не своё богатство и жизнь, а своё наследие.

К ногам Императора поднесли детей благородных семей Европы, покрытых пеплом старого мира, смерть которого должна была положить начало новому Империуму.

Первые из тех, кому предстояло стать совершенным Легионом, и, подобно заимствованному эпитету у примарха, с которым им предстояло воссоединиться, каждый из них был Фениксом, более древним, чем межзвездное королевство, за создание которого они сражались, и проливали кровь, чтобы потом уничтожить.

Чезаре был одним из таких детей. Он видел, как Легион падал, поднимался и снова падал. Он сражался против лаэр и принимал участие в зачистках на полях сражений Исствана. Он заставлял тронный мир кричать, когда другие легионы бросились на стены города, потерянного задолго до начала осады. Он знал, кем когда–то были Дети Императора и в кого они теперь превратились.

— Что стряслось? — спросил Люций.

— Кризитий поднялся на борт корабля XII легиона, за которым мы охотились, но, похоже, он столкнулся с некоторыми… трудностями.

Люций усмехнулся.

— И что же этот сибарит натворил на этот раз?

— Похоже, что демонический мир воплотился достаточно близко и затащил масс-конвейер на свою орбиту.

— Эм… Планета?

Ответом Чезаре послужила приподнятая бровь. Люций предостерегающе протянул руку:

— После всех этих лет, что я провел здесь, зачем я вообще задаю подобные вопросы, — он поморщился, ущипнув себя за переносицу. — Скольких человек из моей группировки он прихватил с собой?

— Двадцать, — ответил Чезаре, — Адженнион, Любалия и отделение Креннанса поднялись с ним на борт.

Люций кивнул, хотя ответ был не информативен. «Отделение» оставалось относительным термином в Когорте Назики. Всё формировалось беспорядочно: те, кто видел выгоду для своих собственных интересов, быстро объединялись вокруг любимого мечника и так же быстро распадались, когда им надоедало выполнять его приказы. Строгого порядка в группировке не существовало, за исключением того, что лидером оставался Люций.

— А как же Рипакс? — спросил Люций.

— Они всё еще на борту, — ответил Чезаре, — Виспиртило не натравит ни одного из своих хищников без твоего разрешения.

Ухмылка Люция стала еще шире. Милый, верный Виспиртило.

— В любом другом случае, я бы сказал, что мы должны сократить потери и умыть руки в случае фиаско, — продолжил Люций, — но наши нижние палубы пустеют. Если там есть хоть какая–то жизнь, то мы должны спуститься на планету и поднять её сюда.

— И, конечно же, вернуть наших братьев.

Все еще усмехаясь, Люций посмотрел на Чезаре.

— Конечно, мы спасем наших благородных сородичей и всех остальных, кто ещё остался в живых. Тебе нужно новое сырье для работы, брат. Мы все очень полагаемся на тебя.

Чезаре не ответил, его лицо всё ещё оставалось холодной маской.

— Я думал, что это ниже моего достоинства, — вздохнул Люций, — но такова моя награда за доверие к некомпетентному специалисту. И мне снова ничего не остается, кроме как вытащить что–то вроде лекарства против этой напасти. Я только надеюсь, что достаточно много шавок Кровавого Бога пережили катастрофу. Прошло немало времени с тех пор, как я последний раз вспотел.

Они остановились на перекрестке коридора, где широкие лопасти вентиляторов рассекали свет люменов цвета фуксии и сапфира.

— Спустись в логово Рипакс и разбуди их, — отдал приказ Люций. — Остальные наши братья отправятся к десантным капсулам. Давайте же пойдем и заберем то, за чем мы пришли.

Люций последним зашел внутрь Когтя Ужаса. Он присоединился к Чезаре и четырем Палатинским Клинкам, уже застегнувшим свои ремни. Все пятеро занимали половину мест внутри капсулы. Люций натянул ремни на потрескивающую, стонущую броню, в тот момент, когда абордажные трапы сложились подобно пальцам, сжимающимся в кулак. Люций окинул собратьев взглядом из–под фарфорово-платиновой маски, сморгнув в сторону прицельные сетки, изучая каждого в тусклом свете.

Собратья Люция отправились на битву в разномастной броне мародеров — одна из немногих реалий для тех, кто вел бесконечные войны Легионов внутри Ока Ужаса. Несмотря на то, что их броня представляла собой композицию из разных марок и моделей, его братья перекрасили чужие боевые доспехи. Керамит каждый воин покрыл по своему вкусу, в цвета старого легиона: королевский пурпур и золото. Некоторые, как заметил Люций, умудрились придать лоскутной и асимметричной броне некую утонченность. На любовно оскверненных и ритуально покрытых шрамами нагрудниках других все еще красовался начищенный Палатинский орел. Воины лениво кидали взгляд с одного из своих собратьев на другого, водя по темному пространству капсулы голубыми линзами своих шлемов.

Коготь Ужаса покачнулся, поднимаясь в воздух на звеньях прочной черной цепи, раскачиваясь, в то время, как массивные лебедки тянули его на позицию, чтобы запустить его на поверхность демонического мира из «Диадемы». Люций окинул взглядом своих неутомимых собратьев, прежде чем повернуться к Чезаре, который сидел рядом.

— Ну что, брат мой? — промурлыкал Люций, кивая в сторону других воинов в Когте Ужаса. — Что ты приготовил собратьям на пороге этой самой славной битвы?

Из вокса апотекария донесся тихий звук: не то вздох, не то рычание. Он потянулся к своему снаряжению, извлекая горсть тонких пузырьков из патронташа на груди. Палатинские Клинки подались вперед при виде фиолетовой жидкости внутри сосудов, следом за этим последовал скрип натянутых ремней.

— Это одни из последних, что у нас остались, — предупредил Чезаре, — мы должны ограничить использование до тех пор, пока я не пополню наши запасы смеси. Без достаточного количества материала, я не смогу её синтезировать, — фыркнул он, — если вообще будет что синтезировать после.

— Будет, — ответил Люций, почти его не слушая. Он выхватил один флакон из рук Чезаре. Апотекарий посоветовал бы Вечному подождать до самого начала битвы, а не потакать своим желаниям, в итоге потеряв эффект в середине боя, но прекрасно понимал всю бесполезность этих слов. Люций помахал тонким цилиндром со стороны в сторону, посмеиваясь, пока другие воины жадно за ним следили. Откинувшись назад, он вставил флакон в интерфейсный порт на своей перчатке и ввёл содержимое в кровь.

Прерывисто дыша, Люций перенесся назад во времени. В те времена, когда его нервы пылали от восхитительных ощущений, когда каждый порез от его клинка, и каждая рана, которую он получал, заставляли его пошатываться от овладевающего им восторженного удовольствия. Исчезло и оцепенение, которое иссушало его разрушенные синапсы, чтобы он мог принять с распростертыми объятьями все дары самого молодого бога.

Люций чуть не заплакал от удовольствия, с треском откинув голову в шлеме назад на трон, где он был зафиксирован. Медовые волны радости растекались от языческих боевых барабанов его сердец и неслись по всей плоти. Голоса, что кричали в голове, стали приглушенными, далекими и он снова сосредоточился. Его чувства обострились, как будто завеса тумана, под которой он провалялся всю жизнь, поднялась. Запахи окружения вернулись — он ощущал букет из озона, железа, масла и притирочного порошка. Ощутил вкус собственного пота и запекшейся крови, что липла к его языку.

Со сверхъестественной ясностью он слышал, как говорил Чезаре, его уши слышали все так, как никогда прежде: от резонирующих вибраций его голосовых связок и крови, что пела в его транчеловеческих венах до отдельных деталей его брони, щелкающих и скрипящих в своих керамитовых оболочках.

— Может, я и остальным нашим братьям раздам, Вечный?

Люций разразился тихим смешком, наслаждаясь тем, как заостренные зубы терзают его скользкие губы.

— Конечно, мой дорогой брат, раздай пожалуйста.

Остальные космодесантники напряглись и жадно попытались дотянуться до Чезаре, который бросил им оставшиеся флаконы. Ухватив ампулы дрожащими перчатками, легионеры впрыснули их себе в доспехи. В один миг их летаргия испарилась, сменившись устойчивым спокойствием и острой сосредоточенностью.

Руку в перчатке у одного легионера свело судорогой, когда он схватил свой флакон. Ампула выскользнула из пальцев, сверкнула и, упав на пол, разбилась вдребезги. Легионер замер, молча наблюдая за тем, как содержимое медленно стекает по его сабатонам.

— Рубитайль, ты идиот! — прорычал Чезаре.

— Нет, — пробормотал Рубитайль, его шлем задергался, когда он поочередно начал смотреть то на Чезаре то на бледно-фиолетовую лужу рядом с осколками битого стекла. — Нет. Мне нужна амброзия. Нет!

Фиксаторы Рубитайля застонали. Он вырывался, размахивая руками и царапая когтями пол. Люций услышал тихий скрежет изнутри шлема легионера. Он пытался проглотить стимулятор через маску. Он так отчаянно нуждался в ясности, в тепле чувств, дарованных наркотиком, что не понимал, как унизительно выглядит.

Остальные же, были слишком погружены в состояние наркотического опьянения, чтобы заметить хоть что–нибудь, они даже не обратили на него внимание. Из всего, что утерял III легион во время падения, жалость была одной из первых. Рубитайль закричал и механический вопль исходящий из его шлема заглушил глубокий, металлический лязг отразившийся эхом от стен, в момент, когда Коготь Ужаса приготовился к запуску.

В сознание Люция вернулся голос ребенка, разливаясь, как холодное масло, за его глазами.

+Пусть великолепие Того, Кто Жаждет Удовольствий успокоит твоё сердце экстазом, мой повелитель,+ пропел ангельский голос.

Люций откинул голову назад, потерявшись в красоте грохочущей десантной капсулы и безумии своего брата. Он закрыл глаза и наслаждался этим. Крики были похожи на музыку, изысканную симфонию, когда Коготь Ужаса бросил воинов Когорты Назики вниз к славной битве.

— Да будет так, Кларион, — ответил Люций Вечный, со смехом отправляясь на войну.

I.IV

Звездный город разбился вдребезги о землю. «Бойцовая псина» ударилась о поверхность демонического мира с разрушительной силой циклонной торпеды. Если бы реактор корабля не превратился в тлеющие угли, холодные и замершие из–за пренебрежительного отношения и неугомонного хищного образа жизни его команды; если бы его корпус был чем–то большим, чем грохочущий металлолом, или нос корабля смотрел в сторону поверхности, а не претерпел боковое падение, в тот момент, когда корабль тянуло вниз гравитационным полем планеты, он мог бы ударить с такой силой, которая смогла бы расколоть поверхность на континенты. Неожиданное появление планеты и остановка масс-конвейера в пустоте, по причине взрыва главных двигателей, лишили катастрофу какого–либо сильного кинетического момента. Даже сама поверхность мира посодействовала и вобрала всю энергию, сминаясь, подобно губке, прежде чем рассеять грозовое сияние в пустоте. Но, не смотря на это, удар всё еще был достаточно сильным, для того, чтобы корабль разбился о поверхность планеты и превратился в перекошенную гору искореженных зубчатых стен и сломанных железных костей.

Кризитий моргнул, возвращая себе четкость зрения в тот момент, когда он поднялся на колени. Он боролся с кратковременной амнезией, обволакивающей его головокружительные и сбившиеся ощущения вызванные ударом, но не смотря на это он продолжал удерживать пришедшую боль, словно бережно охраняемую тайну. Он знал, что шоковое состояние быстро пройдет. За все годы войны ему было не в первой испытывать удовольствие от подобных катастроф.

Разбитый пустотный корабль маячил в нескольких десятках метров от него, наполняя небо столбами грязного дыма и рябью огненного тумана. Воин посмотрел вниз, наблюдая за тем, как тусклые разноцветные волны, расходятся от его ладоней по причудливой почве. Он мельком увидел опаленные, разорванные тела на земле, окруженные цветными аурами, которые быстро становились серыми.

Осознав, что поверхность демонического мира ведет себя подобно зеркалу, но не тому из серебра или стекла, в котором видят свое отражение, он рассмеялся.

— Это зеркало, — сказал воин себе самому, криво усмехнувшись, — зеркало, которое отражает душу.

Кризитий проверил дисплей шлема на предмет наличия отметок остального отряда. Прищурившись, он посмотрел на панель с янтарными пустыми рунами, сообщавшими о том, что более половины братьев, с которыми он поднялся на борт, мертвы. Адженнион, из груди которого торчал зазубренный разбитый кусок обшивки корпуса корабля, лежал в нескольких метрах впереди. Йинтилас лежал справа от него — его обугленный труп всё еще омывал химический огонь. Братья из легиона, которые, смеясь, мчались с ним по пылающим улицам тронного мира, те, кто разделил славу тысячи побед, лежали скрючено и неподвижно. Извивающийся песок демонической заводи впитывал их живую кровь.

Потерянный. Забытый.

И повсюду вокруг него лежали тела и их части. Сожженные, сломанные, раздавленные и разорванные на куски, покрытые кровью, углями и пеплом. Подобно драгоценным камням, разбросанным по пропасти, сокровище, за которым охотилась Когорта Назики, было утеряно. Среди обломков могли оставаться смертные, которые все еще дышали, но скорее всего единственными, кто остался в живых, были трансчеловеческие хозяева рабов «Бойцовой псины».

Услышав шум, Кризитий резко повернул голову. Из самого сердца обломков донёсся лязг боевых клинков и яростный боевой клич. От края разбитого масс-конвейера потекла волнообразная багровая полоса, окрашивающая почву в цвет свежей крови и ярости. Мгновение спустя из глубин появились и бронированные монстры в окрашенных в такой же агрессивно-красный цвет доспехах.

Пожиратели Миров стали прокладывать себе путь, освобождаясь из разрушенной надстройки «Бойцовой псины». Один, пять, дюжина, еще больше. Искры посыпались с их бронепластин, когда зазубренные железные лонжероны заскрежетали, сдирая багровую эмаль до голого керамита. Тела блестели от машинного масла вперемешку с кровью, в побелевших от хватки пальцами, под латными перчатками, они сжимали зазубренные топоры и болтеры. Сквозь рты без губ и медные вокс-решетки, мокрые от крови и пены безумия, доносился сумасшедший рёв.

Пошатываясь, Кризитий поднялся на ноги, настроив систему шлема так, чтобы она транслировала только идентификационные руны выживших легионеров. Его оружие исчезло. Он наклонился, чтобы вытащить гладиус из ножен, прикрепленных к бедру, но обнаружил, что тот оторвался и потерялся при падении. Скривившись, он вытащил свой болтер, оружие, которое он считал до бесконечности неприятным в сравнении с чистотой клинка и щелкнул затвором.

Когда Пожиратели Миров начали высвобождаться из каркаса разбитого корабля, Кризитий опустился на колени рядом с телом Адженниона и потянулся к изящному клинку, который раненый легионер всё еще зажимал в кулаке. Он медленно разжимал пальцы брата, вырывая меч из мёртвой хватки, когда вдруг второй рукой павший воин ухватил его за запястье с треском керамита.

— Брат, — выдавил Адженнион. Его голос прерывался от помех. Голова в изуродованном и опаленном шлеме поникла при попытке её приподнять. Паутина болезненно желтого вперемешку с зеленым цветов расползалась по песку под его придавленным телом. Он отпустил перчатку Кризития, слабо нащупывая застежки ворота расплавленной жаром клешней, в которую превратилась ладонь.

Взглядом Кризитий метнулся к громадным зверям XII легиона, которые на мгновение замерли у подножья обломка в поисках добычи. Они заметят его в считанные минуты и, сломя голову, побегут в атаку. Отбросив руку Адженниона в сторону, Кризитий сорвал замки с горжета брата и сорвал шлем. Он услышал, как по лицу Адженниона скатилась слеза.

Адженнион закашлялся, брызжа сырой и сгоревшей плотью своего окровавленного лица. Черная жидкость сочилась из бесчисленных порезов и ран на голове, а левый глаз, расплавленный сильным жаром, стекал по щеке, словно бледное студенистое пятно. Кризитий наконец–то вырвал из руки Адженниона меч. Какое–то время он стоял молча, после чего направил болтер в голову брата.

— Нет, — прохрипел Адженнион, протянув клешню. Кризитий заколебался. Адженнион обнажил почерневшие зубы, мучительно усмехнувшись. — Позволь мне немного насладиться этим моментом.

Кризитий опустил болтер. Долго они служили вместе, будучи братьями одной роты во времена легиона.

— Умри достойно, брат.

Адженнион рассмеялся, и, тихо шипя от боли, начал задыхаться.

— Я… примирился с тем, что меня ждет. Мучения, которые я заслужил в качестве награды за эту жизнь, — его правый молочно-красный, налитый кровью глаз смотрел вперед, в то время как голову он откинул назад, — но теперь оставь меня, брат. Уходи… и дай мне отдохнуть.

Мерцающая цветная паутина съежилась, уплывая от тела Адженниона, и её усики приобрели пепельный цвет. Кризитий поднял взгляд, по краям визора запульсировали бледно-лиловые руны — замысловатые кемосианские символы, изображающие горстку выживших братьев. Голоса настойчиво прорывались в вокс, выкрикивая свои координаты и пытаясь установить какой–то способ сплотиться против орды XII легиона, которая быстро приближалась.

Кризитий бросил взгляд на Адженниона. Земля вокруг него была покрыта бледным мелом. Его лицо, похожее на окровавленный череп, обмякло. После столетий братства, участия в бесчисленных распутствах, Хтонийского Провала и даже войн, через которые легион прошел бок о бок, Адженнион наконец–то испытал то, чего не довелось испытать Кризитию.

Только один из Когорты Назики прочувствовал всю полноту смерти и вернулся, чтобы рассказать о ней. И, как только Кризитий подумал о нём, его кулак до скрипа сжал рукоять меча.

Резкий звук, похожий на жужжание осы, просвистел мимо шлема Кризития, и земля у его ног взорвалась. Пожиратели Миров подошли достаточно близко и пустили свои болтеры в ход. Он бросился бежать, оставляя угловатые следы, мерцающие на песке еще пару мгновений, в то время как вокруг него ревели масс-реактивные болты. Он моргнул, активировав руну на своем визоре и открыл вокс-частоту для оставшихся в живых братьев.

— Сосредоточиться рядом со мной, братья, — прошипел он, — если мне уж и суждено умереть на этой скале, то цена моей смерти — океан крови XII легиона. Давайте же объединимся и осушим его.

Коготь Ужаса прочертил огненную дугу по небу демонического мира, врезавшись в поверхность. При столкновении в воздух взметнулись тучи песка, вспыхнув в тусклом свете лишенной солнца сферы всеми цветами радуги. Тепло исходило от корпуса Когтя, в то время как абордажные трапы опускались в клубящемся розовом дыме. На расстоянии менее чем полкилометра впереди, маячил остов «Бойцовой псины».

— Агония! Экстаз! Ещё! — взревел Люций, вырываясь из Когтя Ужаса и ведя за собой Чезаре и Палатинских Клинков к грохоту битвы поблизости. Две остальные десантные капсулы, выпущенные из «Диадемы», приземлились по обе стороны, и из них выбежали воины Когорты Назики и сразу же ринулись в бой за своим предводителем. Их было менее двадцати, но легионеры даже в меньшем количестве уничтожали целые цивилизации и топили звездные системы в муках и разрушениях.

Визорный дисплей Люция уловил движение на границе диапазона действий ауспика и он с силой рванул туда. Сирены битвы пели ему, умоляя следовать за голосами. Он наслаждался обостренными чувствами, что давал алхимический стимулятор Чезаре при проникновении в кровоток, но при этом знал, что эффект долго не продлится. Люций намеревался довести до предела свои чувства, прежде чем блаженство, подаренное наркотиком, исчезнет.

На сетчатке глаза Люция вспыхнуло совсем немного идентификационных рун. Он усмехнулся. В конце концов Кризитий пережил это фиаско. Его брат всегда доказывал, что его трудно убить, он и еще шестеро воинов — всё, что осталось от тех из Когорты Назики, кого он взял с собой в набег на рабов Пожирателей Миров, а это была почти половина отряда. Вечный снова усмехнулся. Если его собратьям было суждено умереть, то исключительно по его приказу. За этот проступок Кризитию придется ответить.

После пары минут бега, когда они наконец–то подобрались достаточно близко к сражению, ухмылка Люция стала ещё шире. Он увидел кольцо грязно-кровавых доспехов, толпой окружающих тесную группу фигур в фиолетовой броне, стоящую на горе из трупов. Земля под ними разражалась бесконечным количеством искаженных цветов, словно кипящий варп-шторм, истекающий кровью из ядра демонического мира. Пожиратели Миров карабкались по павшим, отдавая жизни пятерых за жизнь одного воина из Когорты Назики. Избитый воин скрылся под морем из почерневших рогов и багрового керамита, и еще одна руна пропала на визоре Люция, когда XII легион голыми руками разорвал упавшего на куски.

— Болтеры, — с усмешкой приказал Люций. Он ненавидел эту команду, но выхватил свой болтер, клацая когтистым кончиком пальца по спусковому крючку из слоновой кости и серебра. Немногочисленные мастера и оружейники, оставшиеся на борту «Диадемы» превратили огнестрельное оружие в ошеломляющие орудие войны. Болтеры усилили и они стали более громкими, мощными, что обеспечивало стрелку резко увеличенную отдачу, но даже при таких модификациях, Люций не испытывал удовлетворения в убийствах с расстояния. Такая тактика больше подходила трусам и простакам, которым не хватало изящества, чтобы овладеть искусством клинка. Люций тихо зарычал, осознав, что пока он не войдет в зону ближнего боя, действие наркотика будет ограничиваться отдачей древнего оружия, которое он сжимал в кулаке.

Залпы масс-реактивной смерти пронзали толпу XII легиона, вызывая взрывное стаккато сердцебиения, в момент, когда снаряды врезались в броню и плоть, прежде чем через мгновение взорваться. Бывшим Детям Императора не было равных в искусстве владения клинками, но они так же являлись меткими стрелками, хотя и презирали это дело. То ли из–за жажды крови, то ли просто не предвидя возможности подмоги у противника, Пожиратели Миров стояли на открытом месте. Болтерные заряды с легкостью находили прорезиненные воротники горжет и стыки между пластинами в броне, отправляя оторванные конечности в полет. Из рифленых стволов игольных винтовок хлестали стрелы отравленных хрустальных дротиков. Силовые ранцы разлетались на куски, сжигая Пожирателей Миров в ядерном пламени или заставляя их сгибаться под весом обесточенной брони.

XII легион не умел уступать и сдаваться. Ни один сын Ангрона никогда бы не сделал шаг назад, даже если бы им позволили Гвозди Мясника, спрятанные в черепах. Вместо того, чтобы отступить перед лицом шторма, Пожиратели Миров подались навстречу шквалу болтерных зарядов и игл, приняв его.

За исключением кучки легионеров, полных решимости свершить возмездие над Кризитием и его бойцами за павших братьев, Пожиратели Миров поголовно бросились в атаку на приближающуюся Когорту Назики под визг зубьев цепных топоров и брызги кровавой пены с изодранных губ. Те, у кого еще остались крупицы здравомыслия вместо кровожадности, открыли ответный огонь из болтеров. Внезапно Люций почувствовал, как свежая кровь хлестнула по забралу, словно пощечина — болт угодил в глаз воину рядом с ним и вылетел сквозь затылок вместе с фонтаном крови и разлетающимися осколками черепа.

Расстояние между двумя отрядами сократилось до нуля. Волны светло-лилового и красного цветов кипели у их ног, устилая почву в тот момент, когда падшие ангелы сплелись в ближнем бою.

Люций ударил плетью ближайшего Пожирателя Миров, поймав его за плечо руки, в которой находился меч. Он дернул хлыст назад, ощутив, как конечность вырвалась из сустава, легионера, подняв воина в воздух. Когда тот пролетел мимо Вечного, рёв болезненной ярости остановило лезвие лаэранского клинка, мелькнувшее под челюстью и легко отделившее голову от плеч. С радостным лаем Люций уклонился в сторону, а труп завертелся и врезался в своих собратьев. Лезвие вернулось назад серебряным пятном и отразило цепную глефу. Схватка переросла в давку.

Кровь, раздробленные кости и разбитые доспехи летали в воздухе. Песок с пылью вихрились вокруг, подобно широким красным завесам, покрывая сражающихся и загрязняя фильтры шлемов. Зрение понизилось почти до слепоты. Багряный цвет затуманил глаза, а грохот битвы оглушал так, словно они сражались в огромном бьющемся сердце. Зловоние раскаленного железа, свежей крови, омывавшей уже подсохшую, смешивалось с озоном, прометием и резким ароматом вскрытых тел.

Силовое поле меча засияло и Люций пронзил керамит и мускулы. Расщепляющее поле схлопнулось, когда воин разрезал сухожилия и хрящи. Плененные души его доспехов вытягивались с нестройным воплями, купаясь в трансчеловеческой крови. Прежде чем он посмотрел в сторону, он услышал ревущий лай награкали, приглушенный кровью и парализующим воплем цепных топоров, у которых не хватало половины зубьев. Его взгляд замылился на секунду, но меч отыскал живот Пожирателя Миров. Рука прошла сквозь защиту врага и задрожала от наслаждения ударом.

Люций не видел как проворачивал лезвие, кромсая органы и разрезая рану еще шире. Он обмотал плеть вокруг предплечья, сделав из перчатки подобие дубинки с шипами и ударил Пожирателя Миров по коленям.

Ослабевшие пальцы последнего вцепились ему в грудь. Вечный слышал задыхающееся рычание берсеркера, продолжающего сражаться не смотря на то, что петли его внутренностей вываливались из живота на песок. Следующий удар Люция прекратил рычание. А третий удар — уложил на землю.

Люций топчущим движением вбивал сабатон в череп Пожирателя Миров, пока не раздробил его, после чего вытер перчаткой линзы на забрале. Убийство казалось торжеством, но Когорте Назики пришлось сражаться с XII легионом по его правилам. Мерзкие потомки Ангрона преуспели в грубом замесе рукопашного боя, лишенном изящества и элегантности, да и тот факт, что численностью они превосходили воинов Люция в количестве трое на одного, означал только то, что они будут диктовать свои правила боя.

— Где же Рипакс? — он услышал как Кадарн зарычал по воксу. Пыль немного улеглась, позволив Люцию разглядеть неуклюжего товарища сквозь суматоху. Пурпурно-синий лак был содран, повредив наплечник воина до праведного золота — символа двойного топора, который выдавал прежнюю геральдику его легиона.

— Где «Когтистая Королева»?

И, словно в ответ, само небо закричало, дабы приковать взгляды к тому, что приближалось.

Её воинственная, птичья форма расколола небеса в яростном крике прямоточного двигателя. Корпус из кораллов и блестящей платины мерцал в свете варпа, сверкая подобно рыбе, чья чешуя отблескивает при прыжках по поверхности глубокого океана. На остром, как бритва, клюве хищника, изящными кемосианскими письменами были начертаны сотни побед. Сонет миров, преданных огню, разбитых легионов, завоеванных славой в материальной Вселенной и за её пределами. Лишь одно имя выделялось среди гроссбухов мифических триумфов и побежденных врагов. Только одно имя повторялось снова и снова сверкающим золотом.

«Когтистая Королева»

Основное орудие звездолёта взревело. Часть воинов XII легиона испарились, вместо них остался только тлеющий кратер, усеянный обломками брони и обугленной плотью. Осколки меди и багрового керамита падали на поле битвы вперемешку с кровью, подобно редкому дождю. Потрескивающие энергетические заряды вырвались из кончиков её крыльев, расплавляя демоническую почву в радужные пятна, которые кристаллизовались над умирающими воинами, делая их похожими на насекомых в янтаре.

После того, как корабль пронзил небосвод демонического мира, оставив позади последние горящие остатки входа в атмосферу в виде тянущихся лент бледного огня, экипаж «Когтистой Королевы» выполз из отсека, чтобы повиснуть на продуваемых ветром крыльях. Они хотели ощутить, как ветер терзает их, услышать его хлещущий крик, прежде чем броситься вниз и присоединиться к кровопролитию.

Под драконий рёв двигателей, выходящих за пределы допустимых норм, «Когтистая Королева» резко развернулась и взмыла ввысь, скрывшись во тьме. Сила маневра корабля, казалось, встряхнула его крылья и, подобно хищной птице, он сбросил с себя перья. Скопление тёмных размытых фигур веером рассыпалось по небу. Они приобретали четкость, приближаясь к земле.

Крики пронзили воздух и Люций рассмеялся.

I.V

Пока воины Когорты Назики сражались с Пожирателями Миров в тени трупа «Бойцовой псины», Чезаре вёл свою собственную битву.

Битву, в которой он проигрывал еще со времён Скалатракса, со времён Гармонии, вполне возможно, что и со времён Терры. Священный акт даже в сияющие дни возвышения легиона, ныне он стал самой сакральной обязанностью апотекария в отношении его павших братьев и превратился из благоговейного ритуала в сущий ад. Еще один бесполезный гвоздь, забитый в крышку гроба Детей Императора.

Перчатка-нартеций на руке Чезаре задрожала, издавая чирикающее потрескивание насекомого из встроенного ауспекса. Уже давно перчатка перестала быть вещью чисто механической, чем вызывала раздражение у апотекария. Он слышал крики, доносящиеся из обломков и принадлежащие мертвым душам в доспехах. Вопли братьев, ставших не более чем урожаем для апотекария.

Чезаре присел на корточки рядом с трупом легионера. Доспехи мертвого были выжжены до черноты, но сохранили большую часть своей первоначальной зазубренной формы вместе с небольшими вставками яркого цвета, что позволяло опознать воина Когорты Назики. Апотекарий одним движением перевернул труп на спину. Тело упало как единое, обугленное нечто, брошенное в пыль.

Вытянув пальцы, Чезаре принялся за сбор геносемени. Пилы и виброскальпели его нартециума жужжали, разрезая обугленный керамит. Под шлемом апотекарий стиснул зубы, раздвигая бронепластины, сплавленные вместе жаром падения сквозь атмосферу. Приложив достаточно сил, ему удалось расколоть броню как почерневшую яичную скорлупу. Сунув пальцы внутрь, Чезаре раздвинул горжет павшего.

От обугленного бледного тела несло гарью и гниющим жареным мясом. Эта вонь была столь же привычна для Чезаре, что и чистый воздух. Возможно, даже более привычна. Он откинул голову умершего брата назад, прижав кончик редуктора к челюсти. На него упала тень, и апотекарий отпрянул в сторону.

Искалеченный и бормочущий что–то себе под нос в мучительном бреду Пожиратель Миров, словно пьяный, прыгнул на Чезаре. У воина XII легиона отсутствовала половина левой руки до локтя, и он подумал, что вставить в рану зазубренный кусок разбитой обшивки корпуса «Бойцовой псины», используя его как импровизированный клинок, будет весьма недурно. Кровь всё еще стекала по почерневшему от огня железу, прерывисто капая, пока рука дрожала от болезненной ярости.

Чезаре уклонился от горизонтального удара, нацеленного ему в горло, развернулся и, сделав пируэт, выполнил диагональный ответный удар. Корона из кабелей с дредами, вшитых в череп Пожирателя Миров, искрилась от неисправности, гроздья оборванных соединений свободно свисали с его висков, а из разорванных проводов капала отвратительная тёмная жидкость. Чезаре отскочил назад после очередной атаки одурманенного болью легионера и поднял свой нартеций. Противник снова атаковал.

Пожирателя Миров окутал розовый туман, и он остановился на полпути. Сын Ангрона замер на мгновение, его зрачки сокращались, а веки беспорядочно смыкались. Чезаре дал ему распыленную разновидность наркотика-амброзии, приготовленного для битвы. Несмотря на то, что чаще всего вещество использовали для кратковременного лечения, улучшения здоровья собратьев на поле боя, или, в совсем разбавленных дозах, для усмирения и опьянения рабов, облако, которое распылил Чезаре из перчатки, являлось чистым наркотиком. Для непривыкших к его действию он вполне мог оказаться смертельным.

Апотекарий смотрел, как Гвозди Мясника в голове Пожирателя Миров дымятся и извиваются, и как параллельно с этим противоречивые волны агонии и блаженства сотрясают мозг легионера.

Сломанные болевые имплантаты проигрывали всепоглощающему экстазу, созданному Чезаре. Психопатический слюнявый хохот заклокотал на губах Пожирателя Миров. Он вцепился уцелевшей рукой себе в лицо, запуская пальцы всё глубже и глубже в плоть и отдирая куски кожи толстыми полосками. Потом он провёл рукой с эрзац-клинком по доспехам, наслаждаясь диссонирующим визгом металла по ржавому керамиту. Воин упал на колени и выгнул спину дугой, дрожа от неконтролируемого ликования, граничащего с истерикой.

Смех резко оборвался — Чезаре выстрелил ему в голову, разнеся затылок с влажным хрустом расколовшейся кости. Холодное безразличие не сходило с лица апотекария. Кровь, бьющая фонтаном из Пожирателя Миров, покрывала землю мира демонов, приковав к себе взгляд Чезаре. Почва стала ярко-красной. Даже нечеловечески ярко-красной. Невероятный, ослепительно красный цвет, даже более красный, чем все то, что апотекарию приходилось видеть до этого момента.

Легионер фыркнул, вытряхнул из шлема остатки амброзии и снова склонился над своим поверженным братом. Долю секунды он не мог опознать тело — останки практически сгорели дотла, — но быстро понял, кому они принадлежат.

Любалия. Апотекарий на миг закрыл глаза. Его меча будет не хватать. Чезаре положил перчатку под челюсть трупа и активировал редуктор.

С влажным хлопком кусок розовато-серой плоти выстрелил в стеклянный цилиндр нартеция. Чезаре осмотрел орган, и его глаза расширились. Он вытянул цилиндр из латной перчатки и швырнул его на землю, разбив вдребезги.

Под прогеноидом Любалии светилась почва. Сморщенная пасть миноги распахнулась на блестящем теле органа, издавая пронзительный, захлебывающийся крик. Тонкие жгутики ветвились, медленно пробиваясь из массы прогеноида. Орган завибрировал, извиваясь на земле.

Чезаре принялся топтать геносемя своего брата, раздавив его в лепешку. Пульсирующее мерцание под его сабатоном утихло, когда наследие Любалии для легиона превратилось в раздавленное пятно, издающее тихое шипение коронных разрядов.

Апотекарий зарычал. Еще один брат с зараженным и оскверненным геносеменем. Еще один воин, которого невозможно заменить. Такова истинная цена Хтонийского Провала.

Магистр войны, да будет проклято его имя тысячу раз, легко отделался за ту катастрофу, которую организовал. Как и толпы его ублюдочных сыновей, отвергнутые III и другими легионами по пути к заключению в Оке. Наказание Сыновей Гора было легким в сравнении с участью тех, кто выжил, по примеру Чезаре. Он был вынужден наблюдать за тем, как остатки легиона увядают и превращаются в сгнившие, искаженные тени совершенства, которым они были прежде.

Мог ли апотекарий вообще вспомнить, как долго его собратья бороздили пространство внутри Ока? Как долго? Как можно измерить протяженность этого чистилища в месте, где время не имеет смысла? Чезаре мерил время смертями. Братья проигрывали битву. Проигрывали предательству. Безумию. И все меньше тех, кто, как он, оставались в живых, сражаясь за сохранение грубой пародии на своё существование.

Легионер вскинул перламутровый шлем, услышав, как спускаются на землю кричащие фигуры. Тонкая, кроткая улыбка скользнула по его губам, но глаза все так же оставались холодны. Теперь ему придется вести своё сражение усерднее.

Рипакс прибыл.

В своё время легион Детей Императора был единственным из восемнадцати легионов, одаренным Палатинской аквилой — геральдикой самого Императора.

Повелитель Человечества одарил их своим золотым орлом, и легион относился к этому с почтением, словно к подарку, которым мог обладать только истинно совершенный. Никто не почитал аквилу больше, чем Крылья Фениксийца — элитные штурмовые отряды Детей Императора.

Как только вспыхнули первые искры Хтонийского Провала, фанатичная преданность Крыльев Фениксийца скрестила мечи с зарождающимся Империумом Человечества, очистив свои ряды практически до полного уничтожения на смертоносных, пропитанных вирусом землях Исствана III. Немногие выжившие несли ту же одержимость и фанатизм, что и их убитые братья, но уже внутри своих рядов. По мере изменения легиона менялись и они, превращаясь в звероподобное, замкнутое братство, изолировавшее себя от остальных. Их призывали в бой, чтобы наводить ужас на население и сокрушать самые грозные бастионы.

Прикосновение самого молодого из богов и стычки в Оке Ужаса лишь ускорили превращение. Жестокость и дикость побуждали воинов скрещивать клинки не только с врагами, но и друг с другом, пока их не осталось слишком мало. Но даже несмотря на такое количество, они выглядели не менее грозными.

С небес с диким грохотом, прямо в гущу битвы, навстречу ждущим сражения лезвиям, несся последний повелитель Крыльев Фениксийца. Его легионное имя было забыто, отброшено в сторону в тот момент, когда он сорвал мантию лидера со своего предшественника, чья кровь омыла его лицо и когти. Он накинул мантию на свои плечи. Виспиртило — последний из Орлиных Королей и предводитель Рипакс.

В то время как сердцевина Когорты Назики, за редким исключением, состояла в основном из легионеров Детей Императора, культ рапторов Рипакс представлял собой разнообразное смешение легионов, ренегатов и предателей всех видов. Сыновья Фулгрима летели вниз бок о бок с Повелителями Ночи, Несущими Слово и Железными Воинами. Первоначальные цвета легионов были извращены до крайне вызывающих или полностью стерты в пользу цветов боевой банды. Их ряды состояли из рапторов Безупречного Воинства, Осквернителей и отступников Ангелов Экстаза, среди них встречались даже падшие космодесантники Белых Шрамов и Медных Когтей. Они забыли свои клятвы Империуму в тот момент, когда приняли Слаанеш и стали членами культа Рипакс.

В двадцати метрах от поверхности они издали закладывающий уши оглушительный крик, сила которого остановила их собственное свободное падение. Неестественно усиленная стена из пронзительного шума обрушилась на поле боя. Броня раскололась. Кровь превратилась в туман. Всех легионеров сбило с ног. Песок цвета кровоподтека взметнулся под ними, раскинувшись короной в момент, когда известие об их прибытии образовало в земле воронку. Рапторы подались вперед, нырнув в нее.

Рипакс ударил словно метеорит. Молниевые когти и силовые клинки кромсали Пожирателей Миров на части. Мельта-ружья стреляли в упор, а струи варп-огня вырывались из странно измененных огнеметов. И всё это время крики срывались с решеток клыкастых шлемов их искаженных доспехов — они кричали одно-единственное имя. Имя их короля.

Виспиртило метнул своё золотое копье вниз перед прыжком, пронзив глотку Пожирателя Миров. Предводитель Рипакс пронзил легионера когтями сабатонов, одновременно с этим вытащив копье. Реликтовое оружие брякнуло о серебряную цепь, прикованную к предплечью. Его свободная рука с молниевыми когтями рванулась вперед, чтобы вырвать глаза и внутренности. Плащ из человеческой плоти, напоминающий оперенную мантию, закружился вокруг его прыжкового ранца, когда воин вновь взмыл в небо.

Люций завыл от радости, снимая шлем и наслаждаясь тем, как чёрная кровь бежала из его ушей от криков рапторов. Пожиратели Миров все еще превосходили их числом, но теперь острия клинков XII легиона были не в состоянии окружить или разорвать на части группировку Люция. Вечный сделал несколько ударов хлыстом, оторвав руку у атакующего берсеркера, от которого он смог ловко увернуться. Еще несколько ударов плетью пришлись на подколенные связки Пожирателя Миров, и тот рухнул.

Раптор, чьи доспехи были расписаны извращенной и искривленной пародией на геральдику Белых Шрамов, ударил в спину Пожирателя Миров. Язвительный ястребиный смех раздался из вокс-решетки воина. Он медленно оторвал голову легионера от плеч, прежде чем запустить свой прыжковый ранец и взмыть обратно в воздух.

Сражение вокруг Люция возросло до крещендо, но сразу же затуманилось до отдаленной тишины. Он сфокусировался на одинокой фигуре, наблюдавшей за битвой с разрушенной надстройки «Бойцовой псины».

Даже на расстоянии мечник различил царственную властность в его манере держаться. Броня воина была украшена не менее грубо, чем у любого военачальника XII легиона, но на самом деле внимание Люция привлекла сдержанность неизвестного. То, как он вёл себя вдалеке от битвы, несмотря на прихоти Гвоздей Мясника, говорило Вечному, что они должны сразиться. Его взгляд упал на массивный топор с двумя лезвиями, который так легко держал Пожиратель Миров. Разум Люция пылал, перебирая все возможности предстоящей битвы.

Вечный послал группировку для набега на XII Легион за рабами, не соизволив в тот момент принижать себя уничтожением псов Кровавого Бога и сброда дегенератов. Но и тут бессмертная старуха Судьба вмешалась, приведя его сюда. Пристальный взгляд на чемпиона XII легиона, истинного родственного ангела, павшего во тьму, разжег одержимость Люция. Он вполне может оказаться забавным развлечением. Кратковременным вызовом бесконечной скуке. Вполне возможно, даже совершенным убийством.

Люций проигнорировал взрыв перегруженного прыжкового ранца одного из Рипакс, который обдал мечника осколками и кровью. Лаэранский клинок беспорядочно мелькал вправо и влево, рассекая мечущихся воинов перед Вечным, словно тот шел через густую флору непроходимых джунглей. Его взгляд не отрывался от ждущего на хребте разбитого корабля чемпиона, а рот наполнился слюной в предвкушении убийства.

Кризитий убил последнего Пожирателя Миров на горе трупов, вонзив острие в вокс-решетку шлема. Он вытащил меч, наблюдая за падением трупа. Сгибая руку, он стиснул зубы, борясь с оцепенением обрезанных кабелей в мышечном пучке волокон брони. Воин боролся с сильной усталостью, окутавшей его конечность после нескольких часов безжалостного ближнего боя.

Двое братьев стояли рядом на холме из трупов. Гандлеон припал на колено, сильно истекая кровью от удара топора, снесшего большую часть левой стороны лица. Даже трансчеловеческая физиология и неестественная способность восстанавливаться, дарованная тем, кто подчинялся первобытным силам варпа, не смогли остановить темно-красные реки, проливающиеся на его броню. Поверхность этого демонического мира, скорее всего, станет последним, что он увидит.

Доспехи второго брата, Андарота, были так же сильно разрушены, как и доспехи Кризития, но это не сломило воина. Око сильно затронуло его, из–за чего рваные дыры в его броне быстро начали заполняться серебристым, похожим на кость веществом, соединяясь с другими ребристыми шрамами, рассекавшими доспех словно молнии. Андарот осклабился острыми зубами, которые обрамляло безволосое лицо с гладкой пурпурной кожей. Он потянулся, утирая с лица пролитую кровь, и судорожно вздохнул, вдыхая металлический аромат.

Кризитий отвернулся от брата и стал пробираться вниз по груде мертвых тел Пожирателей Миров. Его когтистые сабатоны крушили и раздирали и без того разрушенный красный керамит, однако некоторые доспехи всё еще издавали жужжащий звук силовых приводов, которые заглохли из–за недостатка питания или критических отказов внутренних систем. Через каждые несколько шагов он спотыкался о труп брата. Каждый из трупов являлся воплощением страдания и жестокости. Чаще всего сыновья Ангрона раздирали их голыми руками. Пурпурные культи, безногие и безголовые тела перемешались с красной, грязной бронзой. Перед ним валялась когтистая перчатка с торчащими по краям кусочками разорванного мяса. Поодаль лежала часть черепа с куском лица, пробитого и разорванного зубьями цепного оружия.

Кризитий перепрыгнул последний участок, приземлившись в облако разноцветной пыли. Андарот соскользнул вниз по насыпи с ликующим криком, грациозно остановившись рядом со своим братом-мечником. Позади них раздался треск и лязг, когда Гандлеон с глухим стуком рухнул на землю слева от Кризития. Он не поднялся.

Андарот приблизился к Гандлеону, подтолкнув распростёртое тело носком сабатона. Он повернулся назад к Кризитию и, пожав плечами, безразлично улыбнулся, после чего указал на сражение своим заколдованным клинком.

— Ну что, идём?

Кризитий бросил взгляд на Гандлеона. Песок под его телом стал пепельным. Воин не услышал ни дыхания брата, ни биения его сердец. Он вновь согнул руку с мечом. Доспехи Гандлеона были в еще худшем состоянии, чем доспехи Кризития. На трупе не осталось ничего ценного, даже для мусорщиков.

Оглянувшись, он заметил, как Андарот в одиночку поскакал к месту битвы с песней на измазанных губах и с высоко поднятым мечом. Все в Когорте Назики приняли прикосновение Тёмного Принца, но Андарот увлёкся куда серьёзнее, чем большинство. Он отбросил в сторону того себя, кем когда–то являлся — одним из лучших Палатинских Клинков III Легиона — и в итоге стал тем, кого большинство из них считали более великим. Несмотря на это, были и такие, кто цеплялся за прошлое, как их меланхоличный апотекарий, но они всё же смирились и жили этим прошлым угрюмо и одиноко. Такие воины, как Андарот и Кризитий, видели только будущее и то, как они могли бы служить своим собственным прихотям. Потому что когда кто–либо потакает себе — он служит Слаанеш.

Легионер проводил взглядом исчезающего в мазках крови и лезвий Андарота. Последовав за ним, Кризитий присоединился к битве.

I.VI

— Что такое, кузен? Крови боишься?

Люций коротко и жестко улыбнулся, приближаясь к главарю Пожирателей Миров, стоявшему на самой вершине сломанного зубчатого хребта «Бойцовой псины». Битва внизу сопровождалась криками и грохотом оружия. Неестественная атмосфера демонического мира поднимала шум вверх и усиливала его настолько, что казалось, будто сами ветра сражались и умирали вокруг легионеров.

Пожиратель Миров не ответил, он стоял неподвижно, словно статуя, и продолжал наблюдать за битвой. Из–за расстояния какая–то часть Люция задалась вопросом, а жив ли этот воин вообще. Он уже видел такое раньше — легионеров, стоявших столбом после своей смерти в бою. Они застывали на месте из–за неисправной или заклинившей брони.

Но эта мысль быстро развеялась. Люций различил слабые, едва уловимые толчки доспехов воина XII легиона, ощущал едкий привкус, исходящий от активного реакторного ранца. Он слышал ошеломительно ровный барабанный бой сердец Пожирателя Миров и слабые щелчки имплантатов, внедрённых в его череп под оскаленной маской шлема сарумского образца.

«Нет, не умер, — подумал Люций, — просто хам».

Люций отодрал кусок сломанного скалобетона с обшивки разбитого корабля и швырнул его в Пожирателя Миров. Перчатка воина взметнулась вверх и поймала этот кусок на расстоянии вытянутой руки от лица. Чемпион XII легиона медленно повернул голову и посмотрел на Люция. Единственным ответом стало то, что он раздавил скалобетон в кулаке и снова разжал ладонь, позволяя потокам серебряной пыли развеяться по ветру.

— Ах, — молвил Люций, — вот как! Мысль о том, что ты специально меня игнорируешь, была просто невыносимой.

Пожиратель Миров повернулся к нему, медный кольчужный плащ свисал с его плеч, царапая корпус разбитого корабля. Он заговорил низким отрешенным голосом, скрипящим сквозь решетку его шлема.

— Я знаю тебя.

Люций склонил голову набок. Голос по стандартам XII легиона был мягким и отчасти размеренным. Мечнику редко доводилось слышать подобное от Пожирателя Миров. Он внимательно рассматривал сына Ангрона, изучая острые глифы, которыми был покрыт красный керамит, прежде чем узнал того, кто был перед ним.

— Не сомневаюсь, — ответил Люций, довольно присвистнув, — ты был на Скалатраксе. Те славные минувшие деньки воистину были прекрасными. Мне доводилось слышать разговоры о тебе, — Люций указал мечом на Пожирателя Миров, — они называют тебя Красный Центурион. Я слышал, ты хорош. Мне довелось испытать некое сожаление, что мне не предоставилось возможности самому убедиться в этом, но, похоже, судьба была против меня. Я рад тому, что она всё–таки собрала нас вместе на этом торжестве.

— Торжестве, — повторил Красный Центурион, оглядываясь на сражение. Что бы ни являлось причиной апатии воина, она раздражала Люция.

Он сжал кулак, ощущая холодное покалывание на кончиках пальцев. Действие амброзии Чезаре ослабевало. Он почувствовал, как острая ясность мира вокруг тускнеет. Голоса в голове становились всё громче, жужжали, словно шевелящийся рой саранчи. Он не хотел торопиться, чтобы насладиться моментом, но иного пути не было. Он должен был убить этого Красного Центуриона здесь и сейчас.

— Именно, — Люций размотал плеть, позволив её кончику извиваться рядом со своим сабатоном, — торжестве твоих последних мгновений перед тем, как псы Бога Войны, которого ты так обожаешь, проведут остаток вечности, испражняясь твоей душой.

Пожиратель Миров вздохнул, и этот вздох являлся чем–то средним между смехом и рычанием. Звук превратился в осиное жужжание, пройдя сквозь решетку шлема. Воин активировал руну на рукояти топора. Двигатель оружия ожил, источая ленты черного дыма, в тот момент, когда двойные ряды мономолекулярных зубьев пережевывали воздух в противоположных направлениях. Всё для того, чтобы лучше разрывать плоть. Несмотря на то, что воины XII легиона были варварами, Люций признавал, что им не было равных в создании эффективного оружия.

— Я слышал, что ты умер, — начал Пожиратель Миров, — на Селпсисе.

— Да, — усмехнулся Люций. — А потом на Донтуле, на рифе Форранж и в дюжине других мест, названия которых мне уже и не вспомнить.

— Похоже, тебе не терпится, — тихо ответил Красный Центурион, в очередной раз направив нефритовые линзы в сторону Люция, — умереть прямо сейчас на этом мире.

Люций осклабился.

— Оу, ну я бы не стал об этом так беспокоиться, кузен.

Они двинулись по кругу. Люций делал широкие шаги, помахивая мечом с небрежным изяществом.

Взглядом он поедал все действия Центуриона: то, как он методично перемещал сабатоны, распределяя вес на обе ноги, то, как он наклонялся, как дышал и, конечно же, его реакцию. Еще не скрестив мечи, Люций знал, что его противник был хорош так же, как о нем говорили. Воин продолжал оставаться в обороне, не позволяя мечнику вывести его из равновесия. Он двигался с таким спокойствием и осторожностью, что Люций начал сомневаться в том, что его враг один из Пожирателей Миров.

Мысль об этом продлилась меньше секунды.

Раздался рёв, вырывающийся из глубин бочкообразной груди воина, и Красный Центурион прыгнул на Люция. Удар плети по рукояти цепного топора лишил оружие инерции, и Люций уклонился от визжащих зубьев, одновременно потянув лезвие топора вниз кончиком клинка. Жестокий ответный удар, и топор обрушился на лезвие меча, Люций упивался дрожью, вцепившейся в плечо, прежде чем увернуться.

Красный Центурион не давал Люцию отойти ни на шаг. Он двигался только вперед, тесня мечника рубящими ударами и размашистыми порезами. Люций уворачивался от череды ударов, поднимая меч только тогда, когда другого выбора не было. Сломанные, притупленные зубья цепного топора стучали по обугленной поверхности его доспеха после каждой стычки.

Люций засиял. Красный Центурион оказался настоящим противником. Прошло столько времени с тех пор, как нечто столь же вызывающее стояло на пути Вечного, вдохновляя использовать те навыки, в которых он отказывал отбросам, частенько противостоявшим Когорте Назики. Он действительно сожалел о том, что не убил этого воина тогда, на Скалатраксе, чтобы погреться в лучах обожания своего легиона. Но этого не произошло, и пути назад после того, что свершилось на тех ледяных полях, не было.

Яростный удар, нацеленный прямо в горло Люция, заставил отступить на шаг назад. Он взмахнул плетью и намотал её на топор, после чего потянул оружие вниз. Красный Центурион подался вперед для удара, тем самым заставив Люция изогнуться и увернуться от атаки.

Меч ударил по темно-красному бронзовому гребню шлема Центуриона, сделанного во имя бога войны и крови, и срезал его в фонтане искр. Обратным взмахом Люций разрезал пучки волокон на шее Пожирателя Миров. Из–под шлема вырвался рёв, и воин вскинул свой топор, направив вращающиеся зубья к животу Люция.

Люций блокировал удар своим мечом, и искры осыпали обоих бойцов, когда цепные зубья разорвали лезвие клинка. Удар головой на миг оглушил Люция, и он едва успел уклониться от атаки сверху, нацеленной прямо в макушку.

Люций нанес удар в ответ в область шеи, но Пожиратель Миров блокировал его наручем, отведя лезвие в сторону, и оттолкнул Вечного назад.

Поднялась пыльная буря, окружая их густыми клубами жгучего песка. В эфирном шквале двое воинов превратились в размытые очертания, их тела то и дело просвечивались в эпицентре бури, сталкиваясь, словно две волны багрового и лилового цветов. Люций жадно вдыхал песок, хлещущий по шрамам обнаженной плоти лица. Пожиратель Миров занес цепной топор и размахивал им сквозь бурю каждый раз, как только замечал слабый след мечника.

От видимого спокойствия Красного Центуриона не осталось и следа. Он потерялся в песне Гвоздей Мясника. Имплантаты врезались в его мозг, используя боль как механизм для запуска ярости берсеркера. Даже сквозь бушующий ветер Люций смог разглядеть тики и дрожь, безудержно пробегающие по противнику. Он услышал, как скрипнула рукоять топора предводителя Пожирателей Миров, когда тот сдавил её достаточно сильно, чтобы оставить вмятины в железе. Точно так же, как буря затмила зрение Красного Центуриона, ярость затуманила его разум, подавив все остальные эмоции приливом жажды крови.

Именно в этот момент Люций и напал.

Вечный рванулся вперед, размахивая мечом быстрее, чем мог заметить глаз. Он рубил, колол и растворялся в буре вокруг Центуриона подобно фиолетовому пятну. Меч сверкал яркими вспышками, словно бриллианты на солнце, глубоко проникая в броню Пожирателя Миров. Искры коротко освещали поединок, осыпаясь из раскалывающихся керамитовых доспехов.

Удар по опорной ноге оттолкнул Пожирателя Миров. Другой удар сзади под то же колено заставил его рухнуть. Красный Центурион вслепую взмахнул топором, словно факелом, рассекающим тьму, описав вокруг себя дугу. Люций пронесся мимо, и топор с грохотом упал на землю вместе с рукой.

Пыль внутри бури вспыхнула, как расплавленное золото, в том месте, где пролилась кровь Центуриона. Песчинки кружились в воздухе подобно вытянутым роям светлячков, прежде чем осесть на корпус корабля, где они постепенно почернели и превратились в пепел. Пожиратель Миров вытащил короткий гладий из ножен, пристегнутых к голени, и уже было собрался приподняться, но острие меча появилось у него прямо под челюстью.

— Забавно развлеклись, — промурлыкал Люций, прижимая меч к поддоспешнику, неспособному защитить горло Красного Центуриона. Разноцветные полосы вились вокруг серебряного лезвия клинка посреди воющей бури, но не касались его перламутровой поверхности. — Благодарю тебя, кузен. Я буду упиваться выражением лиц орды твоих дворняг, когда брошу эту голову к их ногам.

Время пришло. Момент, который случался много раз прежде. Люций стоял над поверженным врагом с буйной триумфальной улыбкой, искажающей изрезанное лицо. Простой взмах запястьем, небольшое усилие — и голова предводителя группировки XII легиона скатится с плеч. Люций легко поймал бы голову в руку и поднял её высоко над битвой внизу, чтобы его последователи смогли восхититься, а враги впали в отчаяние. Он будет испытывать равное наслаждение как от одного, так и от другого.

Люций провёл языком по зубам, упиваясь моментом, и вывернул запястье. Лезвие не сдвинулось. Оно так и осталось на горле Пожирателя Миров, не разрезав его. Не было ни священного последнего вздоха, когда показываются дыхательные пути и артерии, не было и трансцендентных звуков раздираемой плоти в момент отделения головы от шеи.

Улыбка Люция превратилась в презрительную усмешку. Брови нахмурились, губы исказил гнев в тот момент, когда он попытался взять под контроль свою руку с мечом. Но конечность сопротивлялась, отказываясь двигаться.

Дрожь и онемение расцвели на кончиках пальцев, спиралью поднимаясь вверх по руке, когда та восстала против него. Мечник зарычал, отпустив плеть так, чтобы она свободно повисла, и зажал запястье другой рукой. Мышцы руки с мечом сжались так крепко, что сухожилия натянулись и стиснули кости в сокрушающем захвате.

Вонь, похожая на запах сгоревших волос, прокатилась по нёбу Люция и заполнила ноздри. Его обзор сузился, он видел, как всё впереди растягивается в длинный коридор, медленно заполняющийся маслянистой водой. Звук затих и сменился пронзительным звоном, от которого барабанные перепонки затрепетали — это был нарастающий крик толпы плененных в его разуме убийц. От головокружения он потерял равновесие.

И тут Люция словно ударило ледяным молотом — мир вокруг снова стал четким. Вздох вырвался из грудной клетки, когда гладий Красного Центуриона ударил его в бок. Широкое бронзовое лезвие вошло в тело по самую рукоять, пронзив броню и черный панцирь, пройдя под сросшейся грудной клеткой Люция, чтобы разорвать внутренние органы. Пожиратель Миров выдернул оружие, и жирный, черный ихор хлынул на фиолетовый доспех неровными пузырящимися струями.

Люций отшатнулся, рука всё еще не слушалась. Наружная поверхность «Бойцовой псины» задребезжала под его ногами. Перекошенные лица, выныривающие из–под доспехов, вопили в ужасном диссонансе, наполняя уши и разум синкопами[1] криков.

Яростная буря закружилась вокруг Люция и разнеслась по демоническому миру взрывной волной. Тектонические толчки сбили с ног тех, кто еще сражался. Рвы по всей земле раскалывались, словно зияющие клыкастые рты, заглатывая воинов в бездонные пропасти.

С задыхающимся шипением Люцию удалось наконец–то восстановить контроль над своей рукой. Он опустил меч и услышал звук рвущегося металла, доносящийся снизу. Обшивка корпуса треснула, издав металлический гул, когда неестественные природные силы разорвали её. Разбитый корабль раскололся на части, и перед Люцием разверзлась зияющая бездна.

— Нет! — закричал Люций, глядя на то, как израненный Красный Центурион поднимается на ноги по ту сторону расползающейся трещины. Голова Пожирателя Миров и его смерть принадлежали Вечному. Он одержал победу. Его кровь вскипела при мысли, что кто–то другой сможет прирезать Красного Центуриона.

Нечто вмешалось и помешало славному триумфу, по праву принадлежащему Люцию. Он испытывал подобные ощущения и раньше в те моменты, когда терял над собой контроль. В прошлом ему приходилось испытывать слабую дрожь в конечностях или ледяное онемение, расходящееся по всему телу, но настолько жесткий, овладевший им ступор он испытал впервые.

Люций прижал ладонью висок, крик в его голове становился всё громче и громче. Корпус под ним вздыбился, едва не сбив с ног. Пластины прочной брони скручивались и разрывались как фольга. Корпус «Бойцовой псины» был разорван на куски демоническим миром, словно труп, который четвертовала стая гончих-падальщиков. Вечный посмотрел на рану в боку — та уже затянулась тонкой коркой засохшей крови. Выплюнув сквозь зубы сгусток свернувшегося ихора и шипящей мокроты, он поднялся и воздел глаза к небу.

Острый как лезвие силуэт опускался с измученных небес на инверсионных следах цвета нефрита и лазурного огня, ныряя в бурлящий водоворот, что опустошал поверхность планеты. «Когтистая королева» вернулась за тем, что осталось от Когорты Назики, и она не собиралась ждать долго.

Люций сплюнул еще раз. Ведомая его мыслями плеть обвилась вокруг предплечья, и он оттолкнулся от надстройки «Бойцовой псины». Вечный раскинул руки и нырнул сквозь клубящуюся пелену пыли на землю. Почва расцвела неоновыми мандалами[2], когда он приземлился и побежал по разрушающейся поверхности туда, где «Когтистая королева» должна была сесть на землю.

С этим миром он покончил.

Диренк проснулся для того, чтобы увидеть гибель мира, даже не помня, как он здесь оказался. Причудливый чужеродный ландшафт простирался перед ним, пока он выбирался из–под деформированной обшивки палубы. Сама земля вспыхивала и искрилась мириадами экзотических цветов под всем, что жило и двигалось. Открытое небо рушилось над головой и демонстрировало сводящую с ума процессию потоков Ока Ужаса, похожую на парад сумасшедших. Земля сотрясалась от сильных толчков, раскачивая то немногое, что осталось на остове «Бойцовой псины», чтобы стряхнуть всё с костей корабля.

Боль пронзила израненную плоть Диренка, и он застонал, попытавшись встать на колени. Он подался вперед, но споткнулся и неуклюже повалился на бок. Мужчина посмотрел на свою левую руку, но увидел лишь обгоревшую головешку вместо запястья, покрытую толстой черной плёнкой из засохшей крови и пепла.

Тошнота расцвела в желудке и подкатила вверх, а маслянистый холодок шока пополз по покрытой синяками грязной коже. Он не помнил последних нескольких часов. Он не помнил ни аварии, ни то, как оказался здесь. Его воспоминания прервались на том моменте, когда раб упал в мягкие объятья розового тумана на нижних палубах «Бойцовой псины».

Воспоминание о тумане пронзило мозг острой тоской, которой прежде он никогда не испытывал. Раб не мог точно вспомнить, на что был похож туман; пробуя сделать это, он чувствовал то же, как если бы пытался схватить дым. Диренк знал, что туман был трансцендентным и чистым, и что в жизни не было ничего важнее, чем вернуться к нему. Оглядевшись вокруг, он понял, что ничего такого прекрасного и совершенного в этом деформированном и горящем месте нет.

Это случилось, когда Диренк заметил тела. Его чувства, казалось, внезапно вернулись к нему. Запах угля, железа и топленого жира резал ему ноздри. От дыма покраснели глаза. По грязным щекам потекли слезы. Он слышал треск пламени, стон и лязг железа, видел трупы товарищей-рабов настолько четко, насколько мог. Раб чувствовал, как его тело дрожит слабым эхом земли, содрогающейся под ним в ярких красках. Планета разрушалась.

Звук землетрясения был настолько громким, что Диренк не услышал, как приближается полубог. Он повернул голову и увидел стоящего над ним гиганта в боевой броне из сверкающего жемчуга с перепончатыми тёмно-фиолетовыми прожилками. Одна из рук гиганта представляла собой огромную перчатку из сверл и режущих инструментов. Другая же держала квадратный серебряный болтер размерами побольше головы Диренка.

— Жизнь, — голос гиганта мягко стелился подобно лавине, просачивающейся сквозь осиный рой — низкий и размеренный, не скрывающий неоспоримую угрозу, что источал полубог одним своим присутствием. Медленно он поднял болтер и направил на Диренка, — или смерть?

Кровь застыла в жилах раба. Несмотря на адскую жару места крушения, он не переставал стучать зубами. Он уставился в дуло пистолета, являющееся целым его миром на данный момент, широко распахнутым черным глазом. Все остальное — ландшафт, звуки, запахи — отошло на задний план перед ликом смерти, обещанной холодным железным кругом.

— Ж-жизнь, — с трудом выдавил Диренк стиснутой от ужаса челюстью. Он произнёс это слово так, словно это был самый тяжелый груз, который он когда–либо поднимал.

Полубог оставался нечеловечески застывшим — ответ Диренка не тронул его. Болтер всё еще был нацелен на голову поверженного раба. Именно в этот момент Диренк заметил сбившуюся в толпу кучу напуганных людей позади бронированной туши легионера. Страх заставлял их молчать, уступая своему новому хозяину.

С мягким мурчанием сервомоторов брони полубог поднял оружие. Теперь дуло находилось между глаз Диренка, когда раб неуверенно поднялся на ноги.

— Жизнь.

I.VII

Кризитий пригнулся, когда гребень, на котором он находился, взмыл на сотню метров в воздух. Планета вокруг трещала и перестраивалась. Горные хребты вздымались вверх, царапая небеса, прежде чем упасть в настолько глубокие впадины, что их дно невозможно было разглядеть. Противники во всё еще продолжающейся битве кувыркались вниз по крутым склонам, исчезая из поля зрения мечника в клубах дыма и пыли.

На дисплее визора Кризития замигали новые руны и воин вскипел от ярости за лицевой пластиной своего шлема. Всю Когорту Назики, включая Рипакс, вовлекли в безумие этого набега за рабами, вышедшего из под контроля. Всю группировку. Он рубанул поперек ятаганом Адженниона и расколол пластрон Пожирателя Миров, вооруженного топором, нанеся удар такой силы, что берсеркер упал с хребта горы.

Визг реактивных двигателей прорезал вихрь разноцветного песка, несущегося по поверхности демонического мира. Кризитий поднял взгляд и увидел величественные очертания приближающейся «Когтистой Королевы». Почтенный «Громовой Ястреб» широко раскачивался над головой с шипением двигателей из–за инерции движения вперед, в то время как управляемые сервиторами подфюзеляжные турели обдавали Пожирателей Миров огненными вспышками из стволов тяжелых болтеров.

Пронзительное пламя выстрелов прорезало бурю, направляя уцелевших из Когорты Назики, которые бежали с нестабильной планеты. Звери XII легиона всё еще толпились на поверхности. Кризитий соскользнул вниз по склону, балансируя на ногах. Спрыгнув у подножья, он побежал к тому месту, где парил корабль.

«Когтистая Королева» опустила передний штурмовой трап. Двигатели завыли, сжигая землю под ней до черного пепла. Легионеры пинались и толкались, чтобы пробраться внутрь. Кризитий поймал брата, который начал падать рядом с ним, ноги воина изуродовал огонь болтера. Он схватил его за бронированный ворот и потащил за собой, поднимаясь по трапу. Грохот разрядов тяжелых болтеров оглушал, их стволы освещали песчаную бурю мерцающими вспышками огненной смерти. Лазерные пушки «Когтистой Королевы» стреляли ослепительными всполохами, превращая Пожирателей Миров в кучи распадающихся углей.

Кризитий отпустил своего брата на самой вершине штурмового трапа, бледные искры вырывались из локтевого сустава. Он занял свое место на кресле со страховочными ремнями, в то время как раненный брат едва перебирал ногами, оставляя за собой следы крови и машинного масла, вытекающих из поврежденной брони. Кризитий обвел взглядом проход в отсек экипажа «Когтистой Королевы» и разодранное в клочья скопление воинов. Это всё, что осталось от Когорты Назики. Больше половины погибло. Такие катастрофические потери могли угрожать дальнейшему выживанию любой группировки в пределах Ока, где полным-полно угроз в каждой буре, в каждом тёмном углу полубессознательного царства. Потеря боевой мощи в приблизительно от шестидесяти легионеров до примерно двадцати была ударом, от которого мало кто мог оправиться. Полная катастрофа.

«Это больше не может продолжаться», — звенело в голове Кризития. Он провел ладонью по волосам. Его пальцы стали скользкими от крови и масла, они цеплялись за осколки костей и керамита, запутавшихся в прядях. Не каждый из кусков принадлежал Пожирателям Миров. Он вытащил из волос пурпурно-золотой обломок и, посмотрев вниз, увидел на своих ладонях разбитый и обугленный символ III легиона.

Бессознательно он сжал руку в кулак, раздавив обломок. Если Когорта Назики выстоит, им понадобится более сильный лидер, чем тот сумасшедший, за которым они следовали сейчас. Люций Вечный не принес им ничего, кроме смерти и совсем неважно, избран ли он Богом или нет.

Мысль об их главаре заставила Кризития окинуть взглядом остальных воинов в момент, когда главные двигатели «Когтистой Королевы» с яростным рёвом вышли на полную мощность. С тех пор, как Люций стал Вечным, после самого первого воскрешения, его доспехи не отслеживались и перестали передавать код безопасности транспондера, но Кризитий не мог найти самодовольное, оскалившееся лицо среди выживших. На палубе «Громового Ястреба» не было только Чезаре. Кризитий смог разглядеть апотекария внизу, в окружении пятна сгрудившихся тепловых сигнатур, испускаемых рабами, забранными с нижних палуб «Бойцовой псины». По-крайней мере им удалось извлечь хоть какую–то выгоду из этой катастрофы.

Мог ли Вечный исчезнуть? Пал ли Люций в бою с врагом или же его поглотил демонический мир в момент разрушения? Неужели судьба была на стороне Кризития?

«Когтистая Королева» содрогнулась, набирая высоту и противостоя бурному предсмертному грохоту целого мира. С набором высоты крепчала и надежда Кризития, столь хрупкое и редкое чувство в Оке. Он сделает шаг вперед и возьмёт бразды правления в свои руки. Он вытащит Когорту Назики из небытия, как это сделал бы любой истинный сын Фениксийца. Он перестроит своих братьев и вместе они смогли бы…

Толстая канатоподобная конечность зацепилась за гидравлический поршень штурмового трапа, закрепившись острыми шипами. Пласталь шипела, брызгая в стороны, когда кислотные яды разъедали её поверхность. Плеть еще сильнее обернулась вокруг поршня, обвиваясь тугой спиралью, прежде чем когтистая рука ухватилась за край штурмовой рампы.

Фигура в треснувших пурпурных доспехах, усеянных воющими в диссонансе и залитыми кровью лицами, поднялась по трапу. «Когтистая Королева» взмыла в небо. Люций размотал плеть с поршня. Штурмовая рампа закрылась. Кризитий почувствовал, как его зубы хрустнули при виде фигуры, стоящей в тусклом багровом свете десантного отсека «Громового Ястреба». Осколки эмали застряли в горле вместе с надеждой.

— Нет, брат! — взмолился Люций, с притворной искренностью останавливая рукой Кризития, чтобы тот не поднимался, — пожалуйста, не напрягайся. Со мной все было в порядке, пока я висел там внизу, а вот ты выглядишь очень, очень уставшим.

Люций прошел мимо Кризития, не обращая внимания на убийственный взгляд брата, сверлящий его спину. Он осклабился и широко раскинул руки, осмотрев воинов.

— Итак, братья мои. Как вам битва?

Из–за пронзительного грохота двигателей полёт «Когтистой Королевы» во время освобождения от гнета демонического мира оказался безмолвным. Буря стерла большую часть краски с корпуса корабля, и не в первый раз пилоту «Громового Ястреба» пришлось полагаться на сложные драматические маневры, дабы избежать падения и столкновения с гористой поверхностью планеты. Древний звездолёт пронесся сквозь пузырящуюся туманность из смеси газа и пыли и его почерневшая обшивка замерцала. «Громовой Ястреб» приближался к «Диадеме», которая безмятежно висела посреди вихрей Ока Ужаса.

Мрачная тишина нагнетала атмосферу на борту «Когтистой Королевы». Двое воинов Медных Когтей из перебежчиков Рипакс и Рубитайль — один из лучших Палатинских клинков в былые времена легиона, погибли прямо на пути к ударному крейсеру. Беспринципные мародеры сорвали доспехи с еще теплого тела Рубитайля прежде, чем Чезаре поднялся с нижней палубы и отогнал стервятников, чтобы попытаться извлечь геносемя. В задней части отсека уцелевший Рипакс скорчился в защитной позе над Медным Когтем, шипя и размахивая клинком и молниевыми когтями перед каждым, кто осмеливался подойти. Он останется с трупом до самой посадки, охраняя его, чтобы провести собственные погребальные ритуалы в их логове.

Кризитий изучал разграбленный труп Рубитайля, пока апотекарий извлекал геносемя. Взгляд воина упал на поножи мертвого собрата, разбитые доспехи которого испачкались в смеси крови и масла. Он осознал, что как раз таки Рубитайлю и помог подняться на борт «Когтистой Королевы» за несколько мгновений до их бегства. На секунду он задумался о том, что умереть на поверхности демонического мира было бы куда лучше, чем быть павшим ветераном Терры, столь бессердечно оскверненным братом по оружию

Эти размышления никак не могли погасить тлеющие угли в печи его гнева.

— Ты хочешь мне что–то сказать, брат? — спросил Люций с той же язвительной интонацией, которая всегда возникала у него в разговорах с Кризитием. Вечный осклабился, обнажив свои черные зубы-иголки, пока очищал подаренный их отцом лаэранский клинок от крови и грязи.

«И что теперь скажет примарх? — сердито подумал Кризитий. — Увидев своего чемпиона сейчас». Будет ли он отвергнут? Или же их отец стал еще хуже и в нём не осталось места для осуждения?

Когда «Громовой Ястреб» приземлился в посадочном отсеке «Диадемы», «Когтистую Королеву» дернуло от резкого столкновения. Штурмовой трап начал опускаться, издавая шипение гидравлики, и израненные воины Когорты Назики поднялись, чтобы сойти на борт ударного крейсера. Они шли мимо Люция и Кризития, молча сидящих друг напротив друга у выхода на пандус.

Налитые кровью зеленые глаза Вечного не отрывались от Кризития, а жестокая улыбка не сходила с губ. Секунды растягивались и, казалось, застывали в бесконечности. Кризитий сжал кулаки, незаметно отведя руки в сторону и положил ладонь поверх оружия в кобуре. Мечник встал и молча развернулся, зашагав вниз по штурмовой рампе «Громового Ястреба».

Люций смотрел ему вслед, всё еще улыбаясь, но уже не так ядовито. Его взгляд задержался на ятагане Адженниона. Оружие мягко покачивалось в ножнах на бедре Кризития.

«В одну из следующих ночей этот клинок покинет ножны, — подумал Люций, — скоро это случится».

Поднявшись, он обвел взглядом через плечо десантный отсек «Когтистой Королевы». Чезаре завернул труп Рубитайля в серебряное полотно, приготовив его для исполнения своих обязанностей апотекария, после того, как он отведет новых рабов на нижние палубы. Проход отсека был скользким от крови, отдающей влажным блеском в свете аварийных огней, наполняя тесное пространство резким трансчеловеческим запахом.

Кровь его братьев. Люций на мгновение нахмурился, удивившись этой внезапной мысли. Он не помнил, покидало ли его это чувство, или он был одержим ним с самого начала, но просто не придавал этому никакого значения. Легионеры Когорты Назики были его клинками. Когда меч ломается в бою, он становится бесполезным и владелец избавляется от него, находя замену.

Люций зарычал, отгоняя нарастающий вой голосов, жалящий его мысли. Он выдохнул, приказывая себе сосредоточиться на гулком стуке своих сабатонов, спускаясь по трапу «Когтистой Королевы», но обнаружил, что уже стоит внизу. Он тряс головой, собираясь с мыслями, пока шёл к черному полированному настилу. Кучки скрюченных слуг убегали с его пути. Он направился к мостику корабля.

Так много клинков он сломал за последнее время. В его распоряжении осталось слишком мало оружия, которое могло бы послужить его целям.

«Возможно, — подумал Вечный, — пришло время найти замену».

I.VIII

Он открыл глаза; лишь темнота поприветствовала его. Не беспросветная ночь или обесточенные коридоры корабля, а истинная, бездонная тьма. На мгновение паника обожгла мозг едким прикосновением. Человека одолевала мрачная уверенность в том, что ему вырезали глаза. Он быстро заморгал, едва ли не задыхаясь от облегчения, когда почувствовал выпуклости под своими веками. Медленно, в муках, он сомкнул их, прилагая все усилия, чтобы заглушить обволакивающее головокружение и начать контролировать дыхание, которое сквозило между стучащих зубов.

Диренк не помнил ничего о том, как попал сюда. Последние воспоминания превратились в сумбурные образы, мелькавшие и переключавшиеся так, словно были спроецированы неисправным пикт-каналом: странная планета, на которую упал корабль, разорвавшийся на части вместе с тектоническими плитами. Он вспомнил, как пошатываясь, поднялся на ноги и мир вокруг затмил широко раскрытый серебряный металлический глаз.

Полубог. От этого воспоминания кровь застыла в венах Диренка. Полубог из банды, уничтожившей «Бойцовую псину» вместе со всей командой. Полубог забрал его.

Адреналин растапливал лёд в венах. Пока он был слеп, другие чувства возвратились к нему. Он почувствовал холодный, затхлый воздух, исходящий от древних очистителей атмосферы. Солоноватый привкус железа уже почти не раздражал язык. Он чувствовал, как холодный металл дрожит под его босыми ногами в такт отдаленному гудению вокруг.

Он находился на другом корабле. На корабле Полубога. Но почему?

Любой из ответов на этот вопрос устрашал Диренка. Он знал об оставшихся воинах разбитого III легиона из самых незначительных обрывков разговоров своих хозяев. «Бойцовая псина» и раньше сталкивалась с такими, как они, хотя это не заходило дальше стычки между кораблями в слишком плохом состоянии для серьезной битвы. Он никогда не видел Детей Императора до крушения, и, если хотя бы часть того, что говорили его хозяева, была правдой, то самым мудрым решением было бы найти способ свернуть себе шею.

Впервые с того момента, как он пришел в сознание, Диренк попытался поднять руку. Конечность не слушалась, как и другие части тела. Он не чувствовал на себе ни кандалов, ни цепей, которые удерживали бы его на месте, и все же он не мог пошевелиться. Единственное, что он смог ощутить — призрачный зуд, исходящий от культи. Зародившаяся в спине паника начала поедать разум раба XII легиона, перекатившись до затылка, а потом вновь вернулась назад, чтобы затанцевать вдоль позвоночника.

Но острее всего Диренк ощущал опустошение. Каждая мысль наяву обрывалась на дразнящем воспоминании о розовом тумане на борту «Бойцовой псины». Мучительная несостоятельность вспомнить хоть какие–то конкретные ощущения, кроме абсолютного блаженства. Нервные окончания Диренка подергивались без причины, вызывая судороги и тревожное беспокойство, которые лишь усугубляли терзания его психики из–за паралича.

Где–то поблизости раздался глухой щелчок, заставивший Диренка непроизвольно стиснуть зубы. Хотя он и не ощущал этого, но был уверен в том, что по коже пробежали мурашки от того, что над ним зависло вибрирующие устройство. К нему частично вернулось зрение, но этого было достаточно, что бы он мог разглядеть фигуру, стоящую над ним.

Нечеловечески высокое, худое андрогинное создание, в блестящем черном резиновом костюме. Оно смотрело на него сверху вниз, осклабившись зубастым ртом.

Существо протянуло руку к Диренку, его плоть была мягкой и бледной, словно молоко. В раскрытой ладони лежала горстка розоватого порошка. Во рту Диренка пересохло, язык стал тяжелым и толстым, когда он попытался выжать из себя вопрос.

— К… кт…

Слова его поглотило тихое шипение, заглушившее все звуки вокруг. Андрогинное существо выдохнуло, мягко выпустив розовую пыль в лицо Диренку. Порошок сыпался перед глазами, казался таким тёплым на фоне холодного воздуха и обволакивал всё тело. По ощущению порошок был подобен шелку и раб расслабленно вдохнул, чтобы впустить розовую пыль внутрь себя.

Он начал задыхаться, как только порошок коснулся ноздрей. Диренк подался вперед, жадно вдохнув столько мускуса, сколько смог. Порошок, подобный тому приносящему блаженство туману на «Бойцовой псине», только вот ощущения стали более насыщенными. Холод вместе со спертым рециркулированным воздухом исчезли, уступив место изысканному тонкому и сильному аромату. Глубокий гул двигателей вместе с музыкальным хихиканьем существа затихли и сладкое яркое щебетание коснулось ушей.

Диренк медленно открыл глаза и моргнул несколько раз, осмотревшись вокруг. Он больше не был слепым.

Он находился в саду.

Мужчина сидел на низкой мягкой кушетке, обтянутой темно-алым шелком. Такой мягкой на ощупь, что казалось, что он утонет в ней. Вздрогнув, он понял, что прижимается к плюшевой поверхности рукой. Рукой, которую, как ему казалось, он потерял во время крушения. Он поднес руку к лицу, восхищаясь и удивляясь своей гладкой, неповрежденной плоти, прежде чем перевел взор на местность вокруг.

А вокруг было сочно и зелено. Цветы набухали на виноградных лозах, буйствуя соцветием пастельных тонов. Струйка воды, не грязные подтёки проржавевших воздуховодов, а сверкающая кристально-чистая вода журчала, пробиваясь сквозь зелень. Растительности в этом маленьком саду было куда больше, чем Диренк видел за всю свою жизнь.

Маленькие фигурки порхали туда-сюда посреди цветов. Их оперение представляло собой всю палитру красок. Они парили с непринужденной грацией, пили нектар, блестящий на цветах, прежде, чем взмыть обратно в воздух и стать размытым пятном мягко взмахивающих крыльев. Именно из крошечных клювиков этих существ и доносилось щебетание. Диренк никогда прежде не видел птиц, а уж тем более не слышал их пения. Его знание об этих созданиях было ограничено несколькими ветхими рисунками и истлевшими томами, которые остались в том месте, что когда–то было библиотеками «Бойцовой псины». Их уничтожали хозяева корабля, когда случайно натыкались на них или сам смертный экипаж, чтобы согреться. Книги были бесполезны для выживания, но теперь Диренк понимал их цену.

Неизвестно, сколько времени прошло, пока Диренк просто сидел и смотрел. Он упивался окружающим великолепием, восторгом, который вызывала у него природа. Он погрузился в свои мысли настолько, что ему потребовалось время для осознания того, что он там не один.

Черно-золотые глаза на ангельском личике с прищуром наблюдали за демоническим миром. Она ненавидела этот мир. Действительно ненавидела.

Посреди прохладного пространства мостика «Диадемы» она сидела на серебряно-ониксовом троне, способным вместить легионера, и вглядывалась в свернувшуюся сферу, занимающую большую часть экрана окулуса.

Она жаждала уничтожить порожденную варпом планету, обрушить на поверхность циклонные торпеды и разорвать континенты ударами разрушающих снарядов.

Рождение планеты украло добычу, утащило «Бойцовую псину» вниз невидимой жадностью, чтобы распотрошить на уродливой поверхности. Она узнала название корабля по крику пушек, ревущих в слабом неповиновении в тот момент, когда они бесполезно обстреливали щиты «Диадемы», пока девочка не вонзила когти в деформированную железную шкуру своей жертвы.

Так должно было быть до появления планеты. «Бойцовая псина» должна была умереть от её руки. Вор заслуживал уничтожения.

Девочка наблюдала за сейсмическим вихрем, разразившимся на поверхности планеты. Идеальные черты её лица исказились от хмурого взгляда. Мир рушился изнутри, его смерть могла затянуться на месяцы или на мгновения, но это не меняло факта саморазрушения. В ране, что создал тёмный властелин всех наслаждений своим рождением, любая мысль могла воплотиться в реальность, но здесь не было постоянства. Самоубийство демонического мира принесло унижение, лишив ребенка даже того поверхностного оправдания, полученного только в том случае, если бы она сама его уничтожила.

Девочка тихонько вздохнула. Свет тактических гололитов отражался подобно свету луны от её снежно-белой кожи. Едва заметные линии фиолетовых вен напряглись и лицо застыло в выражении утонченного раздражения. Несмотря на то, что её группировка понесла потери в этом демоническом мире, жажда охоты в пустоте явно была не утолена. Дух ударного крейсера страстно стремился разыскать новую, более опасную добычу и его госпожа разделяла это стремление.

За троном, на котором сидела девочка, послышался грохочущий лязг и главный переборочный люк открылся. Искаженный свет и шум прервали тишину командной палубы, заглушив мелодии менестрелей в мантиях, стоящих полукругом на коленях у ног девочки. Люк закрылся и мелодичный шелест их арф вновь ворвался в надушенный воздух цвета индиго. Гибкое змееподобное создание ласкало подлокотник её трона, поднимаясь на птичьих ножках с вывернутыми назад суставами и пробуя ароматный воздух щелчками темного языка, появлявшегося из пасти длинной заостренной морды.

— Успокойся, Инцитат, — прошептала она демоническому домашнему любимцу, проводя короткими тонкими пальцами по его голове. Демоническое существо услужливо замурлыкало, его котиковая шубка вздымалась волнами пурпурного и синего цветов. Оно покружилось вокруг своей оси и покачало мордой со стороны в сторону, перед тем, как опуститься вниз и продолжить отдыхать у ног хозяйки.

Тяжелые и грациозные шаги приближались.

Девочка оторвала полупрозначный кусочек засахаренного плода с позолоченного блюдца, которое подал другой раб, наслаждаясь вкусовыми качествами лакомства. Раб поспешно отошел от госпожи, покорно опустив голову, стараясь не задеть огромную фигуру в капюшоне, стоявшую у трона. Девочка медленно прожевывала лакомство, наслаждаясь тем, как сладость тает во рту. Шаги остановились рядом с ней.

— Люций, — поприветствовала она, вытирая тёмные губы шелковым платочком.

— Кларион, — отозвался Люций, — как поживает мой корабль?

— Ты пропах битвой, — протянула Кларион с завистливым голодом. Присутствие чего–то древнего внутри ребенка удерживало её замороженной в безвременье. Оно улыбнулось губами девочки.

— Я вижу жизни тех, кого ты убил лишь по запаху их крови на тебе. Я слышу их имена. Хочешь, я поведаю тебе всё?

Люций усмехнулся.

— В другой раз, моя дорогая, — он посмотрел на окулус. — Как дела? Тебе удалось найти новый корабль в мое отсутствие?

— Нет, — Кларион картинно надула губки. Она указала крошечной ручкой на тактические гололиты, проецировавшие область пространства Ока Ужаса вокруг «Диадемы». Конусы жесткого света деформировались и изгибались по мере обновления. Они всё еще справлялись со своими функциями и посему были полезными, несмотря на то, что не могли по-настоящему отобразить область, где материальный мир сталкивался с Имматериумом. Монокристаллический синий значок, изображающий ударный крейсер III легиона, неподвижно застыл в центре дисплея, никаких других значков в поле зрения не было. — Мы выбрали этот район специально для охоты. Пока здесь пусто, но это только пока…

— Есть разговор, брат…

Кларион развернулась, её золотистые глаза кинули ответный косой взгляд.

— О чем?

Люций склонился над столом, костяшками пальцев он упирался в полированный металл, стеклянный расфокусированный взгляд уставился на пляшущие полоски жесткого света. Губы медленно зашевелились и он неразборчиво забормотал, почти зашептал. Никто из команды мостика, занятой своими делами, не слышал его. Никто, кроме Кларион.

Она подалась вперед на своем троне, прислушиваясь к Вечному. Неуклюжая фигура в мантии, чье лицо наполовину скрывала тень, оставалась неподвижной. Её по-прежнему избегали. Девочка наблюдала за предводителем, пока его слова не уплыли, а взгляд снова не сфокусировался. Люций выпрямился, словно очнувшись ото сна и коснулся рукой лица, смахивая струйку крови, текущей из носу. Он посмотрел на Кларион сверху вниз, в её сияющие глаза, смотрящие на него подобно магосу, изучающему распятый лабораторный образец, не скрывая восхищения.

Предупредительный сигнал настойчиво вибрировал на пульте одной из сенсорных ям, передавая серию сообщений, которые с машинной точностью отображались по бегущим строкам всех уровней мостика. Палубный офицер приблизился к трону Кларион и остановился, сохраняя уважительную дистанцию. Он отвел взгляд.

— Докладывай, — Кларион не сводила глаз с Люция.

— Госпожа, — офицер прокашлялся, невольно разглаживая свой выцветший мундир, — мы получили сообщение о том, что один из воздушных шлюзов в носу корабля открыт.

Кларион вслед за Люцием перевела взгляд на палубного офицера, пристально разглядывая его.

— Нас берут на абордаж?

— Нет, госпожа, — ответил тот, не сумев скрыть беспокойства, — шлюз открыли изнутри.

Заброшенный коридор.

Он находился сразу за бронированным наконечником копья носа корабля, далеко от роскошного диссонанса верхних палуб, где рыскали легионеры, что означало одно: только старшим членам экипажа и аварийно-восстановительным бригадам приходилось ходить по его тёмному и пустому пространству. Ощущение болезненного холода из–за близкого расположения к внешней обшивке гарантировало, что мало кто вообще захочет передвигаться по этому коридору. Лишь тусклый свет исходил от пульсирования панелей янтарных люменов, но их слабое свечение не могло пробиться сквозь вечные сумерки.

Стены сотрясались от громкого металлического звона керамита, бьющегося о железо, подобно колоколу, падающему с церковной колокольни. Шум пронесся по коридору туда и обратно резким эхом, прежде чем истечь кровью и затихнуть. Следом за ним послышался звук следующего падения, а потом еще одного. И еще одного.

Щелчки тугих застежек и хлопки отсоединяемых муфт вплетались в погребальный звон, пока воин снимал свои доспехи, бросая на их на палубу. Незаменимые части искусно изготовленной брони, выкованной на Марсе во времена, ныне слывущие мифами, и последствии перекованной в купели безумия Ока Ужаса, оставили вмятины на стальной сетчатой палубе, выскальзывая с глухим стуком из его пальцем. Иглы интерфейса неподвижно держались в течении пары долгих секунд, прежде чем вырваться, открывая его сырую и кровоточащую плоть ледяному воздуху. Но этого он не чувствовал.

Воин снял покрытый фиолетовым и золотым лаком заостренный налокотник с левой руки. Доспехи выковали настолько искусно, что даже одна их составляющая стоила больше десятины некоторых имперских миров. Он не опускал взгляда, пока отбрасывал доспехи за спину.

Рука потянулась к стене, поглаживая рифленую поверхность когтистой перчаткой. Когда когти медленно прошлись по металлу, раздался скрежет, но он не обратил внимания на звук и продолжил разрывать железо с небрежным безразличием.

После трех сухих и шипящих щелчков открывающихся замков, латная рукавица с когтями упала вниз и присоединилась к груде бесценного мусора.

Сняв перчатку поддоспешника, воин зашагал к концу коридора. Он шел без какого–либо боевого снаряжения, если не считать когтистых сабатонов, поножей на его ногах и копья, которое он крепко сжимал в руке. Копье являлось реликвией среди реликвий, символом вожака воинского культа, который он возглавлял. Культ, который был уничтожен.

Рипакс разорен. Из почти двух дюжин рапторов осталось только шестеро. Последняя битва против XII легиона забрала незаменимых хищников, вместе с которыми воин веками сражался среди звезд. Он мог принять эти смерти, хоть они и уязвили его. Но то, что демонический мир украл у него братьев — нет. Половина из них пала во время бегства с поля битвы. Их поглотила бурлящая земля внизу или они сгорели в пылающих небесах наверху.

Воин больше не ощущал прикосновения божественного. Бог, которому молился он и его культ накануне каждого кровопролития, бог, которого они почитали, порождая восхитительную боль своими клинками и когтями в атаках лихорадочной битвы в знак службы, отвернулся от них. Оцепенение и беспокойство выплеснулись в пустоту из–за его отсутствия, сделав рапторов бесцельными и безэмоциональными даже на поле битвы. Гибель стольких из Рипакс в пасти мира, который породил сам варп, было тем знаком, которого хватило воину, чтобы понять, что они покинуты богом.

Рипакс совершил что–то, чем Тёмный Принц был недоволен и поэтому отверг их. Чтобы спасти тех немногих, кто остался, вожак обратился к старым обычаям.

Воин не слышал вой предупреждающих сирен, когда внутренний шлюз открылся и створки откатились в сторону на старых рельсах. Он вошел в безвоздушный строительный лифт, ведущий к обшивке корабля, не ощущая жалящего укуса вакуума. Он не почувствовал, как кровь застывает в жилах.

Грехи Виспиртило и его культа стерли подобные ощущения. Он крепче сжал копье, по мере того, как лифт поднимался, приближая его к буре наверху. Он залатает эту трещину, возникшую из–за их проступков. Он вернет благосклонность самого молодого бога.

Даже если цена, которую он заплатит — хищные хоры Нерожденных, пожирающих душу.

I.IX

К тому времени, как Люций добрался до шлюза, он убил троих сервиторов и пять смертных членов экипажа. Почти все смерти Вечный, бегущий по осевому коридору, пересекающему верхние палубы «Диадемы», проигнорировал. Всего на мгновение он встретился взглядом с избитым кричащим человеком, который стоял в проходе под главными сенсориумными башнями. Он заметил паническое безумие смертного, когда тот осознал, что преградил путь. Вечный ощутил, как до отвращения хрупкая грудная клетка обернулась вокруг наруча и разорвалась. После этого Люций отбросил человека в сторону и тот грохнулся неуклюжей бескостной грудой на пол.

Еще двое приняли смерть от его ударов, поскольку не смогли достаточно быстро скрыться с дороги, тем самым лишив себя всяких шансов на дальнейшее выживание.

Какая–то женщина закричала, когда хлыст обернулся вокруг её ног. Сервитор, не обращая никакого внимания на происходящее, зловеще молчал, когда главарь линчевал его, расчищая свой путь.

Люций выругался, ноги, ускорившись, превратились в размытую пару поршней. Как только на мостик корабля пришло сообщение, в силу вступил аварийный протокол для активации поля Геллера. Защитный барьер деактивировали после короткой стычки с кораблем XII легиона, чтобы группа еретехов «Диадемы» могла обслужить огромные генераторы и помолиться их духам-машинам.

Действия Виспиртило могли привлечь Нерожденных к кораблю, как мотыльков к пламени. Поднятие поля Геллера даже сейчас, в чрезвычайной ситуации, требовало времени, а они им не располагали. Люций знал, что демоны уже обитали и охотились в самых тёмных уголках «Диадемы», но если не остановить раптора, они захватят весь корабль. Заостренные копыта сабатонов царапали выбоины на полу, пока он бежал через перекрестки. Люций добрался до шлюза, ведущего к хребтовой башне, расположенной в носу коробля. Кровь смертных и сервиторов уже высохла на нём, образовав тонкую корку. Остатки культа Рипакс стояли, словно молчаливые преторианцы, вокруг переборки.

Пятеро рапторов, вооруженных болт-пистолетами, силовыми мечами и потрескивающими силовыми когтями, преклонили головы. Трое из них сидели на палубе, а двое других свисали, подобно горгульям с потолка, держась на крючкообразных шипах своих сабатонов. С тех пор, как они вернулись на борт, никто из них не почистил доспехи, что свидетельствовало о полном опустошении, нанесенным демоническим миром. Фигурные пластины древних керамитовых доспехов искрились и шумели от испорченных сервоприводов.

Рапторы собрали части доспехов Виспиртило с того места, где он бросил их на палубу и старательно, с почтением, сложили у импровизированного святилища в углу у переборки шлюза. Последние уцелевшие из отряда понесут их в гробовом молчании в свое логово, прежде чем изберут нового повелителя культа.

«Неужели рапторы прибегнут к междоусобицам, дабы решить свою проблему престолонаследия, — подумал Люций, — их же осталось совсем мало».

Несмотря на все произошедшее, он сомневался, что даже угроза вымирания способна удержать их когти от кровопролития. Особенно, когда на кону стоял сам культ Рипакс.

Люций направился к рычащим хищникам. Уверено и неторопливо он шёл размеренным шагом. Он не заметил, как на его губах заиграла ухмылка. Рипакс отреагировали — двое висевших зарычали и нацелили болт-пистолеты и, в одночасье с ними, трое остальных активировали потрескивающие силовые поля клинков. Смертоносный свет вспыхивал прерывистыми вспышками от поврежденного оружия и отбрасывал резкие тени на стену. Позиция культа Рипакс отнюдь не была двусмысленна: они не станут предпринимать никаких агрессивных действий в отношении Люция, но, несомненно, преградят дорогу.

— Мы не можем позволить пройти, — каркнул один из рапторов. Голову воина скрывала маска визжащего демона, она слегка наклонилась и послышался скрежет расколотого керамита, — Чемпион Фулгрима.

— Что сделано, не воротишь, — продолжил второй, его сломанную броню оплетали фиолетовые молнии в знак уважения к его прошлому в VIII легионе. И последним намеком на его ностраманское происхождение служили перчатки раптора — красного грешного цвета.

— Сделано то, что должно было быть сделано, — отозвался третий из–под ястребиного шлема. Имя «Чжоусу» было выгравировано письменами на старом хорчине на наплечнике доспехов, выжженных до цвета слоновой кости сыновьями Хана.

Пронзительные и скрежещущие голоса доносились из разрушенных под влиянием веков вокабуляторов их шлемов и глоток, неестественно кричавших на протяжении долгих лет. На секунду Люций прикрыл глаза, подавляя в себе убийственное раздражение, что вскипало в сердцах, и расплылся в снисходительной улыбке.

— Братья, — промурлыкал он, широко раскинув руки в благословляющем жесте, — уберите своё оружие. Возможно, вы позабыли о том, как стоит обращаться к тому, кто сейчас стоит перед вами. А сейчас перед вами ваш собственный лидер преклоняет колени.

Люций опустил руки, небрежно положив ладонь на эфес лаэранского клинка. — Возможно, вы забыли о том, что я могу лишить жизни каждого из вас, даже не запятнав меч моего отца о ваши грязные вероломные шкуры.

— Можешь, — согласился один из последних троих Рипакс, висящих на потолке — Къорас, пришедший из Детей Императора, — но это судьба нашего повелителя, который сейчас находится за дверью, а не твоя.

— Так может, вы к нему присоединитесь?

Люцию не удалось спровоцировать Къораса, он лишь покачал головой — его шлем искрился и скрежетал.

— Самый молодой из богов должен быть удовлетворен. Мы должны принести жертву, если хотим, чтобы он снова благословил нас.

— И ты веришь в то, что если позволишь Нерожденным разорвать командира моего культа Рипакс на части, то тебя благословят?

— Нам больше нечего дать, — хриплый шепот раздался из под маски Къораса, — кроме нас самих, и последнего Орлиного Короля — величайшего из нас. Мы приносим эту жертву не для того, чтобы снять проклятье с Рипакс, Вечный. Мы делаем это для всей Когорты Назики. Мы делаем это и для тебя.

Фальшивая улыбка Люция превратилась во мрачную. Левое крыло носа дернулось и он сузил глаза. Голос пролился совсем тихим рычанием, не громче шепота.

— Я. Не. Проклят.

Болтер Къораса не дрогнул.

— Реальность существует в независимости от того, веришь ты или нет, Вечный. Посмотри вокруг. Наша способность вести битву на уровень выше обычных пиратов исчезла. Наши братья бесцельно скитаются по этому кораблю, их взгляд затуманен, а нервы не способны ощутить то, чего так жаждут их тела. Они способны ощутить хоть что–то, только благодаря зельям твоего апотекария, да и амброзия просто напоминает о том, чего они лишились. Этот путь значит…

— Чокнутый.

Люций обернулся на голос позади. Ледяной свет силового поля омыл сосредоточенное лицо Кризития резкой вспышкой. Вторая вспышка показала оставшуюся часть Когорты Назики — воины прислонились к стенам коридора позади него, в ожидании дальнейшего развития событий.

Несмотря на это, Люций не смог сдержать жесткий лающий смех.

— Хочешь поговорить, брат?

Пласты серого льда врезались в стены остановившегося лифта хребтовой башни и разбились на осколки. Диафрагма портала открылась, жадно поглощая обрывки атмосферы, остававшиеся внутри маленькой железной клетки. Варп-свет из тысячи невообразимых оттенков красного, пурпурного и черного, озарил Виспиртило.

Лицо лидера Рипакс сияло и блестело в оскверненном свете. В ту ночь, когда он узурпировал мантию Орлиного Короля, Виспиртило отнес платиновый обруч, принадлежавший его предшественнику, в самое сердце корабля — кузницу. Он расплавил символ власти, существовавший со времен зарождения Крыльев Фениксийца и превратил в лужицу серебряной жидкости. Собрав всю мощь своих воинов, он проливал перед ними жидку платину на лицо, капля за каплей.

Виспиртило наслаждался мучительными вспышками боли, взрывающимися в нём, когда жидкий металл впивался в плоть, наполняя воздух ароматом обугленного мяса. Его кожа сморщилась и сжалась вокруг затвердевших платиновых слез. Через несколько мгновений после этого, Виспиртило окинул взглядом собравшихся легионеров — его лицо словно усеяли сверкающие звезды.

Его послание было ясно как ночь и каждый мог его разглядеть. Мантию, что он украл у него не отнимут. Когда он умрет, умрут и Крылья Фениксийца. Он станет последним Орлиным Королём.

Платиновые слезы излучали эфемерный свет, омывая «Диадему», в тот момент, когда Виспиртило, пошатываясь, вышел в диафрагму. Он почувствовал мягкую вибрацию закрывающейся за ним двери и активировал магнитные замки с резонирующим лязгом, которого не мог услышать в порочной пустоте. Медленным и размеренным шагом он направился к краю минарета.

Маг-замки сабатонов заставили ощутить себя так, словно он продирался сквозь грязное болото. Там, где неаугментированный человек умер бы от удушья или концентрированного облучения радиацией, Виспиртило выжил. Генноулучшенная физиология легионера сохраняла в венах высокий запас кислорода, а три легких защищал от взрыва при отсутствии внешнего давления черный панцирь. И, не смотря на это, он ощущал, как последние остатки тепла покидают тело — его опустошил холод. Слюна закипала и Виспиртило ощутил, как язык начало покалывать.

Бледная плоть раптора приобрела пепельно-серый оттенок, постепенно застывая. Сухожилия и мышцы конечностей дрожали и сжимались в холодном безвоздушном пространстве, превращая движения в вялое шарканье. От первых признаков кислородного голодания у него закружилась голова.

Осталось лишь несколько шагов.

Пламя души любого, кто остался снаружи «Диадемы» в открытом пространстве Ока, являлось маяком для Нерожденных с тех самых секунд, когда он делал первый шаг по стальной коже корабля. Слабые очертания закружились вокруг носа звездолёта III легиона — едва заметные следы бесконечного голода и древнего разума. Без проклятого обжигающего света поля Геллера, обитатели нематериальной раны в реальности, рыскавшие в поисках добычи, подплыли ближе, ведомые ненасытной жаждой полакомиться душами смертных.

На краю минарета Виспиртило увидел приближающихся демонов. Он поднял копье, прекрасно осознавая, что это действие разорвало почти каждый мускул и каждое сухожилие его руки, хотя он и не ощущал боли. Последний Орлиный Король приложил золотой наконечник к груди и медленно повел им от правого плеча до левого.

Тёмные жемчужины цвета бордо вынырнули из бури психической энергии. Нерожденные набросились на него подобно первобытным океанским хищникам. Они ласкали пролитую кровь мимолетными касаниями когтей, родившихся из порочного света.

Виспиртило опустил древко копья рядом с собой. Его сознание начало угасать, веки смыкались, словно двери лифта. Он зарычал, заставляя себя держать застывшие глаза открытыми. Он не будет ущербной жертвой. Он должен быть в сознании, когда его схватят.

Воин задрал подбородок и обнажил свое горло навстречу шторму.

Повелитель рапторов стоял неподвижно, пока вокруг него плавали демоны, являвшиеся тонкими призраками мыслей и теней. Виспиртило ощущал, как они омывают его взглядами без глаз, как кружат, как их движения гипнотизируют в тот момент, когда они приближаются, описывая кольцо вокруг него. Все туже и туже.

Последний Орлиный Король приготовился к вечному ужасу и нескончаемой агонии в обмен на ответную милость Слаанеш. Он не видел ничего, кроме языков окружавших его разумных существ, порожденных эмоциями. Они грызли друг друга и дрались между собой, пока один из них не встал на задние лапы перед Виспиртило.

Ангельское лицо демона потрескалось и обветшало, подобно статуе, изношенной временем и дурным обращением. Он наблюдал за Виспиртило, смотрел на кровь, которая всё еще сочилась из груди воина, словно сверкающие драгоценные камни. Казалось, что он смотрит сквозь панцирь из мяса и костей в самое сердце раптора.

Из ниоткуда появился коготь чистого черного цвета, темнее, чем само пространство между мирами. Он завис на расстоянии волоска от зрачка левого глаза Виспиртило. Секунда, казалось, растянулась до бесконечности, и легионер задумался о том, как начнутся его мучения.

В одно мгновение ока коготь исчез вместе со своим хозяином. Шторм, вызванный Нерожденными, утих, растворившись в клубящихся туманностях из потерянных душ. Виспиртило стоял нетронутым на минарете. Твари исчезли, не оставив ничего, кроме следов аур — доказательство голода, который они так и не удовлетворили.

Разум Виспиртило пронзило смятение. Может быть, это какая–то злая игра, в которую играют подлые обитатели варпа? Неужели его убили и он просто этого не заметил? Он ждал несколько секунд. Мысли пробивались сквозь кислотный укол разочарования.

Осознание того, что произошло, было самым сильным ударом из всех, который он когда–либо получал.

У него не осталось души, которую они могли бы забрать. Там внутри не было ничего. Ничего не осталось, что сгодилось бы в пищу даже для самых ничтожных из Нерожденных. Столетия святотатства, резни, нескончаемого предательства уничтожили в нем каждую частичку сущности. Его опустошил бог, которому он поклялся в верности.

Виспиртило, предводитель Рипакс, не мог быть жертвой, поскольку он более не представлял ценности для божества.

Он был пуст. Воистину, навечно опустошен.

Прошла восемьдесят одна секунда с того момента, как Виспиртило вышел из лифта. Он развернулся, измученные мышцы стонали, разрываясь вокруг твердых как железо костей, и, шатаясь, зашагал обратно внутрь.

I.X

— Стало быть, — улыбнулся Люций, — амбиции победили и время пришло.

Кризитий молчал. Напряженная поза выдавала угрозу, которую хотелось выпустить на волю, но руки он держал подальше от оружия.

— Ты в этом уверен, Кризитий? — Люций не прекращал улыбаться с тех пор, как тот появился. — У тебя еще есть время подойти сюда, — он ткнул когтистым пальцем в пространство перед собой, — и упасть мне в ноги. У тебя всё еще есть шанс остаться в живых.

— Я не стану этого больше терпеть, брат, — прошипел Кризитий, — я не пойду за тобой, Люций. Ты выжил из ума!

— Трезвость ума, дорогой брат, не бывает двоичной, — ответил Люций, ядовитая улыбка зазмеилась по его губам, — она либо есть, либо её нет. — Люций сделал шаг вперед, — спустись со своей высокой башни, сходи туда, куда ходил я, посмотри на то, что видел я, и тогда мы сможем поговорить о том, что такое безумие.

— Мне всё равно, где ты был, — отрезал Кризитий, — так же, как и всё равно, что ты видел. Я забочусь о будущем Когорты Назики, о будущем, где твоему правлению придет конец. Прямо сейчас.

Люций склонил голову набок и вздохнул. Он посмотрел на остальных воинов за плечами Кризития.

— Значит, он говорит за всех? Вы хотите, чтобы он вёл вас?

— Никто не говорит за меня, — проворчал Кадарн. Палач-отступник стоял без шлема, и опирался на рукоять топора, на его лице из лоскутов обожженной плоти и шрамов застыло выражение веселой отстраненности, — когда мои бывшие братья отказывались от своих убеждений, они решали что тех, кто претендовал на роль нового лидера нужно испытать. Такие споры решались кровью и сталью.

Череда уклончивого тихого бормотания эхом отразилась от остальных. Воины Когорты Назики служили под началом Люция достаточно долго для того, чтобы каждый из них в той или иной битве видел смерть Вечного. Все они знали, что произойдет потом. Несмотря на горечь и негодование, подобный опыт прошлых дней заставлял их держать языки за зубами.

— Так что же ты намерен делать, брат? — Люций изогнул розовую плоть на месте, где должна была быть бровь. Злобный хохот вырвался из глубины его горла. — Ты собрался убить меня? Я думаю, что ты знаешь, чем это закончится.

— Нет, — покачал головой Кризитий, — я тебя не убью. Я не собираюсь кормить того монстра, коим ты стал. Нет, мой брат, но я отниму у тебя ноги, руки и язык. А Чезаре найдет причину, по которой с тобой это произошло. Он подчинится и поможет мне сохранить твою жизнь, пока яд будет бежать по твоим венам. Я иссушу твою плоть до кожи и костей и буду наблюдать за тем, как ты коротаешь века в одиночестве и молчании, пока твоя собственная душа не возжелает предать тебя забвению. И, когда эта ночь придет, в забвении ты и останешься.

В этот момент Люций все понял. Затянувшаяся между ними вражда, неспособность брата подчиняться, вспыхивали снова и снова. Во все предыдущие разы Кризитий был в шаге от того, чтобы обнажить меч, но в самый последний момент отступал назад.

На этот раз Люций осознал, что всё по-другому. Недовольство Кризития взяло верх. На этот раз брат переступит черту. Дыхание вырвалось сквозь зубы Люция. Мир вокруг сузился до размеров острия клинка. Для него существовали только он и его брат.

— Брат, я клянусь здесь и сейчас перед самым молодым богом, что если твой меч коснется воздуха, ты умрешь этой ночью.

Кризитий не дрогнул. Одним спокойным движением он положил руку на эфес ятагана Адженниона. Это служило ритуальным сигналом готовности к поединку на Кемосе, их давно уничтоженной родине.

Люций коротко и задумчиво кивнул.

— Хорошо, брат мой. Так и быть.

Вторая рука Кризития метнулась вперед, он швырнул в Люция сферу размером с кулак. Она взорвалась с оглушительным звуком и ослепительным светом. Люций лишь усмехнулся, когда взрыв оглушающей гранаты опалил его лицо. Он знал, что брат будет умнее и не станет вести честный бой. Клинок Адженниона сверкнул, выскользнув из ножен. Кризитий бросился вперед. Он понимал, что его боевое облачение повреждено после битвы на демоническом мире так же, как заколдованные доспехи Люция. Последнего, вдобавок, еще и тяжело ранили.

Оглушающая граната вряд ли поможет, но она даст Кризитию секунду, и он сможет замаскировать свой прыжок. Если бой превратиться в затяжную стычку, Кризитий умрет. Он был уверен в этом. Его действия должны быть молниеносными и поединок должен закончиться еще до начала.

Кризитий метнулся в рассеивающийся эпицентр взрыва оглушающей гранаты. Он прицелился в стык между кирасой Люция и наплечником. Острие клинка рассечет пучок мягкой мышечной массы и он вонзит его в плоть и кости, отсекая руку Люция. Последующие удары в правую руку и колени закончили бы дело и Вечный был бы сражен.

Точный угол наклона лезвия. Кризитий направил свою энергию на скорость атаки и превратил себя в сверхъестественное пятно, которое почти невозможно было отследить. Это был воистину идеальный удар.

Вот только Люция там не оказалось на том месте.

Клинком Адженниона Кризитий рассек лишь тонкий клубящийся дым, который парил вслед за лезвием. Люций предвидел атаку и вместо того, чтобы парировать или уклониться, он решил показать брату, насколько эффективен был удар, и выполнил его сам.

Безупречно.

Тёмная кровь брызнула из обрубка плеча Кризития на стену и залила палубу под ногами. Его сверхчеловеческая физиология немедленно принялась останавливать кровотечение, а броня ввела последние запасы боевого наркотика и обезболивающего обжигающим поцелуем в кровь и позвоночник. Без колебаний Кризитий вытащил гладий из ножен у голени.

В одно мгновение ока, клинок закружился в воздухе вместе рукой. Кровь залила кирасу Кризития и тот посмотрел на свое отрубленное запястье. Широко распахнутые от шока глаза вспыхнули.

Люций стоял перед ним, дым разорвавшейся гранаты клубился вокруг копыт так, словно Вечный и не двигался вовсе. Единственным признаком произошедшего был лаэранский клинок, который он держал в левой руке. Силовое поле оружия шипело и бурлило, пока кровь кипела на кромке.

— Знаешь, — начал Люций, с глухим стуком уронив свою плеть на пол, — мне очень понравилась твоя идея, дорогой брат. Поскольку я не думаю, что она тебе пригодится, ты не станешь возражать, если я её позаимствую?

Движения Люция казались вспышками молнии. Хирургически точным разрезом у самого колена, Вечный отсек левую ногу Кризития. Эта сцена сопровождалась ливнем крови из рассеченной плоти и фонтаном искр от обрубленных сервоприводов. Обратным ударом он разрубил правое бедро посередине. Силовое поле лаэранского клинка вспыхивало, расщепляя твердую материю, с каждым ударом превращая её в осыпающийся пепел.

Кризитий рухнул на пол. Один из лучших Палатинских Клинков, когда–либо сражавшихся под знаменем III легиона, превратился в расчлененное тело в разбитых доспехах и остатки его жизненной силы вылились на палубу. За всё это время лицо Вечного не показало ни малейшего намека на эмоции, словно было застывшей маской.

Этот поединок отнюдь не доставлял ему удовольствия, как в случае боя с Красным Центурионом. Эта дуэль являлась своеобразным сообщением. Напоминанием любому из Когорты Назики, кто осмеливался подумать о том, что Люций Вечный не величайший мечник в галактике. Что он, якобы, не дотягивает до того, чтобы быть лучшим и первым среди своих братьев, чтобы быть их предводителем.

Демоническая плеть рассекла воздух с оглушительным треском, сорвав плоть с лица Кризития и заставив его упасть головой назад на пол. Воин перекатился на живот и ухватился за палубу культей оставшейся руки, чтобы отползти в сторону.

— Ползи, — взревел Люций, — ползи, брат! Ползи вперед, пока не найдешь место в котором захочешь умереть. Скоро ты увидишь то же, что и я. Забвение ждёт, и я отправлю тебя туда!

Слова Люция прервал щелчок плети. Этот звук эхом отразился от голого металла коридора, подобно выстрелам. Вечный сорвал расколотую броню с Кризития, а потом рваными полосами содрал и плоть под ней. Полным ртом крови Кризитий сплюнул на пол. Струйки пара поднялись вверх, когда кровь начала разъедать металл, источая запах хлора. Он поднял голову, пытаясь найти хоть какой–нибудь отклик в глазах своих братьев.

Но не нашел. У каждого из воинов Когорты Назики было одно и тоже бесстрастное выражение лица. Те немногие, кто все–таки соизволил встретиться с ним взглядом, казалось, просто смотрели сквозь него. Их взгляды не источали ни холода, ни ненависти, они просто были пустыми. Расфокусированными.

Безучастными.

Люций встал перед Кризитием, когда тот остановился и рухнул на пол, поскользнувшись на собственной крови. Вечный опустил острие лаэранского клинка и постучал им по копыту.

— Видимо, здесь мы и закончим, — улыбка вновь вернулась к Люцию, но уже без жестокости и веселья, которые сквозили в ней раньше, — боюсь, на этот раз я не дам тебе возможности приползти ко мне и преклониться, дорогой брат. Ты даже умрешь не на коленях предо мной.

Кризитий судорожно выдохнул, кровь запачкала его губы. Он зарычал от напряжения и попытался обхватить рукой ногу Люция, чтобы подняться. Люций поднял другую ногу и керамитовое копыто отбросило брата обратно на палубу.

Вечный обошел Кризития вокруг и надавил коленом на живот, удерживая того на месте.

— Посмотрим, — задумчиво промурлыкал Люций, — ты отнимешь мои руки, — он постучал по изуродованным конечностям Кризития плоской стороной меча, — ты отнимешь мои ноги, — он сделал тоже самое с культями, отходившими от талии легионера.

— Что же там еще было? — Люций быстро забарабанил пальцами по подбородку, словно задумавшись. — Вроде там что–то было еще, да брат? — в глазах Люция вспыхнул огонек. — А! — жестокость вновь появилась на лице и он наклонился к Кризитию, прошептав на ухо, — точно. Я вспомнил.

Люций положил свой меч на палубу и крепко схватил Кризития за затылок, чтобы тот не двигался. Другой кулак он запустил между губ брата. Зубы Кризития щелкали и выпадали из десен, когда Люций погрузил руку в рот по самое запястье. Скользкая длинная мышца напряглась на мгновение, засопротивлялась, но все–таки Вечный ухватился за нее — и вырвал.

Люций стоял, глядя на Кризития сверху вниз. Измученный воин бился и завывал в увеличивающейся луже крови, слюны и рвоты. Вечный разжал кулак, позволив дергающемуся красному куску, который он вытащил из брата, соскользнуть с ладони с мягким влажным звуком.

— Мой язык.

Кризитий забился в конвульсиях. Его лицо превратилось в алую маску, а рот представлял собой окровавленную пасть из разодранных губ и сломанных зубов. Спина выгнулась другой, когда он вдохнул собственную кровь.

— Я точно знаю, куда ты отправишься, — сказал Люций, взяв лаэранский клинок и принявшись осторожно очищать его, прежде чем вернуть в ножны. — Из всего, что мне довелось испытать, муки нашей материальной вселенной, наши войны внутри Ока, ничего с этим не сравнится. Это единственное место, которого должны бояться даже легионеры.

Люций медленно занес копыто над лицом брата.

— У тебя впереди вечность, чтобы понять почему.

Треск ломающихся костей эхом разнесся по коридору, затихнув через несколько мгновений. Воцарилась тишина. Вечный взглянул вниз на останки Кризития, своего брата, которого он полностью уничтожил. После этого главарь перевел взгляд на остальных воинов.

— Возьмите то, что вам нужно, а мне принесите то, что останется.

I.XI

От доносившегося до Диренка смеха закружилась голова. Он краем глаза уловил, что кто–то наблюдал за ним из–за вуали ветвей перед тем, как этот кто–то исчез в дрожащей листве. Он медленно поднялся с шелковой кушетки и оглядел пышный сад, чтобы найти источник гармоничного звука, лившегося издалека.

Смех совершенно не был чуждым Диренку, несмотря на то, что он прожил жизнь раба Пожирателей Миров. По его опыту, смех почти всегда был животным и жестоким, лающим и вопящим, исходящим от хозяев-полубогов или из шипящих уст убийц, а то и нечеловеческих существ, которые обитали в самых темных уголках «Бойцовой псины». Смеющиеся создания в жизни Диренка чаще всего выражали свою радость окровавленными челюстями.

Но этот смех был другим. Он более походил на сладкое пение птиц, нежели на резкий рёв его прежних повелителей. Смех был лиричным, медовым и это вызвало теплую, настоящую самопроизвольную улыбку на губах Диренка.

Извилистая тропинка, выложенная гладкими серыми камнями, нагретыми солнцем, вела Диренка через сад. Он шел по ней, прислушиваясь к тихому шороху травы. Мягко покачивавшиеся лозы, словно занавес, открыли Диренку холм, увенчанный темно-зеленым лугом, простиравшимся до самого горизонта. Легкий ветерок пробегал по высокой траве и полевым цветам, они мягко шевелились, словно волны на поверхности изумрудного океана.

Диренк наконец–то понял, откуда раздается смех. Группа стройных девичьих фигур танцевала и резвилась на лугу. Серебристый шелк их одежд струился за ними, подобно мерцающим крыльям ангелов. Одна из них вприпрыжку подбежала к остальным и присоединилась к хороводу, взглядом ярко-зеленых глаз окинув Диренка через плечо.

Раб в жизни не видел ничего и никого столь прекрасного. Человеческое общество, где он родился, состояло из грубых неряшливых существ, накаченных до звериного состояния алхимическими усилителями и страдающих от недостатка естественного света и тепла. Диренк на мгновение остановился на вершине холма, растерявшись от непринужденной грации танцовщиц, но после направился к ним.

Корпус «Диадемы» задрожал — волна нематериальной силы ударила корабль в борт. Полностью восстановленная защита поля Геллера надежно укрыла крейсер. Волна вскипала вокруг капсулы золотисто-лазурной энергии, едкий прилив лишь слегка отклонил «Диадему» от назначенного курса, по которому она плыла. Двигатели древнего ударного крейсера зажглись и звездолёт плавно развернулся на струях яркого пламени от маневровых двигателей, прежде чем уйти из надвигающейся бури.

Кларион не получила никаких сообщений о том, что демонам удалось пробраться на палубу до того, как экипаж вновь активировал поле Геллера. Она ничего не слышала ни от Люция, ни от других легионеров с тех пор, как он покинул мостик. Но Кларион ощущала пряный запах. Где–то на корабле пролилась кровь. Девочка чувствовала это так же хорошо, как собственные кости.

Один из воинов Когорты Назики умер и умер не совсем хорошо. Кларион провела темным языком по зубам. Еще один пир в Море Душ.

У неё не было ни курса, ни цели, к которой она могла бы направить свой прекрасный корабль так же точно, как метнуть серебряно-фиолетовое копье.

Проведя пальцами по рунной панели, встроенной в подлокотники трона, Кларион кинула взгляд на уголок окулуса, занимавшего большую часть передней стены мостика. Вид открывался вниз и она смотрела, как хребет «Диадемы» простирается вдоль во всем своем готическом зубчатом великолепии.

На вершине каждого шпиля, каждой башни и минарета стояла армия статуй, ожидающих своего часа в безмолвном безвоздушном карауле. Они все были приблизительно одинаковой формы — словно извивались своими тонкими и соблазнительными линиями, но в то же время ужасали. Они несли бремя неописуемых страданий, которые могли причинить их огромные и острые клешни. Некоторые отражали порочный свет Ока сиянием яркого серебра, другие, подобно тусклому зеркалу дымчатого стекла или кремового мрамора, отражали все вокруг. Многие сидели в позах горгулий, большинство, наоборот, стояли во весь рост, но каждая из почти тысячи трехсот статуй немигающе уставилась на мостик «Диадемы».

На Кларион.

Подавленное воспоминание из глубины сознания всплыло на поверхность. Кларион ощутила дрожь, проходящую по всему позвоночнику её оболочки, и при любых других обстоятельствах, дрожь была бы приятной. Неподвижные существа наблюдали за ней каждую секунду с тех пор, как она поднялась на борт «Диадемы». Тогда девочка внезапно, острее обычного, почувствовала нервное дыхание непонятной фигуры, тянущейся к ней. Глаза или некое подобие глаз никогда больше не прекращали сверлить её спину. Постучав по рунной панели, Кларион вновь открыла окулус в обычном режиме.

— Ауспекс, — произнесла Кларион. К помосту подошла пожилая женщина в выцветшей униформе легиона с кремовыми и лиловыми кантами.

— Моя госпожа?

— Прочесать местность вокруг нас. Весь сектор, — золотые глаза Кларион сузились, — найдите мне что–нибудь, что можно убить.

Пошатываясь Люций шел по коридорам «Диадемы». Он прижимал ладони к глазам, пытаясь хоть на миг спрятаться от грохочущих гармоник, доносящихся из вокс-рупоров вдоль стен. Пронзительные вопли проносились над его доспехами, словно штормовой ветер, достаточно сильный, чтобы он застучал зубами. Эти звуки скорее служили далеким фоном к тому реву, который кипел в его разуме.

Плененные души, закованные в броню Люция, становились все громче. Беспомощные крики, ядовитые проклятия его убийц становились все резче и отчетливее, как будто раздавались прямо из–за спины. С тех пор, как он покинул коридор после убийства Кризития, их атака усилилась, они кричали громче, чем когда–либо прежде.

— Заткнитесь, — прорычал он, поднимая и опуская плечи от невыносимой боли, которой не мог насладиться. Он прижал кончики пальцев к стене, пробивая вмятины в металле дрожащими когтями. Виски пульсировали от лихорадки, а череп, казалось, разбухнет до такой степени от их проклятий, что лопнет.

— Заткнитесь! — Люций ударил кулаком в стену, погрузив свой наруч внутрь до половины. Раздался скрежет и лязг разрывающегося металла, но тут потерялся в шуме корабля и причитаниях из разума Вечного.

— Брат?

Люций повернул голову и увидел, как из–за поворота в коридоре появился Чезаре. Перламутровые доспехи апотекария мерцали в дезориентирующем танце света люменов, создавая впечатление миража по мере приближения.

— С тобой всё в порядке?

Люций выдернул руку и уронил зажатые в кулаке металлические обломки, которые с грохотом ударились о настил палубы.

— Ерунда. Броня немного неисправна.

Чезаре склонил голову набок.

— Да ты не нуждался в ремонтниках на борту этого корабля все те века, что мы на нем живем, — голос не способен был замаскировать холодный тон, даже несмотря на львиное рычание вокс-динамиков шлема, — еще один подарочек от щедрых благодетелей варпа?

— И всё же я здесь, стою и жду момента, когда они одарят меня терпением, — прорычал Люций, прижимая кулаки к глазам. — Что тебе нужно, Чезаре?

В ответ брат поднял кристальную емкость. Поврежденный шмат разодранного мяса с серебристыми усиками из плоти и жира дрейфовал в амниотической жидкости, испуская струйки зеленоватого оттенка.

— Геносемя Кризития, — с нескрываемым упреком протянул Чезаре, — или то, что от него осталось. Я, несомненно, понимаю необходимость время от времени подавать другим урок, дабы поддержать порядок. Но разрушение такой степени, когда сбор неповрежденных прогеноидов становится практически невозможным, лишь делает нас еще слабее, чем мы есть.

С шипением вздохнув, Люций убрал руки от лица и взглянул на апотекария.

— Я толкую о явном недостатке своего терпения и ты выбрал именно это время, чтобы почитать мне лекции? — Вечный насмешливо фыркнул. — Это не потеря.

— Он был первым из Палатинских Клинков, — настаивал Чезаре, — его меч пролил кровь Тронного Мира, и доказал превосходство в сотне битв с тех самых пор, как нас изгнали, чтобы мы сгнили здесь, в темноте.

— Если бы его наследие действительно являлось легендой легиона, — улыбнулся Люций, — Вряд ли бы он проиграл.

— Отнюдь не его наследие меня интересует, — ответил Чезаре, — а продолжение нашего рода.

Во мгновение ока Люций обхватил пальцами горжет апотекария. Керамит едва слышно скрипнул под кончиками хрустальных когтей Вечного.

— Некого нам спасать, Чезаре, — прошипел Люций. — Это время прошло, причем прошло уже давным-давно. Ни прошлого, ни будущего у нас нет, есть только настоящее и вечность. Так что прекращай свою сентиментальную одержимость прошлым, которое наше пребывание здесь лишило смысла.

Свободной рукой Люций схватил Чезаре за шлем и подтащил его лицо за керамитовой маской прямо к своему.

— Нельзя переписать прошлое, мой милый брат. Нельзя переделать или изменить, можно только забыть. Но настоящее… — Безумие вызвало на губах Вечного хищную усмешку, — о, настоящее можно превратить во всё, чего мы захотим. Мы это можем. Настоящее, брат мой, смотри на настоящее.

Дрожь пробежала по телу Люция и он отпустил апотекария. Хирургические лезвия нартеция Чезаре вернулись в отверстия на перчатке и он опустил руку. Люций отвернулся и замер на мгновение, беспорядочные судороги терзали покрытое шрамами лицо. Он вновь посмотрел на брата.

— Как продвигается работа?

Апотекарий сглотнул, подавив эффект боевых стимуляторов, введенных броней в кровь во время всплеска адреналина.

— Составляющие элементы собираются в соответствии с моим планом, — ответил он, — множество воинов не вернулись с поверхности, и, если не будет непредвиденных обстоятельств, я смогу синтезировать достаточно амброзии почти для всех, кто остался.

Чезаре язвительно усмехнулся под шлемом. Амброзия. Уничижение его прорыва в искусстве алхимии с помощью облачения в бессмыслицу древней мифологии, лишь обострило своенравный характер апотекария. Люций не обратил на это внимание, едва прислушиваясь.

— А что с Рипакс? Как там Виспиртило?

Чезаре выдохнул и уступил очередной случайной смене темы, — он переживет. Пустота нанесла ему шокирующую, но незначительную травму. Какие–то последствия этого могут проявиться в долгосрочной перспективе, как физические так и психологические. Нам придется подождать и тогда всё станет ясно.

Люций хмыкнул.

— Он снова в мантии?

— Да, — ответил Чезаре, — Повелитель Ночи бросил ему вызов, ясное дело, с клятвой содрать корону с лица. — В словах апотекария промелькнула ирония висельника, — Для нашей группировки это чуть не закончилось смертью еще одного брата. Потребовалось девять часов, чтобы сшить его обратно в апотекарионе под звук непрекращающихся ностраманских завываний против чести моей биологической матери, чтобы не допустить его гибели.

Люций вновь неопределенно хмыкнул. Лицо выглядело вялым и рассеянным, будто бы рассудок находился далеко от того места, где на данный момент стояло тело, вслушиваясь в мелодию песни, доступной только ему. Когитаторные механизмы перчатки Чезаре затикали и загудели.

Казалось, что через парочку секунд Люций достаточно сосредоточится, чтобы вернуться к настоящему моменту. Вечный указал на емкость в руке Чезаре.

— Если тебе это кажется бесполезным, отдай это Рипакс в качестве подарка от меня, — он фыркнул. — Может им захочется съесть это, дабы набраться храбрости нашего покойного брата.

— Храбрости, — пробормотал Чезаре, — от воина, который умер, захлебываясь собственной кровью.

— Нет, мой брат, — ответил Люций, по губам которого вновь зазмеилась снисходительная безумная улыбка, — от того, кого убил самый молодой бог.

Вечный развернулся и зашагал по коридору прочь.

— А теперь оставь меня в покое, апотекарий. Твоя вечная меланхолия выводит меня из равновесия.

Чезаре смотрел, как Люций растворяется в ярких полосах пестрого света и пульсирующих звуковых волн. Он взглянул вниз, считывая результаты пассивного сканирования со своего нартеция, на экране перчатки вспыхнули остроконечные зеленые руны. Он вновь вздохнул и осмотрел пустой коридор.

— Воистину выводит из равновесия.

Часть II

Пленник

II.I

Прошли недели, а может и месяцы. Море Душ всегда являлось проклятьем для линейного течения времени, а само Око Ужаса было насквозь осквернено и оказывало такое же воздействие на тех, кто обитал в его извращенных глубинах.

Без каких–либо ограничений со стороны легионеров, Кларион была настолько свободна, что могла позволить себе поохотиться всласть. Она вела «Диадему» сквозь пространство Ока, подобно свернувшейся в клубок змее, жаждущей нанести удар. Дитя совершало набеги, грабило, орошая кровью свои когти, разоряя пиратские бастионы и захолустные вотчины отступников и мелких предателей.

Хоть «Диадема» и могла потягаться с любыми двумя кораблями своего типа, и, один на один почти с каждым звездолётом в Оке, не считая линкоров из грозных флотов Разорителя, но при этом она старалась не вступать в схватки с противниками из девяти падших легионов. Безучастные полубоги, живущие в её венах, покидали верхние палубы только для того, чтобы подняться на борт жертвы и начисто содрать всё ценное со стальных костей, подобно падальщикам. Рабов и трофеи забирали, пополняя трюмы «Диадемы» скудным припасами и плотью, которые удалось собрать. И всё это время предводителя никто не видел.

Люций удалился от остальных воинов Когорты Назики и заперся в своем обиталище. Кроме десяти новых рабов, плененных во время набегов, Вечный никого не удостоил аудиенции. Некоторые утверждали, прорезая ледяной воздух заговорщическими шепотками, что видели, как он бесцельно бродит по заброшенным нижним палубам «Диадемы». По всей группировке ходили многочисленные слухи о состоянии их главаря.

Даже в войске из самых отъявленных предателей, убийц и психопатов всего Ока, его крайне странное поведение вызывало тревогу. Тем не менее, ни один из воинов не осмелился брать бразды правления в свои руки, не говоря уже о том, чтобы нарушить уединение своего предводителя. Аромат крови Кризития всё еще оставался свежим и горячим, напоминая о том, что запахи, витавшее на борту «Диадемы» настолько стойкие, что могут проникнуть даже в выцветшие чувства.

Лишь один сын Фулгрима на борту всё еще слышал крики убитого мечника.

Он устроил себе святилище на самой высокой из башен, возвышающейся над зубчатыми стенами на хребте ударного крейсера. Величественные круглые покои раннее проектировались для того, чтобы вместить представителя от Навис Нобилите, и, воистину, они служили домом для отпрыска великих домов навигаторов Терры на протяжении нескольких первых столетий её путешествий в пустоте. Леди-мутант, которая вела «Диадему» сквозь Имматериум, служила III легиону в дни Великого Крестового Похода достойно и умело. Она продолжала служить команде и на огненном пути к Тронному Миру под знаменем Магистра Войны.

Бегство звездолёта после неудачной осады Терры требовало колоссальных усилий. Его усугубило изнурительное отступление от гнева Империума с последующим изгнанием в Око Ужаса, и, как результат, душа леди-мутанта не выдержала.

С её смертью «Диадема» осталась без навигатора. Такая потеря воплощала в реальность смертный приговор в постоянных штормах пространства внутри Ока. Казалось, что корабль III легиона был обречен на судьбу бесчисленного количества других потерянных кораблей с тех самых пор, как обещанное восстание Гора обернулось Хтонийским Провалом. Исполнившись отчаяния, недобитки Когорты Назики, обратились к тем, с кем в любой другой день они скрестили бы клинки и с удовольствием содрали бы кожу заживо.

Люций выдохнул, миг замешательства пронзил разум в тот момент, когда он попытался разобраться в том, что его окружает. Он услышал рокот гидравлики и обернулся, окинув взглядом закрывающийся лифт. Секундой позже он осознал, где находится, но всё еще не понимал, как попал сюда.

Подкованные керамитом копыта заскрежетали по настилу палубы и он остановился перед богато расписанными воротами в два раза выше роста космодесантника. Их поверхность из затейливо выгравированной платины давно уже потеряла свой блеск. Цветы мягкой ржавчины пробивались сквозь гравюры больших хищных птиц, чьи переплетенные крылья из молний и пламени потускнели до пепельного цвета. Несмотря на беспощадное время и плохое техническое обслуживание это была отменная работа ремесленников — изображения благородных созданий всё еще отчетливо виднелись в уютном свете мерцающих факелов, установленных по обе стороны.

Люций ударил кулаком в центр ворот. Лязг керамита, бьющегося о металл, обрушился мечника и разнесся по коридору за ним. Мгновение спустя палуба под копытами Люция задрожала и ворота начали раздвигаться. Двери распахнулись внутрь и предводитель вошел в большой зал.

Люция встретил хор криков. Люди выстроились вдоль стен, их удерживали ужасные конструкции, похожие на пауков из хрусталя и потускневшего серебра. Им ампутировали конечности, обрили, а в некоторых случаях содрали кожу и всё, что осталось от жертв была оболочка истерзанного мяса с умоляющими глазами, блестевшими от слез в розовом свете факелов. Черви нефритовой энергии прошивали их сырую плоть и они кричали от боли всё громче и мучились всё сильнее по мере того, как их страдания переходили на новый уровень.

Конструкции двигались в разные гнезда по стенам в леденящем танце, выстраивая вопящие тела своих пленников в изменяющиеся тошнотворные узоры. Они образовывали сбивающие с толку руны, которые вызывали зуд на теле и жгучие черные слезы у Люция. Машинные мандибулы зажимали и широко растягивали рты жертв, из которых вырывался пар, оседая кристаллами инеем под свечение коронных разрядов. Они беспрерывно визжали, их лица застыли под искусно выполненными масками из фарфора и потускневшего золота. Из нарисованных на масках улыбок тянулись трубки, сверкая варп-инеем, они соединялись, переплетались, подобно паутине вокруг спиральной башни в центре зала.

Монолит пурпурной керамитовой брони безмолвно стоял у подножья извивающейся башни. Насыщенный королевский цвет, обрамленный сверкающим золотом, потемневшим, подобно патине на бронзе. Из его плеч торчали ряды заостренных копий, усеянных пронзенными черепами. Разбитый шлем чемпиона I легиона занимал почетное место. На опаленном зеленом трофее все еще оставалась половина декоративного гребня — единственное крыло цвета почерневшей слоновой кости изящно изгибалось.

Асимметричная и плохо сочетающаяся амуниция указывала на, что это падальщик. Каждый элемент брони носил собственное имя, нанесенное на кемосианском языке, раскрывая личности элиты III легиона, первых владельцами огромных частей тактической брони дредноута. Все они были героями Детей Императора, погубленными жадностью того, кому теперь принадлежала броня.

Огромный шлем с бивнями был опущен, хрустально-голубые линзы потемнели и уставились в пол. Люций сделал еще шаг вперед, ощущая, как неестественный холод воющего воздуха раздирает паутину шрамов, избороздившую его лицо. Вечный воздел глаза к вершине башни, вглядываясь в темноту.

Грохочущая дрожь смешалась с турбулентным воздухом, когда генератор терминатора заработал. Гудение обычных силовых доспехов астартес, от которого ныли зубы, казалось шепотом в сравнении со звуком массивного скафандра. Этого звука было достаточного для того, чтобы взбудоражить пламя розовых факелов и заставить черепа над его наплечниками трястись. Шлем поднялся на рычащих пучках связок, линзы вспыхнули сверкающей ледяной голубизной. Он уставился на мечника.

— Приветствую, Люций, — проревел терминатор, насмешливо кланяясь.

— Не разговаривай со мной, душегуб, — отрезал Люций, даже не посмотрев на громадного воина.

Из клыкастого шлема донесся смешок, похожий на звук гусениц танков, передвигающихся по гравию:

— Любопытно слышать подобное оскорбление от того, кого наши братья называют Похититель Душ.

— Ты мне не брат, — прорычал Люций, — те дни закончились убийствами сородичей, чьи доспехи теперь на тебе.

Терминатор широко раскинул руки, молниевые когти зажглись на пальцах левой руки, озарив конечность лазурной вспышкой. Из–под шлема донеслось низкое фырканье, словно принюхивалась гончая, — и всё же я ощущаю запах прекрасного Кризития на клинке нашего отца. И это так любопытно.

— Довольно, — в неверном свете факелов засверкало острие лаэранского клинка, направленное на терминатора. — Я пришел сюда не для того, чтобы слушать вора и убийцу. Ты существуешь здесь, дышишь в изгнании с тем, кому служишь только потому, что я позволил. Не заставляй меня жалеть об этом.

Золотое зазубренное лезвие, подвешенное под сдвоенными стволами комби-болтера Терминатора, качнулось вниз и в сторону от Люция, свисающая из патронной коробки лента масс-реактивных снарядов брякнула о массивную набедренную пластину сгорбленного бегемота.

— Тогда почему же ты почтил столь недостойного своим присутствием, Вечный?

— Потому что, Афилай, — раздался голос откуда–то сверху, — я вызвал.

Терминатор обмяк подобно марионетке, которую оставили висеть на веревочках. Люций перевел взгляд на вершину башни, но меч в ножны не вложил.

На вершине показался силуэт. Гибкий и стройный, несмотря на массивную силовую броню Легионес Астартес. Одеяния из кремового переливающегося серебра свисали поверх доспехов из выпуклого керамита. Оттенок ткани постоянно менялся от выцветшего сиреневого до розового и насыщенного бездонного черного. Рогатый шлем покоился на сгибе одной из рук. Маска из сияющей платины — безупречное лицо, застывшее во вздохе блаженной радости. Рогатый посох из черного хрусталя находился в другой руке, увенчанный грудой черепов, рассеченных и взорванных только для того чтобы вновь быть собранными воедино, в целом скоплении из разномастных глаз и разинутых челюстей.

Посох звякал о полированные каменные ступени, когда фигура начала спускаться по винтовой лестнице.

Тяжелые противовзрывные ставни снаружи помещения раскрылись и впустили потоки энергии сквозь купол кристаллофлекса. Вой усилился, когда чистые эмпиреи омыли несчастных, висящих на стенах, поднимая их пытки на новые высоты и вырывая из них остатки здравомыслия, за которое они всё еще держались, не прекращая кричать.

— Никто не приказывает Люцию, — прорычал Вечный, и рукоять меча заскрипела в крепко сжатых когтях.

— Конечно, нет, — ответил космодесантник, и его бледное лицо застыло в выражении примирительного раскаяния. Он легко спустился вниз по ступеням башни и осторожно положил шлем на серебряную кафедру, расположенную посередине.

— Ах. — Он закрыл глаза, сияя от наслажения леденящими кровь криками, раздававшимися в зале, — какие песни они сегодня распевают, — он указал на хрустальный купол, который был единственным, что отделяло их от бурлящих яростных потоков варп-шторма. — Мы стоим, купаясь в свете бесконечной возможности и созидания, — он перегнулся через край кафедры к Люцию и заговорщически улыбнулся, — до меня дошли слухи, что Виспиртило рискнул выйти в Море Душ с одним лишь копьем и его не унесли лютые бури. Чудо.

Люций фыркнул.

— Ему скажи.

Колдун засмеялся коротко и лирично.

— Скоро нам придется поговорить. Я думаю, что нам есть что обсудить.

Люций промолчал, его лицо исказилось от гнева при виде веселья колдуна. Крики усиливали голоса, запертые в сознании, вдохновляя их на новые высоты беспомощной ярости. Колдун, казалось, не замечал этого. Улыбка не сходила с тонких губ.

— Скажи мне, — спросил он, голос стал мягким и размеренным, — ты всё ещё видишь сны?

— Я не сплю, — ответил Люций с резким раздражением.

— Но сны же ты видишь, — настаивал колдун, — ты всё еще мечтаешь о Терре?

— Заткнись.

— Тебе снится Сигизмунд?

«Непобедимые зубчатые стены, охваченные пламенем. Одинокий храмовник стоит в окружении бури с обнаженным клинком напротив лица. Тёмный меч отражает пылающий костёр надежды и мечтаний человеческой расы.

Люций улыбается, его зубы обволакивают струйки из крови и слюны. Острия их клинков настолько близко, насколько это вообще возможно, но при этом не касаются друг друга. Сияющее серебро на фоне бездонной темноты. Багровые пятна — смерти тех, кого они некогда звали родственниками, покрывали их мечи.

— Это он, — Люций ухмыльнулся шире, — момент, о котором мы оба мечтали».

— Это… — Люций стиснул зубы, — этого не было.

+Разве?+

— Убирайся, — прошипел Люций. Он фыркнул так, что кровь полилась из носу. Вечный поднял взгляд на колдуна, стоявшего за кафедрой. — Тебе не вредно? — спросил воин, с силой постукивая по безумной татуировке на виске, да так, что там образовалась струйка крови, — копаться у меня в голове?

— Да, — прошептал он, — для того, кто обладает зрением, даже просто смотреть на тебя дольше, чем секунду, уже деяние, которое вызывает сильную боль.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Колдун на мгновение отвел взгляд, его блестящие глаза внезапно стали усталыми и задумчивыми.

— Сложно ответить, — он вновь посмотрел на Люция, но уже не в упор, — у тебя терпения не хватит выслушать.

— Его и сейчас не хватает.

— Справедливо.

Двери в комнате снова распахнулись, впуская внутрь облаченного в жемчужный доспех Чезаре.

— Что это за чертовщина? — вопросил апотекарий. Отвращение скрутило слова в кислое шипение. Заряженный болт-пистолет в руке был наготове.

Люций хотел было достать оружие, но вовремя вспомнил, что его клинок всё еще обнажен. Выдохнув сквозь зубы, он вложил оружие в ножны. Люций встретился взглядом с Чезаре и едва заметно кивнул ему. Апотекарий смягчился и спрятал болт-пистолет обратно в кобуру.

— Брат, зачем меня вызвали в логово этой ублюдочной ведьмы? — Чезаре усмехнулся глядя на силуэт колдуна. Он повернул горящие линзы шлема к Люцию, с лязгом воздев указательный палец латной перчатки и обвиняюще ткнул его в сторону колдуна за кафедрой.

— Этого самопровозглашенного Композитора?

— Да потому что наш лидер попросил, конечно же, — ответил колдун, улыбаясь шире при виде мимолетной неуверенности, исказившей лицо Люция, — кое–что произошло и он посчитал, что ты найдешь это весьма занимательным.

Чезаре остановился рядом с Люцием, искоса взглянув на мечника, а Композитор продолжил.

— Мы получили сообщение.

II.II

Она поднесла палец к его губам и весь мир вокруг исчез.

Легчайшим прикосновением, исполненным нежной ласки, она притронулась к Диренку и зажгла огонь в его плоти. Холмы, окружающие их, уменьшились и превратились в размытые пятна. Он и зеленые глаза, поглотившие разум — единственное, что существовало на свете.

Гипнотический взгляд самых прекрасных зеленых глаз. Диренку казалось, что это врата, двойные порталы в зеленые леса, наполненные жизнью и радостью. Раб отдал бы всё на свете, чтобы провести жизнь в таком месте. За поцелуй ему точно даруют ключ от входа.

Тонкий, бледный, как молоко, палец остановил руку. Тяжелый лоб Диренка поморщился от замешательства, но его хмурый взгляд тут же растворился в её улыбке. Девушка развернулась, каштановые волосы плавно закружились вокруг смутившегося лица, и она бросилась вверх по склону холма. Звонкий сладкий смех тянулся за незнакомкой, словно музыка.

Диренк побежал следом, слыша чужой лающий смех, что срывался с его собственных губ. Тяжелый, грубый звук в сравнении со смехом девушки, но это, казалось, вовсе её не беспокоит. Настоящий смех раба XII легиона и он знал, что незнакомка чувствует, как он бежит следом за ней.

Большими и мощными шагами Диренк быстро догнал её. Девушка вскрикнула, развернулась, глаза заблестели и она прыгнула к нему в объятья. Внезапная тяжесть вывела раба из равновесия. Пара рухнула на землю и, смеясь, покатилась по склону холма. Радостные крики стали еще громче и они остановились у подножья. Колышущийся океан мягкой травы наполовину скрывал их тела.

Лицо Диренка стало пунцовым. Человеческая сексуальность не была чужда тем, кто служил потерпевшим неудачу на Терре, они даже вступали в интимную близость. Пожиратели Миров ввели жесткую доктрину размножения, чтобы гарантировать сохранение смертного населения рабов на борту их флота, несмотря на набеги и грабежи других падших легионов и тех, кто принадлежал к их собственному.

Самого Диренка когда–то избрали — его рост и крепкое телосложение позволили пройти евгенические испытания хозяев. Жестокий и бесчеловечный процесс, установленный апотекариями XII легиона, оставлял желать лучшего. Сам акт был стерильным и далеким, лишенным какого–либо тепла и человечности. Он больше напоминал хирургические процедуры, чем занятие любовью.

Диренк вздрогнул, осознавая насколько судьба изменила его жизнь. Он вырос во тьме на борту «Бойцовой псины», погрязнув в крови, ненависти и жестокости жизни на службе у Пожирателей Миров. Все–таки, каким–то неуловимым образом нашелся легион хозяев, которые, казалось, ничего не требовали от него, кроме счастья. Он должен был воспротивиться легкости происходящего, но был слишком одурманен.

Слава таилась в поклонении Богу Войны. Кровь и черепа — честь и победа. Но здесь, в этом месте, в тени другого божества поселилось удовольствие. Настоящее удовольствие. Блаженство. Диренк посмотрел вниз в глаза девушки — он хотел её больше, чем любой победы на поле боя.

Диренк слегка наклонил голову, девушка приподнялась и закрыла глаза невероятно зеленого цвета. Их губы соприкоснулись.

— Что за сообщение?

Вопрос Чезаре отобразил мысли Люция. Сомнамбулическое состояние привело его сюда, и он не мог понять, с какой целью. Действительно ли Композитор позвал его, как говорил? Колдун лучше, чем кто–либо на борту «Диадемы» знал о шаткости своего положения и о том, что Люций был единственным, кто не позволил оставшейся Когорте Назики распять и освежевать его на порталах верхних палуб.

Ненависть являлась одной из немногих вещей, которые поддерживали жизнь Люция Вечного. Он творил чудеса благодаря этой ненависти. И, всё же, неосведомленность затуманила его разум, а потеря контроля свернула кислоту в его венах, как никогда прежде. Это слишком хорошо напомнило ему о том месте, в котором он оказывался всякий раз, когда терпел поражение.

Это напомнило ему о смерти.

— Весомое послание, — ответил Композитор, — из царства богов через умы восьмидесяти трёх душ, у которых есть дар. Оно предназначено только для ушей Вечного.

Люций сплюнул на палубу и стал наблюдать, как шипит и пенится сгусток мокроты, въедаясь в металл.

— Да мне все равно, просто скажи.

— Как пожелаешь, — подобострастно ответил колдун. — Я не слушал и поместил послание в последний канал передачи, чтобы ты смог прослушать его, когда захочешь.

Композитор постучал посохом по полу и этот стук каким–то образом пробился сквозь крики, заглушавшие всё вокруг. С вершины хрустального купола раздалось жужжащее бормотание. Появилась насекомоподобная конструкция, как те, что удерживали кричащих рабов вдоль стен. Она повисла над кафедрой на одной из болтающихся подвесных сфер, сжимая в своих клешнях из дымного стекла хрупкое тело пожилого человека.

Он застыл посреди жуткого крика, его изможденное и морщинистое лицо замерло в выражении чистого ужаса. С самого детства, с момента ритуального ослепления, его глазницы зашили серебряной нитью. Швы мерцали в свете факелов, сверкая за полем магической энергии, подобной болезненному дыму, который заключил человека в клетке конкретного момента во времени.

Композитор кивнул, и механизм опустился перед Люцием и Чезаре. Клешни раскрылись со свистом, рассевая поле психической энергии, и выронили человека на пол. Костлявые конечности глухо треснули о палубу. Он лежал там и дрожал, хрипло, неглубоко дыша сквозь почерневшие зубы.

Люций уставился на охваченного ужасом астропата, распластавшегося у его ног. Он нетерпеливо ущипнул себя за нос. Кольца плети разматывались одно за другим и она самовольно шныряла по телу псайкера зазубренными шипами.

Астропат взмыл в воздух, его легкие напряглись и старец захрипел. Спина выгнулась дугой, дыхание вырвалось ледяными клубками, пока он левитировал.

— Хммммм… — его хрип перерос в ворчание, которое в свою очередь переросло в завывание. А завывание сорвалось на крик. Туманные клубки дыхания темнели и превращались в ленты маслянисто-черного дыма, опускались вниз и обвивались вокруг тела, словно гнездо просыпающихся змей. Его голос начал прерываться, ломаться, а затем голосовые связки порвались.

С окровавленных губ псайкера полился поток непонятной тарабарщины. Покрытые окровавленным льдом изломанные зубы с треском упали на пол вперемешку с кусочками десен. Тело то билось в приступах конвульсий, то замирало. Конечности сгибались в неестественных направлениях, кости ломались и пронзали восковую плоть.

С огромными усилиями, которые оставались в столь истощенном теле, псайкер выплюнул в воздух облако шипящей черной жижи. Вещество, похожее на смолу, вскипело и закрутилось, приобретая форму шара. Люций на мгновение оторвал взгляд от этой жуткой сцены, заметив восторг на лице Композитора.

Сфера из вскипающей грязи растянулась и сплющилась в диск, повиснув в воздухе на тонкой струйке мерзкой жидкости, тянущейся от слюнявых губ астропата.

На миг поверхность предмета стала плоской и неподвижной, словно черное зеркало, прежде чем начали проступать изможденные, неприятные черты.

После нескольких мгновений из диска шипящей кромешной тьмы полностью проявилось изможденное лицо. Оно было человеческим только в самом отдаленном понимании этого слова. В нём переплетались черты богоподобной силы того, кто был возвышен в ряды Легионес Астартес и образ желтоватого худого черепа, покрытого застывшим воском. Но одна особенность все–таки была.

Его глаза.

Пара шаров, вставленных во впалые глазницы, не моргая смотрели из–под лба продолговатого лица с заостренными чертами. Они светились мрачным весельем, ненасытной жаждой знаний и еще кое-чем. Жестокости в них было больше всего. Бесконечная способность причинять невообразимые страдания, тлела в самой глубине этих глаз, как и готовность пожертвовать всем, чтобы достичь собственных целей.

Лицо заговорило губами астропата, но своим собственным голосом, который слышался так же отчетливо, как если бы этот человек стоял во плоти перед Люцием в святилище Композитора.

— Брат мой, — молвил голос, освежеванный веками, проведенными в глубинах самых тёмных наук, скрытых во вселенной, — я так не люблю подобные способы общения, и, поэтому, чтобы сформулировать послание в терминах, которые ты сможешь понять, я буду краток. Я требую, чтобы ты пришел немедленно. Взамен я соглашусь на переговоры. Прошло немало времени с последней нашей… — он замолчал, последующие слова прозвучали еще более горько, чем до этого, — … встречи, но наше прошлое меня не волнует. Если я знаю тебя достаточно, а я знаю, тебе понадобится то, чем я располагаю: плоть и средства, чтобы приготовить больше. Так что приходи и ты получишь всё это.

Лицо задрожало и потеряло форму, снова став бурлящей жижей. Грязная вода заструилась и засочилась из тела астропата, когда психически заряженный лёд растаял.

С булькающим шипением лицо растворилось в стекавшей каплями черноте, не оставив после себя ничего, кроме затянувшегося отпечатка безжалостных, недобрых глаз, сверлящих взглядом пространство.

— Я буду ждать тебя.

Чернота исчезла мгновенно, превратившись в поток искрящегося озона и зловонного дыма. Оторванный от неестественной энергии, что удерживала его в воздухе, астропат упал на пол. Тело измученного псайкера взорвалось, соприкоснувшись с палубой. Плоть превратилась в пепел и прилипла пятнами грязи к раздробленному скелету. Его крик задержался в воздухе лишь на несколько мгновений после смерти, пока его не прервали.

— Позор, — подметил Композитор сходя с кафедры к подножию башни. Он подтолкнул сабатоном кучку пепельных костей, — прежним он мне нравился больше.

— Я знаю, кому принадлежит этот голос, — произнес Чезаре.

— Как и мы, — ответил Люций.

— Он. — Сказал Композитор, пробуя слово на вкус с лёгкой улыбкой. — Много времени прошло с тех пор, как я видел нашего брата в последний раз. Он пустил корни убежденности в своей значимости так глубоко, оставшись верным науке, что не может прочесть ноты Великой Песни, пронизывающие каждую его формулу и изобретение, — улыбка стала шире, тусклый свет факела сверкнул на алмазных зубах, — лишь самые слепые из нас претендуют на величайшее понимание причин и взаимосвязей сущего.

Чезаре рассердился.

— Следи за ядом, который стекает с твоего раздвоенного языка, ведьма.

— А, точно, — засиял Композитор, — каков хозяин, таков и его протеже. Ну, конечно же, апотекарий, никакого отношения к божественному ты не имеешь. Тот, кто плыл с нами сквозь эти благословенные звезды столько веков, не имея ни малейшего намека на старость. Тот, кто сражается с тем же жаром и яростью, как и другие братья, но не запятнал свое идеальное лицо ни единым шрамом. Тот, кто отказывается видеть божественные связи, позволяющие его чудесным смесям питать братьев и позволять им воплощать невозможное в реальность.

Колдун подался вперед, крепко сжимая рукоять посоха.

— Нет, Чезаре, самый молодой бог любит тебя. Его любовь к тебе чиста и безмерна настолько, что он осыпает тебя такими дарами, но получает взамен лишь проклятья и отрицание.

Чезаре сквозь зубы издал низкий басовый звук. Керамит перчаток заскрипел и завизжал, когда он сжал руки в дрожащие кулаки. Под шлемом на виске запульсировали вены, подёргиваясь в унисон с громовым стуком сердец. Композитор ощущал, как ярость апотекария обволакивает воздух вокруг брони цвета слоновой, словно гниющие лепестки, упавшие с цветка, кости.

Чезаре потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с духом и ответить.

— Меня начинает утомлять это место, — он снова укоризненно ткнул кулаком в сторону Композитора, — молись массе межпространственной грязи, перед которой ты пресмыкаешься, чтобы не оказаться за этими дверями, ведьма. Ибо, если я увижу тебя там, я вырву твой гнилой язык через такое место, что ты не будешь в восторге.

— О такой расправе, — Композитор одарил Чезаре еще одной лучезарной улыбкой, — ты можешь только мечтать.

Афилай издал рокочущий смешок под клыкастым шлемом. Чезаре перевел взгляд на огромного терминатора, прежде чем развернуться и выбежать из помещения.

Композитор удовлетворенно вздохнул.

— Наш дорогой апотекарий. Самый старший, но ребячество под стать лицу.

— Не беспокойся о нём, — нахмурился Люций, всё еще всматриваясь в испепеленного псайкера.

— Тогда, мой вечный лидер, о чём?

Люций поднял голову и встретился с сияющим взглядом Композитора.

— У меня нет желания играть в твои безумные игры. Ты видел координаты места, откуда пришло сообщение. Будь готов провести корабль через Море Душ.

Люций повернулся и зашагал к богато украшенным дверям, ведущим к выходу из башни колдуна.

— Мы покидаем Око.

II.III

Изгнанные в Око Ужаса после Ереси Гора легионы, рассматривали его как тюрьму, так и как убежище, и делали это по одной весьма уважительной причине. Чтобы превратить это место в идеальное убежище, нужно было иметь возможность покинуть его и отказаться от поддержки, вернувшись при этом в материальный мир целым и невредимым. На входе в Око Ужаса бдительный Империум трудился и накапливал силы, предотвращая любую возможность побега.

Многочисленные флоты непостижимого масштаба рыскали по краям зияющей раны в материальной вселенной. Сотни кораблей под управлением сливок флота человечества. Среди готических очертаний кораблей дрейфовали ужасающие звездолёты в стиле барокко, принадлежащие Святой Инквизиции. Агенты Инквизиции были более сведущи и опытны в борьбе с врагом, который стремился вырваться из шторма Ока и отправиться в царство Императора. Целые ордена имперских космодесантников патрулировали спорное пространство. Они поклялись защищать его до последнего вздоха и до последней капли сверхчеловеческой крови, поскольку ни одна боевая сила не была вооружена лучше для борьбы с падшими ангелами Императора.

В центре дрейфующих флотов, тайных защитников и Ангелов Смерти, словно стальной шар в вечной ночи, висел бастион защиты Империума от заклятого врага. Кадия — мир-крепость, не имеющий себе равных ни в одном из миров за пределами благословенной Сол, несла свою нескончаемую вахту в проигранной войне. С первых лучей рассвета самого тёмного из дней она давала отпор врагу. Пока Кадия стояла, будущему Империума ничего не угрожало. Без Кадии на человечество упала бы тень, длинная и тёмная, и она бы дотянулась до Трона.

Кадия давно перестала состоять из скал и океанов. Теперь она являлась фабрикой — безразличной машиной, пожиравшей детей и сырье, перемалывая их в новые необходимые формы жизни. Мир-крепость извергал из мануфактур и площадок для тренировок дисциплинированные ряды мрачных солдат и смертоносные боевые машины для службы в армии Императора. Те, кто покинет орбиту планеты, будут высоко нести знамена Кадии, поскольку только там воюют за Империум так, как ни один другой смертный человек. Но лучшие из лучших, истинная элита, поднявшаяся после жестоких, непрерывных тренировок и бесконечной подготовки, никогда не покинет своей планеты.

Подобно флотам, что дрейфовали над ними, затмевая звездный свет, солдаты Кадианских Врат будут ждать. Стоять на страже, охраняя стены, пока очередное зло не вырвется на свободу и они не вступят в бой до смерти, ведущей к спокойствию рядом с Императором.

Арвел Доната совсем не любил ждать. Стоя перед командирским троном и опираясь на подлокотники, он нетерпеливо барабанил по ним костяшками пальцев. Раздражающая привычка осталась после долгих лет патрулирования одного и того же узкого коридора. Остальной экипаж на мостике со временем научился игнорировать эту привычку, а те кто не мог — не имели чина и прав сказать что–то ему в укор.

Отец Арвела служил пехотинцем в Астра Милитарум, лейтенантом прославленных рот, увековеченных тем, что они удерживали Врата от мерзких орд Разорителя в последнем Черном Крестовом Походе. Отец умер, разбившись о стены, которые родился защищать, и стал мифическим существом для Арвела еще в детстве. Он оправдал судьбу тех, кого вооружили для защиты Кадии, и в этой галактике Арвел не желал ничего больше, чем сделать то же самое, когда придёт его час.

Как только аттестация по обработке данных определила его не в пехоту, а в Имперский Флот, Арвел впервые испытал глубокое пронизывающее сожаление. Разочарование окрасило разум прежде, чем он успел достичь места назначения. Но, как только солдат ступил на палубу имперского корабля, чье предназначение было стать наконечником копья и вонзиться в сердце любого захватчика, осмелившегося напасть на врата, он вновь возгордился собой с новой силой.

За все годы он служил на трех кораблях боевого флота Кадии, повышаясь в звании и ответственности, прежде чем, наконец, получил свою первую команду. «Молния Корса» — почетный эсминец типа «Кобра», служил Империуму так же долго, как и род Арвела. Железные кости «Молнии Корса» поскрипывали, и, хоть дух её оставался сварливым даже в самое лучшее время, она все равно пела командиру. Несмотря на жизнь в пустоте, в своей душе Арвел оставался пехотинцем, и больше всего на свете ему хотелось разрядить торпедные установки во врага, подобно рыцарю, который вонзает копье в мерзкое чудовище из времен мифов Терры.

За все годы командования «Молнией Корса» и даже до, Арвел принял участие в шести сражениях и только в двух его кораблю пришлось использовать оружие. И сейчас, как и остальные у Кадианских Врат, Арвел Доната ждал, барабаня по подлокотникам и мечтая о чудовищах, которых должен убить.

Любая попытка вырваться из безумия, коим являлось Око Ужаса, обратно в Империум была чрезвычайно опасной затеей, и речь шла не только об угрозе имперских пушек. Живые бури болезненных эмоций и демонических сущностей, таких огромных, что они способны были затмить луну, угрожали любому, кто собирался вернуться в материальный мир. Бродячие группировки налетчиков и пиратов скрывались в тени более спокойных переходов, готовые наброситься на любого, кто пытался избежать свирепых приливов. Громадные флотилии, те, что принадлежали самому Разорителю, несли ужасные потери только ради того, чтобы добраться до края великого Ока. Они лишались десятков звездолётов, от которых оставались лишь выбеленные остовы, после того как внутри поселялись инфернальные хищники.

Но один корабль, если его капитан был бы осторожен и курс тщательно регулировался навигатором, имел все шансы пройти сквозь такую опасную зону и покинуть её невредимым. И, хотя прошли столетия с тех самых пор, как её палубы были удостоены одной из Навис Нобилите, «Диадема» всё еще могла пронизывать пространство варпа к кипящему краю Ока. Её путь был выверен тем, кто использовал более загадочные средства.

С трона на вершине шпиля, окруженный извивающимися фигурами своих молельщиков, Композитор смотрел на шторм. Слепые послушники в капюшонах стояли на винтовой лестнице и размахивали кадилами с благовониями, напевая звучные песнопения аугметическими глотками. Волны жесткой психической энергии хлестали по корпусу «Диадемы», обволакивая поле Геллера, почти полностью защищавшее высокую башню на хребте корабля, в которой сидел колдун. Хрустальный купол был полностью открыт, а щиты убраны. Истерзанные твари состоящие из спектрального пламени впивались в Композитора за полем Геллера, сводя с ума своими воплями, которые переплетались и сталкивались с леденящими душу криками его рабов.

Для него же звучала музыка. Звуки Великой Песни направляли Композитора — колыбельная и торжествующий зов, столь же трансцендентный, как и биение сердца Слаанеш. Каждый коготь необузданной эмоции, хлеставший по кораблю, стремился сбить его с курса, заставляя надстройку дрожать, и звучал прекрасно, подобно музыке опытного музыканта, перебирающего струны своего инструмента. Даже нестерпимая боль после каждого удара, пронзающая его изношенную сосредоточенность, пока он боролся за сохранение курса ударного крейсера, казалась благословением. Он выкрикивал благодарственные молитвы Тёмному Принцу за дарованную щедрость.

«Диадема» рванулась к краю вихря, и благодарственные молитвы прекратились. Агония превратила сознание Композитора в пылающий осколок сосредоточенности. Его зубы скрипели. Кровь сочилась из глаз и носа, пузырилась на губах. Толчки по корпусу звездолета сбрасывали слуг в капюшонах с башни, их крики утихали, как только они ударялись о палубу и разбивались под куполом. Древний анимус корабля взвыл от боли в тот момент, когда варп-шторм грозил превратить его в осколки разбитого железа и треснувшего керамита. Всё, в том числе сам дух машины, велело ему развернуться и улететь назад, в противном случае он будет разорван на части и канет в небытие.

За спиной Композитора взорвались консоли. Фейерверки искр испепелили сервиторов, врезаясь в лоботомированных рабов фонтанами неонового дождя. Сирены завыли по-кошачьи, разбавляя своими механическими звуками вопли плоти. Поле Геллера оказалось в нескольких секундах от перезагрузки. Капсула защитного света вспыхнула и выгнулась вокруг Композитора, пытаясь сдержать нахлынувшие миазмы.

Крушение наполнит «Диадему» огромным количеством Нерождённых. Они разорвут корабль на части, оставив еще один забытый остов, затерянный в шторме, а души на борту столкнутся с судьбой похуже, чем банальная смерть. Медленно, словно ветвящиеся нити черной молнии, по поверхности купола расходились трещины. Композитор слышал, как демоны за куполом радовались приближающемуся пиру душ.

Но потом, как будто непонятно откуда взявшаяся и внезапно прекратившаяся дрожь, танцующая по позвоночнику, все закончилось. Пустота распростерлась перед «Диадемой» — бездонная, всеобъемлющая и спокойная. Композитор поднялся с трона и его ноги подкосились. Он рухнул на одно колено, схватившись рукой за грудь. С его губ стекала слюна вперемешку с кровью.

Колдун Детей Императора изрыгнул на сабатон комок вязкой грязи, прежде чем вставить вокс-передатчик в горжет брони.

— Готово, — прохрипел Композитор, чувствуя, как усталость пропитывает каждый слог. — Мы вне Ока.

Слабое мерцание замелькало в пустоте, всё еще невероятно далекое, но, тем не менее, более близкое, чем острые серебряные уколы звезд.

— Поторопись, а то скоро они будут здесь.

— Принято, — ответила Кларион, — приготовься, маленькая ведьма. Скоро нам снова придется войти в варп-пространство.

Девочка надавила на руну на подлокотнике своего трона, прекратив связь по воксу. Она посмотрела на Люция. Вечный встретился с ней взглядом, пытаясь найти в её золотых глазах чистый голод.

— Ясность, малышка, и сосредоточение, — мягко произнес Люций, — сейчас не время для игр. Мы должны проскользнуть, не привлекая внимания. Мы не можем накликать на себя их гнев. Не здесь.

Рядовой поспешил к контрольной панели и схватил отчеты ауспексов. Он повернулся и быстрым шагом подошел к трону.

— Госпожа, ауспекс дальнего действия подтверждает несколько входящих контактов.

Кларион улыбнулась Люцию по-детски, но было в этой улыбке нечто нечеловеческое.

— Что, говоришь?

Экипажи кораблей боевого флота Кадии в основном состояли из старых и бывалых людей. Именно они верили в суеверия о том, что Око Ужаса было живым. Это являлось ничем иным, как слабеньким богохульством, рожденном в недрах кораблей и тихо живущим в груди верующих подальше от ушей офицерского корпуса и корабельного Комиссариата. И все же, чем больше человек патрулировал бурлящий край, тем правдоподобнее казалась эта сказка.

Расширенное непрерывное сканирование аномалии ауспексами дальнего действия часто обнаруживало твердую материю, проявляющуюся в реальности. Самые быстрые звездолёты ближайших эскадр будут лететь к ней, что есть мочи у двигателей, чтобы подтвердить показания ауспексов. Экипажи всех кораблей займут свои места. Молитвы, которые приберегли для начала битвы, сорвутся с уст проповедников и загремят на палубах из вокс-рупоров. Кучки рабов будут трудиться, чтобы затащить боеприпасы в казенники самых больших орудий, утопая в благовониях, исходящих от облаченных в мантии жрецов Адептус Механикус, когда те будут благословлять каждый снаряд и пушку.

Остальная часть флотилии соберется вместе. Корабли застынут в идеальных формациях, которые оттачивались до той поры, пока не стали рефлекторными. Силы Кадианских Врат затаят дыхание. Тишина окутает мостики, все застынут в нервном ожидании того, что Око Ужаса изрыгнет новый Черный Крестовый поход Абаддона Разорителя.

И, практически всегда, оказывалось, что никакого вторжения передового отряда заклятого врага не случилось. Прогнившая обшивка после кораблекрушения или кувыркающаяся масса обледеневшего камня случайно просачивалась в реальность из нематериальной раны. Принадлежность каждого объекта будет установлена после того, как силы реагирования пролетят сквозь обломки и разорвут их напополам орудиями, чтобы подтвердить, что это была не диверсия, к разочарованию командиров.

Экипажи флота вздохнут с облегчением и разойдутся, чтобы приступить к своим индивидуальным обязанностям. Самые старые из них на самых тёмных палубах безрадостно захихикают и будут клясться в том, что слышали смех варп-раны после того, как она вновь пошутила над ними.

Это было вполне обычным делом почти каждый раз. Почти. Пока «Молния Корса» мчалась во главе своей эскадры к призрачному ауспекс-сигналу, Арвел Доната молился, чтобы сегодняшний день стал исключением из правил.

Его мостик напоминал сцену организованного хаоса. Рядовые и младшие офицеры шагали через ямы управления, у рядов когитаторов, выстроенных вдоль стен, обрабатывая и передавая приказы и отчеты о состоянии дел. Сервиторы лязгали и бормотали со станций, к которым они были навечно прикованы. Это был прекрасный экипаж, совершенный экипаж, и каждый из них знал, какие надежды на них возлагает командир.

Арвел проверил обновленные показания сенсоров на инфопланшете, подсоединенном к правому подлокотнику и сверил их с миниатюрным тактическим гололитом, выступающим из левого. Перекатывающееся четкое изображение серого цвета обновлялось каждые несколько секунд, показывая эскадру из шести эсминцев типа «Кобра» в виде двойного клина, синие руны медленно приближались к мигающему алому значку. Суммарной силы боекомплекта из шести эсминцев типа «Кобра» было достаточно, чтобы вывести из строя линкор, если капитаны был хороши. Арвел лично знал офицеров, командовавших каждым кораблем. И они являлись таковыми.

— Составить и отправить мне стратегию огня для подтверждения в ближайший срок, — сказал капитан, — я хочу, чтобы всё вооружение выпалило в пустоту без промедления, как только мы выйдем на предельную дальность стрельбы.

Посмотрев вниз, он увидел, как дрожат его руки и сжал их вместе. Это не было страхом, и, несмотря на свою браваду, Арвел был достаточно честен с самим собой, чтобы понять: адреналин и предвкушение, вызывали у него дрожь, как у молодого гонщика, жаждущего сорваться со старта.

Расстояние на тактическом гололите сократилось, руны почти соприкасались, несмотря на невообразимое расстояние между ними.

— Поднять щиты, — скомандовал Арвел. Он почувствовал, как палуба под сапогами задрожала и плазменные двигатели уменьшили мощность. Капитан услышал, как старая девица застонала железными костями. Арвел выкачал энергию из пустотных щитов и направил к двигателям для ускорения, равно как и остальные члены эскадры опираясь на стандартный тактический протокол. Но теперь, когда они приблизились к стрельбищу, он изменил процесс, чтобы вновь заключить «Молнию Корса» в несколько слоев защитной энергии.

Арвел посмотрел сквозь пакеты толстого бронестекла в начале мостика, высоко на кормовой башне эсминца. Он не видел, чтобы что–то приближалось, но в царстве пустотных войн это было естественным поворотом событий. Если корабль с противником когда–нибудь окажутся достаточно близко для визуального контакта, то это будет тот бой, на который не рассчитан эсминец. Единственная макро-пушка, установленная над усиленным носом «Молнии Корса» была оружием последней надежды, и снаряды, которые она извергала, не могли нанести ощутимый урон более крупной цели. Нет, её лучше использовать в дальнем бою, чтобы она могла охотиться в своей стихии, на максимальном расстоянии от врага. Гололит снова обновился и Арвел увидел, как два клина эскадрильи формируют шеренгу. Другие эсминцы подлетели к «Молнии Корса», подстраиваясь под её скорость и образовали линию огня. На консоли, встроенной в трон Арвела зазвенели два колокольчика.

— Мы достигли предельной дальности стрельбы, капитан, — крикнул младший офицер из орудийной ямы.

— Стратегии атаки подтверждены и переданы, — раздался протяжный трескучий голос лоботомированного сервитора, подключенного к когитатору наведения.

Арвел поднялся со своего трона, опустив ладони на подлокотники:

— Торпеды на полную мощность. Огонь.

II.IV

И, пока командные палубы Имперских кораблей захлестывала паника, мостик «Диадемы» оставался безмятежным. Экипаж молча выполнял свои обязанности, являя собой воплощение точности и спокойствия. Кларион даже не обратила внимания на звон колокольчиков, предупреждающих о вражеских торпедах, выключив их и бросив раздраженный взгляд на одного из старших офицеров. Ударный крейсер исчезнет задолго до того момента, как торпеды успеют приблизиться.

Показаний ауспекса, подсоединенного к её трону хватило, чтобы у ребенка потекли слюнки. Шесть имперских эсминцев типа «Кобра». Истинные убийцы звездолётов, предназначенные для пустотных дуэлей против более крупных противников, ломились под тяжестью экипажей и сокровищ. В реалиях Ока такой улов мог бы месяцами удовлетворять материальные и плотские потребности «Диадемы».

Она хотела их уничтожить. Действительно хотела. Кларион потребовалось приложить все усилия, чтобы не вступить в спор с Вечным. Приказ Люция нерушим. Они не выживут, если сунутся в осиное гнездо на самой укрепленной планете Империума за пределами Тронного Мира. Она не могла рисковать и встретить свой конец с позором только из–за потребности сеять хаос.

Кларион вздохнула, скрестив маленькие ручки. Люций отдал приказ развернуться и бежать. Она проложила курс и передала его навигатору. Семнадцать минут прошло с тех пор, как «Диадема» покинула Око. Жестокость перехода в Материум означала то, что плазменным двигателям требовалось драгоценное время для повторной калибровки, а так же то, что любимой ведьмочке Люция нужна передышка, перед тем, как они вновь нырнут в Море Душ на пути к своему истинному месту назначения. Двигатели вновь загудели, возвращаясь к обычному режиму, и «Диадема» рванула вперед, навстречу вечной тьме.

Люций стоял рядом с троном Кларион, положив руку на рукоять своего меча. Наигранное доверие. Но девочка вряд ли могла его обвинять. Предательство — единственная постоянная вещь в их реалиях. И как тут можно ждать, что кто–то кому–то станет доверять?

Палубный офицер направился к трону Кларион с инфопланшетом, чтобы ознакомить её с результатами последних показаний авгуров. Он обошел Люция на расстоянии, почтительно отведя глаза. Вечный вырвал инфопланшет у него из рук.

— Я займусь этим.

Офицер тут же замер и покорно опустил голову, буравя палубу взглядом.

— Как пожелаете, мой повелитель.

Люций схватил его за лицо когтистой рукой и человек захныкал. Он встретился с Вечным взглядом, пытаясь унять дрожь во всём теле и проиграл.

— Именно, — сказал Люций, глядя на раба и лукаво улыбаясь, — я твой повелитель.

— А можно… — Кларион попыталась изобразить самую невинную улыбку, — хотя бы один?

Люций отпустил мужчину и тот поспешил обратно к экипажу. На мгновение Вечный замолчал, взгляд скользнул по инфопланшету перед тем, как он положил его на голову проходящего мимо сервитора. Лоботомированный раб шаркал дальше, не обращая внимания на устройство, покачивающееся на черепе, которое с грохотом свалилось на пол, когда тот завернул за угол.

— Ничего не сделается от одного, — настаивала Кларион.

Шрам на верхней губе задергался и стал похожим на щелкающий красный хлыст. Взгляд его налитых кровью глаз метнулся к Кларион.

— Только один?

Она кивнула.

— Один-одинешенек.

Люций вновь посмотрел на обзорный экран окулуса, занимающий всю переднюю стену мостика, прежде чем развернуться и вновь уставиться во тьму.

— Один-одинешенек.

Капитан Арвел Доната не видел ничего сквозь пламя, быстро пожиравшее мостик «Молнии Корса». Упавшая подпорка вспорола кожу до самого черепа и задавила насмерть трёх членов экипажа. Только сервиторы остались на своих местах, поскольку не могли их покинуть. Они стучали бесполезными обуглившимися конечностями по разбитым консолям, в которые их вмонтировали, пока оставшаяся плоть стекала, как грязный жир с их костей и бионики.

— Доложить обстановку, — прокричал Арвел в пламя, — хоть кто–нибудь и что–нибудь!

Но в живых не осталось никого, кто бы мог ответить. Пятнадцать тысяч человек на палубах «Молнии Корса» умерли вместе с капитаном, не понимая, что стало причиной их смерти.

Сначала всё шло по плану. После того, как второй залп торпед выстрелил, Арвел дал сигнал остальным кораблям, что бы те передали последние сведения о ходе боя. Их цель, чем бы она не являлась, не двигалась с тех пор, как появилась на радарах. Будь это фрегат-отступник, пиратский звездолёт, или же настоящий корабль Архиврага, он бы попытался сманеврировать и скрыться в кромешной тьме, увидев шесть имперских кораблей-убийц. Вместо этого цель оставалась неподвижной. Разочарование охладило пыл Арвела. Еще одна груда обломков или кусок окаменевшего и покрытого льдом корабельного остова. Не более.

Однако его разочарование быстро испарилось. Запыхавшийся офицер артиллерии бросился к своему трону, доложив что ни одна из выпущенных торпед в цель не попала. Арвел уже приготовился отчитать молодого человека за плохое чувство юмора, но тот подключился по воксу к другим кораблям эскадры.

Связь прерывалась, сигнал искажался помехами, но смысл каждого сообщения был и так понятен. Ни одна из торпед не попала в цель.

Это были последние отчеты, полученные «Молнией Корса» ровно перед тем, как все вокс-устройства и ауспексы отключились. Помехи и скрап-код хлынули со всех коммуникационных и сенсорных блоков «Молнии Корса», лишив звездолёт глаз, ушей и языка.

Но не зубов.

— Я требую, чтобы через четыре минуты третий эшелон уже был готов к стрельбе, — приказал Арвел, — активировать макро-пушку и зарядить её, восстановить связь с командованием флота и остальной эскадрой. Мне все равно как, даже если вам придется вылезти наружу и размахивать сигнальными флажками. Вы сделаете это.

Экипаж бросился исполнять его приказы. Минуты проходили с тревогой. Члены команды перекрикиваясь, пытались скоординировать друг друга. Техножрецы и технопровидцы вскрывали пульты контрольных станций. Последние копались во внутренностях машин, пытаясь восстановить ауспекс и связь по воксу, а первые вопили и умоляли духов машин о прощении, пока пели молитвы и наносили священные масла на их корпуса.

Поток искр вырвался из башни фокусирующих катушек ауспекса, и офицер, наблюдавший за показателями, радостно закричал:

— Ауспекс есть!

Выражение триумфа изменило черты лица пожилого человека, и его руки пробежали по рунной консоли, обновляя всплывающие строчки крошечного зеленого текста с показателями. Внезапно его лицо застыло в шоке, переходящем в ужас.

— О, Трон, — прошептал он, — Трон Терры, нет.

Офицер перевел обезумевший от паники взгляд на Арвела и закричал. Портал переднего обзорного окна заполнил ослепительный свет:

— Ложись!

Лэнс-батареи ударили идеально. Первые потрескивающие энергетические копья были поглощены пустотными щитами «Молнии Корса» в ореолах прозрачного многоцветия. Они сдержали огонь, но через секунду вспыхнули, не выдержав перегрузки. Пламя не утихало, разрезая застрявшую в пустоте «Кобру». Внутренние взрывы сотрясали палубу, разбрасывая экипаж вокруг постов. Кровь брызнула на металл, отражая свет пламени, вспыхнувшего на мостике.

Всего за минуту мир Арвела Доната разорвался на части. Над головой треснула потолочная балка и прижала к полу своей сокрушительной тяжестью нескольких членов экипажа. Командир поднялся на дрожащих ногах, кровь струилась по его лицу. Пламя поглотило его первую команду.

Его первую, и, как он с горечью осознал, единственную команду.

Капитан боевого флота Кадии Арвел Доната, пошатываясь, подошел к медным перилам перед обугленным командирским троном «Молнии Корса». Перила буквально расплавились до жидкого состояния. Дыхание вырывалось из его легких, влажное и горячее от дыма и внутреннего кровотечения. Арвел поднял голову, пытаясь что–то разглядеть глазами, которые щипало от жара, сквозь дым и пламя через смотровую площадку из бронестекла в конце мостика.

Пожар на мгновение затих. Достаточно для того, что бы он заметил массивный острый нос, выкованный из выцветшего пурпура и переливающегося серебра, за мгновение до того, как тот ударил в звездолёт.

Кларион сладко хихикнула в тот момент, когда «Диадема» пронзила имперский эсминец. Это был невинный смех, который противоречил тому, что она оборвала тысячи жизней в одно мгновение ока.

Звездолёт поменьше, уничтоженный лэнс-батареями ударного крейсера, разваливался на вращающиеся металлические осколки в расширяющемся облаке космического мусора вокруг корабля Когорты Назики. Остальные пять эсминцев запустили маневровые двигатели, отчаянно пытаясь спастись от урагана обломков, несущихся на них. И некоторым это частично удалось. Половина эскадры была уже уничтожена, когда «Диадема» проплывала мимо. Уцелевшие, но поврежденные эсминцы дрейфовали в пустоте, поскольку их двигатели превратились в шлак от хирургически точного залпа.

Один из больших обломков врезался в корпус «Диадемы» и палуба задрожала.

Кларион улыбнулась. Это был мостик «Молнии Корса».

Переборочный люк позади её трона открылся. Люций шагнул на мостик, стуча копытами по палубе. Он повернулся к хозяйке корабля.

— Это, — прорычал он обвинительным тоном, — не один-одинешенек.

Кларион хихикнула.

— От меня тут ничего не зависело. Другие корабли были слишком близко, чтобы избежать столкновения с трупом своего друга, — она махнула рукой, призывая к спокойствию, — всего лишь маленькая безобидная забава.

— Данные с ауспекса, — гундосил сервитор из ямы сенсориума. Кларион подалась вперед всем телом, — тип «Диктатор».

Девочка жестом показала Люцию, что можно расслабиться, прежде чем поняла, что сервитор не прекращал докладывать.

— Данные с ауспекса. Лёгкий крейсер типа «Бесстрашный». Данные с ауспекса. Крейсер типа «Готик». Данные с ауспекса. Фрегат типа «Огненный Шторм». Данные с ауспекса. Линкор типа «Победа».

Последнее лишило Кларион всех мыслей. Они стали целью линкора типа «Победа» — жемчужины в короне любого боевого флота. И это не предвещало ничего хорошего. Совсем ничего.

— Вытащи нас отсюда! — Кровавая слюна брызнула из пасти Люция, когда он увидел, как заполняются значками имперских звездолётов тактические гололиты. Возмездие Кадии приближалось слишком быстро.

Кларион поднялась на своём троне, выкрикивая приказы своей команде. Её тонкий и нежный голос властно зазвучал, прорезав хаос. Этот голос говорил об её истинном и нестареющим «я», а не об оболочке из костей и мяса, внутри которой она обитала. Члены экипажа в спешке бегали от одного поста к другому. Они выкрикивали обновленные данные о приближающихся выстрелах со звездолётов Кадианских Врат.

Палуба задрожала, как только шквал огня вдарил по щитам «Диадемы». Члены экипажа повалились на пол, но некоторые успели ухватиться за искрящиеся консоли.

Кларион даже не сдвинулась со своего места, будто находилась в оке бури. Еще один залп ударил по левому борту, ослабляя щиты. Кларион нахмурилась:

— Всю энергию направить на двигатели и щиты. Мы сбегаем!

Увидев её взгляд, Диренк остановился. Он отстранился от поцелуя, почувствовав как холодный ветер тянет свои когти по пышной луговой долине. Дрожь сотрясла землю, наполнив воздух эхом громовых раскатов. Диренк буравил взглядом холм, его тело упиралось в острие голой красной скалы. Трава вокруг высохла и превратилась в пепел на потрескавшейся пустынной почве.

Взбесившись, Диренк посмотрел вниз. Девушка исчезла. Боль пронзила разум кислотными когтями, вспыхнув резким жаром на левой руке. Пальцы пульсировали, он ощущал, как мышцы натягиваются под плотью с такой силой, что кости ломаются.

Удар, и земля изменила свой цвет. Свет пропал и Диренк погрузился в кромешную тьму. Он понял, что более не может пошевелиться, и что воздух наполнился кислым запахом антисептика и гнилой крови. От пронзительного гудения по коже прошли мурашки. Звук и ощущения, которых он не знал, сколько себя помнил.

Он находился на корабле.

Диренк открыл глаза, по-настоящему открыл. Алхимические круги затмили его зрение остаточными очертаниями. Он увидел ослепительный свет ярких шаров, свисающих с крепких цепей, тянувшихся из мрака наверху.

Помещение вновь сотряслось и цепи резко загремели. Диренка вдавило в его фиксаторы, похожие на клешни тиски плотно сжали его голову. В воздухе раздался сдавленный стон металла. Он знал этот звук. Огонь по кораблю из всех орудий. Еще один толчок. Мигрень пронзила голову Диренка, да с такой силой, что он закричал.

К нему вернулось зрение и он смог разглядеть огромный силуэт, находящийся в другом конце комнаты. Это был тот полубог, который забрал его из демонического мира. Жемчужные доспехи жужжали и рычали, пока он работал, склонившись над изможденным человеком, прикованным так же, как и Диренк.

Макушку мужчины вскрыли, плоть откинули назад, а открытая черепная коробка обнажала блестящую глыбу — его мозг. Полубог навис над мужчиной, и ковырялся в пульсирующей массе плоти изуверскими орудиями и узкими серебряными зондами.

Подопытный засмеялся. Струйки густой слюны потекли с иссохших губ и мужчина согнулся пополам от радостного экстаза. Полубог подправил зонды. Бедолага прекратил смеяться, его голова поникла, а костлявый позвоночник задрожал от рыданий, вызванных абсолютным отчаянием. Слезы бежали по чахоточным щекам, капая с губ — он застонал, полный бездонной печали.

Диренк не мог оторвать от мужчины испуганного взгляда, но очередная вспышка боли пронзила запястье. Он перевел взгляд вниз и обнаружил там кое–что еще более ужасающее.

Руку восстановили, но выглядела она далеко не так, как в саду. И все же, что–то занимало её место. Извивающийся пучок блестящих щупалец торчал из запястья, хлопая и обвиваясь вокруг руки и креплений. На каждом из отростков красовались бородавки и круглые пасти миног с полупрозрачными зубами.

Тошнота и шок забились в желудке Диренка. Его вырвало тонкой струйкой желчи на себя. Он отчаянно пытался освободиться из оков и убежать от страшно пугающей его мутации, позабыв о том, что та уже соединена с телом.

Раб поднял голову и застыл. Рычащий шлем полубога смотрел прямо на него. Кристально-голубые линзы полыхали — он изучал Диренка. Сервомоторы доспехов зажужжали по-осиному, когда огромный легионер поднялся и отстранился от рыдающего человека в цепях.

Космодесантник приближался, тяжелые шаги эхом отражались по комнате. Он возвысился над Диренком. Через мгновение он потянулся и отсоединил манжетные уплотнения шлема, под сопровождение шипения вырывающегося под давлением воздуха.

Он снял шлем и теперь уже бледное лицо вглядывалось в Диренка. Более холодное и бесчеловечное, чем сама керамитовая маска. Янтарные глаза сверкали в темноте. Глаза хищника, препарирующего связанного раба, как и любой другой образец в лаборатории. От этого взгляда все мысли в голове пропали.

Полубог посмотрел куда–то позади Диренка и коротко кивнул. Раздались неуклюжие шаркающие шаги железных ног.

— Этот для меня уже бесполезен, — сказал полубог нечеловеческим низким голосом. Диренк почувствовал, как неуклюжие руки из серой плоти и жесткого железа освободили его от оков. Он закричал, когда клешнеподобные тиски содрали с его головы, вырывая из висков зазубренные шипы интерфейса.

Космодесантник наклонился к рабу пугающе близко и прошептал:

— Лучше бы ты и дальше спал. — Полубог пошел к своему рабочему месту, крикнув через плечо, прежде чем надеть шлем. — Отведи его в башню.

Диренк смог поднять голову, когда его тело освободили от цепей. Мертвец нёс раба на руках, его лицо провисло, тело состояло из черного железа и кряхтящих шестеренок больше, чем из трупной плоти. Онемевшие ноги Диренка скользили по палубе, пока сервитор тащил мужчину через всю комнату. Взглядом он зацепил тусклые ряды выстроенных вдоль стен резервуаров, наполненных амниотической жидкостью. Эмбрионоподобные формы заполняли их изнутри, влажные внутренности подсоединили к ужасным машинам, перекачивающим и собиравшим бледные жидкости из тел и мозгов, переправляя их в контейнеры с ярким розовым веществом.

Взгляд раба остановился на одном из резервуаров перед тем, как сервитор вынес его из комнаты. Костлявая женская фигура безвольно плавала в химическом потоке, её конечности так же безвольно прижимались к телу. Приоткрытые глаза, чей некогда яркий цвет впитали машины, смотрели в пустоту.

Зеленые глаза.

II.V

Спектральная вспышка варпа была криком рождения «Диадемы» в разорванной реальности.

Несмотря на все чудеса техники, изобретенные человечеством в эпоху завоеваний галактики Императором, выход из Моря Душ для кораблей, бороздивших пустоту во имя Его, оставался актом невиданного насилия. Десять тысячелетий не изменили ничего, да и корабли девяти падших легионов не стали исключением.

На корпусе ударного крейсера появились новые шрамы, нанесенные во время побега от Кадианских Врат. Несмотря на то, что темперамент капитана корабля частенько раздражал Вечного, он никогда не сомневался в её мастерстве. Дитя-демон протащила «Диадему» через адский огненный шторм имперской ярости целой армады кораблей. Звездолёт выжил и добрался до пункта назначения.

Ожидавший их одинокий корабль неподвижно завис в пустоте. Как и «Диадема», затмевающая угловатый хрупкий силуэт корабля, тот принимал участие в решающих моментах, как выковавших Империум Человечества, так и в попытках его уничтожить. Он бороздил звёздное пространство под множеством имен, и даже в ограниченном лексиконе легионов ни одно из них не звучало приятно. Какое бы имя ему ни присвоили нынешние хозяева и не выбили на железной коже, все равно прокисший, низменный разум, затаившийся в сердце звездолёта, оставался неизменным — холодным, подобным клинку и всегда был готов причинить муки или учинить лихо.

Люций не знал, какое имя носит этот корабль теперь. Он был, или, по крайней мере, казался созданным на человеческих верфях. Очертания не соответствовали ни одному известному дизайну СШК, и он больше походил на жало какого–то огромного насекомого, чем на космический корабль. Сервитор проанализировал данные ответчика звездолёта и не выдал ничего, кроме бессмысленного потока тарабарщины. Расстояние сокращалось. И только сейчас Люций осознал, что ему не все равно.

Нет, не в имени было дело. Вечному было наплевать, как называется корабль. Всё, что его волновало — душа, командующая звездолётом.

Настороженные приветствия пронеслись между двумя кораблями в пустоте. Такие встречи, даже для тех воинов, которые когда–то были родственниками по легиону, являлись напряженным и тонким делом. Предательство и ожесточенное соперничество распространились среди потерянных и проклятых. Перспектива задержаться на неопределенный срок в Имперском пространстве, взращивала напряжение у экипажа, поскольку они не были готовы принять бой или улететь, если авгуры вдруг обнаружат нематериальные волны, свидетельствующие о лоялисте.

— Откуда ты знаешь, что ему можно доверять? — Кларион смотрела на Вечного, изучая хозяина светящимися глазами цвета жидкого золота. Справедливый вопрос, и он признавал это. В их нынешнем положении мало что его устраивало, хотя и это наводило на вопрос, чему же можно было доверять в прошлых веках.

Он командовал группировкой, стоящей на грани вымирания. Он — голова, чье тело уже ссохлось и находилось при смерти.

Если Когорта Назики переживет еще одну битву, им понадобится новая кровь. В царстве, где вариантов оставалось ничтожно мало, этот источник являлся самым надежным. Люций получит средства, способные пополнить ряды, если выживет, чтобы претендовать на них.

— Просто будь готова, — ответил Люций, — мы отправимся к ним на «Когтистой Королеве» и вступим в переговоры. Если их цель предательство — будь готова вернуть нас и принять бой.

— А я разве не всегда готова? — улыбка вспыхнула на губах, неудача у Кадианских Врат не смогла подкосить её гордость.

— Хозяин, — произнесла Кларион спустя минуту молчания, — ты так и не ответил на вопрос.

— Все до безобразия просто, — ответил Люций, спускаясь с мостика. Когда переборочный люк с грохотом открылся, пропуская его в коридор, он остановился и оглянулся через плечо на Кларион:

— Я знаю, что доверять ему нельзя.

Каждый из космодесантников Когорты Назики поднялся по штурмовому трапу в десантный отсек «Когтистой Королевы». Внутри находились все, кроме двоих. И так было каждый раз, когда отряд покидал «Диадему». Композитор никогда не выходил из святилища в своей башне, как и терминатор Афилай — его жестокий защитник.

Внутри, в алом свете «Громового Ястреба», легионеры заняли свои места. Рипакс расположился в носу звездолёта, магическим образом притаившись на потолке и внутренней обшивке корабля. Они были готовы в любой момент выскочить и окрасить свои когти кровью врага. В самом центре стоял Виспиртило — спокойный и неумолимый, как всегда. В свободной руке он держал копье.

Ни один из воинов не спрятал оружие. Они шли на встречу с теми, кто когда–то тоже бороздил пространство под знаменем III легиона, но сейчас эти узы не значили ровным счетом ничего. Даже если помыслы бывших братьев и были чисты, демонстрация силы оставалась необходимым атрибутом. Если они почувствуют, что группировка Люция хоть на толику уязвима, их намерения вполне могут сместиться в сторону кровопролития.

Абсолютная истина, которую Люций прекрасно понимал. Он бы поступил именно так, поменяйся они ролями.

Предводитель Когорты Назики поднялся на борт «Когтистой Королевы» последним. Его копыта цокали по штурмовому трапу при подъеме. Вместо того, чтобы занять место рядом со своими воинами в десантном отсеке, он зашел в кабину пилотов.

Вместо традиционной команды лётчиков или экипажа из специализированных сервиторов, «Когтистая Королева» управлялась извивающейся массой плоти, подсоединенной к эзотерическим машинам. Тела, умы и души двадцати лучших смертных пилотов III легиона слились воедино в комке подрагивающего мяса, гудящих механизмов и дергающихся конечностей, объединив мастерство и свирепый дух, дабы управлять древним кораблем и направлять его сквозь воздух и пустоту. Пилоты сражались в грандиозных воздушных турнирах, чтобы удостоиться этой чести. Их апофеозом стал подарок Оливо, иерарха представителя Тёмных Механикум на «Диадеме», присутствующего на борту со времен легиона. Еретех очень гордился своим творением, хотя много технологий и оборудования, необходимых для его создания, он получил от брата, с которым Люцию в скором времени предстояло воссоединиться.

— Вперед, — приказал Вечный, ощутив, как сразу же после этих слов содрогнулась палуба корабля в момент зажигания главных двигателей «Громового Ястреба». Боевой звездолёт грациозно поднялся с посадочной палубы «Диадемы». Когтистые посадочные опоры убрались обратно в смазанный маслом корпус и «Когтистая Королева» развернулась носом к выходу из отсека.

Грохочущие ставни раздвинулись, открывая вид на пустоту сквозь потрескивающий энергетический барьер. Шум двигателей «Когтистой Королевы» усилился, когда она рванула вперед, пронзив энергетическое поле и нырнула в ледяную тьму.

«Громовой Ястреб» закружился вокруг корпуса «Диадемы» и, поднявшись над её зубчатой поверхностью, направился к другому кораблю.

Оба борта звездолёта были уродливыми, распухшими от разложения. Вместо брони его покрывала тёмная плоть и пульсирующие органы. Ряды орудийных батарей превратились в блестящие хоботки, потрескивавшие от клубов нечистой энергии.

Сморщенное отверстие на левом фланге корабля извивалось и расширялось в огромную всасывающую пасть прямоугольной формы. «Когтистая Королева» развернулась, указывая на отверстие острым клювом прежде, чем приготовиться к посадке.

Волна порченых статических разрядов с шипением захлестнула «Когтистую Королеву» в тот момент, когда она прошла сквозь энергетическое поле корабля и приземлилась на палубу. Штурмовой трап опустился.

Рипакс вырвался из «Громового Ястреба». Двое вскарабкались на бронированный нос корабля, а трое других во главе с Виспиртило насторожено смотрели по сторонам у подножья трапа. Люций спустился следом за ними. Жалкие остатки группировки шли рядом, осматриваясь вокруг и держа оружие наготове.

Воистину ужасающая сцена поприветствовала их. Стены покрывали полуорганические машины, голый металл едва ли виднелся под полупрозрачной кожей насекомоподобных существ. За боевыми кораблями, шаттлами и другими транспортными средствами ухаживали аморфные существа выросшие в чанах с мерзостью. Они катались, грохотали и визжали. Палуба уже не была металлической, она представляла собой гибкий хитиновый материал, похожий на панцирь. Несмотря на обстановку, воздух отсека пропах запахом едкого зловонного антисептика.

Среди этого тошнотворного зрелища Люций не видел ничего, что можно было назвать человеком, не говоря уже о легионере.

— Всем быть начеку, — прошипел он по воксу. Визжащая мерзкая тварь споткнулась о копыто мечника. Он хватил существо за загривок и поднес к глазам. Несчастное создание билось и кричало, брыкаясь бесполезными конечностями, оставляющими кислотную полупрозрачную слизь на броне Люция.

Вечный презрительно ухмыльнулся и отшвырнул тварь подальше. Существо врезалось в штабель грузовых контейнеров. Кости захрустели, пока оно билось в конвульсии на протяжении нескольких секунд перед тем как опорожниться и утихнуть.

Тяжелый и тягучий грохот заставил Люция повернуть голову. Гигантский обезьяноподобный зверь бил себя чешуйчатым кулаком по груди. Его окружал рой из визжащих отвратительных тварей. Гигант уставился на Люция сверху вниз пучком фасеточных глаз-бусин и обнажил пасть, полную желтых клыков.

Зверь взревел, вонючая слюна брызнула с его губ. Рой болтающих без умолку тварей поменьше съежился сзади. Их количество не придало им смелости и они скользнули обратно в тень монстра, как только вой утих.

— Что ж, — вздохнул Люций, доставая лаэранский клинок, — допущу, что так все и начнется.

Каждый из воинов Когорты Назики поднял свое оружие, сжимая мечи и вскинув болтеры и игольные ружья к плечам. Рапторы зашипели, молнии переплелись вокруг их когтей. Зверь ударил кулаками по палубе и прыгнул вперед, бросившись в атаку.

— Достаточно, малыш.

Голос заглушил неистовый шквал возмущавшихся омерзительных тварей настолько, насколько они способны были молчать. Неуклюжий зверь резко затормозил, немедленно прекратив наступление и опустил голову на палубу в знак послушания.

Из–за его спины появилась фигура, небрежно прогуливающаяся по морю из странных созданий, которые отступали или устилали палубу под его сабатонами, словно прокладывая тропу. Древняя силовая броня, со следами пурпура III легиона под плащом из содранных лиц, искрилась и стонала от старости, но жужжащие паукообразные конечности хирургического ранца с наконечниками лезвий, хирургическими пилами для костей и другими грозными, менее узнаваемыми инструментами переливались на свету свежей смазкой. За ними явно ухаживали с огромной осторожностью и вниманием.

Он приблизился. Голова без шлема казалась изможденной оболочкой, натянутой на череп и увенчанной пучками седых, вьющихся волос. Лицо было острым и исхудалым, то самое ожесточенное лицо из сообщения астропата. Космодесантник погладил своего монстра по голове с отцовской нежностью, совершенно не состыковывающейся с убежищем безумца, которое он построил для себя. Он перевел взгляд на Люция. Эти глаза Вечный знал слишком хорошо.

— Рад встрече, Люций, — произнес Фабий Байл, бывший главный апотекарий Детей Императора, а ныне глава Консорциума — Прародитель. Он одарил Люция одним из самых редких из даров, который только мог подарить всей галактике.

Улыбкой.

— Я ждал тебя, — произнёс он.

II.VI

Сырое помещение окутывал мягкий янтарный свет. В самом центре, окруженный рядами таинственных гудящих инструментов, подергиваясь, висел кокон. За шумящими рядами приборов стояли резервуары из хрусталя и бронестекла. Там находилось нечто искореженное, дрейфуя и плавая в молочно-белой амниотической жидкости. Полускрытые очертания едва появлялись из алхимической жижи, плескавшейся внутри, и наружу выплывали огромные конечности с дополнительными суставами; кожей, покрытой хитиновыми гребнями; вялыми лицами с огромным количеством глаз или без них вообще.

В отличии от резервуаров по обе стороны, кокон состоял из плоти. Блестящий розовый овал был окутан тёмными сетками инъекционных трубок и синтетических вен, соединяющих его с машинами вокруг. Кокон мягко дернулся, поверхность натянулась, подобно коже, которой обтянули барабан. Он потел и дрожал, жар, исходящий от него, превращался в пар, клубился и извивался в воздухе помещения, добавляя влаги.

Непонятный силуэт был заперт там, под внешним слоем кокона, свернувшись в эмбриональной позе. Он спал и рос каждый день с момента своего зачатия. Он почти не двигался, не считая редкой дрожи и спазмов, как у ребенка с беспокойным сном. Сегодня его покою суждено прерваться.

Короткие тонкие пальцы прижались к стенкам кокона, натягивая поверхность. Вскоре и вторая рука заскользила вдоль внутренней стенки. Плоть изогнулась, заполняя комнату приглушенным треском, и мясистый барьер разорвался.

Тонкая струя маслянистой жидкости хлынула по кончику одного из пальцев, прорвавшего плоть, и потекла вниз. Маленький ручеек превратился в ручей, а потом уже и в хлещущий поток, когда пальцы разорвали крошечный прокол в коконе и широко растянули его. Звук рвущейся мокрой плоти наполнил помещение — кокон распахнулся и на пол упал комок биологической слизи вместе с бледной дрожащей фигурой.

Сирены издали пронзительный сигнал тревоги, когда диагностические мониторы потеряли связь с тем, что находилось внутри кокона. Ряды обзорных экранов ожили, транслируя картинку существа с нескольких ракурсов через видеорегистраторы безопасности. Оно дрожало и изо всех сил пыталось вдохнуть. Маленькие насекомоподобные создания сновали по стенам, рассматривая существо сложными скоплениями аугметических глаз, держась на расстоянии.

Новорожденный выгнул спину и задрожал, очищая дыхательные пути от околоплодных вод, и рот от жирной слизи. Впервые в жизни он сделал глубокий мокрый вдох, выйдя из своего кокона. Он втянул холодный, обеззараженный воздух и провел следующую минуту громко и сильно кашляя, пока легкие, ранее не функционировавшие, боролись, обрабатывая окружающую среду.

Со временем, после нескольких подобных припадков, сопровождающихся головокружением, он, наконец–то, задышал. Такое достижение расширило восприятие, и вскоре шум, холод и темнота наполнили разум дискомфортом.

Слепой, неспособный идентифицировать оглушительные звуки вокруг, он тихонько заскулил. После чего согнул пальцы и принялся отдирать от своего тела амниотическую жидкость, свернувшуюся в плотный эластичный гель.

Руки нервно шарили по полу и, наконец–то, надавили на холодные железные пластины — он попытался подняться.

Поверхность палубы, скользкой от слизи и питательной кашицы, лишила его опоры, и он рухнул вниз клубком бледных конечностей. Боль пронзила плоть сильнее, чем холод и он закричал в темноту. Ему было так одиноко, так страшно. Через несколько мгновений он сглотнул и вновь попытался подняться.

Еще три попытки не увенчались успехом. Наконец, он равномерно распределил свой вес на руки и колени и смог встать на четвереньки. Приложив все усилия, он поднялся на колени, рефлекторно вытянув руки для равновесия. Голова дергалась из стороны в сторону, лицо ребенка скрывала маска из слизи и серебристо — белых волос.

Ребенок отчетливо чувствовал, как за ним наблюдает бесчисленное количество глаз, хотя свои ему еще предстояло открыть. Онприсел на пятки и поднёс руки к лицу, вцепившись в мокрую массу волос, после чего отбросил их назад. Свет дразнил его слипшиеся от слизи веки.

По гибким мускулам побежали мурашки. И снова ощущение того, что за ним наблюдает кто–то недосягаемый, поползло ледяными когтями вверх по позвоночнику ребенка. Он погрузил пальцы в слизь, покрывавшую лицо.

Если бы он только мог открыть глаза.

Наконец–то корка, склеивающая сомкнутые веки ребенка, треснула. Её резиновые чешуйки упали на пол и он открыл глаза, впервые увидев свет и мир вокруг.

Внезапный тяжелый удар в спину — ребенок рухнул на палубу. Что–то тяжелое топталось сверху, раздавливая его. Пузырчатая пена соскользнула с губ, заглушая голос, когда ребенок закричал от боли.

Дитя заметило чье–то присутствие. Фигура вышла из тени и напала на того, кто атаковал его. Болезненное чувство отцовской связи всплыло в сознании ребенка и он протянул к защитнику онемевшую неуклюжую руку.

— Хватит! — взревел воин, который напал на ребенка, направляя клинок на защитника. Клинок сверкал, несмотря на тьму вокруг, и это причиняло боль глазам мальчика. Сгорбленный силуэт родителя сделал еще шаг навстречу, полностью выйдя из тени. Он выдержал секундную паузу, пристально глядя на воина, прежде чем горькое принятие мелькнуло на нахмуренном лице.

— Я знал, что он подошлет тебя, — начал отец ребенка, — так же как и прежде. Нетерпеливый подхалим. Ты всегда так отчаянно пытаешься угодить ему.

Ребенок корчился под ногой воина, но взгляд нападавшего и сверкающий меч оставались неподвижными.

— А тебе то что? — усмехнулся воин, — ты тот, кто пренебрегает его законом. Ты веришь в то, что можешь бросить ему вызов, не поплатившись за это?

Воин посмотрел вниз. Ребенок закашлялся, полностью очистив легкие от амниотической жидкости и издал такой чистый крик, такой душераздирающе прекрасный и похожий на крик их отца, от которого по лицу воина скатилась кровавая слеза.

Он снова посмотрел на родителя. Гнев, отвращение и болезненная гордость смешались и пылали в его глазах.

— Я и есть та цена, Фабий.

Фабий Байл вновь вздохнул так, словно вот-вот умрёт.

— Иногда я искренне сожалею о том, что спас тебя, Люций.

Воин, которого родитель назвал Люцием, не поддался на уговоры.

— Наш отец запретил подобное, — он посмотрел на ребенка сверху вниз, — это безумие. Ты знал, что он узнает, и ты знал, что он сделает. Неужели ты действительно поверил в то, что он не пошлет меня, как и раньше? Неужели ты действительно верил, что непрекращающимся богохульством не вызовешь его гнев?

Фабий все это время молчал.

— Иногда, — задумчиво произнес он, — я думаю, ненавидел ли Император примархов так же, как Фулгрим ненавидит нас.

— Говори за себя, — возразил Люций, — наш отец нас не ненавидит.

Фабий сухо усмехнулся, едва сдерживая очередной вздох.

— Ненавидит, конечно же. Зайду издалека. Ты чувствуешь ложь в его теплоте, фальшивую заботу, в которых ты позарез нуждаешься. И он дает тебе их, но всегда из жалости. Ты его защитник, но до сих пор этого не видишь? Ты никогда не будешь так же близок к нему, как я. Ты никогда не узнаешь, как он на самом деле смотрит на нас.

Люций моргнул, инстинктивная неожиданная дрожь пробежала по спине. Он не мог не почувствовать на себе взгляда чужих глаз, словно в этот момент рядом с ними находился еще и их отец. Фабий рванул вперед.

— Мы никогда не творили чудес, нас ограничивали. Никаких триумфов, только недостатки. Он ненавидит нас, Люций, потому что для Фулгрима мы не сыновья. Мы — зеркало, в котором он видит ненавистный образ. Мы — его собственная неудача, ставшая слишком очевидной, выкидыш, произошедший от того, что отец пытался превратить своих детей во что–то лучшее, чем он сам.

Хмурый Фабий указал пальцем на Люция.

— А вы, дураки, доказывали ему свою правоту при любом удобном случае. Ты, когда твое естество развращалось в служении чужеродным разумам, посвятил всего себя удовлетворению низменных, девиантных аппетитов.

Фабий шагнул ближе, почти касаясь горлом острия клинка Люция.

— Но я же могу добиться успеха там, где все остальные, включая нашего отца потерпели неудачу. Я могу создать нечто новое, Люций, нечто лучшее. Что–то, что переживет грядущие катаклизмы и восстанет из пепла, чтобы заново отстроить Галактику.

Тишина продлилась всего несколько секунд. Люций изучал Фабия — его мрачное изуродованное лицо, лишенное садистского выражения, которое сейчас было бы весьма кстати. Бывший главный апотекарий III легиона медленно протянул руку и коснулся клинка Люция.

— Достаточно, — прошептал Фабий, — наше будущее не должно идти по тому пути, по которому шли мы. Я нашел другую дорогу.

Фабий осторожно провел ладонью вниз по лезвию. Кончик меча опустился. Он усмехнулся. Люций посмотрел брату в глаза, прежде чем оттолкнуть его. Жесткое ликование отразилось на лице мечника.

— Нет пути другого, кроме моего.

Гнев снова сковал Фабия. Он указал на хныкающего клона Фулгрима, прижатого к палубе.

— Посмотри, что я сотворил. — Огонь вспыхнул во впалых глазницах. — Смотри! Смотри и знай, что это только начало.

— Нет, Фабий, — улыбнулся Люций, сжимая свой клинок обеими руками, прежде чем резко вонзить его в палубу. Вопли клона их отца резко оборвались и его голова скатилась с плеч в вихре платиновых волос. Ухмылка Фабия превратилась в пепел: его лучшее достижение, не моргая уставилось на отца, выплескивая свою жизнь на железные пластины у их ног. — Все закончится здесь.

Люций моргнул, прогоняя воспоминание о прошлом из головы. Неизвестно, сколько столетий прошло с той ночи, когда он всё еще выполнял приказы Фулгрима, будучи его чемпионом. Это было до того, как примарх решил вступить в великую игру со своими братьями и покинуть легион.

Маска из рубцовой ткани скривилась, он поморщился — на корабле Фабия его атаковали чувства. Плотный и влажный воздух напоминал первобытные джунгли. Разило хлоркой и сожженной плотью, так сильно, что аромат покрывал язык. Всюду, куда бы Вечный не посмотрел, он видел кавалькаду чудовищ, то выставленных на показ в стеклянных сосудах, то ковыляющих по посадочной палубе, занимаясь своими делами. Он чувствовал, как встроенные в уши вокс-и-пикт-рекордеры издают субвокальный вой, слушая и документируя всё вокруг, чтобы каталогизировать и изучить информацию позже.

Не смотря на ошеломляющее количество ужасов, Люций обнаружил лишь минимальные следы прикосновений варпа. Мерзость, окружающая Когорту Назики, была создана не Имматериумом, а разумом человека. Из всех извращенных сцен, что Люцию доводилось видеть во всех девяти падших легионах, только Фабий был способен создать подобную гадость чистой.

Звук выстрела из болтерного оружия заставил Люция пригнуться. Он развернулся, не сводя глаз с Фабия.

Чезаре стоял над располовиненным трупом одного из созданий Байла, завитки сгоревшего фицелина всё еще поднимались из ствола болт-пистолета. Мутант отчаянно пытался вцепиться в Чезаре когтями, истекая кровью на палубе. Существо тянулось к апотекарию, оно тяжело дыша, как вдруг хрипло захихикало. Смешок вызвали остатки амброзии на доспехе Чезаре. Мерзкая тварь, даже умирая, продолжала хихикать.

— А, Чезаре, — тонкие губы Прародителя скривились в отталкивающей улыбке и он посмотрел мимо Люция, — идеальный, чистый Чезаре, — рукой он призвал апотекария снять шлем, — подойди, мальчик, посмотрим, что с тобой сделало время.

Чезаре оставался неподвижным, пальцами левой руки он судорожно сжимал рукоять болт-пистолета. Фабий гипнотизировал его мрачным взглядом. Противная ухмылка стала шире.

Вскоре Чезаре сдался. С приглушенным лязгом он сунул свой болт-пистолет в кобуру и потянулся к застежкам горжета, чтобы снять шлем.

Улыбка Фабия исчезла, как только он увидел лицо Чезаре.

— Всё еще идеально, — его слова пропитало разочарование, — ты изменился, оставаясь не измененным, Чезаре, — Байл небрежно махнул рукой в сторону Люция и остальных, — ты впустил в себя разложение, как и остальные, и оно просочилось в твою дырявую волю, неспособную дать отпор.

— Не пытайся бросать камни, — прошипел Чезаре, — не пытайся мне читать нотации о безумии.

— Безумии? — Фабий выпрямился с таким видом, словно его ударили, — странный термин для вернувшегося блудного сына. Неужели ты забыл время, проведенное в моем Консорциуме, раз так заблуждаешься?

— Довольно, — прорычал Люций, встав между двух кузнецов плоти, — я выбрался из Ока вовсе не для того, чтобы слушать ссору двух голубков, Фабий.

Байл издал сухой смешок, который походил больше на попытку прогнать паразита из горла, нежели на признак веселья. Люций поморщился, глядя на то, чем стал его брат. Доспехи, что были на нем, казались непропорционально большими для головы, которая выглядела не лучше черепа, который окунули в пожелтевший воск. Создалось впечатление, что голова и вовсе ему не принадлежала и он паразит, сожравший легионера изнутри.

— Не смотри на меня так, Люций, — упрекнул его Фабий, — конечно, человек с твоим высокомерием окружает себя достаточным количеством зеркал, чтобы увидеть то, во что ты превратился сам.

Люций умерил свой пыл, подавляя отвращение, подступившее к горлу от одного присутствия Прародителя.

— Тогда давай займёмся делом, — он изобразил неискреннюю, фальшивую улыбку, — мне нужны средства для пополнения своих рядов. Запас плоти, обмундирование, геносемя.

Люций вновь посмотрел на Чезаре.

Апотекарий шагнул вперед, надев шлем обратно и защелкнув его. Его голос вновь превратился в механический.

— Нам потребуется…

Фабий предостерегающе поднял руку.

— Позже, братья, — неприятная улыбка вернулась на его мертвецки бледное лицо, — у меня есть все материалы, которые вам необходимы, но только на бартерной основе.

Люций стиснул зубы, продолжая выдавливать улыбку.

— Конечно, тогда смело называй свою цену, брат.

Фабий цыкнул на воина.

— Ах, но это не моя цена и я не праве её озвучивать. Я всего лишь посредник в переговорах.

Тревога охватила Люция. Эти слова и обман, который в них скользил, пронеслись по Когорте Назики. Пальцы сжались на оружии. Рапторы зарычали, вокруг их когтей засверкали молнии.

— Сторона, чьи интересы я представляю, еще не прибыла, — сказал Фабий, — но они присоединятся к нам с минуты на минуту.

+Кларион…+

Агония запульсировала в голове Люция, заставляя опуститься на одно колено. Ощущение было такое, словно в череп воткнули ледяной топор. Тёмная кровь закапала на палубу, струясь из носа и глаз.

— Я бы посоветовал тебе не пытаться сделать это, — сказал Фабий, — мне пришлось пойти на некоторые меры, которые гарантировали бы невозможность такого рода коммуникаций на данный момент. Боюсь, что твоему кораблю придётся встретить свою судьбу в одиночестве, когда прибудут настоящие партнеры.

Байл наклонился, руки его хирургеона жужжали и щелкали, подобно конечностям безумного паука:

— И еще одно предостережение, Люций. Их методы ведения переговоров могут оказаться…

— он на мгновение задумался, — весьма экзотическими.

Боль расцвела по всему телу Люция. Такая яркая и внезапная, не приносящая обычного удовольствия. Он зарычал. Лаэранский клинок сверкнул и силовое поле активировалось. Огромный мутант предупреждающе проревел и мечник резко затормозил. Он посмотрел сквозь Фабия Байла, его отвратительный зверинец и энергетическое поле, разделяющее внутренности корабля и глубокий космос.

Люций замер, ощутив предательский рокот варп-двигателей корабля, заработавших под ногами и увидел, как от кромешной тьмы отделились тени.

II.VII

Они возникли из тишины и темноты, словно нефтяное пятно, вынырнувшее на залитые лунным светом воды. Тонкие и зазубренные, с лезвиями на концах, под стать ритуальным кинжалам. Прорезали пустоту без всяких усилий. Эскортные корабли поменьше, неуловимым образом поспевали за своими более крупными собратьями. Они могли бы с завидной быстротой обогнать корабли Империума. Звездолёты не летели клином, скорее танцевали в головокружительном балете параболических векторов и грандиозных перекрывающихся курсов, устремляясь к «Диадеме».

Отнюдь не приближение пришельцев вызвало первые сигналы тревоги. Корабль, где находился Люций вместе со всеми воинами внезапно переместился в варп, что и вызвало вой сирен. Столь внезапный прыжок в Море Душ поверг пустоту в неистовство разрушающих энергий, обрушившихся на оба борта «Диадемы» подобно шторму.

Звуки сирен заполонили мостик ударного крейсера, и команда поспешила к консолям, чтобы увести корабль от худшего из темпоральных потрясений. Железные кости «Диадемы» застонали и заскрипели, когда команда стабилизировала корабль, дребезжащий от волн изуродованного космоса. Приближавшиеся звездолёты ускользали от внимания Кларион, но её разум пронзило внезапное чувство голода, когда все, как один открыли огонь.

Потоки тёмной энергии хлестали по «Диадеме», освещавшей тьму стробирующими вспышками своих горящих пустотных щитов. Залпы прилетали со всех сторон, организованные с такой координацией, на которую не был способен ни один человеческий разум. «Диадема» открыла ответный огонь, стреляя залпами во все подряд и ни во что не попадая. Атакующие корабли просто растворились в пустоте и появились на расстоянии сотен километров, вновь обстреляв ударный крейсер.

Кларион вцепилась крошечными ручонками в подлокотники трона, мостик закачало под натиском врага.

— Держать щиты! — воскликнул офицер мостика, склонившись над дисплеем и читая бумажную полоску, которую выплюнул сервитор. Подобно музыке она ясно слышала напряжение в голосе пожилого мужчины. Адреналин придавал остроту запаху пота, выступившему на лбу. Корабль лишился большей части многослойных энергетических барьеров, разрушающихся под непрерывным огнем. Еще немного, и щиты падут.

Один из налетчиков промелькнул на главном окулусе. Звездолёт появился на мгновение — тонкое лезвие стилета, облаченное в почерневшую кость. Его орудийные массивы яростно атаковали передние щиты, защищавшие нос «Диадемы», прежде чем он исчез в своем невероятно изящном танце.

Кларион узнала корабль, растворившийся в темноте. Она узнала оружие, обстреливающее её крейсер огненным штормом теневой энергии. Наконец–то она осознала, что за голод испытывает и почему не может остановить текущую слюну.

Врата Тёмного Города отворились. Эльдары. На них напали тёмные эльдары.

Диренк проснулся от крика.

Воздух наполнили более сотни голосов, вопящих от мучительной боли. Каждый крик, подобно громовым раскатам, раздавался под черепом раба. Мигрени, затуманившие его зрение своей интенсивностью, разрывали мозг, вспыхивая из отверстий необработанных хирургических ран, там где крепились механизмы апотекария. Боль, непохожая ни на что, ранее испытанное, разрывала внутренности тошнотой. Но даже боль нельзя было сравнить с чувством опустошенности.

Он едва ли ощущал последние следы амброзии, покидавшей его тело вместе с потом. Отсутствие наркотика причиняло ему жестокие, безжалостные мучения. Вещества осталось ровно для напоминания о чувстве, без которого он уже никогда не сможет жить. С амброзией ему было спокойно, так спокойно… А теперь каждый нерв в теле напрягся. Сокрушительное одиночество, которое раб испытывал еще на борту «Бойцовой псины» вернулось в тысячекратном размере. Тревога и паника боролись с отчаянием за контроль над мыслями. Именно в этот момент сервитор и бросил его на пол. Конечности наполнились кислотой, звезды взрывались перед глазами, от чего раб крепко зажмурился. Уши звенели от криков и он сам закричал извращенным отголоском мучений внутри.

— Нет.

Диренк открыл глаза. Голос каким–то образом пробился сквозь стену страданий, и стал ясным, как будто слово прозвучало в тихой комнате. Он поднял голову, ощущая, как стучат зубы от электрического гудения, зудящего в его плоти.

Над ним нависло чудовище, одетое в разномастные части доспехов пурпурного керамита. Массивное существо, намного больше апотекария-полубога. В одном кулаке он держал гигантское двуствольное огнестрельное оружие, а другой кулак представлял собой наэлектризованные когти — они шипели и выпускали молнии, соприкасаясь друг с другом. Черепа и шлемы полубогов из армий, которых Диренк никогда не видел, гремели на шипастых золоченых подставках для трофеев, стоящих на его плечах.

Раб узнал доспехи. Он видел небольшое количество бесценной брони на службе у Пожирателей Миров. Пара потрескавшихся сапфировых линз клыкастого шлема терминатора изучали Диренка, сияя ослепительной синевой под стать молниям, оплетающим когти.

И все же говорил не он.

— Нет, нет, нет, — снова раздался голос. Диренк осмелился прервать зрительный контакт с терминатором и перевести взгляд на фигуру, стоящую на огромной башне, возвышающейся над всем помещением.

Словно очнувшись от какого–то заклятия, Диренк наконец–то заметил ужасы, творившиеся вдоль стен. Разрубленные туши истошно вопили.

Фигура спускалась вниз, то ли не замечая ужаса на лице раба, то ли не обращая на него никакого внимания.

— Это вообще не сработает. Ты сдерживаешься. Я отчетливо это вижу.

Он сошел с кафедры, спускаясь по винтовой лестнице, окружавшей башню. Свет факелов открыл ещё одного полубога, но на этот раз древний доспех украшала магическая атрибутика. Тёмный посох щелкал по каждой ступеньке во время спуска. Колдун с отвратительно причудливой андрогинной красотой улыбался Диренку:

— Ощущаешь свою боль так, словно это самое страшное, что ты можешь вынести. Но это всего лишь ложь, порожденная неосознанностью и удерживаемая страхом. У боли есть свои слои, маленький человечишка. Вы царапаете поверхность, но оставляете скрытые глубины запертыми и нетронутыми. Вот там и лежит истинное сокровище, и там уста божественного поют настоящую музыку.

Композитор прошел мимо терминатора, отступившего в сторону, подобно псу, освобождающему место для своего хозяина. Колдун отпустил свой посох, который так и остался висеть в воздухе рядом. Опустившись на одно колено, полубог взял голову Диренка в свои ладони:

— Не бойся, тебя ждет путешествие, полное восхитительного самопознания. Ты найдешь свое место в Великой Песне, а я стану твоим проводником.

Диренк оцепенел. Как он бы ни желал отвернуться, закрыть глаза, но он не мог оторвать взгляда от Композитора. Физический контакт с колдуном завораживал, как будто он одним прикосновением возносил Диренка в высшие состояния бытия.

Композитор резко отдернул руки и поднялся. Диренк, задыхаясь, опустился на четвереньки. Он чувствовал себя так, словно на его плечи вновь упал сокрушительный груз. Раб едва мог поднять голову.

— Афилай?

Терминатор повернулся со звуком рычания сервоприводов и посмотрел на Композитора, который стоял за кафедрой и смотрел в пустоту.

— Да? — раздался басовитый голос, похожий на грохот гусениц танка, дробящих камень.

— Грядут весьма интригующие события, — Композитор опустил взгляд, в его глазах внезапно вспыхнул огонь, — будь наготове.

Кларион потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем она смогла отдать первые приказы команде. И, как только прояснилось, кем были налетчики, Кларион удивилась тому, что не поняла этого раньше. Хотя их гладкие корабли метались и пикировали на «Диадему» с бесконечной нечеловеческой грацией, ребенок мог почувствовать душу каждого из чужаков под корабельными корпусами из потемневшей психокости. Израненные, изголодавшиеся существа, отчаянно пытающиеся причинить страдания, чтобы избежать своей собственной судьбы. Судьбы быть любовно поглощенными вечном экстазом священных хоров демонов на службе у Принца.

Демонов, подобных Кларион.

Эта мысль заставила задуматься. Она еще раз искоса взглянула на фигуру, маячившую рядом с ней, молчаливую и вездесущую. Их с Люцием разделили и паника от того, чем это могло обернуться, посеяла в сознании ребенка как ужас, так и легкое возбуждение от удовольствия. Она не собиралась исполнять приказ Люция и потому тёмные эльдары должны были умереть.

— Лэнсы, — произнесла Кларион тихим и устрашающим голосом, похожим на колыбельную песенку безумца. Экипаж поспешил рассчитать тактические решения для определения целей, изо всех сил стараясь удержать их достаточно долго, чтобы орудия могли зарядиться и выстрелить. Корабли тёмных эльдар были малогабаритными и тонкими. Они исчезали в потоке теней и помех в одном месте, чтобы через мгновение появиться в другом и снова открыть огонь.

Кларион доверяла своей команде. Люди на командной палубе «Диадемы» были абсолютными сливками из экипажей III легиона и узкоспециализированных рабов, захваченных во время набегов Когортой Назики. Те, кого она признавала неспособными исполнять обязанности по её стандартам, не прожили достаточно долго, чтобы испытать всю палитру негодования. Их любо убивали на месте, либо бросали вниз, чтобы Композитор использовал их в качестве сырья для своих фанатичных пыток или чтобы апотекарий Чезаре смог проводить над ними эксперименты.

Кларион наблюдала за тем, как один из небольших захватчиков подлетел очень близко к «Диадеме», рывком достигнув её левого борта и заскользил по нему. Объединенный гнев двух лэнс-батарей пронзил корабль ксеносов, расплавив хрупкую надстройку. Звездолёт взорвался со вспышкой фиолетового дыма, превратившись в облако вращающихся осколков, похожих на разбитое черное стекло.

По мостику прокатились радостные возгласы. Кларион позволила им радоваться, но не разделяла их заблуждения. Она достаточно поучаствовала в пустотных дуэлях, как против флотов ксеносов, так и против имперских кораблей и распознала удачу невооруженным глазом. Им повезло, что они поймали ксеноса в момент алчности. Другие корабли такой легкой добычей не станут.

Они приближались. Случайный взгляд на подсказку тактического гололита, выступающего из подлокотника трона. Попытаются ли они совершить высадку? На борту не было легионеров, чтобы защитить экипаж и жизненно важные зоны от резни и разрушений. Если их пустить на борт, отряды налетчиков тёмных эльдар смогут прорваться внутрь «Диадемы» подобно раковой опухоли, убивая тысячи и готовя более мрачную участь для остальных в своем извращенном городе.

Вопреки здравому смыслу, Кларион молча умоляла их попробовать. Она молила, чтобы хоть несколько из них сделали это. Их тела на пару мгновений соприкасались с обшивкой корабля, и она вдыхала их запах своими нечеловеческими легкими. Одна только мысль о комморритах, разливающихся по венам «Диадемы», вызвала лихорадочный жар в её смертной форме, несмотря на то, что это гарантировало гибель. Кларион проигнорировала подступившую меланхолию. Разум полностью сосредоточился на вкусе крови эльдар на её языке и запахе их пота. Слаще самого сладкого нектара — они стоили того. Им просто нужно было подобраться поближе.

— К ним, — приказала она, вводя серию поправок курса для команды, — мы летим к ним.

— Но госпожа, — возразил офицер, подходя к её трону, — наши двигатели работают на пределе своих возможностей, чтобы мы просто не отставали. Корабль нашего тоннажа не может сравниться с…

Резкий щелчок прорезал воздух, заставив мужчину замолчать. Он забился в конвульсиях, тонкая струйка крови и серой жидкости выскользнула из его левого зрачка, где тонкий коготь пурпурной кости пробил череп насквозь. Взмахнув запястьем, Кларион быстро вытащила коготь, и через секунду он вновь втянулся в мягкую ткань пальца цвета слоновой кости.

Офицер рухнул на палубу, подобно марионетке с перерезанными нитями, и несколько мгновений дергался, перед тем, как затихнуть.

— К ним, — повторила Кларион, и её голос приобрел нечеловеческую глубину, от которой задрожала палуба. Команда поспешила исполнить приказ.

Кларион наблюдала за тем, как тень мужчины отделилась от тела. Она улыбнулась, услышав его крики, когда тысячи невидимых рук ворвались из потустороннего царства.

— Пируйте хорошенько, — промурлыкала она голодным демонам, схватившим его, — сожги это, — она указала на ближайшего сервитора. Голос вновь принадлежал девчушке, чью плоть она украла.

— Согласие.

Киборг, шаркая ногами, подошел к трону и оттащил труп, оставив на палубе темное пятно. Она погрузилась в созерцание души смертного, с которого сдирали кожу разумные бури, но серия резких ударов по корпусу «Диадемы» вернули её к настоящему.

Она моргнула. Это не было ударом орудий, он отличался от трескучих ударов молота энергетического оружия ксеносов. Резкий, режущий звук, похож на укус голодного зверя.

— Госпожа! — Завопил мутант ртом, полным уродливых зубов, — слишком много воплей на внешних покровах корабля, вражеские клинки проникают внутрь!

«Абордажные группы». Кларион широко открыла глаза. Белые зрачки расширились и теперь лишь тонкие золотые кольца отделяли их от бездонной тьмы склер. Позабыв о битве в пустоте, она повернула угол обзорного экрана окулуса, направляя его вниз вдоль осевой зубчатой стены своего корабля.

Вершины шпилей и башен, зубчатые пики и изящные колонны пустовали. Все до одной из тысячи двухсот девяноста шести статуй, чьи взгляды навечно были прикованы к мостику «Диадемы», исчезли.

В холодном море страха Кларион не осталось места для наслаждения. Шуршание тёмных одежд привлекло её внимание, когда высокая фигура направилась к трону. Мускулистая рука темно-фиолетового цвета, вздувшаяся полосами железных мускулов, достала из–под мантии серебряный клинок.

Мостик музыкально зазвенел, когда клинок врезался в палубу перед троном Кларион. Фигура в мантии нависла над ребенком, и из глубин капюшона на нее посмотрел едва заметный намек на искаженное лицо.

— Настал этот день, Потерянная? — прогремел голос демона, влажный и громкий, как скрежет зубов. Горячее дыхание имело запах корицы и прокисшего молока — День, когда мы вернем тебя домой?

II.VIII

Силки ловушки сомкнулись. Люций ожидал акробатического продолжительного варп-прыжка. Он ждал затяжного бегства к далекой луне или мертвому миру, захваченному Фабием и его отвратительным Консорциумом, верных выродившимся ксеносам. Но корабль Прародителя покинул Имматериум почти сразу же после того, как попал туда. Всего лишь мгновение Море Душ пылало вокруг корабля в безумном великолепии, а затем их вновь поглотила реальность и они вернулись в пустоту.

Люций моргнул. Нет, не в пустоту. Где–то после того, как рана эфира затянулась за ними, они вынырнули в совершенно другом царстве. Глядя сквозь энергетическое поле стыковочного отсека, глаза столкнулись с чистой тьмой, бесконечной и более глубокой, чем шум, свет и излучение Галактики. Прежде чем противовзрывные заслонки со скрежетом закрылись, он успел увидеть нечто, что соединялось с тьмой — зияющий тоннель невообразимых масштабов.

Люций и Когорта Назики оказались в ловушке паутины эльдар. Даже если ему удастся прикончить Фабия — на мгновение он с наслаждением представил, как держит раздробленный череп кузнеца плоти в своих руках — ему ни за что не вернуться к Кларион и «Диадеме». Никто не мог знать, в какой именно части лабиринта тёмных эльдар они находятся, а уж тем более, как им спастись.

Голоса убийц превратились в грохочущую бурю криков, таких сильных, что ему показалось, что голова вот-вот взорвется. Вопли стали практически невыносимыми, но внезапно стихли.

Ты веришь в то, что вдохновляешь их?

Люций моргнул, истошные крики зазвучали с новой силой. Сквозь них он услышал предостерегающий рык Чезаре, но было слишком поздно. Инстинкт впрыснул в его кровь адреналин, но для атрофированных нервов доза оказалась малой. Чувства слишком притупились, стали слабы. Вечный обернулся вовремя, чтобы увидеть, как скипетр с черепом в руке Фабия врезался ему в висок. Оружие носило имя Пытки, и оно полностью оправдывало это имя.

Непостижимая агония взорвалась в черепе Люция и, подобно лесному пожару, извивалась, раздувалась, а потом заструилась по всему телу. За то время, что прошло с момента падения III легиона, Люций прекрасно знал, что нужно подальше держаться от прикосновения одного из любимых видов оружия Байла. Вечный лично видел, как скипетр убивает легионера и порождает варп при малейшем прикосновении. Даже будучи приверженцем двух страстей — боли и удовольствия, Люций не испытывал ни малейшего желания вкусить их силу.

Но теперь ему пришлось. Они были яркие, оглушающие и необычайно ошеломляющие по своей интенсивности. Еще один удар в грудь невероятно усилил боль, настолько, что Люций припал на одно колено.

— Восхитительно, не так ли? — Люций не видел Фабия сквозь черно-красные полосы, оплетавшие зрение, но он слышал по голосу, как жесткая усмешка зазмеилась по губам Прародителя.

Вечный моргал, пытаясь избавиться от слез из вязкого ихора, пытаясь найти хоть что–нибудь, за что он может вцепиться посреди этого тумана. Он увидел размытые очертания своих братьев, падающих на палубу, обстрелянных ядовитыми иглами и струями едких газов. Он видел, как рапторы пытались вырваться — они двигались неуклюже из–за наркотической атаки и были похоронены под дюжинами прыгающих сверху бочкообразных монстров. Странные механизмы заперли сбитых с толку легионеров в их броне, делая сопротивление невозможным, и запечатывая их в стазисные гробы вдоль стен.

— Вот до чего ты дошел, — прошипел Люций, сквозь окровавленные зубы, — продаешь своих братьев ксеносам? Какие обрывки их гнусных знаний тебе обещали за это предательство? Ты всегда был дворнягой без чести, Фабий.

— Честь? — Фабий горько усмехнулся, — я не нуждаюсь в подобном заблуждении, ты то должен это знать.

Он присел на корточки перед Люцием. Чувства Вечного потихоньку вернулись, достаточно для того, чтобы услышать рычание доспеха предателя и даже больше. Он слышал, как сердце Байла издает неестественный, аритмичный стук, качая кровь по поврежденным органам, под завязку набитым опухолями. Он вдыхал запах гниющей на костях плоти брата.

Байл приподнял подбородок Люция навершием Пыток, Вечный зашипел, агония вновь взорвалась в черепе.

— Меня заинтриговало, что из всех прочих именно ты говоришь о чести так, словно когда–либо ею обладал. Честь — чувство, а чувства для меня бессмысленны. Знания, методики, материалы — это то, что я могу использовать. И я получу их в обмен на тебя и твою жалкую немощную Когорту Назики.

Последнее, что запомнил Люций, перед тем, как упал без сознания от боли — лаэранский клинок, выскальзывающий из его пальцев и слова брата-предателя:

— Здесь нет места чести, брат. Единственная польза от людей чести — набить ими могилы.

Стройные, высокие существа танцевали в коридорах «Диадемы». Холодные и острые, как и корабли из которых они вышли. Резко очерченные тёмные искривленные доспехи покрывали их гибкие мускулы. Они держались в тени, бродили, подобно привидениям, по нижним палубам, их движения отталкивали своей плавностью.

Их оружие служило прекрасным дополнением образу, словно являлось продолжением тел. В шипастых перчатках они сжимали длинные, заостренные ружья. В жаждущих руках скрывались сегментированные плети и тонкие искривленные лезвия, края которых источали шипящий яд.

Налетчики уверенно двигались вперед. Их черные, словно жуки, силуэты скользили из тени в тень. Подобно яду, они проникали всё глубже и глубже во внутренности «Диадемы», убивая любого, кто преграждал им путь, прекрасно зная, что никого из трансчеловеческих защитников нет на борту, что бы дать им отпор. Приз, настоящий приз, уже был у них.

Госпожи, что командовали налетчиками, прекрасно понимали, что их отряды терзает неутолимый голод. Уловка мон-кей по прозвищу Прародитель как раз позволяла учинить насилие, которого они жаждали всем естеством. Посему они спустили убийц с поводков, потакая желаниям. Теперь все, что выпало на их долю — бойня на радость черным сердцам, пока в грубых железных жилах корабля не зазвучит музыка криков мон-кей.

И она зазвучала. Повсюду, где дети Тёмного Города находили членов экипажа «Диадемы», они рвали их на части с ужасающим терпением, их забота о жертвах граничила с любовью. Рабам Когорты Назики не были чужды аппетиты палачей, ибо большинство из них охотно следовали за своими хозяевами в поклонении князю боли и наслаждений. Но даже они являлись существами из крови, плоти и разума, подчинялись законам каждого из этих составляющих. Отчаянную радость показывали комморриты, сдирая кожу с живых людей, детей и мутантов, заставляя их выходить за пределы выносливости, оставляя умирать распятыми и освежеванными вдоль стен.

Жестокость налетчиков была неистовой. С каждым неутомимым зверством они отталкивали собственное проклятие, приближая проклятие тех, кого находили. Они наслаждались каждой каплей боли, приносимой их пытками, хоть и пронизывающий до мозга костей страх удерживал их от погружения в самые тёмные глубины корабля.

Внутри «Диадемы» существовали места, в которых господствовала кромешная тьма. Холодные и изменчивые места с текучей реальностью. Дом для бесформенных созданий — теней без плоти. Они шептали, манили и обещали бесконечные наслаждения для тех, чей упадок породил Бога Хаоса, если они только рискнут приблизиться к мрачным владениям.

Тёмные эльдары держались подальше от сладких лживых песен. На борт «Диадемы» они сошли как охотники, в поисках добычи. И они не позволят поменять роли местами.

Через некоторое время налетчики собрались вместе. Они наслаждались пребыванием на корабле мон-кей, разоряя нижние палубы и придавая их агонии. Они замучили и изуродовали плоть, теперь пришло время подняться и отрубить голову зверю.

В отличии от убогих тёмных глубин корабля, на верхних палубах любое приближение тайком оказалось невозможным. Звуки передвижения чужаков украли оглушительные диссонансные вопли, доносящиеся из каждого коридора и арки, в то время, как ослепительная атака движущегося света, лишила их любых теней, где они могли бы укрыться и подготовить засаду. В сложившихся обстоятельствах комморриты выбрали скорость, и стремглав помчались по коридорам к мостику корабля.

На этом отрезке пути они встретили гораздо меньше членов экипажа. Эльдары останавливались только для того, чтобы выпотрошить тела смертных, в громоздких скафандрах, помогающих противостоять безумию происходящего. Налетчики испытали отвращение к скафандрам из плотной резины, которые носили мон-кей, поскольку шлемы-намордники, покрывавшие лица, почти полностью заглушали крики.

Наконец–то налетчики приблизились к командной палубе. Каждый из главарей принимал участие в разграблении звездолётов такого типа и поэтому мог по памяти воссоздать схемы коридоров. Еще несколько проходов и они достигнут нервного центра ударного крейсера.

Еще один тяжелый переборочный люк откатился в сторону с грохотом неуклюжей гидравлики — темные эльдары притормозили. Они подошли ближе и остановились в коридоре, погруженном в кромешную тьму и наполненным неестественной для него тишиной, после потоков света и шума, через которые они прошли. Тьма темнее обычной темноты — визоры их удлиненных шлемов оказались неспособными разглядеть хоть что–нибудь. Они пригнулись и скользнули вперед, с клинками в руках и осколковыми ружьями наготове.

Вспышка света мелькнула на потолке коридора и мерцающие полосы люменов испустили фонтаны искр. Кровь застыла в жилах налетчиков, а их нечеловечески бледная кожа, казалось, побледнела пуще прежнего. Они появились на долю секунды, но отпечатались ужасом в сознании каждого эльдара.

Весь коридор заполнился отвратительными, чувственными фигурами. На мгновение свет отразился от шелковистой гибкой плоти, от соблазнительно манящих улыбок и от выгнутых поверхностей чудовищно зазубренных клешней. Теперь они уже не существа из стекла, камня и серебра. То, что произошло, заставило их спуститься с обшивки «Диадемы» в коридоры. Теперь они стояли здесь — между мостиком и налетчиками.

Комморриты колебались. Их тонкие, как спички, тела излучали страх и его изысканный аромат питал улыбающихся существ, наблюдавших за ними. Вопль чистого радостного ликования сорвался с губ ближайшей.

— Ну же, лакомые кусочки… говорилось без слов, мурлыкающим голосом похожим на пепел с мёдом. Она приглашающее жестикулировала когтистыми клешнями, страшно и живо ухмыляясь. Мы — отражение любви Принца к вам. Ну же, дайте же попробовать вас. Мы отправим вас в Его вечные объятья.

Испепеляющий залп черных кристаллических осколков стал ответом налетчиков. Вокс-рупоры и фонари в коридоре снова заработали в дезориентирующем буйстве света и звука. Демонетки пели, задыхаясь от восторга, изнывая от окружающей их бури снарядов. Они прыгали по стенам и потолку с той же легкостью, что и по полу. Их нападение оставалось вопросом нескольких мгновений.

Клешни смыкались, отсекая головы и конечности. Вопли проклятий на змеином языке срывались с шлемов комморритов, когда демоны любовно ласкали их лица прежде чем украсть глаза. Любой удар или выстрел нанесенный эльдарами, только еще больше возбуждал Нерожденных, доводя их до полного исступления.

Последний из тёмных эльдар — женщина в колючей гладиаторской броне, издала бессловесный крик, когда демон атаковал и притянул к себе поближе. Объятья смеющейся твари вырвали жизнь, и эльдар с грациозной плавной легкостью упала на землю. Демон всё еще держал свою добычу. Она умерла в убаюкивающих объятьях Нерожденного, слушая шепот, приветствующий в вечной награде, доставшейся в наследство от предков.

Коридор превратился в склеп. Тела убитых ксеносов покрывали каждый сантиметр мокрыми кусками мяса и рваными лентами из плоти. Пространство наполнилось густым острым запахом разорванных трупов, смешанным с отвратительным благовонием, исходящим от демонеток, заворачивающихся во внутренности эльдар и танцующих в лужах их крови. Каждая из танцовщиц представляла собой бесконечно маленькую частичку Ребенка, использовавшую кости Своих родителей в качестве игрушек.

Палуба сотрясалась от толчков, доносившихся из–за переборки сзади. Демонетки ворковали, прижимаясь плотью к палубным решеткам, впитывая резкие вибрации. А толчки становились всё сильнее и сильнее. Нерожденные оглянулись на люк, их потные тела покрывала запекшаяся кровь ксеносов.

Переборочный люк с грохотом распахнулся обнажая неуклюжую, сгорбленную фигуру, стоящую в ярком свете коридора, подобно механическому богу-примату. Громадный древний доспех терминатора рычал, как двигатель танка, при каждом движении. Он сделал шаг вперед и сильное эхо раздалось по коридору, сбивая куски плоти ксеносов с потолка и стен.

— Итак, — прогромыхал Афилай из–под своего клыкастого шлема, — похоже вы, жадные мелкие твари, украли у меня удовольствие уничтожить паразитов лично.

Молнии плясали на когтях терминатора и он взмахнул комби-болтером в сторону веселящихся Нерожденных, направив его на хихикающую демонетку, принявшую позу эмбриона внутри изуродованной грудной клетки эльдара:

— В связи с этим, я жду от вас компенсации ущерба.

II.IX

Композитор стоял на вершине своей башни, спокойно наблюдая за тем, как корабли тёмных эльдар лениво кружат вокруг «Диадемы» подобно акулам, вырезанным из черного хрусталя и злобы. После того, как атака ксеносов прекратилась, корпус перестал дребезжать и визжать. И у этого была только одна причина.

Он не считал, что его дар предчувствия велик. Не нужно быть ясновидцем, чтобы предсказать такой расклад событий. Корабль главного апотекария легиона улетел, прихватив с собой Люция и всю Когорту Назики. Ловушка, которую смастерил бывший брат, была простой, но требовательной и безжалостно эффективной. Настолько эффективной, что быстрое и успешное исполнение почти казалось отработанным заранее.

На мгновение Композитор задумался о том, сколько еще Детей Императора вовлекли в тот же обман. Какую часть легиона Фабий заманил в ловушку, чтобы отдать ксеносам? Ловушку, которую, как он был уверен, бывший главный апотекарий назвал бы «обменом трудами». Сколько же братьев он сбросил в ямы Тёмного Города, чтобы удовлетворить свою непомерную жажду знаний?

Покалывающее давление поползло вверх по позвоночнику колдуна, отвлекая от мыслей и возвращая сознание в настоящее. Необыкновенно пикантное ощущение означало одно — эльдары всё еще на борту.

Композитор улыбнулся, вновь гордясь своим решением отправить Афилая охранять мостик. Зверь, конечно же, не был утонченным оружием, но у него было свое применение. Его сила и ярость обрывали жизни братьев, пытавшихся семь раз убить Композитора. Тех, кто был одарен Искусством, остальные в легионе всегда ненавидели, несмотря на их незаменимую полезность в качестве видящих пустоту. И хотя колдун тоже мог превратить братоубийц в кучки пепла, он все–таки возложил эту мелочь на своего бронированного защитника, в то время как его гениальный разум оставался предан истинной работе.

Песнь. Трансцендентный гимн, охватывающий созидание и разрушение, жизнь и смерть. Песнь Хаоса и самой Вселенной. Композитор коснулся музыки самого молодого бога и взвалил на свои плечи бремя заботы о ней, добавляя ноты и движения к бесконечно кричащему гобелену.

Композитор знал, что присутствие эльдар пробудит на «Диадеме» и что это значит для демона-командира. Существо находилось под защитой Люция, и те, кто искал демона, не стали бы идти против того, кого благословил Тёмный Принц. Близости с Вечным было вполне достаточно, чтобы отказаться от этой идеи. Так долго они ждали, отчаянно пытаясь утащить свою добычу на суд великих хоров, против которых пошло существо, поработившее детскую плоть.

А теперь Вечный исчез. Свет украденных им душ, прикованных цепью к зловещему ядру его собственного духа, становился всё тусклее по мере его отдаления. Он больше не рядом, он не сможет защитить демона по имени Кларион от той судьбы, которую она сама себе уготовила.

И чтобы эта участь её не постигла, колдуну пришлось на короткое время отложить в сторону труд всей жизни. Радостная музыка продолжала бы вращаться бесконечно по спирали и без его заботы.

Композитор надел свой гребенчатый шлем, маска которого отражала вечную тьму пустоты. Ткань мантии, сшитая из ладоней, глаз, губ, ушей и носов сотен людей подрагивала в такт движению. Бахрома из пришитых к подолу ткани пальцев скользила по полу, пока священное облачение подпитывало разум колдуна чистыми ощущениями от органов чувств.

Он спускался с башни, его посох стучал по ступенькам. Колдун направился к мостику «Диадемы». Толпа разодетых в рясы послушников, тащивших закованных в цепи рабов, поспешила к нему навстречу, но он жестом остановил всех, кроме одного. Новый раб, всё еще истекающий кровью после манипуляций Чезаре, станет его компаньоном на прогулке.

Люций ушел, и теперь Композитор стал хозяином «Диадемы». Демон Кларион была важна для мечника в каком–то плане, а так же открывала огромный спектр возможностей для колдуна. Поэтому её захват необходимо предотвратить. Судьбе снова придется потерпеть. Пока Вечного нет, Композитор проследит за соблюдением всех пактов.

Афилай опустил плечо и рванул в атаку. Одна из Нерожденных вскинула клешню, напевая гимн. Они столкнулись, и терминатор кулаком швырнул демона в пятно света на потолке. Он полоснул когтями снизу и разорвал демонетку на три части. Кислое вино и серебристая субстанция пролились из кусков плоти, забрызгивая его сабатоны, когда он пронесся мимо.

Тактическая броня дредноута не была рассчитана на бег. Сильные стороны заключались в почти непроницаемой керамитовой конструкции и способности наделять владельца силой самого разрушительного переносного оружия, когда–либо изобретенного человечеством. Тем не менее, если доспехи носил опытный воин, он был способен на таранную тяжелую атаку, хоть и не быструю, но неудержимую, словно лавина.

Афилай никогда не носил доспехов терминатора ни в дни Крестового Похода, ни в кровавые годы Хтонийского Провала. Его никогда не возвышали в священные ряды Стражей Феникса — телохранителей самого примарха. Их награждали бесценными доспехами, предназначенными только для элиты легиона. Он жаждал этого больше всего на свете, но не удостоился такой чести.

Позже Афилай сам обрел доспехи путем убийства. В те времена, когда легион бежал от неудавшейся осады, преследуемый и изгоняемый мстительным Империумом в Око Ужаса, Афилай терпеливо ждал своего часа. Он использовал свой шанс, как только появлялась такая возможность. В разгар битвы или во тьме нижних палуб корабля он выслеживал своих раненых или отрезанных от боя собратьев. Одного за другим он убивал их, собирая свою предательскую броню часть за частью. Имена убитых всё еще гордо украшали доспехи. Братья стали жертвами его желания.

Веревки волокнистых мышц толщиной с человеческую руку обвили и сжали конечности терминатора. Афилай фыркнул. Броня снова дралась с ним. Слияние стольких разных доспехов породило уникального дикого выродка духа-машины в ядре боевой брони. Он знал, что Афилай сделал, чтобы создать доспехи, и ненавидел его за это. Воин чувствовал гнев духа-машины, пытающегося ослабить защиту и жалящего в то время, когда воин несся по коридору, заполоненному демонетками.

Афилай зарычал из–за сопротивления духа и улыбнулся. Он победил и наслаждался тем, что подчинил извращенную волю доспехов своей собственной, точно так же, как наслаждался ненавистью своих братьев за то, что сделал для достижения цели. Экстаз пурпурно-золотой боевой брони и невероятная сила, которую она давала. Дух был не в силах отказать. Доспех принадлежал воину по праву завоевания. И только это имело значение.

Еще одна демонетка погибла — выстрел его комби-болтера разорвал её на куски. Части тела еще одной свисали с зазубренного золотого лезвия, закрепленного под оружием — кусок таза и изодранная нога, безвольно волочащаяся за терминатором по палубе. Демонетки зашипели и отпрянули назад, дым клубился от их плоти.

Афилай засмеялся, и из–за шлема раздался ужасный грохот. Гексаграмматические обереги, выгравированные на доспехе Композитором и его помощниками, переливались всеми оттенками фуксии, лазури и изумруда. Нерожденные страдали даже от того, что просто находились рядом с ним, когда руны сжигали смертные оболочки, удерживающие отвратительных существ за пределами варпа.

Афилай смирился со своей судьбой в качестве раба Композитора. Он оставался рабом на протяжении веков. Воин III легиона в плену у колдуна — такова его судьба, с которой мало кто позволил бы себе смириться. Однако, несмотря на все запреты, служба под началом Композитора спасла от оков устаревших представлений легиона, находящегося в предсмертной агонии, и парализующей потери чувствительности, свирепствующей в их плоти. Больше он никогда не покинет доспехи, яро ненавидящие его, но после всего того, что Афилай сделал, дабы заполучить их, ему особо и не хотелось. Он был доволен гробницей, которую возвел сам себе.

Огромная клешня сомкнулась над его болтером. Афилай вонзил наэлектризованный коготь прямо в лицо кричащей демонетки, смеясь и наблюдая за тем, как та падает, всё еще держась за штык, прикрепленный к оружию. Труп волочился следом, медленно превращаясь в ртуть и серу — реальность отвергала присутствие демона благодаря орнаменту на броне терминатора.

Афилай с грохотом и топотом остановился перед богато расписанными дверями мостика «Диадемы». Позади себя он оставил полную безумия сцену. Осквернение коридора каким–то образом вышло за пределы бойни ксеносов и после его прибытия опустилось от простого ужаса до полного кошмара. Огромное количество разорванных тел демонеток загрязнили воздух пеленой благовоний и серы.

Выпуклые пластины брони терминатора укрыла эктоплазма и хрустящие куски демонической плоти точно так же, как пол и стены в коридоре. Пурпурная краска и золотая отделка тлели, разорванные соединения и обрезанные пучки кабелей искрили. Локтевой сустав левой руки заклинило, а кулак так обильно покрыла запекшаяся кровь, что ему пришлось дважды стукнуть им по стене, чтобы освободиться и пошевелить когтями.

Из–за бронированной панели появился сервитор, вмонтированный в нишу над аркой дверного проема. Верхняя часть туловища и голова осужденного раба зашевелились, и она ожила. То, что осталось от её лица, не тронутого ауспексом и связками сенсориума, смотрело на Афилая сверху вниз, обдавая его дюжиной сканов и цифровых аутентификаторов одновременно. Сморщенная серая плоть вокруг её единственного глаза дернулась, и сервитор снова безмолвно осела, втянувшись в свою нишу. Двери открылись с глухим лязгом огромных зубчатых колёс. Перед Афилаем открылся вид на командную палубу «Диадемы», полную демонов.

Кларион ждала, что они убьют всех. Каждая женщина, каждый мужчина и каждый мутант на мостике «Диадемы» должны были погибнуть либо от рук эльдар, либо от рук тех, кто наблюдал за ними снаружи корабля, ожидая своего часа, чтобы заявить на ударный крейсер свои права. И кто бы не добрался до них…

Это были не эльдары. Кларион слышала и ощущала, как они умирают, когда каждого из вытянутых ксеносов разрывали на части прямо за дверью мостика. Она бы сполна отведала вкус страстного наслаждения, охватывающего её. Демон находилась к ним так близко, что могла бы пировать пламенем их душ, если бы её собственная судьба не стояла прямо перед ней.

Она удивилась. Демонетки — существа, порожденные грубым садизмом и извращенным восторгом — оставили практически всех, кто находился на мостике, в живых. Они убили только тех членов экипажа, которые осмелились оказать сопротивление или пытались покинуть свои посты. Кларион наблюдала за тем, как они шептали сладкую ересь смертным, любовно поглаживая их лица тонкими пальцами, натягивая цепи, удерживающие их от того, чтобы творить невообразимые надругательства над телами и душами. И все–таки они ничего не делали. Шокирующая сдержанность.

Каждая пара демонических глаз сверлила Кларион взглядом. Она чувствовала бесконечный голос в каждом из маслянистых черных очей. Она слышала их щебечущий шепот, как наяву, так и эхом в варпе с обещаниями того, что ждет её в тот момент, когда они вернут блудную дочь своему Повелителю. Но никто не сделал и шага, кроме монстра в мантии, стоявшего прямо над Кларион.

Двуногий маленький демон у ног девочки зашипел, тыча в возвышающуюся фигуру своим острым языком. Зверька раздавили в лепешку подкованным серебром копытом под пронзительный предсмертный вопль. Одеяние твари задрожало, меняя цвет с бездонного черного на серебристо-голубой, пока не стало мутным болезненно-лиловым. Ткань сжалась, плотно обернувшись вокруг быстро материализующегося тела.

Появились четыре руки, покрытые вздувшимися венами. Их пальцы заканчивались клешнями с зазубренными когтями и извивающимися щупальцами, напоминавшими хлысты. А вот четвертая рука, пугающе человеческая, сжимала рукоятку меча, который он вонзил в палубу перед Кларион. Демон полуприсел на своих ногах — колени вывернулись в обратную сторону, а копыта заскрежетали с болезненным визгом по стальной палубе. Он смотрел вниз своей отвратительной бычьей мордой, увенчанной гнездом из спиральных рогов.

Арфистки, окружавшие трон Кларион, застыли от восторженного ужаса при взгляде на нависшего над ними высшего демона. Их пальцы замерли на тонких струнах инструментов так, словно они превратились в камень в присутствии этой твари.

— Играть, — приказ Кларион вывел музыкантов из ступора. Ребенок посмотрел на ту, что была в центре, удостоив женщину особым взглядом. Глаза Кларион вспыхнули. — Играть.

Пальцы рабов вернулись к струнам, и они продолжили наигрывать мелодию.

— Я тебя знаю, — произнесла Кларион. Девочка стояла на троне, не кланяясь огромному демону. — Знаю, как…

Неровный лай без труда сорвался с губ ребенка, скрутив палубный настил и превратив четырех ближайших сервиторов в клубы красного тумана. Все члены смертного экипажа упали на колени, их рвало, а из глаз потекли кровавые слезы. Демонетки завыли от удовольствия, услышав древний неязык, исходящий от смертной оболочки.

— И, конечно же, — добавила Кларион, искоса поглядывая на трясущуюся команду, — я знаю тебя по имени Светоносный.

— У меня много имен, — прошептал демон шестью голосами, — как и бесчисленное множество воплощений. — Светоносный поднял щупальца, напоминающие скопления змей. Их заостренные кончики приблизились к лицу Кларион, оставаясь на расстоянии, словно боясь прикоснуться.

— Я — обещанный дождь для умирающего от жажды. Я — целеустремленность, тот голод, что вскармливает тиранов. Я — полные радости тайны, и у меня же хранятся к ним ключи, — Светоносный наклонился, черные бриллианты его глаз теперь находились на одном уровне с острым золотом глаз Кларион, — здесь и сейчас, в этом месте я — коллекционер. А ты — часть моей коллекции.

— Я отказываюсь, — решительно ответила Кларион, заговорив так же, как и он.

Демон попятился назад и встал во весь свой громадный рост:

— Я тебя забираю, и мне не нужно твое согласие, Потерянная. Отпрыск Кемоса покинул это место, вместе с ним исчезла и защита. Был пакт. Ты должна вернуться с нами в Сияющий Дворец. Таков договор, и я его исполню.

— И ты думаешь, что он тебе позволит это сделать и ничего не предпримет? — глаза Кларион сузились. — Он и те, кто ему служит?

— Ты переоцениваешь его благосклонность, — парировал демон, — его договор с тобой должен быть соблюден, но защита Похитителя Душ не распространяется ни на место крови и кости смертных, ни на Царство Рождения. Они далеко не неприкосновенные.

Железо завизжало, когда Светоносный вытащил свой клинок, серебряное лезвие запульсировало от извивающихся разноцветных рун. Он направил меч на Кларион, острие уперлась в центр лба девочки. Тонкая струйка черной крови стекла вниз и капнула на трон с кончика носа.

— Сними плоть, под которой ты прячешься, или я получу огромное удовольствие, когда сдеру её с тебя.

Двери, ведущие на мостик, открылись. Воин в ободранных терминаторских доспехах, дымящихся от крови убитых демонов, протопал на командную палубу. Эктоплазма шипела и лопалась, сгорая от пульсирующих защитных рун на броне.

Не говоря ни слова, Афилай поднял огромную пушку и открыл огонь.

Светоносный заизвивался от боли и удовольствия, как только болты прострочили тело и взорвались внутри. Они выбивали воронки размером с кулак в его бледной шелковистой плоти, разбрызгивая по мостику тошнотворно-сладкую мерзость. Демон заревел по-козлиному, и от этого рёва задрожали стены. Он обошел трон Кларион и направился к Афилаю.

Терминатор широко расставил ноги и выстрелил в приближающегося демона. На его забрале настойчиво пылала руна — кемосианский символ, означающий голод. Мгновение спустя грохот его комби-болтера прекратился, и последние заряды с визгом вылетели из обоих стволов.

Афилай отсоединил от комби-болтера коробчатый магазин. Терминатор со скрипом наклонился, чтобы вставить следующий, как вокруг оружия сомкнулось множество щупалец, вырвав его из рук.

— Ну-ну, маленькая тварь из плоти, — протянул Светоносный, — хорошо с тобой развлеклись, но сейчас вовсе не время для игр.

Демон взмахнул мечом, внезапно ударив сверху. Афилай поймал клинок своими когтями под громовой раскат от противостоящих энергий, потрескивающих и щелкающих, когда оружие столкнулось друг с другом. Светоносный обвил щупальцами поясницу терминатора и потянул на себя, поднимая воина вверх и пронзая его своими клешнями, похожими на когти.

Афилай взревел от боли и гнева. Свободной рукой он схватил демона за нижнюю челюсть. Заревев, он потянул её вниз, разрывая лицо монстра.

Хоровое завывание вырвалось из свирепой пасти Светоносного. Хватка демона немного ослабла, достаточно для того, чтобы Афилай оттолкнулся от клешни и отступил назад. Только мощные стабилизаторы доспеха помогали ему выстоять и не упасть на колени, когда кровь вместе с ядом хлынули из зияющей раны в боку.

Терминатор рванул вперед, не обращая внимания на хлесткие щупальца, вцепившиеся в его шлем при атаке. Он врезался в Светоносного и погрузил свои наэлектризованные когти в бок демона. Руны на броне вспыхнули, и от шкуры Нерожденного поднялись клубы дыма с ароматом жженой плоти.

Удар наотмашь отбросил Афилая назад, доспех заскрежетал и заискрился. Светоносный схватил воина клешней, пытаясь вскрыть терминатора от ворота до бедра. Предупреждения о целостности брони показались на сетчатке Афилая, кровь запеклась на внутренней стороне шлема.

Слепящие вспышки холодной агонии пронзили воина, когда и его, и демона поглотила буря серебряных молний. Дуэлянтов, обессиленных эфирным шквалом, отбросило друг от друга. Афилай закричал и сквозь невероятную боль ощутил присутствие атаковавшего. Проявления психической силы являлись уникальными для каждого псайкера, как отпечатки пальцев, и терминатор улыбнулся сквозь сломанные зубы, узнав сущность своего хозяина, истязающего плоть.

— Прочь, слуга Истинного Бога! — проревел Композитор, поднимаясь на мостик, из его растопыренных пальцев вырвалась молния. — Эти жизни не твои и не тебе их отнимать.

Молния отскочила от Афилая. Терминатор осел, ударившись о спинку командного трона Кларион. Его броня превратилась в обугленную дымящуюся груду. Сила нематериальной энергии полностью сосредоточилась на Светоносном, закрывая демона в тесной клетке обжигающего света. Он взвыл, и наслаждение, вплетенное в крики, исчезло, вытесненное агонией и разочарованием.

— Ты идиот, варп-ткач, — прошептал демон, оседая на одно колено, — ты не знаешь, кого ты изгоняешь своим вмешательством.

Композитор улыбнулся за шлемом и направил в Светоносного поток энергии посильнее. Шкура почернела и захрустела, пепел посыпался вниз. Демонетки попытались присоединиться к драке, но одно-единственное слово, которое проревел колдун, ударной волной разнеслось по мостику и отбросило их назад.

— Я стою здесь и сейчас как доверенное лицо Похитителя Душ, — объявил Композитор, вонзая свой посох в грудь извивающегося демона. — Пакт между чемпионом Фулгрима и сущностью, известной в материальном мире как Кларион, останется нерушим, и ты покинешь это место.

Светоносный давился шипящим смехом. От того места, где посох колдуна касался его плоти, расходились тёмные, наливающиеся чернотой, вены:

— У тебя нет сил изгнать нас, — прохрипел он, пока струйки кислотной крови бежали из разбитой челюсти.

Композитор на мгновение задумался, прежде чем согласиться, и коротко кивнул в подтверждение.

— Правда. Но даже если так, я просто верну тебя на твое законное место, — он поднял глаза на зловеще ухмыляющихся демонеток, и серебристый колдовской огонь вскипел в его лазурных линзах. — Назад. Возвращайтесь назад в холод и тени пустоты. А ты, — он сильнее вдавил посох, обжигая плоть демона, — возвращайся на свое место рядом с Кларион. Облаченный в мантию стыда и молчания, ты будешь вечно чувствовать свою добычу, но не заберешь её.

Серебристый огонь распространился по всему телу колдуна со вспышками психических молний. Ураган пронесся по мостику.

— Я приказываю. Сейчас же!

Композитор моргнул, и демоны пропали. Все признаки того, что они там находились, бесследно исчезли. Хребет корабля снова заполнился статуями манящих ужасов, которых можно было увидеть через обзорный экран. Безмолвная, укутанная в мантию светящаяся фигура вновь неподвижно стояла у трона Кларион, словно никогда и не двигалась.

Молния втекла обратно в Композитора потоком из ледяного дыма и озона. Он приблизился к командному трону, не в силах скрывать, как ему тяжело, и оперся на свой посох. Переговоры с Хранителем Секретов прошли более изнурительно, чем ему хотелось. Композитор протянул руку вверх, отпирая замки своего горжета с булькающим шипением, похожим на предсмертный хрип. Он снял шлем.

Кровь хлынула из нижней части маски, ровным потоком стекала из глаз, ушей, носа и рта Композитора, собираясь в лужицу в его вороте. Она капала на нагрудную пластину, пачкая мантию и проявляя завитки эзотерического цвета. Одеяние на его плечах дергалось, а бахрома из пальцев обгорела и почернела. Композитор подошел к богато расписанному, серебряно-ониксовому трону и поморщился.

Кларион скорчилась на сидении, мягкий фиолетовый оттенок её плоти изменился на желтовато-янтарный. Казалось, что ребенок тонет в воздухе. Композитор выпрямился, оглянувшись на Афилая, и осмотрел пульсирующие и мерцающие знаки на разбитой броне.

— Свет и звук, — прошипел колдун, ударив концом посоха по боку терминатора, — ты хоть представляешь, сколько оберегов я вырезал на твоем жалком панцире. Отойди от нее, ты, отвратительный голем!

Грохот, напоминающий прокручивающиеся шестеренки, раздался между раздробленных клыков шлема Афилая. Он с трудом поднялся на ноги. Каждая массивная часть доспеха цеплялась и царапалась о другие, каждый сустав расплескивался фонтанами дымных искр. Он пошатнулся, словно пьяный, развернулся и потащился к роскошно расписанным дверям, ведущим к выходу.

Кларион тяжело задышала. Желтизна её плоти пропадала по мере того, как увеличивалось расстояние от неуклюжего терминатора. Композитор отвернулся, пока девочка приходила в чувство. В это время колдуну удалось достучаться до своего сознания так же легко, как и услышать далекий звук. Внутренним зрением он рассматривал экипаж, ощущая их страх, невежество и ненависть по отношению к нему.

Краткая усмешка тронула губы колдуна. Им было спокойнее в плену у Нерожденной, носящей плоть ребенка, чем в присутствии того, кто практиковал Искусство. Он не обращал на них внимания.

Кларион подошла к краю своего трона. Она уставилась на палубу перед собой на растоптанные останки Инцитата. Дымящиеся куски несли отпечаток массивного копыта, оставленный, когда Светоносный растоптал демонического зверька насмерть.

Она не использовала питомца. Он не обладал интеллектом, выходящим за пределы основных, первичных инстинктов животного, хотя разум, рожденный в варпе, никогда не смог бы полностью его принять. Тем не менее, Кларион наслаждалась присутствием этого существа. Возможно, это был слабый след самого ребенка, чье тело она украла — нехарактерная для неё сентиментальность.

Приложив руку к носу, Кларион собрала капельку крови на подушечку пальца. Она протянула руку перед собой и повернула её ладонью вниз. Капля набухла под действием гравитации.

За мгновение до падения крошечный черный камушек нечеловеческой жизни застыл. Упал, как семечко, в кусок мяса у подножия трона. И, подобно семени, камешек раскололся в органичной материи трупа, пустив миллионы черных ниточек-корней.

Раздались приглушенные щелчки и скользкие всплески. Останки задрожали, собираясь воедино. Они распухли, перерезанные артерии вновь соединились, расплющенная плоть очистилась от кровоизлияний. Некогда превратившийся в раздавленный блин, Инцитат за несколько мгновений вернул свою сверкающую форму назад.

Демоническое существо издало трель. Он закружил у подножия трона Кларион, высунув из пасти острый язык. Девочка провела рукой по спинке существа и оглянулась на колдуна, сидящего рядом с ней на мостике.

— А теперь что? — прохрипела Кларион. Голос всё еще оставался севшим, она была едва способна говорить шепотом.

Переборочный люк раздвинулся, обрамляя съежившуюся фигуру раба в проходе. Глаза человека, видимые за толстыми очками защитного костюма, широко распахнулись от чувства ужаса, не в силах отвести взгляда от Афилая, когда тот, не проронив ни слова, прошел мимо. Композитор, улыбнувшись, посмотрел на Диренка.

— Теперь? Мы продолжаем петь, моя дорогая, и с помощью этой Песни мы отыщем и заберем нашего повелителя.

Часть III

Карнавал Шипов

III.I

Он никогда не видел сновидений.

Сновидения приходят во сна, укрепляя образы в сознании, и он не мог вспомнить, когда в последний раз спал по-настоящему. Вступление в ряды легиона обеспечивало эйдетическую память, но, несмотря на генетическую перестройку и перерождение, он не мог вспомнить, когда последний раз спал. Со временем его память разрушилась, воспоминания о Кемосе и ранние годы среди собратьев в легионе тускнели и размывались. Все больше и больше их заменяли кадры из жизней, не принадлежавших ему. Такова цена вечности, его особенное бремя среди бесконечно разнообразных и искаженных признаков энтропии, свойственных тем, кто жил и вел битвы внутри Ока.

Он не был уверен, что сейчас ему снится сон. И решил, что такой вариант возможен, как и любой другой, да и по правде говоря, ему было безразлично. Текущий момент — вот, что действительно имело значение.

Он стоял на коленях в клубящемся тумане в размытом, бездонном окружении. Дважды он пытался встать, и оба раза непреодолимая тяжесть невидимой силы давила на него, мешая подняться. Внезапное давление в самом естестве заставило выгнуться дугой, его стошнило черным потоком в воздух. Маслянистая жидкость разделилась на рваные скользящие силуэты, блуждающие в тумане вокруг, вне поля зрения и досягаемости.

Фигуры кружили, превращаясь в голодных тварей со скрежещущими зубами. Они царапали тело, тихо нашептывая имя.

Люций…

На третий раз Вечный с трудом заставил себя выпрямиться. Давление ослабло, и он, пошатываясь, поднялся на ноги, но ничего не почувствовал под собой. Головокружение окутало его нервы ледяным маслом, и мечник обмяк, словно подвешенный в глубокой воде. Силуэты приблизились. Люций слышал их смех, царапающий кожу.

Вечный моргнул. Кожа.

Он остался без доспехов. Древняя броня из искореженного керамита и испытывающих муки лиц, поверхность которой всегда рябила, деформировалась и трескалась, исчезла. Люций так давно не разлучался с ней, что забыл как выглядит без неё.

Бледная серая плоть — вот и все, что осталось, такая же грубая и рельефная, как у любого другого легионера. Кожу украшали картографические изображения из тысячи шрамов, многие из которых переплетались и сливались, выделяя символ самого молодого бога в сверкающих фиолетовых контурах. Интерфейсные порты на его позвоночнике и конечностях исчезли, а на их месте оказались сжатые пасти миног и кровоточащие глаза. Его ноги почернели ниже колен и заканчивались раздвоенными тёмно-рыжими копытами.

Более десяти тысячелетний прошло в материальной вселенной, и неизмеримое количество эпох в пределах Ока, с тех пор как Люций в последний раз снимал доспехи. Броня являлась такой же неотъемлемой частью его самого, как и два сердца и твердые, как железо, кости. Предательство и божественное прикосновение срастили доспехи с плотью, выкованной и перекованной для заточения душ, которые кричали в его разуме каждое мгновение.

Только не сейчас. Здесь, в царстве снов, убийцы Люция исчезли. Холодная тишина повисла в разуме мечника, ощущающего себя пещерой с единственным интеллектом внутри. Именно это осознание заставило силуэты подойти поближе, достаточно близко, чтобы их лица проявились из тени.

Чемпионы падших легионов. Короли-воины, ксеносы и душегубы. Оскаленное лицо фенрисийского берсеркера, малокровного потомка легиона Русса. Все те, кто победил Люция в бою, высосал из него кровь и вырвал дух из смертной оболочки, столпились вокруг. В центре возвышался сам лорд-командущий, такой же прекрасный и ужасный, как и в тот день, когда они сразились много жизней назад.

Кирий.

Люций напрягся, пытаясь освободиться от невидимых оков, а убийцы осклабились, обнажая длинные клыки. Глаза Кирия засияли, наполняясь болезненным светом. Убийцы рухнули вниз, превратившись в маслянистые черные веревки, пронесшиеся по телу Люция, словно волнообразные цепи чистой тьмы. Холодный огонь пронзил естество, когда жидкая тьма въелась в поры. Цепей становились всё больше и больше, пока перед Люцием не остался только Кирий.

Лицо Кирия покрылось рябью, словно бестелесная плоть была не более чем маской неприкрытой ненависти. Жгучий огонь в его глазах ослеплял.

Совсем скоро. Прошептал Кирий. Убийцы покрыли всё тело Люция и закружили вокруг шеи. Чернильная жидкость хлынула на лицо. Она просочились сквозь стиснутые зубы и устремились вниз по глотке. Сквозь пульсирующую тьму Люций почувствовал, как Кирий прикоснулся своей, раскаленной как тавро рукой к его щеке.

Еще не время.

Люций резко открыл глаза, шквал криков обрушился на него так же, как и всегда. Треск и лязг разрушающегося керамита заполнил уши, и мечник посмотрел вниз, чтобы вновь увидеть свою броню. Но под ногами не оказалось ничего.

Под Люцием зияла пропасть в сто метров, оканчивающаяся колышущимся полем трупов. Утопленные люди и ксеносы смотрели на него, зависнув в воздухе, словно удерживаемые бурлящими волнами невидимого океана. Длинные колючие медные цепи сковали их шеи, удерживая их прямо под поверхностью призрачного моря. Цепи тянулись из чернильно-черной и неизмеримо глубокой бездны. Выпученные глаза мертвецов смотрели на Люция, каждый из них застыл в последнем крике паники и отчаяния.

Колючие щупальца обвились вокруг груди Вечного, а затем вытянули его руки в стороны на крестообразный манер. Щупальца сжались и вспотели, от них разило острым запахом ксеносов. Несмотря на это, они не были ни живыми организмами, ни машинами, а чем–то совершенно иным. Слиянием живого и синтетического. Кто–то или что–то создало их.

Люций посмотрел по сторонам. Его собратья из Когорты Назики висели через неровные промежутки вокруг, подвешенные за те же щупальца, свисающие из тьмы над их головами, подобно болезненным корням деревьев. Легионеры дергались и шевелились в вынужденном сне. Из голов и глоток торчали иглы от внутривенных инъекций, вводящих химические коктейли в их вены, чтобы вызывать сус-ан кому.

Люций обвел взглядом коматозных падших космодесантников, висящих, подобно гроздьям на виноградной лозе. Он отыскал взглядом Андарота, Креннанса, Виспиртило и остальных из Рипакс. Воин сумел найти всех братьев из Когорты Назики. Всех, кроме Чезаре.

За воинами Люция, растянувшись в отдалении, висели другие легионеры. Они представляли собой более дюжины отдельных группировок и рейдерских культов. Объединяло их то, что доспехи воинов несли на себе одни и те же кричащие и искаженные цвета, и на каждой броне в различной степени по спектру почитания и преданности красовалась символика самого молодого бога. Каждый из них был или воином Детей Императора или ренегатом, вступившим с ними в союз.

Люций снова посмотрел вниз. На мгновение он задумался, что будет с ним если он упадет. Ответ вызвал у него сухой смешок.

«Я умру с голоду».

— Как тебе мои висячие сады?

Голос походил на змеиное шипение, сочащееся ядом, но в то же время лирическое и царственное. Слова произнесли с резким, неестественным акцентом, который не уменьшал сладкозвучности. Голос, похожий на бритву, обернутую в прозрачный шелк. Голос, пьющий боль ради спасения.

Она появилась в поле зрения Люция, стоя на парящем постаменте из почерневшей кости и тёмного кристалла. Женщина напоминала токсичный алебастр, её кожа никогда не чувствовала питающего солнечного света, кроме тех случаев, когда ей приходилось выходить из своего убежища-паутины, чтобы совершать набеги за плотью. Раскосые глаза, в угольно-черном обрамлении, смотрели на Вечного, сверкая хитростью и злобой из самого естества. Тёмные соболиные волосы с алой мелировкой были собранные в тугой хвост поверх такого же тёмного кристалла, как и у нее под ногами. Резные пластины сегментированной брони покрывали её нечеловечески высокое, стройное тело, расписанное замысловатыми, отвратительными узорами, растекавшимися и извивавшимися на тёмных поверхностях. Они вились вокруг кулона размером с кулак — черепом, пронзенным тремя осколками кости, расположенным в центре её груди и вырезанным из белой, подобно нетронутому снегу, психокости.

Иссохший бесполый раб или рабыня, Люций не мог опознать пол, съежился в цепях на постаменте рядом с хозяйкой. В грязных когтях оно держало длинное тонкое устройство, один из концов которого находился перед губами говорящей. Она вновь обратилась к Люцию. Её слова, прокручиваясь через приспособление, превращались в готик со свистящим шипением.

— Мои сверстники находят такое увлечение показушным. Но что такое жизнь без искусства?

— Приветик, маленькая богородица, — Люций обнажил свою клетку игольчатых зубов в улыбке тёмному эльдару.

Воздух наполнился низким гулом антигравитационных двигателей. Эльдары в шипастых доспехах пронеслись мимо Люция, рассекая воздух на угловатых острых скайбордах. Пришельцы смеялись и глумились над Вечным. Они вращались вокруг него сужающимися кругами, размахивая крючковатыми глефами и зазубренными кинжалами.

— Не обращай на них внимания, — произнесла эльдар, поднимая руку и откидывая свою мантию из тёмного меха и содранной кожи назад. Своим жестом она остановила геллионов. Женщина глядела на Люция, не скрывая голод, — они всегда резкие по отношению к новым экспонатам в моем зверинце.

— Так позволь им.

У Люция голова кружилась так сильно, что он и не понял, как сказал это. Близость со столькими эльдарами опьяняла, удушливое биение их иссохших сердец, их приторный тёмный запах пронизывал его до мозга и костей.

— Дай же мне вкусить их плоть и кровь. Слаанеш насладится вкусом их душ.

— Твой бог? — Эльдар рассмеялась, смех, подобный зазубренному клинку, скребущему по стеклу. — Твоя идиотская раса так меня забавляет. Как и забавляет то, чему вы так верно служите и падаете на колени.

— Я бы так далеко не заходил и не назвал себя преданным, — ответил Люций, всё еще хищно ухмыляясь, — но не нужно верить, чтобы увидеть, как любовь самого молодого бога к тебе превосходит всех тех, кто возвестил Его рождение. Я получил… дары от Него, и каким я был бы чудовищем, если бы не соединил ваши души с Ним в благодарность?

Хозяйка-комморрит на мгновение задумалась над его словами.

— Ах да, дары… Скажи мне, тот из твоей расы, с кем я в бартере «плоть на секреты» — Свежеватель. Он рассказывал о тебе. Ты тот, кого ваш сброд называет «Вечным». Он поведал мне о твоих дарах. Он говорил, что ты живешь, несмотря на то, что раз за разом падаешь в объятья забвения.

Она протянула руку, удерживаясь, чтобы не коснуться когтистым кончиком пальца щеки Люция.

— Смерть отказывается держать тебя. Ты умираешь и всё же воскресаешь. И всегда так. Я открыла много секретов в обмен на тебя. Я хочу научиться этому.

— Освободи меня, — сказал Люций, подавшись вперед так, что щупальца не впились глубоко в броню, — скорми мне это несчастное создание и я расскажу тебе всё наедине.

Эльдар ухмыльнулась, убирая руку. Она схватила раба. Пальцы прошлись по черепу, вырезая глубокие раны в плоти хрустальными когтями.

— Жалкая вещичка, не правда ли? Это так, но не совсем бесполезная для меня, — она указала на устройство, в руках изгоя, — я не стану унижать себя разговорами на языке вашего вида.

Люций провел языком по клыкам.

— Когда ты так разговариваешь, когда мышцы твоего лица двигаются, я не могу не думать о том, как буду вздрагивать от удовольствия при поедании твоих глаз, — он склонил голову набок, — я могу есть их по одному. Тебе бы это понравилось? Хочешь увидеть, как я это сделаю?

Какое-никакое, а впечатление на эльдара его слова произвели, хотя она не подала виду. Она оставалась невозмутимой, всё ещё щурясь от высокомерного презрения.

— Ваша раса всегда была инфантильной, неуклюже воинственной и отталкивающей. Я часто забываю о том, что относительно недавно вы выползли из первобытного болота своего первого мира. Если ты хочешь показать мне, а не рассказать, это не имеет значения, — ответила она, ткнув кончиком когтя между глаз Люция, — ответы, которые я ищу, находятся внутри тебя, — она вонзила свой коготь в лицо Вечного, выпустив струйку тёмной крови, которая побежала по ногтю и забарабанила по его копытам. Люций тяжело задышал от восторга, вызванного её прикосновением. Щупальца, обвившиеся вокруг тела, ослабевали. Хозяйка-эльдар ухмыльнулась, убирая руку, Люций погрузился во тьму.

— Я — Тиндрак, архонт кабала Последняя Ненависть, и мне будет приятно узнать, скольких из вас я должна вырезать, чтобы раскрыть секреты твоего бессмертия.

III.II

Люцию прежде не доводилось бывать в невидимых водах, переполненных плавающими мертвецами. В тот самый момент, когда он должен был коснуться поверхности, вереница мучений скрутила его. Он испытывал подобное прежде, в телепортационных маяках и вратах, рассекающих чистый варп, но никогда ему не было так легко, как сейчас. Все равно что впервые взять в руки новый клинок и сразу найти невероятно точный баланс.

Он рухнул на пол из выдолбленного пружинистого камня. Воздух, наполнявший его легкие был другим. Уже не та холодная и приторно стерильная атмосфера висячих садов эльдар, а жаркий и тяжелый воздух с привкусом огня и остроты пролитой крови разных видов. Его уши напряглись от шока, когда их атаковал бешеный рев тысячи глоток ксеносов.

Вокруг Люция простирался неровный, грубо очерченный ландшафт из почерневших скал, изломанных под разными углами зазубренных пик из камня и металла длиной от трех до пятидесяти метров. Трупы валялись на земле или были насажены на копья в различных состояниях разрушения и разложения. Мертвые тела самых разных видов ксеносов, людей, и даже воинов легионов Адептус Астартес. Люций мельком заметил, что все трупы полубогов, за редким исключением, отмечены геральдикой III легиона.

Огромные блоки многоярусных сидений, наполненные толпами тёмных эльдар, плавали и вращались вокруг чаши из битого камня. Ксеносы кричали и издевались та наверху, ссорясь и играя между собой. Аплодисменты вспыхивали в отдельных частях плавучей аудитории, когда споры перерастали в кровопролитие. Тела убитых сбрасывали за борт в бездну.

Прогулочные баржи в стиле барокко и антигравитационные корабли плавали по краям стадиона, пока аристократы комморитов, окруженные рабами и придворными, наслаждались зрелищем, лежа на изысканных кушетках из бессмертной измученной плоти. Акробаты летали и прыгали по воздуху между баржами в ярких костюмах, сражаясь и нанося друг другу удары кинжалами и копьями.

Взгляд Люция устремился к колышущимся парусам инопланетного прогулочного корабля, Вечный на мгновение растерялся, пока впитывал окружающее его зрелище.

Комморраг — черное сердце царства тёмных эльдар заполнил небо, словно гора из разбитых клинков. Почерневшие шпили башен прорывались сквозь его поверхность во всех направлениях, фундамент поглотила тёмная метрополия рынков плоти и растянувшихся промышленных подземелий. Корабли разных размеров заполняли небеса, порхая и дрейфуя между лопастями зданий транспортных узлов и экстравагантных плавучих дворцов.

Миллиарды обитателей жили, дышали и убивали в острых соборах отравленного города и в бесконечных трущобах, раскинувшихся за ним. Объединенная энергия целой расы направлена на совершенствование искусства извлечения наиболее полных и абсолютных страданий из тех, кто был захвачен в набегах на реальное пространство за пределами паутины. И все же, это был всего лишь виток невероятно огромного города, корнями уходящего в бесчисленные выходы из паутины, подобно вирусу. Спутниковая арена, на которой стоял Люций, была лишь одной из сотен, заполнявших черное небо вокруг логова тёмных эльдар.

Люций пробирался вперед сквозь постоянно изменяющийся лес огромных шипов. Под невнятные мысли его плеть размоталась, потрескивая отделяющимися сухожилиями. У него отобрали лаэранский клинок, и мечник переводил взгляд с одного трупа на другой, пытаясь найти замену.

Радостные крики извивающейся толпы усилились, как только Вечный вышел на поляну. Несмотря на свое положение — порабощенный, загнанный в ловушку на чужой гладиаторской арене — Люций улыбнулся, засияв от похвалы, которую вызвало его присутствие. Но улыбка быстро сменилась хмурым выражением, как только он понял, что овации предназначались не ему.

В плоском углублении в центре чаши арены, свободной от многочисленных шипов, сцепилась пара чудовищных существ, разрывая друг друга на вершине горы из выпотрошенных мертвецов. Одно из чудовищ смутно напоминало ящера — его чешуйчатую шкуру украшали заостренные гребни из красной кости. Оно навалилось на противника, раздирая насекомоподобное чудовище, впивающееся в бока полудюжиной щелкающих когтей.

Восторженные крики усилились, когда рептилия поймала луковичную голову врага челюстью и оторвала её с брызгами кислотно-коричневой жидкости. Даже без головы, когти умирающего существа продолжали бороться в течении нескольких мучительных мгновений, оставляя кровоточащие рваные раны в твердой плоти своего убийцы. Люций подоспел вовремя для того, чтобы увидеть, как второй монстр, подергиваясь, падает к остальным на холме.

Зверь-победитель немедля повернулся в сторону Люция, три широких ноздри в центре его головы раздулись. Он карабкался по насыпи из трупов ползком, разбрасывая и опрокидывая за собой оторванные конечности и разрушенные части доспехов. Четыре ромбовидных блестящих черных глаза хищно уставились на Вечного.

— Отныне, — прошептал Люций, обводя взглядом толпу эльдар, — вы будете болеть за меня.

Зверь несся в атаку на воина. Его передние конечности набухавшие скоплениями твердых, как железо мускулов, перепахивали камни, пока он тяжело бежал к Люцию. Чудовище приближалось. Вечный сжимал и разжимал левый кулак, раздражаясь от отсутствия клинка в руке. Он — непревзойденный убийца, и это вовсе не зависело от того, были ли у него самое совершенное оружие или только голые руки и воля, но именно меч являлся его истинным продолжением. Оружием наиболее приятным для души.

С клинком Люций творил чудеса.

А до той поры, пока он не найдет меч или не вернет себе свой собственный, придется довольствоваться плетью. Он нанес удар, петли разматывались подобно когтистым щупальцам. Яд стекал с кончиков шипов, шипел и кипел, падая на землю.

Рептилия вздрогнула перед тем, как хлыст коснулся её тела. С хрустом костей и со звуком рвущейся плоти, ящер превратился в четырех существ поменьше первоначального зверя. Атака Люция пришлась на пустое пространство, монстры завыли и окружили воина со всех сторон.

Люций зарычал, приняв атаку одного из прыгнувших зверей наручем. Отвратительная слюна, воняющая гниющим мясом, дождем пролилась на его лицо из щелкающих челюстей.

Вечный ухмыльнулся и в ответ сплюнул слизью в глаз чудовища. Оно завыло — кислотная слюна растеклась, обжигая морду. Покрасневшая кость черепа твари просвечивала сквозь клубящиеся пары разлагающегося мяса, рептилия отшатнулась. Люций поймал ящера в воздухе и схватил за колючий хвост, после чего ударил головой о землю.

Еще двое существ вскарабкались на спину воина, толпа взревела, когда тот повернулся, чтобы сбросить их. Один из ящеров отлетел в сторону и рухнул в пыль. Люций отодрал второго от того места, где тот пытался прокусить горжет и швырнул тварь к предыдущему. Раздался хруст ломающихся костей.

Вечный повернулся, чтобы найти последнее чудовище, но его поле зрение заполнила пасть со скрежещущими челюстями. Ящер набросился на грудь Люция и повалил воина на спину. Звезды взорвались перед глазами Вечного, когда череп треснулся об одно из монолитных каменных копий, торчащих из пола арены.

В перчатках, скользких от синего ихора — крови существ — Люций боролся с последним зверем, держа его клыки на расстоянии вытянутой руки от своего горла. Лица на броне покрывались рябью, когда когти существа рыскали по ним в поисках слабого места. Воин схватил морду пальцами, улыбаясь, от ощущения ломающихся в хватке костей, и оттолкнулся бедрами от земли.

Люций поднял рептилию над головой, и ударив о каменное копье, насадил на острые шипы покрывающее монолит по всей длине. Черно-синий ихор хлынул на Люция, после чего тот откатился в сторону и поднялся на ноги. Рукой он отскреб запекшуюся кровь с лица и с отвращением сплюнул.

— Мерзость, — усмехнулся Люций и подошел к двум ящерам, которых бросил друг на друга, увидев, что они всё еще дергаются и царапают землю. Люций наступил копытами на черепа и потоптался по ним, чтобы убедиться в том, что гневу чудовищ пришел конец.

Вращающаяся аудитория озверела, группки игроков принялись драться и убивать друг друга, чтобы расплатиться с долгами. Подойдя к куче трупов, Люций широко раскинул руки, впитывая крики эльдар. Вечный принялся оттаскивать тела и их части, роясь в останках и отбрасывая разбитые доспехи и сломанное оружие в разные стороны, пока не наткнулся на то, что искал.

Изогнутый клинок, мало чем отличающийся от церемониальных мечей хопеш, которые предпочитали эрудированные псевдо-воины — сыновья Магнуса Красного. Клинок был в два раза длиннее тех, которыми Люций привык сражаться. Его покрывали сколы и выбоины из–за использования против тяжелой брони. От коррозии, вызванной непрекращающимися кровавыми потоками, металл стал хрупким.

Проще говоря, клинок являл собой ржавый кусок металлолома. Люций даже с трудом мог заставить себя назвать ЭТО оружием, и в любой другой день, при любых других обстоятельствах, он не оскорбил бы перчатки своей брони, заставив их ощутить вес такого клинка. Но в данной ситуации даже такое оружие было лучше, чем ничего.

Люций вздохнул и крутанул клинок в левой руке, перекатывая потертую рукоятку между тыльной стороной перчатки и ладонью.

— Почувствуй себя благородной, ты, уродливая и ненужная вещь. Тобой для этих зевак я буду творить чудеса.

Грохочущий удар позади заставил Люция пригнуться. Он крутанулся на копытах, вращая запястьем, чтобы найти баланс нового оружия. Когда пыль от упавшей фигуры осела, воин немного расслабился.

— Привет, брат, — произнес Люций. — Добро пожаловать в цирк смерти ксеносов.

Кадарн со стоном выругался и поднялся на ноги. Он встряхнул конечностями и пыль осыпалась с доспеха.

— Приветствую, Вечный, — взгляд палача-предателя метался от нового клинка Люция к груде мертвых тел, — если это лучшее, что ты смог раздобыть, то я даже представить не могу, какие сокровища ждут меня. Я просто вне себя от радости.

— Да, и я обещаю устроить самый большой пир, чтобы почтить твою радость, но как–нибудь в другой раз, — парировал Люций.

Кадарн нахмурился, пиная обломки.

— Здесь нет ни одного куска стали, на который я бы даже захотел помочиться.

— Следи за языком, — упрекнул Люций, глядя на ревущую толпу эльдар, наблюдавших за ними. — Поторопись и найди то, что сможешь использовать в качестве оружия. Жажда крови у толпы растет, а это значит, что вскоре они пошлют что–то ужасное, чтобы попытаться убить нас.

— Помолись, брат, — прорычал Кадарн, — Помолись, чтобы то, что они пошлют, принесло оружие.

Пришедшие на арену оружия не несли. Из туннельных ям под полом арены эльдары-хозяева выпускали волну за волной отвратительных существ, чудовищ, отловленных по всей галактике или созданных глубоко под землей в лабораториях. Твари, чьи шкуры источали кислоту и разрывали землю огромными острыми когтями, атаковали Люция и Кадарна. Стаи воздушных хищников обрушились с небес, заставляя воинов сражаться спина к спине, чтобы отразить их атаки.

Со временем двух космодесантников-предателей по колено окружила баррикада из разделанных на куски самых опасных хищников галактики. Кадарн и Люций стояли наготове, их доспехи были изрезаны когтями и покрыты кровью ксеносов. Люций развернулся и щелкнул плетью, чтобы стряхнуть засохшую окаменевшую кровь, спекшуюся на шипах. Клинок, которым он завладел, оказался достаточно прочным, чтобы выдержать головокружительно сложные удары, которыми Вечный убивал зверей. Кадарн же прибег к тому, что оторвал конечность от монстра, покрытого узловатым экзоскелетом и размахивал ею, словно дубинкой, против последних трех волн, которые выпустили на них.

— Погреб амброзии Чезаре, — прошипел Кадарн, — за хотя бы один из моих топоров.

Люций провел лезвием по наручу, соскребая запекшуюся кровь с изношенной кромки. Он крутанул клинок один раз, избавляя его от последних сгустков и простер руки к толпе.

— Это всё, что у вас есть? — взревел Люций, останавливаясь, чтобы поднять за шкирку труп мертвой псины. — Чудовища и животные? Вы нас сюда притащили, чтобы мы сражались с вашими отбросами и бродягами? Вы не оскорбляете нас этим, а вот самих себя — да!

Слова Люция возмутили комморритов, заполнивших места зрителей. Они выкрикивали оскорбления и проклятия на своем мерзком языке, швыряя объедки и чаши, из которых пили, но те не долетали и падали в пропасть между ними и ареной, в бездну паутины. Драки вспыхивали между наиболее оживленными членами аудитории, у которых не было другого выхода, кроме как наброситься на своих ближайших товарищей и заколоть их до смерти хрустальными кинжалами.

Ревущий взрыв звука, похожий на зов титана, разнесся по арене. Толпа притихла, тысячи взглядов ксеносов приковала к себе огромная прогулочная баржа, занимающая всю сторону одного из краев арены. Под колышущимися солнечными парусами на корме корабля появилась Тиндрак, архонт кабала Последней Ненависти. Змеевидные телохранители, темные эльдары в тяжелой броне, и их так называемые инкубы, окружали её с обеих сторон.

Глаза Люция сузились, когда он увидел, что к ней присоединились еще двое. Фабий Байл, чей плащ из содранной кожи трепетал на ветру, подошел и встал рядом с архонтом. Люций видел выражение раздраженного нетерпения на иссохшем лице Прародителя, без сомнения, терпевшего подобные зрелища, чтобы услышать секреты, на которые он променял свободу Вечного. Люций невольно стиснул зубы от гнева, увидев, что Чезаре стоит на шаг позади своего бывшего, и похоже, нынешнего хозяина.

— Мы тебя утомили? — голос архонта прогремел из всех рупоров и динамиков на стадионе. Её слов было достаточно, чтобы пыль захлестала по камням, подобно бегущим призракам. — Неужели плоды охоты моих погонщиков зверей ведут к утрате нашей привилегии видеть тебя?

У Люция кровь застыла в жилах. Нервный тик ласкал кожу под правым глазом. Его лоб покрылся холодной испариной, а зрачки сузились до предела.

В руках эльдар сжимала меч. Меч. Она держала лаэранский клинок.

— Может быть, мы найдем для тебя что–то более спортивное, мон-кей.

Архонт улыбнулась и на арене зазвучала музыка. Толпа запротестовала.

Но Люций уже ничего не слышал. Он не смог бы услышать, даже если бы захотел. Голоса в его голове опустошали его разум противоречивой, нарастающей пульсацией. Они слились воедино и издали оглушительный вопль бессвязного проклятия, прежде чем один голос прошептал сквозь рёв.

Он владеет клинком или же клинок владеет им?

Железная рукоятка оружия Люция взвизгнула, прежде чем сломаться надвое в кулаке.

— О нет, — сокрушился Кадарн, увидев клинок в её руках.

Земля под их ногами задрожала. Огромный круглый лифт, установленный в церемониальном центре чаши арены, начал опускаться, а в центре находились Люций и Кадарн. Диск разбитой скалы заскользил вниз по извилистому черному туннелю, всё глубже и глубже погружаясь в галереи гладиаторов.

Кадарн посмотрел на Люция. Взгляд воина по-прежнему был устремлен вверх, хотя и потерял всякую сосредоточенность. Его челюсти подергивались, беззвучно произнося слова. Одна-единственная густая струйка цвета кларета пролилась из уха Люция, скользнула вниз и закапала с подбородка.

— Брат?

Радужки глаз Вечного напряглись. Хриплое дыхание вырвалось из его легких. Кадарну показалось, что главарь только сейчас заметил перемену их окружения.

— Мой меч…

Кадарн хотел сделать шаг к Люцию, но передумал.

— Что?

Вечный выпрямился и выронил сломанный клинок. Только тогда Кадарн расслабился и позволил своему оружию выпасть из рук в пыль.

— Нам нужно попасть на тот корабль, — произнес Люций тихим и ровным голосом, — я собираюсь вернуть свой меч, а потом использовать его, чтобы вырезать позвоночник этой шлюхе-ксеносу.

III.III

Колдуна звали Хакит.

Изгнанный среди анархии войн за рабов между легионами-отступниками в Оке, Хакит покинул свой легион, братьев и примарха так же, как и они его. В переворотах сражающихся друг с другом легионов в их царстве-тюрьме колдуны его способностей сами назначали цену соперничающим предводителям, воюющим за главенство в междоусобных войнах. Способность обуздать силу варпа и превратить её в оружие оставалась востребованной, поскольку побежденные стремились закончить то, что сохранившие верность Империуму Человечества начали на Терре. Горечь и неудачи разбили вдребезги армии, некогда маршировавшие на прародине человечества под знаменем Гора Луперкаля. Это и послужило причиной, по которой Хакит путешествовал от одной группировке к другой, от главаря к главарю, продавая свое колдовство.

Хакита не прельщал низменный грабеж, и он не мог заставить себя захотеть власти, рабов или целых миров для правления в пределах царства, где Великий Океан и реальность сплетались воедино. Его вкусы имели более эзотерическую природу, а цена за услуги оставалась неизменной. Тот самый проступок, из–за которого его и изгнали из Сортиария еще до того, как кровь Просперо успела высохнуть на доспехах.

Секреты.

Даже до того, как кульминация необъятного высокомерия Аримана, его так называемая Рубрика, была сотворена, в рядах Тысячи Сынов произошли чистки. Травма, нанесенная разрушением Просперо, и последний разрывающий перелом того момента, когда отец Магнус Красный забрал легион на Планету Колдунов, послужили благоприятной почвой для разрушения обычного покрова надменного спокойствия и уверенного превосходства, определяющих философствующих воинов. Возрастающая регулярность натиска необузданных мутаций, извращающих их тела и души, приводила к изменению плоти, а впоследствии стала причиной раскола братства, поскольку они всё больше и больше изменялись, перерождаясь в чудовищных тварей.

Доверие умерло и стало одним из миллионов жертв на покрытых запекшейся кровью песках Тизки вместе с остальными невинными. Братство пало, и легион изнемогал в замкнутости. Тайные культы образовывались подобно опухолям. Воины-маги Просперо заперлись в монолитных сводах и башнях, вообразив их новыми домами для своих умов, чтобы хранить там знания и дарованную ими силу.

Хакит украл жизнь своего брата всего лишь за жалкие крупицы подобных знаний, за что его и изгнали. И все же он являлся одним из диаспоры Сортиария. Некоторые баловни судьбы, чья плоть не подверглась изменениям, просто собирали своих ближайших учеников и уходили, растворяясь в апокалиптических войнах с другими легионами-отступниками, изгнанными в Око за погибелью.

Тайны, знания — вот в чем заключалось желание Хакита, только им оставался верен его разум. Он путешествовал и воевал за разные группировки в Оке, открывая секреты обители, которые впоследствии будут преследовать его. Безмерно древняя грань, покоившаяся между варпом и реальностью. Её использовали ксеносы-эльдары как магистраль и убежище. Таинственная бездна, по слухам, имеющая пути по всей галактике и за её пределами, с вратами, защищающими хранилище непостижимых знаний ото всех. Чтобы войти в это место, нельзя просто сделать дверь. Нужно найти путь внутрь, туда, за невидимые врата паутины.

Хакит сосредоточил все свои усилия на поисках этих врат. Он сжигал города, уничтожал целые армии за малейшие крупицы информации. Одержимость поглотила его, и на протяжении столетий и тысячелетий — если время все–таки возможно счесть измеримым понятием в пределе Океана Душ — с кропотливым усердием он составлял карту паутины. Его поиски наполняла опасность, поскольку добытая им информация так же часто приводила к ловушкам уязвленных главарей, как и к откровениям. Обрывки знаний, казавшихся полезными, приводили в тупики, к областям пустоты или призрачным теням врат, навсегда запечатанных ксеносами, бороздившими лабиринты туннелей внутри.

Наконец–то Хакиту удалось найти то, что он искал. Истинную и действующую дверь, ведущую в царство между реальностью и варпом. Бесчисленные жертвы, предательства, невыносимые страдания в рабстве у самых гнусных главарей легионов-отступников, гибель непостижимого количества разумной жизни привели его к вратам. Свершение этого открытия являлось воплощением величайшего честолюбия Хакита — единственным побуждением, которое после гибели его легиона стало целью всей жизни.

И эту жизнь ему предстояло отдать в обмен на тайну.

Несмотря на всю мощь, закаленную и усиленную в войнах, обеспечивающих его поиски, Хакит не мог увидеть глаз, следящих за ним. Разум, издали наблюдающий за каждым унизительным, залитым кровью шагом его путешествия и продвижения. А теперь и его победы.

Хакит бороздил штормовое пространство Ока на бронзово-багровом звездолёте «Эллипс». Небольшой легкий фрегат — лучшее, на что он мог надеяться во время своего бегства из Сортиария, но он служил колдуну верой и правдой. Его пушки пели тысячи песен, а сама броня выносила всю тяжесть катаклизмов, формировавшихся каждое мгновение в царстве их изгнания. К этому времени команда стала немногочисленной, но состояла из умелых и преданных рабов. Он даже позволил нескольким избранным преклонить колени на мостике перед обзорным окулусом в тот момент, когда открыл путь в запретное.

Тревожные крики вырвались из пастей просперинских горгулий, расставленных по мостику. Из глубин необузданных бурь, проносившихся перед окулусом, возникла тёмная полоска. Она становилась все ближе, пока не превратилась в изящный и хищный силуэт «Диадемы».

— Назад! — крикнул Хакит команде сервиторов, управляющих навигацией «Эллипса».

Небольшой ряд двигателей вспыхнул, и звездолёт развернулся. Из трех пушек, торчащих из борта фрегата, прогремел залп макро-снарядов.

Буйство красок обрушилось на пустотные щиты «Диадемы». Энергетические поля замерцали и поглотили удар, рассеивая и распределяя по защитной капсуле, окружавшей корабль. «Диадема» неустрашимо рванулась вперед, её оружие уже было заряжено.

Обмен репликами оказался безжалостно коротким.

Ударный крейсер представлял собой сверкающий город в космосе, более чем в три раза превосходящий «Эллипс» по размерам. Ясно, чем закончится столкновение фрегата с кораблем таких габаритов.

Кларион выразила желание поиграть с фрегатом в кошки-мышки в пространстве Ока перед тем, как выпотрошить. Композитор скромно, но твердо отклонил ее просьбу. Однако колдун не стал препятствовать, когда та использовала лэнсы «Диадемы», чтобы разрезать добычу на части. Она наслаждалась постепенным разрушением, пока не осталась лишь медленно дрейфующая искалеченная туша. Она была сильно повреждена, но поддержание жизнеобеспечения всё еще оставалось возможным.

Экипаж на борту «Эллипса» должен был оставаться в живых еще какое–то время. Достаточное для того, чтобы Композитор мог подняться на борт и собрать плоды своего тщательного культивирования.

На протяжении всей своей жизни Диренку удалось познать только одну постоянную величину. Боль. Боль от цепей, от жестокости хозяев, от ограничений, которые терпели рабы. Боль от насилия над другими рабами в бойцовских ямах в темноте коридоров «Бойцовой псины». Боль от их убийства, от победы и от выживания. Боль от осознания того, что он продолжит жить и перенесет еще больше страданий.

Шрамы на его теле запечатлели это, равно как и память озверевшего разума. Все эти мгновения кровопролития, тяжкого труда и отчаяния вдруг исчезли из воспоминаний. Стали бледным пятном в сравнении с тем, что мучило его сейчас.

Диренк испытывал палитру чувств, превосходящую все то, что он мог себе представить. Проведя жизнь в рабстве у тех, кто поклонялся Богу Крови и Войны, с безумными алтарями, принимавшими только черепа и всё еще бьющиеся сердца, Диренк ощутил прикосновение божественной силы другой природы. Существа, приносящего удивительные, непостижимые дары, единственной ценой которых была радость от их получения.

Он чувствовал дыхание Слаанеш.

Словно на секунду ему удалось увидеть звездный свет сквозь пелену удушающего смога фабричного мира, но и это у него отняли. Мимолетное прикосновение невообразимого наслаждения. Те, у кого теперь был поводок Диренка, отказывали ему во всем, кроме того, чтобы он дышал божественным мускусом, подаваемым в респиратор. Он втянул его в себя, как только ощутил аромат феромонов. Мучение от воссоединения амброзии с голодными чувствами исчезло так быстро. Даже с такой умеренной радостью он не был в состоянии вернуться к унылому существованию, которое он когда–то вёл, к жизни избитого и жалкого животного на службе у XII легиона. Там к нему относились хуже, чем к скоту, его окружали убийцы. Ему хотелось большего.

Диренку показалось, что он ощутил вкус настоящей жизни, как только вдохнул туман. То, что он чувствовал в данный момент, оказалось похуже смерти. Без амброзии он задыхался.

Цепи вокруг горла Диренка брякнули, сдавливая его даже сквозь плотный скафандр. Из–за толстого материала у Диренка было предобморочное состояние после прогулок по верхним палубам корабля, хозяева которого даже не удосужились упомянуть о том, что он называется «Диадема». Шквал света и звуков ошеломлял, словно путешествие сквозь бешеное течение штормового моря. Это короткое путешествие и оставило его страдать от тошноты в почти полной слепоте.

Еще один дразнящий вдох мускуса удержал его на ногах. Он последовал за сгорбленной мутировавшей фигурой, держащей цепь, и шагнул сквозь узкий люк-диафрагму в стене. Диренка потрясли кромешная тьма и тишина, окутавшие его. На мгновение ему показалось, что он потерял сознание, но тут ошейник сняли, а громоздкий шлем сорвали с его головы под звук шипящего под давлением воздуха. Янтарные полосы потрескивающей и жужжащей энергии люменов вспыхнули наверху.

Диренк стоял в проходе тесной цилиндрической комнаты. По обе стороны от него сидели молчаливые фигуры людей-машин, запертых на тронах с креплениями. Их тела представляли собой ужасный симбиоз плоти и серебра, превосходящий неуклюжую грубость боевых сервиторов. Извивающиеся, резко очерченные творения гибкого и гладкого вида. Лаз-карабины, сегментированные хлысты и клинки, заменявшие их руки от локтя, выглядели так, словно те родились с ними. Каждый из них был особенным, индивидуальным воплощением одного и того же видения, способного создать неразлучную комбинацию из органики и техники. Диренк не понимал, где кончаются их тела из крови и костей и начинаются машины.

— Добро пожаловать, малыш, — голос заставил Диренка упасть на колени. Он съежился, прижавшись к голеням механического симулякра совершенной человеческой женщины, когда рядом раздалась тяжелая поступь керамитовых сабатонов. Плавный скрип кончиков пальцев последовал за мягко лязгающими шагами. Звук исходил из–под бахромы плаща, сотканного из всех возможных органов чувств. Носы уловили запах Диренка, а налитые кровью глаза в одночасье уставились на него.

— Тебе нравятся питомцы Оливо? — Композитор указал на ряды сервиторов. — Что подумал бы Красный Мир, если бы увидел, как восхитительно он огранил плоть?

Колдун хихикнул, и из–под его сияющего шлема донесся ужасающий звук. Он остановился в конце туннелеобразного помещения, сел на пустой трон и пристегнулся. Палуба под ладонями Диренка завибрировала.

Он находился внутри абордажной торпеды.

— Я собираюсь достать знания огромной важности, и ты внесешь свою лепту. Можешь гордиться собой.

Он указал на трон напротив себя, но Диренк, как вкопанный, остался стоять на коленях.

После долгого молчания Композитор склонил голову набок.

+Ты должен обезопасить себя, если хочешь пережить наше путешествие.+

Диренк закричал от режущего давления голоса колдуна внутри своей головы. Композитор снова откинулся на спинку трона. Раб взял себя в руки, кровь капала из его носа на палубу. Он поднялся, пошатываясь, доковылял до трона и застыл.

Оказаться в ловушке, обездвиженным на троне, прямо напротив неподвижного Композитора, оказалось самым страшным из всех ощущений в жизни Диренка. Отголоски разума полубога-колдуна всё еще стучали по внутренним стенкам его черепа, как осколки наэлектризованного льда. Колдун всё еще оставался внутри его мыслей и прекрасно знал, что раба охватила паника.

Вздохнув, Композитор достал флакон из кожаного мешочка на поясе. Он открыл пузырек и высыпал на ладонь маленькую порцию фиолетово-розового порошочка.

Тело Диренка рванулось вперед, не дожидаясь, пока разум осмыслит увиденное.

— Для путешествия, — произнес колдун, и порошок вихрем взмыл над его ладонью. Если бы он не стал зависим от наркотика, он видел бы реальное положение дел — раб был опутан веревками со всех сторон, и сейчас они натянулись по прихоти жестокого кукловода. Но такая ясность оказалась выше его понимания. Розово-пурпурное облако задрожало и поплыло в сторону Диренка, окутывая лицо. Абордажная торпеда приготовилась к запуску.

Зрачки раба закатились. Восторг, опустошающие волны сокрушительного восторга. Диренк растворялся в них. Картины и звуки окружающего мира исчезли, и он остался один на один с блаженством.

На самой отдаленной границе своих чувств вне предела досягаемости, Диренк едва расслышал смех колдуна, когда торпеда отправилась в полет.

— Ну разве я не великодушен?

Воины исчезли, их унесло прочь, их захватили в плен при помощи махинаций Фабия, и Композитору пришлось прибегнуть к низменным средствам для штурма «Эллипс». Косяк абордажных торпед врезался в надстройку багрового фрегата, извергая свой груз в его искрящиеся, пылающие внутренности. Мутанты, изгнанные из враждующих кланов, населявшие нижние палубы «Диадемы», ворвались внутрь в грубых кольчугах и потрескавшейся коже, держа в когтях кривые топоры и побитые фамильные автоганы. Они ревели, топотали подкованными железом копытами, убивая тех немногих, кто пытался противостоять им. Остальных они загоняли в рабство.

Из других торпед появились абордажные группы гладких полуорганических автоматонов, смешанных с благословенной варпом плотью, и оскверненные машины еретеха Оливо. Они растекались по жилам «Эллипса» подобно яду. Директивы и первичные импульсы, воющие внутри них, вели атакующих через корабль, безошибочно расставляя на позиции, где они могли отрезать все проходы, ведущие на мостик и командную палубу.

Композитор вышел из абордажной торпеды, смакуя ощущение от ожогов бахромы его плаща, опаленного металлическим настилом, деформированным и перегретым их прибытием.

«Диадема» выпустила торпеды так, чтобы те ударили поближе к мостику. Кларион не подвела. Эйдетическая память мгновенно показала в сознании колдуна карту фрегата. Для того, чтобы достигнуть мостика, ему оставалось пройти всего две палубы.

Творения Оливо скользили вокруг колдуна, занимаясь своими обязанностями. Кроме его телохранителей, никого позади не осталось. Если бы он ощущал угрозу, то не оставил бы Афилая в святилище башни. От терминатора в любом случае было бы не так много пользы. Как бы то ни было, ныне Оливо трудится над восстановлением его боевого доспеха после сражения с демоном. Нет, здесь Композитор точно не нуждается в его защите.

Все же он чувствовал волю экипажа сопротивляться полному уничтожению. Композитор шел по коридорам, которые видел тысячу раз глазами Хакита. У фрегата маленькая команда, причем смертная. Хакит жил жизнью наемника и использовал подобные средства для достижения своих целей. А цель его жизни была так близка к нему, что он не думал о содержании отряда воинов для входа в паутину. Ответ на вопрос о его судьбе был очевиден. Композитор поманил Диренка за собой и шагнул в клубящийся в коридоре дым.

Они быстро пересекли две заброшенные палубы, после чего наткнулись на сопротивление.

III.IV

Когда лифт, ведущий с арены ксеносов остановился, сотни стволов комморритского оружия навели прямо в голову Люция. Осколковые винтовки, дезинтеграторы и энергетические пушки — все они держали Вечного на прицеле. Тонкие пальцы стрелков замерли на спусковых крючках.

Люций рассмеялся. Жестокий лай эхом отразился от наклонных пластековых инопланетных стен. Страх поселился в его похитителях и он видел это в их глазах. Армия из хладнокровных убийц боялась одного-единственного воина.

И правильно делала.

— А вот оно что, — протянул Люций, его смех утих, — я так этого ждал.

Кадарн принял боевую стойку.

— За себя говори.

— Наконец–то они притащили сюда что–то, что меня достойно, а ты дуешься?

Палач-еретик хмыкнул.

— Не все обладают твоим даром, Вечный.

Люций издал странный звук, не то смех, не то насмешку. Последняя нота сорвалась на некое подобие бульканья. Давление поднялось вверх по позвоночнику и головокружение усилилось, словно на нем сомкнулись челюсти тонкого ледяного крошева. Убийцы в голове кричали и завывали все громче. Люцию нужно было что–то, что помогло бы ему сосредоточиться. Он отчаялся, подобно человеку, тонущему в море. Вечный обернулся, не сводя взгляда с эльдара с самым огромным оружием.

— Эй, ты там, — произнес Люций, указывая когтистым пальцем на ксеноса. — Ты веришь в то, что сможешь выстрелить в меня прежде, чем я вырву твою игрушку и забью тебя ею же до смерти?

Эльдар молчал. Их вид существовал жизнью, измеряемой столетиями, но Люций сомневался, понимает ли тот, по крайней мере, самые важные детали его вопроса. Даже если языковой барьер лишил слова смысла, в позе Люция ясно читался вызов, а в глазах просматривалось дикое радушное ликование. Комморрит заерзал, крепче сжимая в руках пушку, ствол которой купался в потрескивающем обсидиановом огне.

— Нет? — Люций наклонил голову, стараясь не дать напряжению вырваться наружу. Он развел руками, глядя себе под ноги, — но я же совсем рядом.

— Мы умрем, — простонал Кадарн. Люций даже не обратил на него внимания. Он крепко вцепился за отвлекающей маневр, чтобы не концентрироваться на криках своих убийц.

Вечный щелкнул пальцами, широко раскрыв глаза. Он мог бы скрыть напряжение, сквозившее в его голосе, если бы усмехнулся.

— Я уверен. Даже забавнее выйдет. Так, что давай лучше поспорим о том, успеют ли твои кишки полностью опорожниться, прежде чем я оторву твою голову.

— Отлично, Люций, — раздался голос из коридора, — так все и случится.

Кольцо эльдар, держащих на мушке мечника, раскрылось, впустив Фабия. Бывший главный апотекарий Детей Императора прибыл в сопровождении пары эльдар в сложных тяжелых доспехах. Молчаливые воины держали силовые клинки, легко и непринужденно сжимая их. Они глядели на Люция из–под своих костяных белых шлемов, увенчанных изогнутыми рогами.

Люций изучал каждую деталь новоприбывших с того момента, как они попали в это помещение. Черные, как уголь доспехи, которые они носили, казались более массивными и тяжелыми, каждый элемент украшало достаточное количество шипов и лезвий, чтобы сделать их самих оружием. Это говорило о силе, большей, чем у обычного эльдарского доспеха, но в то же время не жертвовало их излюбленной скоростью.

Мерцающие зеленые глаза тлели за серебряными высокими шлемами, фокусирующие кристаллы щелкали, пока они изучали его. Клинки блестели от маниакальной заботы, легко выдавая привязанность своих владельцев. Улыбка Люция стала на редкость искренней, когда он мельком увидел, что происходит среди трусливых ксеносов.

— Любимый брат, — Люций шагнул вперед, забыв про стрелка. Он театрально поклонился, стряхивая с носа кровь, которую хотел скрыть от посторонних глаз, — мой спаситель. Ты оставил меня на попечение скучной до ужаса компании, — он фыркнул, пригрозив Фабию когтем, когда Свежеватель приблизился к нему, — ты пришел сюда извиниться?

Иссохшие черты лица Байла оставались неподвижными. Он изучал Люция в течении минуты продолжительного молчания, прежде чем повернуться с коротким взмахом руки.

— За мной.

Кадарн посмотрел на Люция, а тот склонил голову в насмешливом одобрении.

— Ну, конечно же, братец. Веди меня.

Люций и Кадарн прошли мимо двух воинов-эльдар, и те плавно развернулись, последовав за пленниками к выходу из помещения. Перед тем, как выйти, Люций остановился и оглянулся на эльдара, всё еще сжимавшего энергетическую пушку.

— Не беспокойся, моя маленькая, тощая штучка, — произнес Вечный, — обещаю, что мы скоро встретимся и вернемся к нашему пари. — Перед тем, как уйти, он сымитировал укус, резко щелкнув клыками. То, как ксенос дернулся в ответ, вызвало у мечника смех.

— Так много изменилось, — задумчиво произнес Фабий, в то время, как группа вошла в темный коридор. Он оглянулся на Люция и нахмурился, — и все же многое осталось прежним.

— Да заткнись ты, Фабий, — рассмеялся Люций. — Если ты не нуждался в моей компании, ты должен был подумать об этом, прежде чем приводить меня в эту отвратительную пародию, которую эти твари называют домом, — он уставился на эльдара справа от себя. Люций с вызовом подался лицом к ксеносу. Провокация не произвела никакого эффекта на воина, поддерживающего шаг под мурлыканье гладких сочленений доспехов.

Они подошли к развилке. Взмахом руки Фабий дал знак одному из эльдар увести Кадарна вниз по левому коридору. Второй эльдар последовал за Детьми Императора в правый коридор. Люций думал воспользоваться лазейкой и, возможно, убить эльдара, а может Фабия, а потом сбежать. Или убить обоих. Однако, любопытство к тому, что приготовил для него Прародитель, взяло верх.

— А с двоими ты не справился бы, не так ли? — спросил Люций.

— Это не для него, — ответил Байл, — это подарок для тебя.

— Ах, ты принес мой меч?

Люций смотрел, как Кадарн исчезает в тумане, окутывающим противоположный туннель, — вероятно, ты бы предпочел, чтобы я воспользовался им, а не душил тебя голыми руками.

Байл решил, что не стоит отвечать на выпады Люция. Они шли дальше по коридору. Спустя некоторое время стены с обеих сторон превратились в свинцовое бронестекло. Вечный всмотрелся в темноту за ними.

Вдоль стен тянулись ряды комнат, заполненных густой маслянистой жидкостью. Мечник едва мог различить фигуры, что неподвижно висели внутри. Их очертания оставались едва видимыми, но каждый легионер был способен узнать очертания космического десанта, даже если, как в данном случае, она выглядела деформированной, громоздкой и полностью переделанной.

— А это кто? — Люций кивнул на стены.

— Не твое дело, — решительно ответил Байл.

Эльдар достал свой клэйв и положил вторую руку на среднюю часть лезвия, удерживая оружие напротив груди, а затем вытолкнул его вперед, ударив плоскостью клинка по спине Вечного.

Люций замер. Он оглянулся через плечо на эльдара, всматриваясь в шлем ксеноса.

— Давай–ка ты еще разок попробуешь. Пожалуйста.

— Оставь нас, — приказал Фабий.

Эльдар выдержал пристальный взгляд Люция, явно не одобряя того, что человек осмелился командовать им, прежде чем повернуться и бесшумно зашагать по коридору обратно. Фабий и Люций подошли к плавно открывшейся двери.

Как только Вечный переступил порог, пьянящий запах антисептика ударил ему в нос. Холодный воздух покалывал кожу на лице. На стальных плитах удерживались скованные существа на разных стадиях вивисекции. Стрекочущие машины заполняли стены, рядом стояли стеллажи с хрустальными колбами для образцов. Невероятная синергия технологий эльдар и человеческой расы, всё это было посвящено тайному искусству Свежевателя. Помещение служило как лабораторией, так и пыточной.

— Итак, — произнес Люций, тыча пальцем в лишенное кожи существо, скорчившееся на своей плите в беззвучном крике, — вот она цена предательства.

Байл хихикнул, издав совершенно отвратительный звук.

— Предательство? Не бери на себя смелость читать лекции на эту тему. В нашей тюрьме нет никого, кто бы с уверенностью поступил так. Но это вовсе не означает, что мы не сможем сотрудничать.

Бывший главный апотекарий остановился у стоящей в конце лаборатории фиксирующей системы.

— Прошу, — сказал он Люцию. Рядом с системой стоял Чезаре.

— И как это понимать? — Вечный насторожено посмотрел на Чезаре и фиксаторы, — рад видеть тебя, брат. Рад видеть, как щедро мне окупается моё доверие.

— Ой, да ладно тебе, Люций, — произнес Байл, — твоим Чезаре никогда и не был.

Он улыбнулся Чезаре, чем вызвал у второго гримасу, — Никто по-настоящему не покидает Консорциум. Они приходят и уходят. И даже могут думать, что служат другим хозяевам, но они всегда принадлежат тому, кто сделал их такими, какими они есть.

Люций едва сдержался, чтобы не ответить — копье кислотной боли взорвалось в его голове. Давление криков достигло крещендо в его разуме.

— Твой случай весьма любопытен, брат, — сказал Фабий, наблюдая за тем, как Люций борется сам с собой, — постоянное воздействие внепространственного разума, которому ты и наши изгнанные братья поклоняетесь, спровоцировало злокачественную форму шизофрении, укоренившуюся в твоем мозге.

Фабий обошел Люция, когда тот, спотыкаясь, двинулся вперед, сцепив руки за спиной. Тем временем руки хирургеона щелкали и жужжали, двигаясь вокруг апотекария, и даже показалось, что делали это по собственной воле.

Вечный схватился за голову. Горячая и тёмная кровь сочилась из носа и капала на пол. Он зарычал, когда одна из конечностей Фабия вонзила шприц в основание его черепа, введя охристо-зеленую жидкость в позвоночник.

Голоса тут же стали приглушенными и отстраненными. Что бы там Фабий не впрыснул в его кровь, это свело на нет сокрушительное наступление убийц на его разум. Чувства обострились. Долго бездействовавшие нервы стали по-настоящему чисто реагировать на окружение, словно он проглотил амброзию Чезаре, но более утонченную и на порядок мощнее.

— Да, — кивнул Фабий, — а где, по-твоему, наш дорогой Чезаре научился готовить свое варево? — он вытащил шприц, — а теперь, пожалуйста, перестань быть таким упрямым ребенком.

Паранойя была неотъемлемой чертой всех, кто находился внутри Ока. Действительно, с такой частотой предательств и вероломства, которые легионы-отступники совершали внутри своих рядов и друг против друга. И это можно было рассматривать, как расчетливость. Такое мышление являлось вдвойне важным для Прародителя. Люций никогда бы не поверил этому мерзкому существу, но ошеломляющее действие стимулятора Байла поколебало его суждения. Он выпрямился, наслаждаюсь ясностью, которой не испытывал в жизни прежде, позволяя Фабию и Чезаре пристегнуть себя ремнями.

Доспехи Композитора замерцали завитками инея и он усмехнулся. Его плащ задрожал и покрылся мурашками на неестественном холоде. Прицельные сетки визора шлема изо всех сил старались удержать фигуру, стоящую в противоположном конце коридора, мигая туда-сюда перед его глазами.

Но он ясно видел силуэт.

Еще один колдун. Один из любимцев Хакита, эта мысль вызвала улыбку на лице Композитора. Противник стоял, облаченный в броню из выскобленного серого керамита, на которой не было никакой геральдики или иконографии, кроме иероглифов, выгравированных на каждом дюйме доспеха. Небрежно покопавшись в памяти, Композитор узнал все, что нужно, без труда изучив его личность.

Он не был ни в одном из легионов. Жидкость, бегущая по его венам доказывала это. Сын какого–то малокровного капитула, историю и имя которого Композитору было бы нетрудно узнать, но никакого интереса эта информация не представляла.

Композитор ощущал силу в воине. Этот то действительно обладал потенциалом и со временем, под чутким руководством, он смог бы достичь великой силы.

Жаль только, что его жизнь теперь измерялась секундами.

Вспышки сверкающей зеленой энергии ударили в кинетический щит, который Композитор собрал вокруг себя в мерцающих раскатах грома. Щит возник меньше чем за секунду. Усилия, потребовавшиеся для блока, не превысили усилий, которые любой человек прилагает, чтобы моргнуть.

Композитор спокойно прошел вперед, в нематериальный шквал огня, его посох ритмично, словно метроном, стучал по палубе. Диренк вопил внутри своего скафандра, съежившись за спиной колдуна, прижимаясь все ближе с каждым отраженным выстрелом варп-огня. Он заметил, как Композитор поднял свободную руку, и, несмотря на изоляцию скафандра, ощутил, как температура быстро падает.

С терпеливой, почти насмехающейся медлительностью Композитор опускал руку. Колдун в конце коридора продолжал атаку, пока не припал на одно колено. Он поднял кулаки на уровень головы, конечности дрожали, а тело продолжало опускаться все ниже и ниже к полу.

Именно в этот момент Диренк понял, что противник не сам стал на колени. Его что–то придавливало. Серебряный шлем воина начал деформироваться. Гневные крики перешли в вой от боли, когда ладони и кисти стерлись в порошок внутри сплющенных перчаток, за ними последовали и предплечья. Кровь брызнула из скрежещущих трещин в броне. Керамит заскрипел, словно уголки зубов. Броня сломалась и разлетелась на осколки.

Когда все закончилось, в неглубокой воронке на палубе лежал неправильный формы диск из потрепанного серебра, похожий на драгоценный камень, вставленный в оправу короны.

Полосы измельченного мяса свисали с краев, подобно лентам причудливой формы. Каждый квадратный дюйм окружающих стен, потолка и палубы залила кровь, которая из–за огромного давления разбрызгалась из тела умирающего колдуна.

— Постарайся не поскользнуться, — произнес Композитор, когда они с Диренком проходили мимо этой страшной сцены, — весьма неприятная смерть, а?

Композитор проигнорировал то, что раба в ответ вырвало прямо в скафандр. Колдун сосредоточился на эфемерном наблюдателе, присутствующим здесь, чтобы стать свидетелем уничтожения своего приспешника. Композитор следовал по мысленному отпечатку, прекрасно зная к кому и куда это приведет.

По меркам воинов III легиона мостик «Эллипса» казался тесным и жестким. Какая жалость, ведь сыновья Магнуса являлись замечательными мастерами, когда на них находило должное вдохновение. Эстетика была редким гостем среди этих стен из камня и бронзы за птицеподобными горгульями, окружавшими командную палубу, за исключением искусно выполненной оправы, которая делала обзорный экран корабля похожим на золотой глаз.

Который пожирало пламя. Композитор признался себе, что именно это и разочаровало его. Он прибережет эти мысли до тех пор, пока не окажется на Просперианском звездолёте, который не старался бы уничтожить.

Мертвецы валялись на палубе вместе с теми, кто был при смерти и вскоре присоединятся к ним. Пьянящий запах горящей плоти смешивался с удушливой завесой плавящегося пластека и опаленного металла. Командный мостик освещали аварийные огни, но сигнализация молчала то ли из–за неисправности, то ли из–за того, что экипаж уже канул в лету.

Композитор пересек расстояние от главной переборки до командного помоста, где восседал на троне в кремовых одеждах, обгоревших до черноты, сутулый Хакит. Часть потолочных распорок рухнула во время битвы в пустоте, и зазубренный лонжерон ударил острием вниз, кончик торчал из центра груди изгнанного отпрыска Тысячи Сынов. Кровь стекала по доспехам, медленно капая в растекающуюся лужу между его сабатонов. Сгрудившиеся фигуры мертвых смертных, магов и младших псайкеров в эзотерических одеждах собрались вместе, чтобы сопроводить своего повелителя в загробную жизнь.

— Жаль, что ты не павони, — усмехнулся Композитор, подойдя к обмякшему телу Хакита, — я своими глазами видел их дары, заживляющие раны — воистину волнующее зрелище.

Подпорка издала болезненный скулеж, как только Хакит попытался подняться. Ноги подкосились и он рухнул обратно на трон.

— Нет-нет, — произнес Композитор, — не нужно подниматься, Хакит. Я могу взять то, что мне нужно и так.

— Как… — хриплый голос вырвался из–под шлема Хакита из пробитых легких. — Как же ты…

— Нашел тебя? — прервал его Композитор, — откуда мне было знать, что ты нашел то, что искал? Мой милый Хакит, я все это время знал!

Диренк выглянул из–за спины Композитора, обходя обугленные останки палубного офицера.

— Да я был с тобой с самого начала, — продолжил Композитор, — ты был один из многих маленьких зернышек, брошенных мною в Око. Пока ты рос, я следил за твоими успехами. Я культивировал тебя, и, самым незаметным и тонким образом направлял. Я являлся той невидимой рукой, рядом с тобой, чтобы дать тебе самый лучший шанс достичь моих желаний. И ты это сделал! — Композитор рассмеялся. — Некоторых я посылал за знаниями, других за реликвиями, но только тех, кто был особенным для меня, я слал на поиски паутины. Ты один из тех особенных, Хакит. Твоя звезда ярко сияла и вот мы здесь, благодаря тебе. Ты преуспел там, где другие потерпели неудачу.

Композитор опустился на корточки перед Хакитом и их глаза оказались на одном уровне.

— Ты должен быть довольным тем, чего достиг. Ни у кого из остальных не хватило изобретательности сделать то, что сделал ты. Пусть это послужит тебе утешением, когда наше время истечет.

Хакит поднял слабую, дрожащую руку в сторону Композитора, — позволь же мне… — его рука дрогнула прямо перед шлемом колдуна, прежде чем упасть на колени с глухим стуком, — узнать, кто ты.

Композитор склонил голову набок. На несколько мгновений воцарилась тишина, её прерывали гул потоков пламени и искрящиеся консоли. Композитор потянулся к горлу Хакита. Он открыл застежки разбитого шлема, стянув его с головы поверженного колдуна. Разбитое и окровавленное, но всё еще гордое лицо царя-философа, создания, способного подчинить своей воле течение вечного океана варпа, смотрело на Композитора. Из одних и тех же глаз на него смотрел и вор и убийца.

— Мне очень жаль, — ответил Композитор, поднимаясь. — Если бы ты был в лучшем состоянии, я мог бы подумать о подобной награде за то, что ты нашел для меня. Но увы, то, что я сейчас сделаю, скорее всего будет для тебя концом, дорогой мой Хакит.

Композитор положил руку на лицо колдуна, кончики пальцев плотно прижалась к смуглой плоти:

— Прощай, Хакит, — сказал Композитор, прежде чем вскрыть его разум.

III.V

Наркотик Байла действовал недолго, он растворился в крови Вечного и превратился в ничто, так же, как и любой другой стимулятор. Каким бы восхитительным и бодрящим этот краткий период ощущений не был, его снова затмили тупые иглы онемения, пронзающие обмякшие конечности, что вновь стали свинцовыми и безжизненными.

Фабий и Чезаре усердно работали над Люцием. Первый кружил вокруг Вечного подобно хищнику, конечности хиругеона стучали и погружались в броню. Второй же оставался невозмутимым и неподвижным, его взгляд метался от Фабия и Люция к потокам информации перчатки-нартеция.

Люций наблюдал за тем, как апотекарии изучают его оскверненную броню. Он попробовал на прочность свои фиксаторы, чем вызвал тонкий стон протестующего железа. Вечный не мог перестать думать о тысячелетиях, о той ночи, когда он понял, что смотрит на фигуру своего примарха, закованного в цепи своими собственными сыновьями и хирургеоном Фабия.

— Я очень надеюсь, что эта доза не тот самый подарок, Фабий.

— Нет, — ответил Байл, не отвлекаясь, — это всего лишь подтверждение одной из множества гипотез.

Свежеватель замер перед Люцием.

— Я собираюсь несколько изменить твою броню, — продолжил Байл. Он открыл ящик на верстаке и оттуда громоздкое устройство и три бронеампулы с медными колпачками, за которыми тянулась грива из проводов и игл.

Люций поднял бровь.

— Это химическая система доставки, отчасти адаптированная с помощью тех знаний и материалов, которые я нашел в этом месте и применил их к специфике моей конструкции, — сказал Фабий, — после подключения она напрямую будет взаимодействовать с силовой броней, позволяя вводить различные химические соединения. В твоем случае — сильнодействующие стимуляторы.

Байл перевел взгляд с устройства на Люция.

— Я изучал тебя и твоих паразитов по пути сюда. Такое бремя, — он покачал головой, — ты крайне истощил свою нервную систему распутством. Синапсы истощены. Рефлексы пропали. Неудивительно, что ты больше ничего не чувствуешь. Чезаре поделился со мной своими наблюдениями за твоим состоянием. Но при правильном синтезе препаратов, введенных в определенных количествах в течении некоторого периода времени, я бы мог вылечить этот недуг.

Люций перевел взгляд на Чезаре, а потом вновь посмотрел на Байла.

— А какая тебе с этого польза?

— Ты сумасшедший, Люций, но выносливый. У тебя есть сопротивляемость, превосходящая самые возвышенные мечты тех, кто трудился над созданием Легионес Астартес и поэтому ты можешь выдержать крайности, когда другие существа…

— Низшие существа, — вставил Люций.

— …не смогли бы, — скривился Байл, — благодаря своей работе я создаю тысячи химических соединений. В большинстве случаев их эффективность может быть применена и изучена, а так же определена с помощью выращенных в пробирках материалов, но есть и более мощные смеси, требующие более сильных подопытных. Вроде тебя. — Байл помолчал, а затем поднял палец и продолжил, — будь осторожен, вещества, которые ты будешь принимать, слишком опасны по своей природе. Если примешь несколько доз любого из них за короткий промежуток времени, ты умрешь. Смешаешь некоторые из них, или введешь одновременно, и ты труп.

— Хмм, — протянул Люций, — и все эти вещества, которые способны меня убить, твоих рук дело?

Байл выпрямился.

— Так и есть.

— Я так полагаю, ты гордишься их синтезом.

— Естественно, — ответил Байл.

— Тогда ради тебя, — усмехнулся Люций, — я должен надеяться, что они меня не убьют.

Прародитель на мгновение задержал взгляд на Вечном, а затем наклонился вперед, чтобы вновь вернуться к своей работе.

— Ты хочешь, чтобы я стал одним из твоих экспериментов? — спросил Люций, — даже здесь, в окружении этого ксеносского болота, ты — бесчувственная тварь.

— Здесь идеальная окружающая среда. У меня есть составы, материалы и соответствующие средства для их проверки, — Фабий указал на потолок и арену над ними.

— А если я откажусь?

Лицо Байла исказилось в уродливой пародии на улыбку.

— О, брат мой, это не переговоры, и никогда ими не были. Я великодушно объясняю тебе то, что происходит, только из уважения к нашей совместной истории. — Он шагнул ближе Люцию. — И знай, я установлю это устройство и испытаю его. Твои мысли и желания здесь фактически не учитываются.

Люций рванулся вперед, как дикий зверь. Цепи взвизгнули при натяжении. Легионеров разделяло расстояние в ладонь. Вечный улыбнулся по-волчьи.

— Тогда почему же мы все еще беседуем?

— Действительно, — Байл отошел от плененного брата. Он кивнул Чезаре и тот подошел к Вечному с подносом диковинных инструментов. — Боли будет хоть отбавляй, — сказал Фабий, обойдя Люция. Паукообразная конечность с мономолекулярной пилой зависла над силовым ранцем мечника.

— О, Фабий, — улыбнулся Люций, — не дразни меня!

Хирургеон наполнил воздух пронзительным криком включившейся пилы.

— Что ж, приступим.

Композитор сидел в грохочущей «Когтистой Королеве», пока корабль несся через пропасть между «Эллипсом» и «Диадемой». Он установил вокс-контакт с ударным крейсером и как только они достигли определенного расстояния, связался с мостиком. Концентрированный залп батарей пронзил пространство вокруг «Громового Ястреба» ослепительной волной. «Эллипс» — корабль с гордой историей, который в прошлом имел честь раздвинуть границы Великого Крестового Похода и создать Империю Человечества в авангарде экспедиционного флота Магнуса Красного. Здесь, в гниющем болоте пространства Ока, звездолёт ждала бы позорная судьба из–за того, что его надстройку полностью уничтожили. Облако расплавленных осколков — всё, что осталось от фрегата — вытянулось в идеальную сферу, прежде чем бурлящие потоки психической энергии не разделили и не разбросали обломки.

Сидя в «Громовом Ястребе», Композитор улыбался, наслаждаясь воспоминаниями о прошедших часах. Задача оказалась достаточно простой — Хакит истекал кровью на мостике корабля, балансировал на грани смерти и всё, что было нужно, так это проникнуть в сознание умирающего мага за тайным знанием, которое тот искал всю свою жизнь. Большую часть силы и воли пешка Композитора вложила в простое поддержание своих биения сердец. У него оставалось лишь совсем немного энергии, чтобы сотворить защиту, способную противостоять вторжению истинного хозяина.

Удовлетворение расцвело глубоко внутри колдуна III легиона в момент проникновения в сознание Хакита. Века, а может дольше, кто знает, колдун издали наблюдал за своим отверженным кузеном, мягко направляя все усилия Хакита в моменты, когда тот рисковал всем, чтобы войти в паутину — святилище эльдар. Видеть, как его махинации приносят такие важные плоды в удачное время, служило единственным подтверждением того, что Композитор должен был ощутить свое место в Великой Песне. Его Бог воистину любящий.

Поскольку тело Хакита уже сломалось, Композитор решил сломать и его разум. Он разрушил возведенные в спешке лабиринты взаимосвязанных оберегов и отчаянных психических защит в разуме просперианского мага. Он уничтожил всё, что пыталось сопротивляться ему, прежде чем нашел то, что искал, и вырвал это для себя.

Хакит умер в одиночестве, в мучениях, с тайной, определившей его жизненный путь, украденной теми, кого он когда–то называл союзниками, еще в те дни, когда они не подожгли Галактику. Ибо знания, которые искал Хакит, искал и Композитор. Колдун Детей Императора посеял дюжину подобных легионеров — они бороздили Око в поисках входа в паутину эльдар, используя свои силы, чтобы выследить тех, кто оказался наиболее изобретательным и продуктивным в поиске. Никто не знал, что успех в этом деле будет вознагражден гибелью от руки Композитора, но Хакит осознал это в последние мучительные мгновения своей жизни.

Композитор покинул обреченный корабль, как только получил то, что искал. Трюм под ногами колдуна стонал от отрядов мутантов с нижних палуб «Диадемы», взявших в плен членов экипажа «Эллипса», которых можно было поработить.

Немногочисленные уцелевшие из шабаша младших ведьм и колдунов Хакита, собранные со всех концов Ока за столетия, преклонили колени перед Композитором, подчинившись его великой силе. Смертных заковали в цепи, чтобы превратить их тела в топливо для башни — так Композитор сможет лучше слышать музыку самого молодого бога. Он уничтожил тех, кто принадлежал к иным легионам — малокровных космодесантников-отступников.

Композитор оставил на борту «Эллипса» тех, кто находился близко к смерти или тех, кого считал никчемными или попросту не годившимися ни на что. Они съежились в темноте в последние лихорадочные мгновения своих жизней, прежде чем поцелуй батарей и лэнсов «Диадемы» покончил с тем, что осталось от корпуса корабля. Колдун закрыл глаза под шлемом. Он позволил своему сознанию вновь коснуться тайны, которую он вырвал из разума Хакита и запечатал в своем собственном.

Если же Люций действительно находился внутри паутины, то теперь Композитор нашел способ проникнуть туда. Первый шаг они уже сделали и поэтому он со всей силой сконцентрировал свой интеллект, чтобы обдумать следующий. Теперь путь перед ним был расчищен.

+Варп-ткач.+

Композитор моргнул, спокойно отбросив мысли о древней паутине эльдар на второй план.

+Да, Кларион.+

+Успех?+ напряженный голос ребенка настойчиво давил на его сознание. +У тебя есть координаты того места, которое мы ищем?+

+ Были и есть.+

+Где находятся врата?+ давила Кларион. +Где их искать?+

+Я удивлен, что ты сама не видишь этого.+ Ответил Композитор, «Когтистая Королева» замедлила ход, чтобы залететь в посадочный отсек «Диадемы». +Мы на месте+.

Замешательство заполнило связь между колдуном и демоном. Эмоция, бесконечно далекая от ярости.

+Спокойнее,+ вновь начал Композитор, пока посадочные трапы «Когтистой Королевы» с хрустом опустились на палубу. +Я на борту. Я поднимусь в свою башню и отведу тебя к вратам.+

Диренк поковылял вниз по штурмовому трапу «Когтистой Королевы». Казалось, что его ноги двигались по собственной жесткой воле, следуя за колдуном, который пересек посадочный отсек и направился вглубь «Диадемы». Онемевшими руками раб потянулся к горлу, расстегивая скафандр, чтобы выдержать ярый шквал верхних палуб корабля. Умом он всё еще находился на борту «Эллипса». Мысли приковали его к командному трону фрегата, где сражались трансчеловеческие маги, не поднимая друг на друга руки. Он не мог выкинуть из головы болезненный разряд холодного воздуха.

А хуже всего, что он не мог выкинуть из головы звук, который издал умирающий колдун в тот момент, когда его новый хозяин победил. Назвать это криком значило немыслимо приуменьшить. Это слово не могло передать весь ужас, вызванный тем звуком, как в ушах, так и в сознании Диренка. Этот звук как будто обрел плоть и с него сдирали кожу или сжигали заживо. Он утратил достоинство, человечность, став чем–то звериным, воплем, обращенным к истинному страданию. Предсмертный хрип, укоренился в разуме Диренка, и он ощущал, что вряд ли когда–нибудь сможет от этого избавиться.

Крики мага раздавались в голове раба, безжалостно срываясь с внутренних стенок его черепа, пока он шел за Композитором по ударному крейсеру. Впервые Диренк с нетерпением ожидал разрушительных звуковых и визуальных эффектов коридоров, осмеливаясь надеяться, что это заглушит этот звук в голове.

Он стал свидетелем ужасной смерти полубога. И наблюдать, как кого–то убивают таким образом, было еще хуже. Диренк приготовился к шторму, что тек по венам «Диадемы», молясь о том, чтобы хотя бы на миг затеряться среди этих потоков.

Сияющие золотые глаза Кларион смотрели на варп-бури, бушевавшие вне «Диадемы». Она перевела взгляд с обзорного экрана на тактические дисплеи и показания ауспекса, а затем вновь посмотрела обратно. Демон знала, что такие приборы не способны обнаружить то, что они сейчас ищут, но привычка — вторая натура.

Кларион не привыкла верить и проявлять терпение, но недавние события заставили её сделать и то и другое. Она комбатант, командующий кораблем в войнах легионов, где перспектива сражения являлись постоянной угрозой. А поскольку палубы «Диадемы» обычно заполняли космодесантники-отступники, которые должны были подниматься на борт вражеских кораблей и не позволять врагам проникать на ударный крейсер, напряжение Кларион вышло за рамки нормального, приподнятого состояния.

Демон не доверяла колдуну, который теперь их вёл. Она не любила, когда её водили за нос загадками или завуалированных просьбами. Даже после того, как он помог ей и остановил Светоносного, Кларион противилась влиянию колдуна, чтобы в перспективе не остаться у него в долгу.

Но в данный момент у нее не было другого выбора. Кларион должна была отыскать Люция. Только это имело значение сейчас. И, если стать ведомой Композитором это единственный возможный способ вернуть Вечного, то она стерпит и дождется своего часа.

Кларион почувствовала, как дрожь пробежала по её телу — психическая связь возобновилась. Маг вернулся в свое святилище в башне. Образы всплыли в том, что возможно было назвать сознанием Кларион, показывая взбаламученную массу кипящего огня.

Она посмотрела на окулус и увидела ту же самую бурю впереди.

+ И что это?+

+Курс на центр.+

Поток информации пронесся в сознании Кларион. Она сгруппировала его в навигационные координаты и векторы сближения.

Дитя вгляделось в бурлящий ураган нематериальных энергий, извивающихся подобно опухоли в пространстве варпа. +Этот шторм уничтожит корабль.+

+Верь, демон.+ ответил Композитор.

Послание Кларион пронизывал горький юморок.

+В тебя?+

+В то, что я бы не потратил свою энергию в последние недели только для того, что бы нас разрушил варп-шторм.

Кларион нахмурилась.

+Я чувствую разочарование,+ продолжил Композитор. +Но наши цели совпадают — ценный осколок Истинного Бога. А теперь делай, что велено.+

Кларион почувствовала приступ мигрени, как только связь оборвалась. Она зарычала, прежде чем повернуться к рунной клавиатуре на подлокотнике трона. Её крошечные пальчики застучали по клавишам цвета слоновой кости под звук резких щелчков.

— Навигатор, этот курс. Двигатели, полный вперед.

Хор четких подтверждений исходил от членов экипажа, пока они выполняли её команды.

Стены «Диадемы» задрожали и плазменные двигатели толкали её вперед, к клубку вздымающегося света. Шторм раздувался в окулусе, медленно окутывая весь обзорный экран своей кипящей злобой.

Члены экипажа начали меняться постами. Они бросали быстрые взгляды на надсмотрщиков и палубных офицеров. Корпус вздрогнул — самые длинные языки шторма, размером с планету сотрясли корабль.

— Держать курс, не сбавлять скорость, — произнесла Кларион тоном, не терпящим возражений. Когда они подлетели ближе, огромный пожар оказался вовсе не одним, а скоплением множества штормов. Циклоны демонических сущностей размером с огромный транспортник разбивались о сияющие облака света и шквалы кровавой материи. Она вспыхивала случайным образом, когда края штормов скрежетали друг о друга в катастрофических раскатах грома, уничтожавших новые творения так же быстро, как и порождая их.

Турбулентность сменилась яростным грохотом, когда «Диадема» погрузилась в безумие, в самое сердце бури. На мостике раздался сигнал тревоги. Экипажу приходилось перекрикиваться, чтобы слышать друг друга сквозь шум надстройки корабля, раскалывающегося на атомы.

Кларион уставилась в зияющую пасть шторма, поглотившего их. Смертных членов экипажа выбросило со своих постов сильным течением. «Диадема» кувыркалась на противоборствующих волнах. Титанической раскат грома и вспышка потрескивающего света пробежали по корпусу, а поле Геллера погасло. Сигналы тревоги и сирены слились в тошнотворный шквал аварийных звуков.

Кларион закрыла глаза, мостик разрывало на части. Она проклинала Композитора за глупость, а себя за то, что последовала за ним. Демон бранила ту судьбу, что сама избрала. Таковой была цена за то, что она связалась со смертными существами.

Нарастающий шум покалывал её мысленный взор. Глаза Кларион распахнулись, она услышала нарастающий голос в черепе мертвого ребенка.

Она услышала, как Композитор начал петь.

На вершине своей башни колдун взвывал, отбиваясь от роящихся полос эфирного огня, разбивающихся о купол его святилища. Распятые бедолаги, сгрудившиеся под куполом, вопили в ужасном единении, изрыгая дым и цветной туман. Завесы которого клубились вокруг башни, по спирали поднимаясь к вершине.

Композитор поднял посох в воздух. Голос гремел и хлестал из–под серебряного шлема, когда он произносил резкие слова заклинания. Колдун вырвал колючие гласные из своего сознания, швырнув их в бурю, ненасытную в своем стремлении поглотить корабль.

Дрожь корпуса «Диадемы» превратилась в тектоническую ярость разрушающегося мира. Чувства, ослепленные полосами цвета головной боли, оглушили огонь и крики. Свет поля Геллера содрогнулся, его поверхность обезумела и распалась на осколки молний, упавших в бурю необузданных разумов вокруг. Трещины покрывали купол паутиной под характерный звук, и голодные существа из теней и безумия сгруппировались вокруг них, отчаянно пытаясь ворваться внутрь.

Последние слова заклинания покинули разорванное и кровоточащее горло Композитора. Накопленные знания Хакита, бесценные и купленные кровью миллионов, он растратил за мгновение.

«Диадема» исчезла.

III.VI

Люций мчался сквозь пыль по арене под рев толпы ксеносов, со свистом втягивая и выдыхая воздух сквозь зубы. Его копыта оставляли неглубокие выемки в сухой земле, пока он двигался вперед. Второй легионер из неизвестной группировки дрался прямо за ним.

Яркие вспышки зловещего цвета мерцали вокруг, вспыхивая и обретая четкие очертания. Люций мельком увидел гибкие мускулистые тела в шипастых доспехах, в руках они держали сверкающие клинки. Толпа одобрительно взревела, когда ксеносы пронеслись позади космодесантников, кувыркаясь и отталкиваясь от монолитных каменных копий с непринужденной грацией прирожденных хищников.

— Отдай мне меч! — крикнул Люций второму легионеру. Фабий не вернул лаэранский клинок, и у Вечного осталась только плеть, но воин, бегущий рядом, сжимал в руке легионный силовой меч.

— Ни за что! — задыхаясь ответил космодесантник. Люций не знал, как давно воин сражался на арене, но, если судить по побитым доспехам, ему удалось продержаться довольно долго. И, меч, скорее всего, был единственной причиной, по которой тот оставался жив.

— Ты знаешь, кто я? — рявкнул Люций. Одобрительные возгласы пронеслись в толпе и Вечный инстинктивно пригнулся. Лезвие метательного кинжала задело макушку. — Ты действительно веришь, в то, что сможешь использовать меч лучше меня?

— Я знаю, кто ты, — космодесантник скользнул за каменное копье, но несколько колючих боласов щелкнули и обвились вокруг него, — но мне все равно. Это мой меч…

Легионер вскрикнул, резко падая в пыль. С языков ксеносов сорвались насмешки и радостные крики. Люций спрятался за ближайшей клинкообразной колонной, выглянув из–за угла, чтобы оценить обстановку. Шансы на то, что воин споткнулся и упал были ничтожно малы, хотя и такую забавную возможность Люций не исключал.

Тело космодесантника исчезло ниже пояса. За ним тянулась масса кровоточащих ошметков, а сам он тщетно пытался ползти на руках вперед. Воздух между двумя каменными копьями, где упал воин, блестел от завесы кровавых созвездий.

— Моноволокно, — рассмеялся Люций, — трудно увидеть, но легко ощутить, а, брат? Он наклонился и вырвал силовой меч из рук воина, — как раз избавило меня от необходимости убивать тебя ради оружия. Ах, эти маленькие благословения.

— Погоди, — прохрипел распластавшийся на земле легионер. Он поднял руку и протянул её к Люцию. Между ними мелькнуло красное пятно. Руку отрезало. Еще одно пятно выпущенное с другой стороны. Голова упала с плеч.

Аплодисменты садистов пронеслись по трибунам. Люций попятился. Его самолюбие запаниковало при мысли о том, что новые противники вздумают играть с ним. Его словно оставили на десерт.

Он повернул силовой меч в руке, чтобы прочувствовать баланс. Мечник ткнул пальцем в руну активации на рукоятке. Слой пыли, прилипшей к лезвию, зашипел и сгорел — расщепляющее поле ожило. Убийственный свет зазмеился, затрещал и заплясал по всей длине лезвия, окрашивая лицо Вечного в мерцающий голубой цвет.

Заиграла новая музыка и толпа откликнулась радостными криками и бурными овациями. Наконец–то размытые фигуры противников успокоились и осели на кончики каменных шипов, подобно горгульям. Гладиаторы-эльдары смотрели на Люция сверху вниз, едва сдерживаясь.

Шипение их грязного языка переходило от ксеноса к ксеносу, пока они разговаривали между собой. Люций хрустнул шеей и размял плечи, позволив колючим виткам его плети сползти с руки. Лидер эльдар сплюнула на землю перед собой, прежде чем прорычать вызов на готике с сильным акцентом:

— Добыча, — она вновь сплюнула.

Вокс-бусина Люция затрещала.

— Очень хорошо, — хриплый голос Байла раздражающе заполнил канал, — это идеальные условия для введения первой инъекции.

Люций сконцентрировался как на трёх резервуарах, закрепленных сзади, так и на их содержимом.

— Смесь стимуляторов, классифицируемая, как серпентин. Возможно, тебе будет приятно узнать, что основные компоненты для него получены из трупов таких же ведьм, с которыми ты сейчас сразишься.

Стойка со стимуляторами на спине Люция загудела. Медный поршень проник в первый резервуар, выкачивая маслянистую жидкость цвета охры и направляя её по трубкам синтетической системы вен, имплантированных в грудь Люция, в основное сердце. Когда вещество проникло в кровь, мечник ощутил тупую боль.

Пульс участился, поднялась температура тела и на коже выступил пот. Звуки стали четче, а зрение острее. Ему казалось, что мир вокруг замедлился. Эльдар моргнула миндалевидными глазами и широко открыла их в предвкушении. Люций увидел, как железные мышцы на их ногах напряглись и они изготовились нанести удар.

— Добыча, — снова прошипела ведьма и сестры грубо подхватили её слово.

— О, нет, — усмехнулся Люций, — как же вы глубоко ошибаетесь, милочки мои. Это не вы охотитесь на меня. А я на вас, — он мгновенно нанес удар плетью с хлестким треском демонической плоти, разрывая ближайшую из эльдар по диагонали на четыре ровных куска. Остальные бросились вперед, сжимая пистолеты и кинжалы, спускаясь вниз под радостные крики зрителей.

Двое ксеносов атаковали одновременно ещё до того, как их расчлененная сестра упала на землю. Они пронзительно кричали, кружась вокруг Люция, пытаясь ударить его руками и ногами.

Вечный уворачивался от их атак, видя каждый приближающийся удар, словно это были движения танца. Он замечал каждое подергивание их плеч, каждое движение бедер, указывающее на следующий выпад. Люций выжидал, позволяя им попробовать задеть его. Он ждал того момента, пока одна из них не даст своему разочарованию вскипеть, чем и выведет себя из равновесия.

Мгновение спустя одна из ксеносов именно так и поступила. Она зарычала, вложив всю свою скорость в глубокий выпад к горлу Люция. Вечный ощутил грубую уверенность удара, эхом отражающуюся от кончика её клинка. У него сложилось впечатление, что это был её любимый прием, своего рода символ, что закончил многие состязания, по итогу заставляя противников падать замертво на землю у её ног. Теперь же ей пришлось слишком напрячься, чтобы хотя бы дотянуться до Люция. Ослепительная синева окрасила её зрение, прежде чем смениться на промежуток между небом и землей — кусками она рухнула в пыль арены. Люций развернулся и рассек ноги у колен второй ведьмы, после чего вонзил клинок прямо в шею, пока та падала.

Кровь ксеносов забрызгала лицо мечника. Для него этот запах являлся самым сладким парфюмом. Кровь шипела и булькала, жарясь на лезвии меча и окутывая его багровым дымом первобытного благовония. Мечник громко рассмеялся, приглашая других гладиаторов-противников в атаку.

Воющая ведьма прыгнула вниз и зашла сбоку. Вечный резко дернул руку вперед, опутав голову ксеноса плетью. Он потянул рукой на себя и эльдар полетела к нему. Копытом он ударил ведьму в грудь, а затем разодрал хлыстом голову в кровавое месиво.

Люций проткнул торс другого эльдара подкованным железом копытом насквозь и ксенос упала на землю. Он провел копытом по её хребту, придавливая противника к земле и топчась по ней. Протащив труп за собой пару шагов, он выдернул ногу. Ксенос потратила свои последние мгновения жизни, бесцельно цепляясь за его поножи, она беззвучно кричала, широко открывая свой рот.

Внимание Люция привлекла боль — осколки черного кристалла впились в руку, в которой он держал меч. Вечный подставил плечо под залп, смакуя едкие вещества, покрывавшие осколковые заряды. Благодаря им воспламенились его вновь ожившие нервы. Он атаковал, врезавшись в ведьму и отправив её на острие колонны. Та сложилась вокруг каменного копья и скатилась вниз в пыль бескостной грудой.

Кровь Люция пылала, словно огонь. Мчалась по его венам, сжигая онемение, так яростно сковывающее тело и душу. Острота чувств, сосредоточенность совершенно опьянили его.

Кинжал скользнул по лезвию меча Люция. Удар был нацелен в левый глаз. Вечный резко дернулся вперед, ударив нападающего в лицо головой. Треск на задворках слуха предупредил о сегментированном хлысте, мелькнувшем, чтобы поймать его руку с мечом. Он предвидел это, с улыбкой откинувшись назад и колючий хлыст атаковал вторую нападающую ведьму, обвив её горло. Плеть самого Люция обмоталась вокруг рук и ног обладательницы сегментированного хлыста, и вырвала конечности из суставов во все стороны.

Толпа смотрела на то, как мечник разрывает их чемпионов на части. Ксеносы освистывали Люция от шока и гнева, но он их не слышал. Он смеялся.

Вечный подсчитал своих жертв, вспоминая, сколько ксеносов было на арене. Если же больше никого не выпустили, то осталась только одна ведьма. Зрители затихли, после чего возбужденно закричали. Люций усмехнулся.

Эльдар выскочила из укрытия, перепрыгнула через верхушку одного из копий-монолитов, и с клинками наготове бросилась на Вечного, остриями оружия она целилась в макушку своего врага. Но Люций уже исчез. Он откатился в сторону.

— Толпа тебя предала! — ухмыльнулся Вечный. Он резко развернулся, рассекая силовым мечом пространство, где только что стоял.

С разочарованным рычанием эльдар изменила направление движения в воздухе. Она обхватила рукой соседнюю колонну, и развернулась вокруг нее, используя инерцию вращения, чтобы вдарить в Люция, подобно камню из пращи. Вечный нанес удар своим мечом. Эльдар приземлилась на клинок и вонзила колючий сапог прямо в голову мечника.

Зеваки взорвалась криками. Люций зажал ногу ксеноса между шеей и наплечником. Ведьма сильно напряглась и сверкнула кинжалом. Люций поймал её за предплечье и раздавил одним плавным движением. Целая жизнь, проведенная на аренах Тёмного Города вкупе с болеутоляющими стимуляторами не помогли кричащей ведьме справиться с болью — кости руки ксеноса превратились в порошок.

Люций поднял вверх кончик силового меча. Мягкий хлопок озона вырвался из расщепляющего поля атакующего клинка. Острие пробило броню, прошло через плоть и кости, и со спекающейся кровью вырвалось с другой стороны. Ксенос извивалась, пытаясь оттолкнуться от лезвия.

Люций склонился над последней из ведьм, когда та упала на землю. Крики и свист прорезали воздух и Вечный вытащил голову противницы из дыма и пыли, клубящихся вокруг его колен. Он поднял кровоточащий трофей и повернул лицом к огромной барже, откуда, как он знал, наблюдала архонт.

Вечный занес обрубок над свой головой, позволив журчащему потоку крови покрыть его язык, после чего бросил голову на землю:

— Есть что–нибудь ещё?

На мгновение, длившееся тысячелетия, мостиком завладели тьма и тишина. Но уже в следующую секунду «Диадема» прорвалась сквозь этот хрупкий покой, её корпус пылал и тонул в демонических сущностях. Отделенные от своей связи с грубым варпом, смешивающимся и противостоящим реальности в пространстве Ока, низшие демоны растаяли, поскольку не способны были закрепиться в этой новой черноте. Темнота окутала корабль и эфирных захватчиков, поглощая ряды Нерожденных.

В считанные секунды только самые сильные и злобные существа продолжили бесноваться вокруг корабля. Они корчились и выли, когда защитные орудия «Диадемы» выбивали куски из шкур сверкающего огня и сверкающей чешуи. Когти концентрированной первобытной ярости и разумные клинки цвета расплавленной меди обрушились на корпус корабля, жадно и отчаянно пытаясь испить дразнящее пламя душ, оставшихся вне досягаемости под прочной броней.

Грохочущее гудение исходило из глубины ядра крейсера. Частички статики соединялись в цепочки голубых молний по всей его надстройке. Демоническое войско завизжало в диссонансном единстве, когда поле Геллера вновь вспыхнуло, испаряя Нерожденных или сбрасывая их с «Диадемы». Демоны падали в бездонную бездну, окружавшую их. Последний из них — вздымающаяся масса пронизанного позвоночником жира и трепещущих щупалец, закричал детским голосом, когда комбинированное воздействие поля и огня со внешней зубчатой стены, наконец–то высвободило ударный крейсер из его лап.

Кларион наблюдала с трона на мостике за тем, как последний демон сорвался и исчез в пустоте. Хотя в этом и не было физической необходимости, она вдохнула, ощущая привкус крови и дыма, витавших в воздухе. Ребенок наслаждался едким букетом ароматов, когда желеобразный монстр Бога Чумы исчез с экрана окулуса.

Взглянув на палубного офицера, она отдала команду рассредоточить отряды охотников-мутантов по всему кораблю. Существо, носившее плоть ребенка, знало себе подобных. Вряд ли она была настолько глупой, чтобы поверить, что никому из Нерожденных, напавших на них, не удалось пробраться на борт.

Мутанты в её распоряжении не дотягивали до Легионес Астартес по всем параметрам, но все–таки они являлись весьма способными солдатами рукопашного боя. К тому же, их было достаточно много. Они прочесывали «Диадему» палуба за палубой, очищая всё вокруг огнем, когтями и зубами. Большинство из них умерли, защищая корабль, но это было обычным делом, да и не касалось Кларион. Зловонная тьма нижних палуб всегда кишела богатым урожаем. Мутанты влачили примитивное и ожесточенное существование, что и превратило их впоследствии в беззаботных убийц в бесконечном горниле клановых войн. Они всегда стремились служить, проливать чужую и отдавать свою кровь, поклоняясь божественному.

Кларион неприятно удивилась тому, что корабль таки придется очистить. Хотя она и не доверяла колдуну, свое обещание он сдержал. Они выжили. И теперь находились вне пространства Ока, в месте между реальностями.

«Диадема» оказалась в паутине.

Межпространственная сеть — святилище эльдар — разверзлась перед Кларион на окулусе. Её бездонные очертания не мог охватить ни один смертный разум. Кларион почувствовала беспокойство своей команды. То, что их окружало, вызвало в психике чувство противоположное клаустрофобии — сокрушительную и всеобъемлющую опустошенность, превращающую их в бессмысленные пылинки. Даже пустота неспособна была сделать подобное.

Зрение Кларион выходило за пределы пространства, что казалось бесконечным. Она родилась в эфире, и её чувства не были связаны с основными понятиями, которые так порабощали смертную жизнь. Она видела тайные глубины, скрытые во тьме, исчезающие следы, оставленные существами, древними сокровищами и забытыми цивилизациями. Кларион всё еще слышала песни эльдар, умерших тысячелетия назад. Песни созидания, торжества, лучезарной радости, песни отчаяния, войны и горя.

За всё время своего существования Кларион лишь мимолетно ознакомилась с паутиной, но этого оказалось достаточно для понимания того, что это лишь одна из граней бесконечного разнообразия святилища. Эльдары использовали свои магистрали для соединения осколков их раздробленного вида — от тропинок, по которым едва мог пройти один человек, до разверзнувшейся бездны, в которой теперь и оказалась «Диадема». Целые участки древней паутины закрыли или полностью отдали Нерожденным. Они заблокировали каждый дюйм бесчисленными кричащими ордами, толпясь и распухая, подобно паразитам, проникшим в кишечник умирающего существа. Приливы хаоса лишь еще больше укрепили их власть над последним убежищем эльдар.

Где–то в этом лабиринте находились ядовитые города комморритов, а в одном из них — Люций.

+Мы прибыли, варп-ткач,+ послала сообщение Кларион. +Как ты предлагаешь его найти?+

Сообщение пришло вместе с дурманящим запахом потерь вызванных перемещением «Диадемы» в паутину. Колдуну придется носить заработанные и телом и душой раны до конца своих дней. Кларион не могла не улыбнуться глубине страданий мага.

+Вперед, моя дорогая. Предоставь это мне.+

III.VII

«Почему?»

Он повторял это раз за разом. Этот вопрос терзал разум, но ответа на этот вопрос, все–таки, у Диренка не находилось.

«Почему я просто продолжил спать?»

Мысли раба вернулись к полубогу в доспехе цвета слоновой кости, проводящим манипуляции над мозгом умирающего. Он думал и о том моменте, когда проснулся, покинув сновидение, в котором хотелось остаться. Сновидение, в котором он впервые обрел счастье. Обрел покой.

Но того места не существовало. Шторм пожирал «Диадему» своей пастью. Диренк крепко зажмурился. Он наблюдал, как всё вокруг материализуется из вихрящейся бессмыслицы, бьющейся о купол башни Композитора. Они не проникли внутрь, но захватили его разум, оставляя одно лишь безумие. Один лишь вопрос.

Диренку отчаянно хотелось избавиться от предсмертного крика полубога-псайкера, но сейчас он уже умолял о том, чтобы боли стало меньше. Ничто не могло затмить муки, терзавшие его разум.

Когда «Диадема» ворвалась в паутину, атака Нерожденных прекратилась и варп-шторм смени тишина. Но даже это не могло бы сравниться с его внутренней борьбой.

Композитор, явно истощенный этой битвой, обмяк на кафедре, как только ударный крейсер пересек варп-шторм. Прошло несколько минут, прежде чем колдун смог восстановиться и начать передвигаться. Со своего места, в оковах у подножья трона колдуна, Диренк наблюдал, как Композитор подошел к каждому из распятых бедолаг, украшавших внутренние стены помещения. Он упивался их криками, втягивая в себя их души через плоть, чтобы набраться сил, пока от них не осталось ничего, кроме пепла, осыпающегося с треснувших костей.

После первого колдун смог выпрямиться. После третьего — даже не нуждался в поддержке своих приспешников. После десятого левитировал. Его жизненная сила искрилась и кружила вокруг доспехов, подобно светлячкам.

Композитор вернулся на вершину своей башни. Диренк отшатнулся, когда тот приблизился. Его оковы замерзли, черное железо покрылось коркой инея и Композитор снял кандалы с ног, рук и горла раба.

— Осторожнее, смертный, — произнес колдун, нависая над Диренком, — лишь немногие представители нашей расы видели паутину изнутри. Ты теперь среди их числа. Неужели ты не видишь тех даров, которые я преподнес?

Звенящий треск позади привлек внимание Диренка, — посох Композитора ударил о пол:

— Подумай о великолепии событий, которые я позволил тебе пережить. Подумай о милости, которую я проявил. Прочувствуй настоящее великолепие происходящего.

Композитор под рычание древних доспехов опустился на корточки напротив Диренка. Теперь его праздничный серебряный шлем поравнялся с рабом.

— Мы так много дали тебе, не так ли? И все же я ничего не просил. Ничего взамен всех этих даров. Возможно, ты боролся, страдал, чтобы найти способ выразить свою благодарность. Ты же благодарен, не так ли?

Диренк дрожал. Он попытался пошевелить челюстью, но ужас сжал её в тиски. Боль пронзила его сильнее, чем когда–либо.

— Отлично, — Композитор поднялся одним плавным движением. Он повернулся и зашагал вниз по ступеням башни, жестом приглашая Диренка проследовать за ним. Раб, пошатываясь, поднялся на ноги и последовал за колдуном на почтительном расстоянии.

— Не отчаивайся больше, поскольку ты действительно можешь кое–что сделать, чтобы отплатить мне за щедрость. Мы пришли в это место, — начал Композитор, широко раскинув руки в сторону бездонной тьмы, простиравшейся за куполом, — в это чудесное царство, чтобы найти нашего хозяина. Но эта обитель огромна и таит в себе множество опасностей для тех, кто не знает дороги. Чтобы найти путь, мы должны понять природу того, кого ищем и природу существ, которые явно заблуждались, поймав его в ловушку. Видишь ли, эльдары из Тёмного Города, где сейчас находится наш вечный хозяин, существуют совсем не так, как их сородичи, которые бороздят пустоту на своих огромных кораблях из душ и костей. Эти ксеносы воссоединяются в любви к самому молодому богу в тот момент, когда сбрасывают свою смертную оболочку. Однако, жители Комморрага кормят нашего Тёмного Принца собой, непрерывным потоком каждую секунду, пока они дышат. Будучи напуганными невеждами, они отчаянно пытаются отсрочить свое слияние с божественным. Именно поэтому, они должны постоянно причинять страдания, предлагая мучения своих жертв взамен.

Композитор и Диренк достигли подножья башни. Колдун трижды постучал посохом по полу. Афилай появился в боковом проходе. Броня неуклюжего терминатора вновь сияла во всем великолепии. Он привел рабов. Диренк узнал рыже-коричневые лохмотья. Он опознал в людях тех, кого забрали с горящих палуб «Эллипса».

— Благодаря постоянному потоку душ, ксеносы образуют нерушимую связь с Тёмным Принцем, — произнес Композитор, гладя одного из рабов по лицу, — в эфире живут сущности, способные видеть эти реки агонии так же ясно, как и свет пламени. Все, что мы должны сделать, так это найти одного из таких Нерожденных и привязать к нашей цели. Мы будем охотиться на тех, кто пленил Похитителя Душ, а эта сущность приведет нас к ним.

Композитор посмотрел на Диренка.

— Ты хочешь помочь мне найти такую сущность?

Диренк собрался с силами, чтобы ответить. Он едва мог сосредоточиться. Боль вызывала тошноту и ставила его на колени.

Композитор вытащил из–за пояса пузырек. Его голос передавал улыбку даже через шлем.

— Нет? Даже ради этого?

Мир Диренка рухнул, его отставил на второй план электрический жужжащий голод при виде амброзии. Всё вокруг исчезло, остался только он и содержимое флакона. Раб должен был заполучить его. Единственное средство, которое сможет унять боль.

— Пожалуйста! — взмолился Диренк, не в силах отвести взгляд от пузырька, — пожалуйста, отдайте! Мне нужно это!

— Я хочу тебе это подарить, — горячо ответил Композитор, — но мое милосердие достигло предела. Этот дар тебе придется заслужить.

Диренк закивал. Со рта полилась слюна.

— Заманить к себе демона, который нам нужен — довольно простая задача, — произнес Композитор, — это порождение предательства, выкованное из братоубийства. Это убийство воплощенной невинности. И нет лучше приманки для такой сущности, чем та, которая образуется сама из себя.

Колдун указал на группу рабов.

— Мне, конечно же, легко было бы сделать это самому, но тогда это превратится в скотобойню. Язык не повернется назвать это убийством и отнюдь привлечет его голод. Понимаешь?

Думать Диренк не мог. Он едва мог дышать. Ажиотаж. Эйфория. Надеяться было невыносимо. Все, чего он хотел — вернуться к тому себе, кем он был в самом начале. Его налитые кровью глаза выпучились, как будто могли схватить пузырек с амброзией из ладоней Композитора, если бы раб достаточно пристально смотрел на сосуд.

— Чем больше помощи от тебя будет, тем больше ты получишь, — Композитор встряхнул пузырек и наклонился вперед, — ты заинтересован?

— Д-да, — Диренк начал заикаться. Он почувствовал, как что–то внутри него умерло вместе с этим словом. Что–то незаменимое. — Д-дай. Дайте мне пистолет и я сделаю это.

Композитор медленно покачал головой.

— Это чрезвычайно древний демон, малыш, — он достал мачете размером с руку Диренка. Рубящее лезвие аккурат подошло бы к примитивным непролазным джунглям мира смерти, — Они так любят таинственное и театральное. Поэтому, чтобы удовлетворить вкусы такого демона, наши методы обязаны быть старомодными.

Композитор вложил мачете в дрожащую руку Диренка.

— Заставь их прочувствовать всё это.

— Приветствую, маленькая богородица.

Люций здоровался так каждый раз, когда видел архонта Тиндрак. Те же слова, та же улыбка.

Его заточение изменилось. После того, как Вечный преодолел испытания арены в восьмой раз, Тиндрак надоело возвращать его в висячие сады. Его братья пробудились от вынужденного сна, чтобы принять участие в самых грандиозных битвах, поскольку гладиаторские бои подходили к концу. Каждый раз, когда она возвращала Люция в крови своих любимых животных и чемпионов, сады звенели, восхваляя его имя. Она негодовала от парада побед того, кого они называли «Вечным». Только что он вернулся с очередного поединка и его вновь заковали в цепи.

Хор заключенных, их пыл стал непредвиденным и тревожным событием для её слуг и визирей. Сама она никогда не показывала слабости, но разделяла их нарастающее беспокойство. Потому и решила изолировать Люция от своих висячих садов. Теперь он больше не будет купаться в славе, торжественно шествуя среди своих сородичей, подпитывая, свою, и без того огромную манию величия.

Люций висел, распятый на стене простой камеры, глубоко под ареной. Тиндрак стояла в дверях. Она не входила, словно его присутствие создавало какой–то невидимый барьер. Архонт бросила ядовитый взгляд на мечника и его вечную улыбку, её раскосые глаза сузились.

— Из твоего мерзкого братства, обреченного на смерть, — сказала Тиндрак, её слова шипели на готике из центра богато украшенного ворота, — тебя единственного, признаю, оказалось проблематично убить.

— Если бы только твои сородичи смогли сказать так же.

Тиндрак усмехнулась.

— Ты животное. Развлечение.

Она вошла в камеру, оставив в тени коридора своих инкубов-телохранителей:

— Толпу забавляет кровопролитие, которое ты обеспечиваешь, и они будут удивлены, когда прольется твоя кровь и ты умрешь. Для них ты не более, чем мимолетное увлечение. Так же, как и для меня.

Стилет выскочил из рукава эльдара и попал к ней в ладонь. Она рисовала им в воздухе хитрые узоры.

— Все мои чемпионы настойчиво требуют, чтобы тебе пустили кровь, — Тиндрак остановилась перед Люцием. Стилет блеснул в тусклом свете камеры, прежде чем она приставила острие к горлу Вечного.

— Интересно, возможно я должна разделаться с тобой здесь?

После минутного молчания от стен камеры эхом донеслись раскаты ревущего смеха. Слезы стекали по лицу Люция, когда от безумного ликования у него перехватило дыхание.

Жгучий удар Тиндрак заставил его голову повернуться в сторону. Вечный сплюнул кровь на пол, всё еще смеясь.

— А, теперь понял, — произнес Люций, успокоившись, — значит, ты действительно не знаешь, кто я. Неправда ли?

— Я достаточно знаю, — прорычала Тиндрак, — поверь в это, мон-кей. Ты умрешь здесь моим рабом ради мимолетного удовольствия.

Все признаки веселья исчезли с лица Вечного.

— Что ж, тогда поверь моим словам. Если тебе плевать останусь ли я в живых, то учти, что мертвым я понравлюсь тебе куда меньше.

III.VIII

Выбрать, кто из них умрет первым, было труднее всего. Широко открытые глаза, руки, скованные звенящими кандалами — первая жертва тщетно пыталась защититься. Мужчина панически закричал на языке, которого Диренк не понимал. Да и разве это имело значение? Если бы Диренку понадобилось, он с легкостью понял бы смысл криков.

Дрожь пробежала по руке от первого удара. Крик остановить ему не удалось, только усилить. Потребовалось еще три удара, прежде чем глухой звук тупого лезвия эхом отразился от стен башни.

Окровавленный мачете стал скользким в руке. Диренк окинул взглядом следующую жертву. Молодая девушка — она ещё совсем недавно была ребенком. В разуме Диренка воевали мысли, словно шквал волн холодной кислоты. Заколебавшись, он отшатнулся. И тут раб ощутил аромат, витавший в воздухе. Мускус. Экстаз обещал окутать его и унести подальше от этого места.

Вздрагивая, он вдохнул его в лёгкие. Вокруг всё исчезло и Диренк принялся танцевать. Девушка у его ног поднялась ему навстречу, её оковы таяли и превращались в изысканное платье из шелка, украшенного цветами. Диренк улыбнулся и взял её за руки. В помещении зазвучала музыка, достигающая высоких сводчатых опор огромного бального зала.

Сладостные разговоры и смех слились со струящимися мелодиями, и пары разодетых дворян сплелись друг с другом в традиционном организованном танце. Диренк ощутил мягкую ткань одежд на своей коже. Завиток каштановых волос упал на лицо девушки, когда та закружилась, разоблачая иллюзию, созданную её напудренным париком.

Музыка изменилась. Четкие и сдержанные ноты сменились зажигательной партитурой с нарастающим темпом. Диренк оттолкнул девушку и взял за руки аристократа. Смеясь, они закружились в танце. Раб менял партнеров снова и снова, музыка становилась всё громче и прекраснее.

Танец закончился под ликующие аплодисменты всех присутствующих. Слуга подал Диренку бутылку шампанского и это привлекло внимание людей с высокими хрустальными фужерами. Пробка вылетела из бутылки с брызгами золотистой пены, разбрызгивающейся на гостей под взрывы хохота. У Диренка закружилась голова — шампанское стекало с его подбородка.

Девушка неподалеку окликнула Диренка. Он посмотрел на неё и зажигательно улыбнулся в ответ. Остальные танцоры стояли друг напротив друга, взявшись за руки и образовали туннель из радостных лиц. Диренк рассмеялся, догоняя девушку, остановившуюся под шпилем из соединенных рук. Раб подкрался к ней, и, смеясь, повалил на полированный мраморный пол.

Танцоры рухнули вокруг них, перекатываясь и веселясь вдоволь. Вино и амасек разлились по полу, люди не обращали внимание на то, как жидкость пропитывает их наряды. Теплый, липкий воздух приправили экзотические ароматы. Диренк рассмеялся, игриво взмахнув тросточкой, которую ему передали, и рубанул ею по макушке девушки. Она прекратила улыбаться и с притворной болью рухнула к нему на колени. Её тело задрожало от сдавленного смеха.

Внезапная острая боль удивила Диренка и он сморгнул струйку вина, брызнувшую в глаз. Он смахнул вино пальцами, и окинул взглядом кровь, покрывающую их кончики. По его конечностям пронесся холодок.

Мягкий раскатистый смех окутал Диренка. Изысканные одеяния и элегантные платья завсегдатаев балов, потускнели и превратились в рваные лохмотья.

Стены задрожали, бесценные произведения искусства рухнули на пол и разбились, превратившись в купол башни.

Диренк в ужасе отшатнулся. Всё, что он теперь слышал — сдавленные рыдания и ровный грохот под полом, который быстро превратился в решетку из стали и тёмного железа.

Композитор снял шлем и посмотрел на хихикающего раба, сидящего на полу в самом центре кровавого месива. Вокруг него лежали тела сорока людей — мужчин и женщин, изрубленных на ровные кусочки. На коленях у смертного лежала молодая девушка. Она всё ещё дергалась в предсмертных конвульсиях. Мачете торчало из её черепа.

Колдун наслаждался этими криками. Он упивался животной паникой, охватившей рабов в шаге от смерти. Он понимал их язык и те сумасшедшие вещи, которые они выкрикивали своему обезумевшему убийце, проводя последние мгновения жизни. Они обещали невозможное в обмен на время.

Колдуну нравилось за этим наблюдать, но его любимый момент был впереди. Момент, когда реальность проявилась. Момент, когда Диренк прозрел.

Композитор прислушался. Сперва раба охватил шок, он неглубоко вдохнул, действие амброзии прекратилось. Диренк замахал руками и отшвырнул от себя труп девушки, после чего неуклюже плюхнулся на палубу. Мужчина заревел, задыхаясь от полного отчаяния. Он свернулся на полу, прижав колени к груди. Крики раба стали животными — мучительной панихидой ненависти и горя.

Для ушей Композитора это звучало, как самая сладкая музыка.

Теперь он ощутил, как нечто приближается к ним из кромешной тьмы. Присутствие кое-чего, холодного и древнего, приближающегося, идущего, подобно уставшему путнику, жмущемуся к огню в попытках согреться.

— Хватит, малыш, — прошептал Композитор. Он наклонился и взял лицо Диренка в свои ладони. Колдун нежно поцеловал раба в лоб, упиваясь разрядами тока, прокатившимися по его губам от вкуса невинной крови. — Ты отлично постарался.

Кларион отдала приказ держать курс прямо, насколько это было возможно в непроглядной тьме. Она слушала отчеты, поступившие от охотников-убийц. Во всяком случае от того, что он них осталось. Кровь мутантов лилась потоками, но корабль очистили, по крайней мере, до того состояния, что и раньше. В самых тёмных уголках ударного крейсера всегда жили демоны. По плоти девочки пробежал холодок. Кларион посмотрела на свою руку, удивляясь мурашкам, покалывающим кожу. Что бы там ни делала ведьма, это призвало нечто новое из тёмных глубин.

Словно по сигналу, мысли Композитора слились с сознанием демонического ребенка у штурвала «Диадемы».

+Опускай поле Геллера.+

Часть IV

Безупречный

IV.I

Люций свесил голову вниз во тьме камеры. Архонт покинула его несколько часов назад, оставив на растерзание безжалостному потоку рева украденных душ, заточенных внутри него. После сывороток Фабия и тех высот, до которых они его подняли, спад после прекращения их действия, утягивал всё глубже.

Истинная слабость стучала молотом по его плоти за пределами прежнего онемения. Он чувствовал, как теряет контроль. Но что дальше? Что придет на смену этому чувству?

Король закован в цепи и побежден врагами, которых даже не видит?

Люций поднял голову. Он оглядел каменные своды камеры. Пустота вокруг ничуть не успокаивала. Вечный не был уверен, доносился ли голос извне или пришел изнутри.

Это ль совершенство, взять божественность и пренебречь её дарами?

Голос пробивался сквозь крики, отражая их презрение, но не был пропитан безнадежностью пленника. Он лился с уверенностью, почти спокойно, наблюдая за тем, как Люций разрушается изнутри.

Ты хоть знаешь, почему ты избран? Знаешь, какие цели уготованы тебе судьбой?

Люций с глухим стуком ударил голову о стену. Он снова и снова ударялся головой, голоса дрожали.

Да, ослабь свои оковы еще больше.

Люций сжал зубы, чтобы вновь приложиться о стену. Мышцы на шее взбугрились и голова отказалась двигаться. Он посмотрел вниз, видя как руки сгибаются и медленно сжимаются в кулаки.

Время помнит, а твое уже почти наступило. Все ближе и ближе.

Люций ощутил, как голос покидает его, подобно лезвию выскальзывающему из сердца. Он задыхался, набирая полные легкие холодного воздуха. Вечный, хоть и медленно, но пришел в себя, вполне достаточно для того, чтобы услышать мягкие шаги и звуки доспехов ксеносов, приближающихся к двери.

Люция накрыло слабое облегчение. Когда он дрался, убийцы в разуме вели себя тихо. Эльдары вошли в камеру. Двое из них сняли оковы с тела мечника, а остальные, окружив его остриями клинков, повели на окровавленную арену.

Он уже слышал резкую, пронзительную музыку. Тысячи ксеносов пировали над его головой, ожидая кровавой бойни. Люций шёл по коридору, поглядывая на тонированные бронестекла и чернильную воду по обе стороны. Он замечал малейшие движения от силуэтов внутри, намекавших на то, что они живы. На поверхности воды возникали пузыри.

Двери лифта арены распахнулись с невероятно тихим шепотом машины ксеносов. Надзиратели Люция проводили его в центр подъемника и удалились. Крики нарастали по мере того, как он приближался к арене.

Зловредные огни вспыхнули над ним, как рассвет сквозь ядовитую бурю. В запутанном орбитальном амфитеатре толпились ксеносы, вопя от жажды крови и наслаждения. Ненависть и оскорбления полились на Люция, но не без чего–то нового. Что–то таки исходило от них все больше и больше, с каждой его победой.

Страх.

Подъемник замедлил ход и остановился, перестраиваясь вместе с каменным полом, словно всегда был его частью. Люций шагнул вперед. И, как всегда, его первой мыслью было найти клинок. Его плеть распуталась, это движение далось ему так же легко, как разминка конечностей.

Глухой хруст отразился от камня позади Вечного. Еще один удар последовал прямо перед ним, следующий — слева. Звук ударов раздавался вокруг мечника, перекрываясь коротким тарахтящим треском железа о камни.

Люций присел на корточки. У него не было времени искать клинок. Ему придется воспользоваться тем, что несут новые противники, после того, как он заберет оружие с их трупов. Вечный выпрямился и расслабил спину. Этот звук он знал так же хорошо, как биение своих сердец.

Сгорбленные хищные силуэты материализовались из пыли. Они покачивались из стороны в сторону с грацией, не соответствующей весу грохочущих ранцев на спинах. Люций услышал тихий шорох плаща из человеческой плоти, разрезанного так, чтобы походить на перья.

Последний из Орлиных Королей возник перед ним, ведя за собой оставшихся рапторов культа Рипакс.

— Братья, — поприветствовал Люций Виспиртило и его хищников, — мне так приятно снова вас увидеть.

Восторженные крики зевак усилились, несмотря на предательство, которое они совершили против чемпионов своей расы. Подобно теням, опускающимся вместе с закатом солнца, эльдары двигались от укрытия к укрытию стремительными прыжками, потоком мелькающих кинжалов и зазубренных боевых доспехов. Люций отогнал бесконечный крик как можно дальше от своих собственных мыслей, фыркая из–за крови, текущей из носа и неизбежно капающей в пыль. Он усмехнулся, раскинув руки перед своими товарищами из Когорты Назики.

— В каком прекрасном воссоединении нас здесь собрали, братья мои. Давайте же покажем им всю серьезность их ошибки.

Композитор почти дошел до вершины своей башни, когда ощутил, что поле Геллера «Диадемы» погасло. Сила колдуна без барьера выросла. Он напряг своё сознание, вглядываясь в бездонную тьму в поисках той силы, что приведет их в Тёмный Город.

Это заняло всего лишь несколько секунд.

Колдун схватил и встряхнул Диренка. Крики отчаяния лишили раба голоса. Теперь только влажное дыхание пробивалась сквозь сжатые зубы. Раб крепко зажмурил глаза, и поэтому не увидел сверкающую булавочную головку света в том виде, в каком та материализовалась — крошечное отверстие, пробитое в завесе.

Композитор остановился на вершине башни и вздохнул. Прекрасно было ощущать то, как рожденный в небытии прорывается сквозь пёстрые мысли колдуна, приближаясь и становясь всё ярче.

— Я могу забрать твою боль, — прошептал Композитор, глядя на Диренка сверху вниз, пока свет ослеплял их, — все страдания, которые ты перенес, будут стерты. Ты хочешь, чтобы я забрал их?

Диренк ещё сильнее съежился. Его сердце словно разрывалось на части, отчаянно терзаемое вновь проснувшимся голодом. С тех пор, как он впервые попробовал амброзию — казалось это было вечность тому назад на борту «Бойцовой псины» — она захватила тело и разум. Наркотик вцепился в него так крепко, что Диренк уже не мог вспомнить себя до него. Вспомнить то, каково это не ощущать опустошающую ломку, подобную яме, которую никогда не заполнишь. Он забыл, что чувствовал, он помнил только то, что эти чувства у него были.

Все существа испытывали голод — постоянное напоминание о смерти. Цветущая бездна внутри всего живого, которая подтверждает, что только взяв извне и пожирая внутри, мы сможем расширить нашу спираль. Голод испытывают все, кому суждено умереть. Когда они питаются, они постоянно дают взятки, дабы оттянуть приход смерти.

Диренк являлся разумным существом, ведомым голодом. Пустотой, которая менялась и преображалась, оставаясь непостижимой и вечно бескрайней. Пустотой, которая становилась только шире, когда он подкармливал её. Пытка усиливалась с каждой попыткой насытить эту пустоту. Сначала она шептала, но вскоре стала похожей на него и заговорила. Это сузило его существование до потаканию голоду.

Голод захватил Диренка, сделав его частью себя, разрастаясь и распространяясь, уничтожая то, чем он раньше являлся. Раб задыхался. Он думал о том, что сделал, пытаясь избавиться от чувства голода. Диренк стал кем–то другим, кем–то, кто делал… ужасные вещи. Когда он впервые осознал это, то испугался. Раб не мог понять, кто он и на несколько секунд оказался между тем, кем он был раньше и тем, кем собирался стать.

Впервые вкусив туман, Диренк смог дышать — наркотик ненадолго заглушил его голод. Но продолжалось это недолго. Действие амброзии было кратковременным. В следующий раз и во все разы после, он не остановился, поскольку ему было все равно. Ему было все равно, что он сломает или заберет. Ему было все равно, что он делает или с кем делает это, чтобы заставить ощущение голода отступить хоть на мгновение. К счастью, он превращался в чудовище только в те мгновения, когда был одурманен.

Это чувство перестало существовать отдельно от Диренка. Оно выросло и превратилось во что–то, что руководило им. И в конце концов остался только голод, который ничто не могло унять. Диренк почувствовал, как хрустели его зубы, когда он стирал их в пыль.

Сдавленный стон — вот все, что удалось выдавить его губам.

Композитор медленно кивнул. Это согласие и большего колдуну не требовалось.

— Так и будет.

Колдун поднял Диренка, словно новорожденного ребенка древнего короля, выставленного на обозрение всему собравшемуся королевству. Ставни раздвинулись в сторону над головами несчастных ревущих бедолаг, открывая беспрепятственный обзор сквозь купол на увеличивающееся солнце, несущееся по направлению к ним. Кровь хлынула из глаз Диренка, как только он открыл их и увидел образы кипящих языков и зубов падающей звезды.

В последнее мгновение прежде, чем его сознание уничтожили, Диренк понял, что являлось истинной приманкой. Демон вращался в эфире боли. Только не боль искромсанных рабов привела его сюда, а внутренняя боль Диренка.

Раб вылетел из рук Композитора. Демон проник сквозь хрустальный купол и впился в плоть мужчины. Темно-синий огонь загорелся в его глазах, вырвавшись из кричащего рта и, в конце-концов, окутал его полностью. То, чем когда–то был человек, стерлось, превратившись в сосуд из костей и мяса для древнего разума, рожденного благодаря миллиардам лет смертных страданий.

Демон левитировал над Композитором, раскинув конечности крестом, скованные невидимыми цепями, в тот момент, когда колдун пленил его своей волей. Демон даже не попытался сопротивляться его мастерству. Пир страданий Диренка целиком и полностью завладел вниманием сущности.

— Покажи мне течения самого молодого бога, — приказал колдун, — реку мучений, которая связывает Его с теми, кто возвестил Его рождение.

+Лети.+ Сказал Композитор.

+Лететь?+ ответ Кларион на неопределенное послание колдуна был резким. +Куда лететь, смертный?+

+Следуй за страданием.+ - ответил Композитор, излучая вежливость и спокойствие. +Или наоборот, убегай от волны, что так быстро несется на нас.+

Кларион ощутила его, как заряженный воздух неба, которое вот-вот разразится бурей. Ревущий поток демонов. Необузданный тайфун нематериальной злобы огромной силы появился вдалеке. Он напоминал слабый рассвет, вспыхивающий над тёмным горизонтом по левому борту «Диадемы».

+Куда хочешь, туда и лети, моя дорогая.+

Кларион поморщилась и раздраженно прервала общение. Похоже, колдун привлек к ним гораздо больше демонов, чем один.

— Вперед, — она приказала экипажу оторвать испуганные взгляды от надвигающегося прилива и вернуться на свои боевые посты, — отвести энергию от щитов и лэнсов и направить на плазменные двигатели.

Сверкающая лента яркого красного света вырвалась из темноты и замерла прямо над башней Композитора. Она была невидима для тех, кому недоставало зрения и скрыта от чувств смертного экипажа. Но Калрион видела её так же ясно, как мучительный свет Астрономикона Анафемы.

— Вперед, — Кларион ввела несколько координат, — держаться этого курса.

Ветер завывал вокруг, Люций пропустил работу рапторов. И то, как они летели сквозь острые волны эльдар, разрезая и разрывая плоть в своем прекрасном танце. Захватывающее зрелище. Особенно Виспиртило. Он — художник в самом прямом смысле слова, обладающий всеми благороднейшими и свирепейшими чертами высшего хищника, который побеждал всех тех, кто осмелился бросить вызов его превосходству. Последний Орлиный Король ни разу не остановился, его копье кружилось вокруг, а когти тонули в потоках крови комморритов.

Искусство вдохновляет художников. И, посему, неистовство культа рапторов и их воинственного предводителя вдохновляло Люция на создание собственного шедевра из разорванной плоти ксеносов. Отобранный длинный клинок эльдар служил ему инструментом. Хоть в руке он и сжимал столь крохотную вещицу, он умело пользовался ей и творил чудеса.

Виспиртило закричал и сверхъестественный взрыв смертоносного звука превратил троицу воинов кабала в клубы тумана, через который пронеслось еще больше эльдар, пятная черную броню. Они мчались вперед, их подгоняли нестройные звуки музыки арены.

Гексег, ранее принадлежавший к VIII легиону, а ныне к культу Рипакс, пролетел прямо над наступающими ксеносами, срывая головы и насаживая их на свои покрытые молниями когти. Чжоусу выдыхал ревущие потоки жидкого пламени из огнеметов, вмонтированные в ладони его латных перчаток. Он смеялся, омывая эльдар огнем, принося их в жертву. Къорас и Мелиниас налетели на группы комморритов, превращая их в пыль и разрывая на части скрежещущими зубьями цепных мечей всех тех, кто был в пределах досягаемости.

Люций опустил клинок вниз, отодвигая изогнутый штык осколкового ружья воина, и сделал выпад, направленный в горло ксеноса. Кончик меча вырвался из макушки противника. Вечный пинком отшвырнул дрожащего эльдара, обезглавив другого молниеносным горизонтальным взмахом.

Мерзкая музыка, эхом отражавшаяся по арене, резко изменилась, отчего у Люция по спине побежали мурашки. На парящей над ареной платформе появилась певица. Её скальп украшал сложный шлем с горгоньим гребнем из змеевидных звуковых усилителей, посылавших её кричащий голос в каждый рупор и динамик по всей арене. Она запела новую песню, ведя ужасный хор тех, кого среди тёмных эльдар называли музыкантами, в мелодию, больше похожую на звон бьющегося стекла и лязг металла.

Толпа вторила тексту песни. Люций уже достаточно изучил ядовитый язык комморритов и смог понять смысл последних строк. Этот, как и любой другой язык ксеносов, плохо переводился на готик.

Жадность — тяга бездны. Перерезать горло черной ночи.

Гравитация. Полет.

Каменный пол арены раскололся на куски, словно огромная головоломка, распадающаяся на части. Отдельные обломки поднимались и опускались, вращаясь вокруг друг друга под аплодисменты толпы. Эльдары цеплялись за ограждения и парапеты кружащихся сегментов амфитеатра. Они прижимались к краям так близко, как только могли осмелиться, вовсе не желая испытать бесконечное падение. комморриты протягивали свои длинные тонкие руки навстречу кровопролитию и безумию, бросаясь, подобно голодающим на баррикады продовольственной забастовки.

Люций опустил центр тяжести, вонзив копыта в движущийся камень. Рипакс подпрыгнул в воздух на столбах огня своих прыжковых ранцев, приземляясь на самые устойчивые островки разрушенного ландшафта. Многие эльдары не разделили их судьбу. Они кричали, падая между образовавшимися пропастями или были сброшены с вращающихся или полностью переворачивающихся платформ.

Воздух наполнило жужжание. Толпа завизжала в бурлящем экстазе. Люций взглянул на небо и увидел, как там материализуются крошечные клинкообразные фигуры.

Именно тогда он и услышал рёв геллионов.

IV.II

«Диадема» мчалась сквозь пространство паутины, оседлав волну пылающего прилива Нерожденных. Огромный плазменный двигатель ударного крейсера вышел за допустимые пределы, чтобы удержаться впереди надвигающегося сияющего шторма. Звездолёт казался крошечной фиолетовой полоской, мчащейся от демонического рассвета.

Паутина изменялась тысячу раз за время их полета, и каждый раз по-новому. «Диадема» пересекала вены древней магистрали, не поддающейся восприятию смертных. По туннелям, казалось, корабль пролетал дюймы за дни и световые годы за считанные секунды. Он пересекал небеса того, что казалось мирами с сотнями разных климатических условий: от холодных вертикальных плоскостей перемещающейся тундры до плавучих джунглей, кишащих невероятными формами жизни. «Диадема» прорвалась сквозь решетку из взаимосвязанных кристаллических фракталов, охватывающую всю ширину звездной системы. Она была настолько хрупкой, что малейшее нарушение порядка, разрушило бы её невероятную геометрию.

Всё вокруг пало перед демонами, следовавшими по пятам ударного крейсера. Биомы первозданной красоты, сформировавшиеся еще до зарождения расы эльдар, были разорены, испорчены и отравлены. Звери, которых не видел ни один смертный глаз, превратились в отвратительные искаженные отродья.

Нерожденные уничтожили безмятежное кристальное царство с таким грохотом, слово рушилась сама реальность. Труд миллиардов лет, созданный руками неизвестного творца или же случайностью природы, разрушился за считанные секунды. Красота всего сущего обеднела в тот момент, окружающее рассыпалось, обратилось в руины и кануло в небытие.

Кларион не обращала внимания на муки уничтожения кристаллической решетки, на смутное чувство потери, исходящее от нее и от каждой живой души на борту «Диадемы». Подобная космическая меланхолия не могла отвлечь от курса, по которому мчался корабль за самым впечатляющим чудом из тех, что демону доводилось видеть.

Для Кларион связь между душами темных эльдар и Слаанеш, спиральный поток невероятной жестокости, боли и страданий, являлась всепоглощающей. Пульс душ целой расы ксеносов устремлялся в объятья бога боли и удовольствий. Ей еще никогда не было так жалко смертных, как сейчас, ведь у них не хватало зрения, чтобы увидеть такое великолепие, такое изящество. Захватывающее ощущение миллиардов разумных существ, посвятивших свои жизни причинению боли всему, с чем им удалось столкнуться.

Река мучений всё разливалась, становилась глубже и свежее по мере того, как «Диадема» двигалась. Кларион было наплевать и на орду демонов, следующую за ними по пятами и на всё причиняемое ими разрушение. Они приближались к Тёмному Городу.

Там они найдут Вечного и океаны крови эльдар.

Тело Люция онемело. Он взглянул на панель на тыльной стороне наруча, где находились механизмы для управления стимуляторами. Его мысли вернулись ко второму химическому коктейлю Прародителя.

Фабий рассказал Люцию, что это вещество синтезировано из надпочечников биоформы ксеносов, недавно зародившейся в самом отдаленном уголке галактики.

— Они еще не заявили о себе, но когда они сделают это… — Байл протянул с хриплым смехом. — Это будет весьма необыкновенное и увлекательное время.

Прародитель назвал сыворотку тирф.

Нажатие на панель послало маслянистую смесь из сосуда в систему впрыска, а уже оттуда в кровь Люция. Он не ощутил того, как вещество попало в кровь, как это было в случае с серпентином. Люций даже не почувствовал никакой разницы.

Не произошло ровным счетом ничего. Вечный не ощутил ни обострения чувств, ни нарастающего жара, ни заряда энергии. Геллионы приближались, Люций уже мог разглядеть отрубленные головы, свисающие с их поясов, но его конечности всё еще оставались свинцовыми от онемения.

Тёмные эльдары кружили вокруг легионеров, двигаясь на своих клинообразных скайбордах по спирали, которая становилась всё уже и уже. Гексег прыгнул со своей парящей секции разрушенной арены, взмыв при помощи штурмового ранца. Он врезался в одного из наездников клубком лезвий и проклятий. В одно мгновение комморриты потеряли всякое подобие сплоченности и атаковали, словно рой шершней.

Люций уклонился от крючковатого лезвия глефы, что просвистела, подобно воздуху из легких утопающего человека, и пронеслась рядом с ним. Противник, еще ребенок по меркам его расы, зацепил оружие за один из шипов, торчащих из другой левитирующей части арены, что запустило ксеноса в полёт, как из пращи и развернуло его обратно к мечнику с ослепительной скоростью. Вечный пригнулся, ожидая того момента, когда эльдар подлетит достаточно близко, чтобы увидеть ритуально подпиленные зубы, после чего ударил плетью.

Плеть словила геллиона в ловушку, сбросив в воздухе со скайборда. Антигравитационная установка начала беспорядочно вращаться без управления, а потом врезалась в противоположную часть арены грохочущим огненным шаром. Люций швырнул эльдара на землю и наступил ему на голову. Копыто раздробило череп ксеноса и на лицо Вечного брызнула горячая кровь.

Тирф, наконец–то, подействовал, да с такой силой, что Люций едва не задохнулся. Плоть ожила. Зрачки расширились, превратившись в блестящие нефтяные лужицы, окруженные тончайшим кругом крови и зеленого цвета. Всё сознание Люция закружилось вокруг одного импульса — голода, которого он никогда не знал ранее.

Он должен был убить ещё больше эльдар. Убить их всех.

У Люция отключился мозг. Он действовал на рефлексах, убивая снова и снова, словно в трансе. Геллионы падали, крича в агонии от его клинка, плети, голых рук и зубов. Стимулятор гнал его вперед, всё быстрее, всё острее, заставляя пустоту зиять в естестве, она уничтожит его, если Вечный не заполнит её легионом мертвых эльдар.

Плеть цеплялась сквозь щели между висящими каменными глыбами. Люций прыгал с платформы на платформу, убивая всех, кто осмелился приблизиться к нему. Он несся вперед, держа курс в одном направлении — к краю арены.

Перед ним маячила баржа прогулочная архонта. Люций натянул свою плеть вокруг геллиона, используя его, чтобы вытолкнуть себя с арены над паникующей толпой прямо к барже. Он устал от кровавых игр эльдар. Настала пора покончить с этим.

Пришло время вернуть свой меч.

Комморраг. Тёмный город. Пристанище тёмных эльдар глубоко в тайных просторах паутины.

Кларион не нуждалась в ауспексе и сенсориуме, чтобы понять, что город рядом. Она — частичка Слаанеш. След страдания превратился в бурлящий поток, в реку, вышедшую из берегов. Кларион чувствовала сущность миллиардов эльдар, огромное число вспышек душ, которые оставались вне досягаемости. Она видела смутные очертания их самого далекого пригорода. «Диадема» прибыла на границу королевства комморритов.

— Моя госпожа, — позвал мастер ауспекса, — подтверждаю контакты. Несколько рейдеров ксеносов приближаются с огромной скоростью.

Кларион не колебалась.

— Отведите энергию от двигателей и направьте её на пустотные щиты, — приказала она. Взгляд золотых глаз следил за тем, как тактические гололиты заполняли символы, изображающие боевые корабли темных эльдар. — Оружие к бою. Лэнсы?

— Госпожа?

— Вы можете стрелять в свое удовольствие, как только цели будут в пределах досягаемости.

IV.III

Трио инкубов — мастеров клинка, наемные телохранители архонта, бросились навстречу Люцию, как только тот приземлился на главную палубу баржи. Вечный начал сражаться с ними раньше, чем поднялся с колен. Клинком он парировал и отбил удар одного эльдара, в то время, как плетью загнал в тупик другого. От атаки третьего Люций уклонился.

В их атаках не было сплоченности. Они не походили на волков, стайных животных, координировавших свои действия, чтобы загнать более крупную добычу. Они являлись наемниками, бойцами-одиночками, которые полагались сугубо на свои навыки владения клинком и ни на что больше, а так же ни на кого другого.

Если бы они атаковали одновременно, то могли бы победить Люция или, по крайней мере, отогнать его. Идеальные убийцы, быстрые, как ртуть с отточенным до блеска мастерством. Объединившись, они бы точно разделались с самым ужасным врагом. Но, как отдельные бойцы, они стали всего лишь забавой, не более.

Эльдары сошлись семь раз, прежде чем первый из них пал. Ксенос рухнул на палубу, тщетно пытаясь остановить струю, хлещущую из его кишок, обрубками рук. Без него натиск других заметно уменьшился. Люций смог лучше сосредоточить своё убийственное внимание на каждом из них, уменьшив вероятность их выживания с незначительной до нулевой.

Второй пал с криками — Вечный раздавил его в тисках плети, после чего швырнул в пропасть. Третий остановился, плечи поднялись от напряжения, прежде чем он прыгнул на Люция, высоко сверкнув серебряным клейвом. Эльдар рухнул на землю позади Вечного. Кровь хлынула из обрубка, где только что находилась голова.

Сильный грохот привлек внимание Люция. Он оглянулся через плечо, после чего повернулся лицом к перилам палубы, откуда открывался вид на стадион. Разбитые части арены собрались воедино, быстро превращаясь в чашу из потрескивающей земли, как будто сработали какие–то предохранители.

Легионеры падали с неба с глухим стуком со всех сторон. Покрытая яркой краской и чрезмерно вычурная броня грохотала и рычала, когда воины падшего III Легиона собрались вместе, разбивая силы эльдар, пытавшихся помешать им.

Среди цветов разных группировок, Люций заметил те, что принадлежали Когорте Назики. Они находились в центре бойни.

Тиндрак, архонт кабалы Последняя Ненависть, восседала на троне, выполненном из замученных человеческих тел, подвешенных к потолку и нанизанных на медную арматуру.

Её рабы бросились врассыпную, в ужасе покидая зал для аудиенций. Холодное лицо архонта оставалось спокойным, даже когда голова последнего из инкубов-телохранителей с глухим стуком свалилась ей под ноги.

— Весьма изобретательно, — властно усмехнулась эльдар. Она посмотрела на низкий столик рядом с собой, где на подушке из освежеванной плоти покоился лаэранский клинок. Она не прекратила улыбаться, когда багровая плеть Люция обвилась вокруг лезвия и бросила оружие обратно в к нему в руку.

— Расскажи ка мне, — произнес Люций, вновь наслаждаясь тяжестью своего любимого меча, вращая его вокруг запястья, — ведь мне действительно очень любопытно. Чего ты ожидала, когда мой коварный братец привез меня сюда? Неужели ты действительно думала, что я до конца своих дней буду служить тебе, сражаясь на арене? Неужели ты действительно верила, что я не перебью здесь всех и каждого, скинув это место в вашу маленькую городскую выгребную яму? — Люций двинулся вперед. Молнии зашипели по всей длине лаэранского клинка. — Ты даже не представляешь, что натравила на себя. Я упиваюсь смертью. Надо мной она не властна, эльдар, потому что в ней нет тайны. Я пил из колодца забвения снова и снова. Купался в химическом огне внутри разрушающихся костей боевого корабля, когда его реактор раскололся и породил на время звезду. Почувствовал лезвия четырнадцати клинков, разрывающих мои сердца. Утонул на дне бесконечного океана. Испробовал самые сильные яды, предлагаемые этой реальностью и даже за её пределами. Меня казнили, убивали, испепеляли и размалывали в порошок. И, все–таки, я здесь. Несмотря на силы, формирующие и упорядочивающие реальность, я здесь. Непобедимый. Непокоренный. Вечный. Чем ты можешь угрожать мне?

Люций ударил, лаэранский клинок пронзил Тиндрак насквозь, рассекая её пополам от плеч. На мгновение куски плоти поплыли, отделяясь друг от друга, но потом снова затрещали и срослись.

— И ты считаешь, что я настолько глупа, что не подготовилась к такому повороту событий?

Люций зарычал на голограмму — идеальный симулякр архонта, несомненно, проецируемый с расстояния в несколько километров.

— Я уже давно не была на борту этого корабля, мон-кей, — усмехнулась Тиндрак, — возможно, твой разум придет к осознанию этого, когда настанет время, но мы — порождения хитрости. Я бы не поднялась до уровня архонта, если бы не готовилась к тому, чтобы пережить каждое предательство, каждый возможный исход. В том числе и этот.

Люций свирепо посмотрел на прихорашивающегося ксеноса. Его гнев дошел до предела.

— Эта арена лишь одна из многих, — рассмеялась архонт, — для меня это не значит ничего. Как и ты и твои сородичи-приматы. Ты был просто одним сюжетом, одним из сотен, которые я одновременно раскручиваю. Так что забирай свой глупый маленький клинок, свой сброд и уходи. Ты мне уже наскучил.

Взрыв вдалеке отвлек Люция от голограммы. Он подождал ещё секунду, прежде чем двинуться из тронного зала обратно на балкон. Его взгляд пронзил далекий мрак. Он увидел рой кораблей комморритов, пикирующих вокруг гордой фиолетово-серебристой полосы.

+Хозяин.+

Люций усмехнулся.

— Привет, Кларион.

Кларион выпрямилась на своем троне, пылающие разряды орудийного огня освещали фиолетовые ветви вен на её неестественно бледных щечках.

«Губители» тёмных эльдар вылетели из зазубренного кулака Комморрага, словно шершни, вырвавшиеся из гнезда, которое кто–то встряхнул. Они сомкнулись непринужденно и смертоносно, в одно мгновение ока сокращая разрыв между собой и «Диадемой» раскачивающимся, извивающимся движением. Пространство заполнилось полосами смертельного света. Пустотные щиты корабля Кларион вспыхнули рябым калейдоскопическим светом, но даже он не смог разорвать плотную бесконечную бездну паутины.

«Диадема» обнажила клыки. Лэнсы выпалили из батарей, уничтожая плотные образования хрупких кораблей ксеносов. Но их место тут же занимали другие. Эта стычка будет кардинально отличаться от предыдущей. Толпы комморритов могут подняться на борт и заполнить палубы звездолёта Кларион тысячами убийц-ксеносов и они не оставят ни единой живой души, способной дышать.

+Мы на подходе, хозяин.+ сказала Кларион. +Погибель преследует нас. Она совсем близко. У нас мало времени+.

«Твое прибытие обеспечило нам то, что нужно, — мысли Люция эхом перекатились к мыслям Кларион, — подлети как можно ближе — мы будем готовы в тот же момент, что и ты».

Как только лифт остановился, Люций бросился в коридор под ареной. Стены сотрясались от действий взбунтовавшихся космических десантников наверху. Он все ещё слышал радостные возгласы, толпа оставалась высокомерной, веря, что побег являлся частью какого–то тщательно продуманного плана. Вечный ускорил бег, стуча копытами по полу.

Он резко остановился. Позади него и перед ним возникли стены хрустальных камер, наполненных графитовой водой. Люций вглядывался в их глубины, видя знакомые очертания внутри. Они откликнулись на его присутствие. Черные воды вскипели.

Мечник ударил рукоятью лаэранского клинка по стеклу. Оно разлетелось вдребезги и выпустило поток пенящейся черной жидкости. Она стекала, обнажая неуклюжий силуэт, заключенный в глубинах. Лилась с богато украшенного лилового доспеха из благородных металлов и с украшенных драгоценностями рожков, вырезанных во ртах кричащих ангелов.

Воин сделал тяжелый шаг. Его броня заскрипела от движения после столь долгого пребывания в неподвижным состоянии. На втором шаге уже проявилась быстро восстановившаяся грация. Доспехи загудели, словно рой насекомых.

Люций не сдвинулся с места, когда воин поднял звуковую пушку, прикрепленную к предплечью и направил её на грудь Вечного. Из рифленого ствола донесся резкий гул, готовый вырваться наружу с силой, способной разбить керамит и разжижить плоть. Вечный простоял так несколько мгновений, прежде чем воин опустил пушку.

Низкий вздох приготовил Люция к тому, что, как он знал, должно было произойти. Какофон закричал. Звук вырвался из каждого рожка и решетки динамиков брони, разрываясь в диссонансе.

Каждая камера разлетелась вдребезги. Черная вода и осколки хрусталя стремительным потоком хлынули в коридор. Одиннадцать шумовых десантников вышли из своих тюрем. Они медленно переводили взгляды с брата на брата, пока не остановились на Люции.

Ответ потрескивал в вокс-решетках, усеивавших поверхность их брони, подобно позолоченным ракушкам. Они пульсировали, резко светились аритмичным фиолетовым светом. Такой же фиолетовый свет исходил и от их глаз.

Двенадцать какофони образовали круг вокруг Люция. Черная вода расходилась кругами от их сабатонов. Один из них шагнул вперед и стал перед Вечным.

— От всего Круга Просветления, — произнес шумовой десантник, мягко воксируя заряженной статикой, — я приветствую Люция Вечного.

Тот факт, что легионер заговорил, обескуражил Люция.

— Ты все ещё разговариваешь?

Шумовой десантник медленно кивнул.

— Я Катод. Я единственный из всего Круга, кому удалось всего лишь мельком услышать самого молодого бога, и потому мне позволено говорить. Другие разговаривают лишь на войне, и их голоса разрушают горы.

Люций вспомнил имя воина. Катод был капитаном 318-ой роты во времена Легиона, примарх наделил его властью командовать сотнями космических десантников. Несмотря на дополнения и изменения их доспехов, ни один из тактических знаков не указывал на то, что кто–то из какофони был по званию выше сержанта.

А здесь Катод оказался самым младшим по званию. Это вызвало улыбку на лице Люция. Как же время всё меняет.

— Мы слуги Истинного Бога, — продолжил Катод, словно угадав мысли Вечного, — наши души принадлежат ему, и он может распоряжаться ими по своему усмотрению. Его милость досталась тем, кому Он пожелал, и в том количестве, в каком Он захотел. Наше прошлое ничего не значит, имеет значение только Песня.

Люций ухмыльнулся. Фанатизм шумового десантника напомнил ему о Композиторе, бредящим в безумии на верхушке своей башни.

— Как вы здесь оказались?

— Я… — Катод запнулся, — я всё еще служу Принцу Гвоздик Сардара Эйнзилиум. То, что ты видишь вокруг — всё, что осталось от делегации его золотого воинства. Мы посланники, наши вопящие священные глотки олицетворяли мощь Сардара.

— А что с Эйнзилиумом? — Люций изучал шумового десантника. — Что же стало с ним?

Катод слегка наклонил голову.

— Я не знаю ни о судьбе Принца Гвоздик, ни об остальном Золотом Воинстве. Круг Просветления послал Сардар. Мы приняли Зов Забвения и отплыли подлечиться у Прародителя, и мы потеряли контакт после того, как нас предали и привели в это место.

— Как давно ты здесь?

Катод заколебался, медленно и рассеянно сжимая и разжимая кулак под скрежет керамита.

— И этого я не знаю тоже. После перерождения, я измеряю время в смертях братьев и по этой исчислительной системе, мы провели здесь время жизни восьми.

Люций оглянулся, глядя на Круг Просветления.

— Вы пойдете со мной?

— Здесь не обрываются наши судьбы, — ответил Катод. Остальные шумовые десантники подняли свои звуковые пушки. — Мы пойдем с тобой, Люций Вечный. Ты благословенный сын Принца Наслаждений. До тех пор, пока мы не вернемся в Золотое Воинство, наши голоса принадлежат тебе.

Люций повернулся, чтобы двинуться назад по коридору, откуда он пришел. Он всё еще колебался. Вечный почувствовал, как его тянет назад к комнате в конце коридора. Он развернулся к Катоду.

— Поднимайтесь наверх. Там есть и другие из Третьего. Найдите их. Я скоро к вам присоединюсь.

Катод кивнул, Круг Просветления сгруппировался, их обратная связь отразилась от стен, и они вышли из поля зрения. Люций же побежал в противоположную сторону.

IV.IV

— Что тебе нужно, Люций? — Байл не скрывал раздражение, вызванное тем, что его прервали. Он даже не соизволил оторваться от архивов, которые грабил. В помещении, в тёмных глубинах гладиаторской галереи, над Фабием возвышался целый ряд огромных витых тубусов, на которых пульсировали руны эльдар. Прародитель достал из одного тубуса пачку узких черных лент папируса, быстро посмотрел на руны и проглотил их. — Я уже освободил наших братьев от рабства ради тебя. Я чувствую, что перевыполнил свою часть договора. И в моем понимании мы квиты.

— Квиты? — Люций повернулся к Фабию. — Без меня у тебя не было бы отвлекающего маневра, благодаря которому ты смог узнать секреты ксеносов. Я свою часть сделки выполнил, в отличии от тебя. Ты обещал мне армию, Фабий.

Щелчок привлек внимание Люция. Чезаре стоял на другом конце галереи. Функционирующая идентификационная руна его доспеха и привела Люция и к архиву и к Байлу. Апотекарий нацелил болт-пистолет в голову Вечного.

— Я обещал, что это место ты покинешь с большим количеством воинов, чем у тебя было до этого. — Байл подавился следующей лентой папируса и закряхтел, — ты прибыл сюда с парочкой воинов, Люций. В любом случае, технология системы стимуляторов, которую я тебе имплантировал, гораздо ценнее любой армии. Если тебе необходимо утешение, чтобы исцелить твое неуместное самолюбие, то считай, что это оно.

Чезаре все ещё не опустил оружия. Байл прервал поиски, чтобы перевести взгляд желтоватых глаз на апотекария, после чего закатил их в усталом раздражении/

— Опусти оружие, Чезаре, — произнес он так, словно обращался к непослушному ребенку, — если он тебя не потрудился включить в нашу сделку, то это вряд ли мое дело.

Чезаре перевел взгляд на Фабия, затем вновь посмотрел на Люция. Болт-пистолет дрогнул в руке. Апотекарий выдохнул, янтарные глаза источали холодный гнев. Он опустил оружие. Люций, в свою очередь, подавил ярость. Вечный подвергал себя унижению, томясь в цепях ксеносов за чуть больше, чем двести космических десантников-отступников. Несомненно, они являлись силой, способной создать многообещающую вотчину в Великом Оке. Но, всё–таки двести это не тысяча или больше, в обладании которой Люций себя убедил. Однако, численное превосходство не могло сравниться с его завышенными амбициями.

— В следующую нашу встречу, брат, — ухмыльнулся Люций, направляя острие лаэранского клинка в спину Фабию, — я припомню тебе твою исключительную щедрость. Обещаю, что отплачу тебе тем же.

Байл даже не потрудился оторвать взгляд от архива — он поставил себе цель забрать каждый клочок тайных знаний, собранного гомункулами — создателями плоти Тёмного Города. Эта цель заняла бы столетия, а таким временем он не располагал. Прародитель сунул в рот еще одну полоску папируса. Омофагия апотекария, обширно измененная самим Фабием, начала работать, расшифровывая эзотерическую чувственную манеру речи ксеносов, передавая их секреты прямо в разум Байла, словно это были его собственные воспоминания.

Люций развернулся и зашагал прочь из лаборатории. Он остановился на пороге и оглянулся через плечо.

— Ты идешь?

Чезаре исступленно уставился на Люция, после чего взглянул на Фабия, ожидая приказа.

— Просто уходи, — рассеянно пробормотал Байл. — Никто и никогда по-настоящему не покинет мой Консорциум, Чезаре. В один прекрасный день мы встретимся и ты вернешься ко мне.

Чезаре скривился. Он снял шлем с пояса и надел его. Апотекарий последовал за Люцием, прошептав скрипучим голосом, искаженным воксом, перед самым выходом из лаборатории.

— Что ж, до того самого дня.

Впервые в Тёмном Городе появился свет. Разумный огненный поток ревел в темноте. Неописуемая красота, изобилующая увечьями, таяла и плавала рядом с едва различимыми очертаниями ломающихся костей и цепких пальцев. Первобытные животные инстинкты заполняли пространство между древних разумных существ, наслаждавшихся игрой в вуайеристов посреди безумия царства плоти. Про скудное изобилие душ «Диадемы» и вовсе позабыли, отдавая предпочтение головокружительному пиршеству переполняющему гладиаторскую арену тёмных эльдар.

На арене комморритов творился беспорядок, за этим последовало и необузданное столпотворение. Ксеносы верещали от ужаса, цепляясь когтями за своих собратьев, отчаянно пытавшихся спастись бегством. Их толпы заблокировали огромные дверные проемы, не давая сбежать никому. Общий страх обрек всех на гибель.

Ревущие демоны водоворотом обрушились вниз, омывая арену кипящим потоком отравленного сознания. Корона не-света — мерцание того, что одновременно являлось и психической звездой и черной дырой. Ударная волна пронеслась ветрами варпа. Десятки тысяч эльдар испарились в одно мгновение. Варп пел, поглотив больше душ эльдар, чем за все миллиарды лет.

Не смотря на всю ярость, на все жизни, которые он украл своим неиссякаемым голодом, долго продержаться он не мог. Духовная жатва арены истощила орды Нерожденных, и большинство из них растворилось в варпе сразу же после последний отнятой души. Самые стойкие из демонов останутся подольше, кружа и с наслаждением опустошая штурмовые корабли, стоявшие между ними и столицей.

Они оставили за собой безмолвный город. Демоны лишили смертной жизни слои внешнего мира гавани тёмных эльдар. Корабли зависли в пустоте без экипажей и только призраки бродили по их коридорам. Дворцы наслаждений эхом отдавались в пустоте и каждый камень оказался тленом. Впервые за тысячелетия это место лишилось музыки клинков палача.

Центр Комморрага не подвергался прямой опасности, но и такой серьезной угрозы над ним никогда не нависало. Они закрыли центр, превратив его в логово убийц и лжецов, отложивших свои заговоры и пытки, дабы скрыться там, где они считали себя в безопасности. И никакие другие заботы их не волновали.

Это было единственным развлечением, в котором нуждалась «Диадема», после того как «Когтистая королева» и небольшой конвой шаттлов, идущих потоком от разрушенной арены собрался в её кильватере, чтобы улететь прочь из паутины.

Композитор повел ударный крейсер, как только отбился от нападения Нерожденных, прочь от границ владений тёмных эльдар. В то время, как на вход в паутину требовались столетия, изнутри было гораздо проще покинуть её. Совершенно просто, если знаешь, что выходы в Око Ужаса кишат демонами.

Нос «Диадемы» врезался в туннель битком набитый стаями Нерожденных. Нематериальный огонь скрывал их из виду, пока поле Геллера не стали терзать орды когтей и вопящих лиц. Кларион вела корабль все глубже в бурлящую массу, неосознанно наблюдая, как противовзрывные заслонки на командной палубе закрываются, чтобы сохранить рассудок экипажа.

Люций поднялся на мостик, как раз в тот момент, когда «Диадема» вырвалась из древней магистрали и вернулась в привычный хаос Великого Ока.

Их уже ожидал корабль, висящий в бурлящих волнах. Раздутый клещ из шипов и меди, безошибочно узнаваемый по своей враждебности. Он ждал их, чтобы выпустить её наружу.

— Что это? — спросил Люций.

— Это, — холодно начала Кларион, её ангельское личико исказилось, — «Бойцовая псина».

IV.V

— Невозможно.

Отрицание Люция не уничтожило пылающий корабль. Неверие не превращало звездолёт в невозможность.

— Она была уничтожена вместе с демоническим миром, на который обрушилась. Как же она может существовать? Как они вообще смогли нас найти?

Кларион шикнула в сторону своей команды и те выключили аварийную сирену.

— Кажется, что бог войны и крови не закончил с нами. Он вновь натравил на нас Пожирателей Миров, подобно благословенным марионеткам. Я чувствую их ярость даже сидя здесь. Истинная жажда мстительного кровопролития и манипуляции божественного привели их сюда.

— Может быть, это демоны из паутины привели их? — Люций смерил взглядом приближающийся корабль на экране окулуса.

— Вполне возможно, — коротко ответила Кларион, раздражаясь от того, что ей приходится отвлекаться от командования ударным крейсером, который она спешила подготовить к предстоящей битве в пустоте, — есть еще более тысячи вариантов, как это могло произойти, Вечный. Но, как бы там ни было, нам нужно подготовиться к битве.

Люций развернулся и зашагал прочь с мостика.

— Братья, — Вечный вещал по воксу и его слова эхом отдавались в ушах каждого космодесантника на борту «Диадемы», — вооружитесь и приготовьтесь к тому, чтобы отразить нападение абордажников.

Оба корабля заполняли пустоту орудийным огнём по мере приближения друг к другу. Лэнс-батареям и торпедным залпам «Диадемы» вторили заряды эфирной энергии, изрыгаемые удлиненными медными черепами, выпиравшими, подобно сломанным костям из искореженной надстройки «Бойцовой псины». Ненависть разбилась о распущенность, а благодать — о завоевание.

Неповоротливый масс-конвейер, отягощенный орудийными платформами и грубыми бронеплитами пропал. Переродившаяся «Бойцовая псина», занявшая его место, являлась мускулистой тушей из меди и языков пламени. Она неслась сквозь пространство Ока, подобно разъяренному быку.

— Вы что, не слышите? — вокс Люция потрескивал. Он шел по тёмному коридору. Губы мечника искривились в усмешке, как только голос Композитора наполнил его уши.

— Не смотря на то, что они отвергли своё место в Песне, они выкрикивают фразы тех ролей, которые играют в её стихах, сагах о восстании и страдании против Истинного Бога.

— Говори без своих загадок, — прорычал Люций, — если знаешь, как это могло произойти — говори. Если нет — молчи.

+Узри…+

Видение проникло в сознание Люция, словно огненное лезвие топора:

Несмотря на уверенность Вечного, судьба осколка XII легиона, с которым они сражались на демонической планете, оказалась иной. Люций бесплотно наблюдал, как Когорта Назики отступает, оставляя Пожирателей Миров умирать на разрушающейся и безумно взрывающейся планете. Сыновья Ангрона возмущались тем, что забвение поглотило их. Они обратились к Трону Черепов за спасением.

Вечный смотрел, как Пожиратели Миров мечутся, и как планета исчезает, бросая их дрейфовать в живых штормах варпа. Он слышал, как они звали своего Покровителя в пространстве Ока. Как они молили о спасении. И за их души, он были благословенны. Он — второй из Пантеона, божественная оппозиция Бога Наслаждений, наполнил их тела силой и поставил во главе полного хора своих детей из кроваво-красной плоти и медных клинков. Кхорн преобразил «Бойцовую псину» и тела последователей по своему образу и подобию, направив на путь мести служителям Слаанеш.

Люций остановился в коридоре и уперся рукой в стену, чтобы удержать равновесие, когда видение рассеялось. По палубе барабанила кровь, лившаяся из носа мечника. Его зрение затуманилось и он моргнул. Из глаз тоже хлынула кровь.

Было название для того, чем стали эти Пожиратели Миров. Одержимые. Перерожденные. Благословенные сыны и рабы эфира, демонические гибриды, и тысячи других имён шепотом отражались в благоговейном страхе и проклятиях по всей Падшей Девятке.

Не имело значения то, как их называть. Ни одно из названий не показывало силы почитания или ярости его проклятия. Ни одно слово не смогло бы полностью передать то, чем являлись эти воины. Все, что имело значение — они были. И они придут сюда.

Никаких абордажных действий, как это было во времена Хтонийского Провала и после, с пленниками Трона Лжи, не было. Ни одной очереди абордажных торпед, набитых ударными отрядами, не пронеслось по пустоте, чтобы впиться в «Диадему».

Никакого дерзкого абордажа корабля, который бы снесла на подходе позиционная оборона. Не было даже вторжения при помощи телепортации, доставляющей элитных штурмовиков внутрь корабля, в обход мощной защиты ударного крейсера.

Огромные рваные раны в тканях реальности вспыхнули в коридорах и залах «Диадемы». Из дыр ворвались на борт ревущие демоны кровавого бога. Существа, порожденные самыми ужасными зверствами, бесчеловечным отношением человека к себе подобным, вырвались наружу, сжимая в когтях первобытное оружие из черного железа и меди.

Позади демонов материализовались существа в темно-алых панцирях, которые когда–то являлись доспехами из керамита. Падшие воины XII легиона, лишь отдаленно напоминавшие Пожирателей Миров, толпились внутри «Диадемы». Они не обращали внимания на небольшое количество членов смертного экипажа, которые не сумели спрятаться. Пока что их покровителя не заботило, откуда потечет кровь, и этого вполне хватало мозгам, оставшимся в варп-измененных формах, в которые превратились Пожиратели Миров. Они желали битвы. Они жаждали крови воинов.

В центральном круглом зале, что был одним из самых огромных помещений на борту «Диадемы», где некогда победоносный III легион праздновал зарождение предательства во время резни на Исстване, кхорниты прольют кровь.

Тысячи мутантов из кланов корабельного сброда ожидали их наступления, собравшись в шеренгу из грубых боевых доспехов и окровавленных лоскутных вымпелов. Они испускали первобытные кличи, лязгая примитивным оружием о броню из веков самых примитивных конфликтов человечества.

Никаких маневров не было. Ни перегруппировки, ни изменения позиций с неразборчивыми насмешками. Легион Кхорна не замедлял хода, ворвавшись в вестибюль и атаковав мутантов без малейшего изменения темпа или направления.

Кровь полулюдей брызнула в воздух, разбрызгиваясь по каменному полу и смешиваясь с эктоплазмой существ, не имеющих никакой связи с реальностью, кроме бойни, из они которой родились. Медные мечи и божественно созданные когти сталкиваюсь с клинками из костей, грубого железа и острого кремня. Крики ярости, боли, мольбы к божествам свидетельствовали о деяниях тех, кто сражался от их имени, превращая воздух в ревущий океан.

То там, тот тут падал замертво демон, и тут же исчезал из реальности. Даже небольшая группа Пожирателей Миров ощутила вкус своей второй и последней смерти, падая и замирая под тяжестью дюжин убитых мутантов. Но исход противостояния не вызывал сомнений. Те, кто его спровоцировал, не предполагали во что оно выльется.

Дети Императора напали на орду кхорнитов со всех сторон. Яркие оттенки пурпурно-голубых силовых доспехов пронзили багровое в грохоте керамитовых сабатонов и болтеров. Рипакс с криком обрушился сверху. Какофони Круга Просветления раскрыли свои рты в песне. Они превратили воздух в своё оружие, их голоса сметали врагов клубами распыленной крови и металла, превращая противников в песок.

Афилай врезался в стену из красной медной плоти, как таран. В отличии от последних демонов, попробовавших на вкус когти терминатора, ничто не отвлекало этих от кровавой бойни. Никакие обещания не капали с их раскрашенных губ, налитых ядом и ложью. Эти Нерожденные оказались явно иной породы. Они могли предложить только вспышки ярости и внушающие раны от эфемерных лезвий. На доспехах Афилая вспыхнули защитные руны, обжигающие демоническую плоть еще до того, как оружие соприкоснулось с ней.

Те, кто сражался во имя Слаанеш, издали пронзительные крики, как только Люций вступил в бой. Вечный взмыл в воздух с мраморного балкона, лаэранский клинок казался частью пойманной молнии в руке. Плеть раскрутилась перед ним, выискивая глотки и конечности.

Люций танцевал в омуте клинков, его вены всё еще обжигали серпентин и тирф, которые не выводились еще длительное время после применения. Третьей смеси хватало только на одну дозу, так что он держал её про запас. В отличии от своих братьев, он не нуждался в наркотиках, дабы заполнить пустоту, где таилось мастерство. Скорость и гнев заглушили крики в голове Вечного, позволив ему посвятить всю энергию дюжинам одновременных дуэлей. Самое близкое состояние к безмятежности, которое он позволил себе испытать.

Демоны падали замертво от лаэранского клинка. Головы полудемонов XII легиона освобождались от тел при помощи плети. Он позволил своим глазам работать независимо от конечностей, исследуя бурлящее месиво воющих космодесантников.

До тех пор, пока не нашел того, кого искал.

Примечательные доспехи превратились во что–то органическое, пронизанное бронзовыми шипами. Шлем с гребнем модели «Сарум» слился с черепом под ним, превратившись в живую маску смерти. Челюсть еще сильнее удлинилась и теперь была усеяна кривыми клыками. Цепной топор, который пережил тысячи войн, слился с рукой, в то время как вторая рука сияла, словно нечто из раскаленной белой меди от места, где была культя. Именно в там, где Люций её отрубил.

— Пойдем, кузен! — Люций направил лаэранский клинок на зверя, разделившего плоть с Красным Центурионом. — Нам нужно закончить одно дельце!

Битва, окружавшая Люция, исчезла и он сконцентрировался на одном-единственном враге перед ним. Остальные воины отступили на задний план и дуэлянты превратились в островок посреди моря битвы. Наконец–то, в кровоточащих глазах, тонувших в черепе Красного Центуриона, вспыхнуло узнавание. Два голоса оглушительно ревели с помощью горла Пожирателя Миров — один настоящий, а второй нереальный. Они являлись близнецами по своей цели — уничтожить Люция и заполучить его череп для Кхорна.

Оба воина бросилась в атаку одновременно. Вещества, синтезированные Фабием, обжигали кровь Люция, разгоняя и без того нечеловеческую скорость и рефлексы на уровень, превосходящий всё, что он когда–либо испытывал. Лаэранский клинок запел в руке, когда воин опустил его вниз.

Красный Центурион занес цепной топор. Оружие соприкоснулось, заряженная сталь противостояла визжащим зубьям в дожде из крови и искр. Сила удара заставила Люция отшатнутся.

В момент, когда клинки соприкоснулись, истинная необузданная ярость демона внутри Пожирателя Миров ворвалась в разум Вечного. Его чувства погрузились в бездонный океан ненависти. Перед глазами всё поплыло и он начал терять равновесие от головокружения.

Люций едва успел уклониться от обжигающего удара двойных цепных лезвий, когда Центурион вновь атаковал. Вечный хлестнул плетью по шлему Пожирателя Миров. Берсеркер принял удар колючей плети своей рукой из раскаленной меди. Когда хлыст обернулся вокруг горящей конечности, Люций закричал, его обожженные почерневшие мышцы лопнули.

Красный Центурион рванул навстречу движению Вечного, размахивая топором, и нанеся рубящий удар сверху вниз. Люций уклонился в последний момент и подставил под топор свой наплечник. Зубья впились в броню, разбрызгивая кровь и осколки заколдованного керамита. Мечник взревел и ответил на удар, вонзив клинок в горло Пожирателя Миров. Черный ихор, подобный кипящему маслу, брызнул из–под челюсти Центуриона. Вечный освободился и крутанулся, подобно урагану, который почти развалил одержимого легионера надвое по линии горжета.

Люций отшатнулся, шипя сквозь зубы. Он увидел, как Красный Центурион упал на колени. Голова и шея легионера свалились на палубу разорвав хрящи, а следом хлынул поток крови.

Обмякнув, воин завалился назад и умер.

Победа должна была подействовать на Вечного подобно успокоительному бальзаму. Еще одна победа — точка в убийстве, в котором ему когда–то отказали. Но, вместо этого, победа раздражала его. Победа досталась ему быстро и он ощущал разочарование.

Слишком легкая.

Его мысли подтвердились и беспокойство расцвело внутри. Тело Красного Центуриона засветилось. Тепло исходило от него бодрящими волнами. Рваная рана месте, где была шея Пожирателя Миров, задрожала и длинные клиновидные клыки пробили её, порождая ужасную щелкающую пасть.

Люций отступил и поднял меч. Жуткий повелитель Имматериума использовал труп Красного Центуриона, чтобы войти в реальность.

IV.VI

У Люция перед глазами обретало форму само олицетворение кровопролития. Само воплощение войны — яростный и смертоносный титан. Шипастая туша трупа Красного Центуриона сломалась и перестроилась так, что вместо головы появилась рогатая мерзость. Конечности размером с тело легионера, заканчивались кровоточащими когтями, присоединялись к рельефной бочкообразной груди, обрамленной медной чешуей, возвышающейся над парой ног, колени которых были вывернуты назад. Из его спины торчали кожистые полотна крыльев. Белую плоть с ослепительным фосфорным блеском от плавящейся латуни, объяло пламя насыщенного красно-турмалинового цвета.

Теперь на Люция смотрела кровожадная сущность — великий демон, генерал ужасающих легионов Кхорна.

Люций бросился в сторону, когда противник с рёвом выпустил копье из кричащего пламени. Камень, к которому оно прикоснулось, расплавился в кучку дымящегося шипящего шлака. Легионеры противоборствующих сторон кричали, пока он жег их тела в живом огне.

Каждый удар четырех когтей разрывал ткань материальной вселенной. Удары порождали дыры в реальности — потрескивающие туннели, ведущие в безумие Моря Душ. Любые существа, оказавшиеся рядом с такими дырами, либо умирали, либо их затаскивали в варп миллиарды цепких рук.

Сила демона почти сразу же заставила Люция стать в защитную стойку. Лучшее, что он мог сделать, это уклоняться от его ударов, не давая разорвать свое тело напополам и выбросить разрубленные куски в варп. Тяжесть атак лишала Люция всяких мыслей об ответном ударе, заставляя мечника сконцентрироваться только на том, как их парировать.

Жаждущий Крови не произнес ни слова. Язык демона не был приспособлен к словам смертных. Но Люций слышал его голос в каждом парированной атаке, в каждом взмахе когтей, от которых он уворачивался. Слова звучали в голове Люция, даже не слова, а образы и ощущения, приближенные к разъяренному разуму великого демона.

Смерть. Ненависть. Огонь. Оно говорило через свою жестокость. Умри. Умри. Умри!

Все рапторы, как один, ринулись к демону. Они взмыли в воздух. Клин из фиолетового керамита во главе с Виспиртило парил на огненных крыльях. Увидев их, кровожадный демон повернулся, изготовившись всей своей тушей отразить нападение хищников.

Виспиртило приготовил копье. Он отвел его назад, чтобы вонзить прямо в горло чудовищу.

Жаждущий Крови рассек воздух. Его когти вновь разорвали реальность.

Зияющая пасть глубин варпа разверзлась прямо перед лицом последнего Орлиного Короля. Рипакс несся вперед. Они двигались слишком быстро и не могли увернуться. Рапторы упали в эфирную рану. Варп поглотил их. Виспиртило заметил опасность только в последний момент. Он выгнулся в воздухе, пытаясь зацепиться молниевым когтем за край раны в реальности, словно падал в материальную пропасть. Дыра, соединенная с эфиром, начала дрожать и медленно стягиваться. Под звуки громового раската портал за Рипаксом закрылся, растворившись в облаке ледяных кристаллов. В воздухе сверкнула металлическая полоска и кончик когтя предводителя рапторов с грохотом упал на палубу. Его покрывало рассеянное электричество и иней.

Потеря отразилась ударом холодного клинка в животе Люция. Рипакс сражался с ним бок о бок со времен Скалатракса. Их невозможно было заменить. Но именно они и выкупили драгоценные секунды, необходимые для активации стимулятора. Он приготовился ввести в себя последнюю сыворотку. Выбор был таков: либо он введет её, либо падёт.

Люций вспомнил слова Прародителя:

«Это байлстим. Пыль вымершего и забытого мира-корабля эльдар, смешанная с кровью существ, которых ты называешь демонами. Все испытания компонентов вещества приводили к смерти подопытных. Я никогда не испытывал байлстим после полного синтеза. Это субстанция той силы, которую даже я не до конца понимаю. Если ты выживешь после использования, я бы хотел узнать о её свойствах».

Люций надавил на кнопку. Латунный стержень опустился в третий резервуар за спиной. Первая и единственная доза чистого темно-зеленого байлстима, которую удалось синтезировать, тонкой струйкой влилась в его кровь, испуская леденящие искры.

Жар демона, охватывающий Люция, исчез. Мороз покрыл его доспех, шелушась и тая от близости с окровавленными хорами чудовищ Кхорна. Ощущения снова вернулись к нему, оживляя плоть. Даже более, он чувствовал себя трансцендентным. Он ощущал себя богом.

Сверкнула молния — Люций повернул свой клинок в руке. Он никогда особо не заботился об обороне. Вечный предпочитал атаковать.

Люций проплыл между когтей демона, словно сверхбыстрое размытое грациозное пятно. Мечник никогда не чувствовал себя быстрее и острее. Он никогда не владел своим телом лучше, чем сейчас. Поле битвы мелькало вокруг него, ожидая, чтобы он переделал его так, как захочет. Вечный развернулся, уже стоя вне досягаемости когтей Жаждущего Крови. Миновав защиту демона, Люций нанес удар.

Лаэранский клинок вспыхнул, срезая один из рогов с головы чудовища. Люций засиял. Чувство победы вспыхнуло в груди. Он приготовился снова нанести удар, как вдруг ледяной кулак сжал его сердца.

Пошатнувшись, Вечный осел на одно колено. Он попытался встать, пошевелиться, но тело отказывалось повиноваться. Похититель Душ чувствовал биение из самых глубин своего тела сильнее, чем когда–либо прежде. Это было и тенью и льдом. Оно билось так терпеливо. Оно ждало так долго, прямо у поверхности, становясь всё сильнее. Всё смелее. Люций ощутил как оно выпивает его синапсы, высасывает байлстим из крови, используя порожденную варпом эссенцию, чтобы взять контроль над мечником. Снова и снова. Оно боролось с мышцами, затягивая их в судороги, завязывая узлы вокруг костей.

Мечник оцепенел, оставаясь прикованным к одному месту. Мир вокруг потемнел под гнетом чудовищной тени, когда громыхающий Жаждущий Крови схватил его. Кровавая пена брызнула с губ Вечного и он услышал смеющийся голос внутри разума.

Да. Ворковал голос. Умри Люций. Умри и приди к нам.

Ослепительная вспышка последовала за голосом. Жаждущий Крови отшатнулся от Люция, взревев от боли и гнева, когда его атаковала острая сеть серебряных молний. Композитор шагнул вперед и согнулся пополам, высвобождая свою силу и направляя её через кончик посоха, чтобы нанести удар.

— Когда–нибудь, — прошипел колдун, — когда у тебя будет свободная минутка, Люций…

Жаждущий Крови выпрямился. Он наклонился к бушующей молнии и взревел. Кончик посоха Композитора взорвался, отбросив колдуна назад и ударив о дальнюю стену грудой дымящихся доспехов.

Люций с трудом поднялся на колени, чувствуя, как от такого незначительного движения рвутся связки. Демон перевел на Вечного свой пылающий взгляд. Агония разрывала душу мечника, он слышал, как крики становятся все громче и сильнее. Люций приготовился, понимая, что гнев убийц превращается в физическую мощь и раскалывает ему череп. Вечный терпел боль, готовясь к чрезвычайно редкому, из–за предстоящей угрозы, мгновению. Он будет использовать непрерывную осаду его разума в своих интересах.

— Это не ты используешь меня, — прорычал Люций, — а я тебя!

Вечный расслабился и на долю секунды ослабил сокрушительную хватку, благодаря которой его воля удерживала украденные души. Каждая воющая пасть, напрягающаяся на трескающейся броне, завопила, выпуская свою сдерживаемую злобу нарастающим криком. Жаждущий Крови отшатнулся, словно его ударили громовым молотом.

Собрав оставшуюся в теле крупицу энергии, Люций выпрыгнул вперед. Он взмахнул рукой. Лаэранский клинок сверкнул.

Люций упал на плечо демону, взмахнул мечом и приземлился за спиной демона. Вечный перекатился и повернулся, приняв утомленную стойку. Он поднял свой клинок, чтобы попытаться отразить ответную разрушительную атаку великого демона. Удар, которого не последовало.

Демон повернулся к Люцию тяжело и неуклюже, сотрясая шагами палубу. Белая, жидкая металлическая плоть туманила воздух вокруг него. Со звуком, похожим на звук колокола, он присел на одно колено. Рычащий рогатый узел, коим являлась голова демона, дрогнул, свирепо глядя на Люция, а затем свалился с плеч.

Вечный отпрыгнул назад, когда обезглавленное кровожадное чудовище упало вперед, обрушившись вниз и оставляя шипящий ров в полу палубы. Клокочущее дыхание вырвалось из обрубка его шеи, словно из кратера вулкана. Демоны и Пожиратели Миров вздрогнули от этого шума, как будто он был ничем иным как громким кличем. Они стали свидетелями проигрыша своего чемпиона.

Многие из орды продолжали сражаться. Они отказались смириться с поражением и ушли в небытие, прихватив с собой и воинов Люция. Но большинство, почти все демоны, пробивали когтями прорехи в ледяном воздухе и отступали назад в безумие глубочайших приливов Великого Ока.

Люций почувствовал давление в голове. В отличие от десятков тех, кто толпился перед его глазами, это присутствие оказалось желанным.

+Он исчез, не так ли?+

+Да, хозяин,+ ответила Кларион. +Демонический корабль исчез. Как тебе это удалось?+

Люций стиснул окровавленные зубы, поднимаясь, несмотря на жгучий протест рвущихся мышц и изуродованных доспехов. Он смотрел на армию Детей Императора на поле битвы, в которую превратился зал. Его армию.

За долгое время Люций впервые искренне улыбнулся.

+Я победил.+

Люций торжествующе стоял на всё еще пылающих плечах кровожадного демона. В то время, как эго ликовало, тело было слишком истощено. Последние битвы оставили на Вечном след, и даже он был подвластен усталости. Упрямый страх омрачил его победу, когда он понял, что в живых не осталось ни одного врага. Никаких больше дуэлей.

Ничто не отвлекало его мысли.

Байлстим утих, подобно физическому порыву ветра. Люций изо всех сил старался это скрыть, так как прекращающееся действие наркотика лишало его возможности дышать и заставляло чувствовать себя опустошенным. Боль стягивала узлом внутренности. Выжившие космодесантники-отступники собрались полукругом рядом с Вечным, руны и имена на их доспехах стерло пламя и нематериальная кровь. Люций высоко поднял голову демона перед собравшимися братьями, и, сделав над собой усилие, чтобы не показывать слабости, швырнул её на землю.

— Когорта Назики мертва, — произнес он, замаскировав слабость, с силой которую он не ощущал на самом деле, — повелители, которым вы присягнули на верность, клятвы, которые вы когда–то дали свершились. Здесь и сейчас вы стоите, как мои безупречные воины. Дети ложного императора, дети Фулгрима и дети самого молодого из богов. И, стоя в пепле всех тех, кто станет у нас на пути, именно мы решим, что такое совершенство.

Из глоток космодесантников вырвалось гулкое приветствие. Кулаки взмыли в воздух и ударились о нагрудники. Имя главаря эхом отразилось от обугленных стен зала. Его разум ухватился за похвалу, а энтузиазм рос вместе с их энтузиазмом.

— Агония! — взревел Люций. — Экстаз! Еще! Мы вновь ощуим чувства, я обещаю. Это наш Крестовый Поход. Именно ради него наши клинки будут проливать кровь врагов. Мы победим смертность нашей плоти, если нам придется вырвать победу из рук Фениксийца, из рук самих богов, мы это сделаем!

— Агония! — прогремели Безупречные.

— Экстаз!

— Еще!

Люций поднял меч, чтобы соединить свой голосом с голосом своей армии. Жаждущий Крови быстро превращался в ничто под его копытами. Вечный пошевелился, едва не споткнувшись о колени демоны, когда они сдвинулись. Он сражался, чтобы удержать нечто, пробивающееся из–под его плоти. Он не слышал радостные возгласы Безупречных перед собой, лишь крики заключенных убийц, сплетающиеся в клинок, управляемый одним голосом.

— Агония!

— Экстаз!

…еще!

Эпилог

Мостик «Диадемы» гудел, рокот плазменного сердца и тихое бормотание членов команды теперь максимально приблизились к истинной тишине. Люций стоял на мостике на протяжении нескольких часов. Он глядел в окулус на извивающийся ландшафт руин Ока, наблюдая за призрачным танцем гололитов, сканировавших пространство вокруг ударного крейсера на предмет угроз, которые непременно настигнут «Диадему».

Люций наслаждался молчанием еще пару секунд, прежде чем прервать его.

— Почему ты осталась? — спросил он, посмотрев на массивный трон в центре командного помоста рядом с ним, — зачем вернулась за мной?

Кларион стояла на богато расписанном сиденье командного трона. Тело ребенка всё ещё не дотягивалось до горжета Люция.

— Этому причина ты, — ответила девочка с улыбкой, которая играла в её золотистых глазах. — Ты, Люций. Ты падаешь и поднимаешься, продолжаешь идти, отказываясь поверить в свои прошлые неудачи, пока они снова не настигнут тебя. Ты возвращаешься, с каждым разом теряя частичку себя, но никогда не останавливаешься и не сдаешься. Ты такой же, как и вся твоя раса, Люций, и, как и со всеми вами, я буду наслаждаться твоим танцем до самого конца.

— Скажи мне, — попросил Вечный без тени злобы, которая обычно пропитывала его слова, — ребенок, чью плоть ты украла. Её душа, она еще там?

Губы Кларион задумчиво выпрямились.

— Нет, — тихо ответила она, переведя взгляд на окулус, — она так давно утихла.

— В нашей бесчеловечности, — произнес Композитор, — есть святость.

Злокачественные опухоли созвездий Ока Ужаса кружились вокруг купола святилища Композитора. Колдун умолял Люция об аудиенции. Вечный был взбешен данной просьбой. Он знал, что ведьма ощутила перемену в нем.

— Наше творение ознаменовало гибель одного мира и рождение другого. Даже в пепле Объединительных Воин, еще до того, как мы увидели нашего отца, мы так походили на него. И, подобно древним первобытным ритуалам, детей приносили в жертву, чтобы дать жизнь совершенному легиону. Как и титул, который Фулгрим принял в конце-концов, каждый брат легиона был фениксом, старше, чем межзвездная империя, за создание которой мы когда–то сражались, а теперь истекаем кровью, чтобы уничтожить.

Один воин Легионес Астартес может уничтожить целый город. А со временем и целый мир. Целый легион способен уничтожить звездные системы. Объединенный легион с единым стремлением, с одной целью в каждом разуме и сердце, в конце-концов достигнет желаемого. Это устрашает. Какая же цель способна двигать такую силу?

Люций взглянул на колдуна.

— Совершенство.

Композитор кивнул. Он погладил колбу, висевшую у него на поясе, где хранилась связанная сущность того, кто когда–то был замученным рабом.

— Но что происходит, как только мы достигаем совершенства? Достигаем того, чего обычно, как считается, невозможно достичь? Что происходит, когда ты достигаешь цели и понимаешь, что совершенство это еще не конец? В тот момент, когда ты узнаешь, что совершенство всего лишь поворот ключа, сигнал о том, что ты достоин большего, достоин того, чтобы тебе открыли правду о Вселенной?

Просветление не приходит извне. Настоящая истина остается внутри тебя и всегда была там. Чтобы найти её ты прорываешься всё глубже и глубже, пока не достигнешь дна. И, когда ничего не останется вокруг, тебе откроется истина. Вот, что с тобой происходит, Вечный. Ты находишься на пороге осознания истины.

— Я помню, — тихо произнес Чезаре, — помню, как нам нравились их крики, кажется, это было в прошлой жизни.

Апотекарий стоял рядом с Люцием на платформе, глядя вниз на огромное скопление рабов, захваченных Когортой Назики в их последнем набеге. Они разграбили промышленную крепость Железных Воинов на астероиде.

— Теперь я почти не слышу криков, да и другие отчаянные звуки, которые они издают, звучат так же, как и простые слова.

Апотекарий смотрел на перепуганных людей.

— Они не люди, никогда ими не были. Все они — мясо, сосуды и основа для того, что вернет нам чувства.

Люций тоже посмотрел вниз с платформы.

— Иногда и этого недостаточно.

Неужели это то, чем они стали? Во что он превратился? Налетчики, воры, монстры. Неспособные или даже не желающее видеть что–либо перед собой, неспособные сделать что–либо, кроме как забрать боль с этих животных, которые выглядели, как он, просто, чтобы вернуть себе чувства на короткий срок. Краткость его ощущений была превышена только глубиной разврата, в который он погрузился, дабы достичь их. Ужас, что он испытал за это мгновение, напомнил о том, кем он был раньше.

— Раньше мы держали эту Галактику в своих руках, — сказал Чезаре шепотом. — Кто же мы теперь?

Воспоминания смешались воедино, прошлые годы и прошлые часы искажались при столкновении. Зеркальные стены обиталища Люция вновь обрели прежний вид, и его покрытое шрамами лицо отразилось в зеркале. Вечный покачал головой, в тщетной попытке прийти в себя. Он был дезориентирован, переживая воспоминания, которые, казалось, принадлежали другим душам, но он знал, что это его собственные воспоминания. Быть пассивным наблюдателем собственного прошлого, смотрящим периферическим зрением на то, к чему он более не мог прикоснуться.

Но я могу.

Давление в голове Люция усилилось и он ощутил пронзительную боль. Агония, уникальная, как биение сердца. Точно такая же боль, которую ему довелось испытать в тюрьме архонта под ареной Комморрага.

— Кто ты? — спросил Вечный. Он перевел взгляд с зеркальной стены на свою перчатку, чувствуя, как дрожь пробежала по бледной коже его руки под керамитовой оболочкой.

Ты уже должен знать это.

Зеркало треснуло, разлетевшись отражающим взрывом вокруг кулака Люция. Осколки сверкающего серебра дождем пролились на него, падая на пол, впиваясь и разрывая плоть. Он ничего не услышал, но почувствовал зудящий в мыслях смех.

Я — твоё желание. Я то, что ты ищешь и то, чем ты хочешь быть, но никогда не сможешь. Цель, которую ты поставил, плоть, кровь, дух — все это. Я достижение, которого ты никогда не получишь, и идеал, которым ты никогда не станешь. Этой цели ты никогда не достигнешь, но я уже достиг.

Люций посмотрел вниз и увидел свое собственное ухмыляющееся лицо, выглядывающее из каждого осколка разбитого зеркала.

Я — совершенство.

Примечания

1

Синкопа — смещение акцента с сильной доли такта на слабую, то есть несовпадение ритмического акцента с метрическим.

2

Мандала — замкнутая геометрическая система с равноудалёнными от центральной точки элементами. Сакральное схематическое изображение либо конструкция, используемая в буддийских и индуистских религиозных и эзотерических практиках.

Content

Сент-Мартин Йен Люций: Безупречный клинок

WARHAMMER 40,000

Пролог

Часть I Безучастные

I.I

I.II

I.III

I.IV

I.V

I.VI

I.VII

I.VIII

I.IX

I.X

I.XI

Часть II Пленник

II.I

II.II

II.III

II.IV

II.V

II.VI

II.VII

II.VIII

II.IX

Часть III Карнавал Шипов

III.I

III.II

III.III

III.IV

III.V

III.VI

III.VII

III.VIII

Часть IV Безупречный

IV.I

IV.II

IV.III

IV.IV

IV.V

IV.VI

Эпилог

Примечания