Осинкина Рина

Убить админа

© Осинкина Р., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

* * *

Рина Осинкина

Убить админа

Возле подъезда на скамеечке, вытянув длинные ноги, сидела Викуся, имея вид независимый и даже как бы незаинтересованный. Малиновая челка, ярко-полосатые гетры-самовязы, шарф в три оборота вокруг дутого воротника коротенькой курточки. Красота.

— Ну и чего ты тут киснешь? — хмыкнула Катя. — Сбежала?

— Почему — сбежала? — подшмыгивая носом, вяло возмутилась Викуся. — Я же не в колонии строгого режима для особо одаренных, сделала уроки и погулять решила. И вот гуляю. Здесь случайно. Мимо шла.

— А… Тогда пошли, чайку попьем.

Они устроились на кухне и принялись пить чай с конфетами «Ласточка» и ванильными сушками.

— А где Геннадий? Поругались опять?

— Теть Кать, ну ведь ты знаешь, он зубрилка. У них во вторник контрошка по химии, вот он и засел. В субботу засел, прикинь?

Катя хмыкнула и отвернулась к окну. «Ноябрь, ты прекрасен! Прекрасен! Н-да…»

Викуся, воспользовавшись ее меланхолией, быстро сунула две конфетки в нагрудный кармашек рубашки и похлопала, сплющивая, чтобы не оттопыривались.

— Теть Кать, чего тебе поделать надо? Хочешь, пропылесошу? Или вон керамику твою ужасную протру? Она и без пыли-то…

— Но-но! Ты не очень-то критику наводи, ценитель тоже… Я и без тебя все смогу протереть и пропылесосить, не дряхлая. Иди вон лучше в бронзулетках моих покопайся или, хочешь, мультики вместе посмотрим, а потом мне уйти надо будет снова, ты уж извини.

— Опять? Ты ж только пришла!

— Мне на работу надо, в пятницу кое-что не успела, а обещала.

— На работу? А была где? С утра пораньше?..

— М-м-м… У зубного? — спросила задумчиво Катя, рассматривая чаинки на дне чашки.

— Не у зубного! — парировала Викуся. — Ты сушки вон трескаешь, а после зубного два часа есть нельзя.

— А может, я добиралась оттуда два часа, — усмехнулась Катя.

— Ага. Во сколько же тебе тогда встать пришлось, чтобы два часа туда ехать? Не верю.

— Тогда на ранней службе в храме, как раз по времени сходится.

— Теть Кать, ты ж неверующая, какой еще храм?

— Почему же, Виктория, ты считаешь, что я неверующая? — удивилась Катя.

— Потому, тетя Катя, я считаю, что ты неверующая, что если бы ты была верующая, то носила бы обвисшую черную юбку и коричневый страшный платок и волосы бы не мыла.

— А почему волосы-то не мыла?

— А чего их мыть, если они все равно под платком?

— А может, я из начинающих, из, так сказать, новоначальных, — продолжала развлекаться Катя.

— В таком разе, теть Кать, тебе еще важнее как неновоначальной выглядеть, а ты в джинсах и кроссовках, так что версия твоя не принимается. Ну, если секрет, не говори, конечно. Если у тебя романтическая встреча до утра затянулась, то, конечно, об ней на каждом углу трепаться не будешь.

— Какая еще встреча! — возмутилась Катерина. — Не болтай чепуху! Я ходила на курсы записываться.

— На курсы! Опять?! Круто! Чему учить будут? На гида-переводчика с китайского? Какие-то полгода занятий, и ты сможешь водить по Кремлю толпы любознательных китайцев!

— Очень остроумно. Но — нет. Я, Виктория, ходила записываться на курсы вождения. Через улицу от нас — автомеханический колледж, при нем курсы, я на них записалась. Занятия с нового года, после каникул. Я дала тебе полный отчет?

— А у тебя чего, машина есть?

— Да, от родителей осталась, «Шкода» старенькая.

— А… — произнесла незаинтересованным голосом Вика. Про родителей она предпочитала ничего не выяснять, и про тети-Катиных тоже.

— И вообще, что ты меня забалтываешь, мне выходить уже скоро.

Викуся и не собиралась ее забалтывать. Викуся собиралась выведать, где она все-таки была, и очень ловко в том преуспела. Викуся должна была держать ее жизнь под контролем, чтобы, мало ли, не нашелся кто-нибудь шустрый и не переманил ее у Викуси насовсем, а этого не должно произойти никогда-никогда.

— Теть Кать, а можно я останусь, тебя подожду? Ты надолго?

— Надеюсь, ненадолго, а остаться нельзя, ты же знаешь. Может Борис Сергеевич прийти, решит, что ты квартирный воришка, и заметет тебя в кутузку.

Викуся вздохнула и, подволакивая ноги, пошла смотреть бронзулетки.

— Теть Кать, а чего ты меня к себе не возьмешь? Квартира такая классная, три комнаты, места на всех хватит… Я бы тебе пылесосила каждый день и за ужасом керамическим бы следила. И школа рядом, переводиться не нужно…

— Ага. Ну да. Я тебя пропишу, а ты мне ножичком по горлу — и в колодец. И будете тут с Геннадием на пару химию учить. Вот только не сопи. Не порти наши высокие отношения. А то я думать начну, что ты только и исключительно из корыстных соображений тут чуть не каждый день тусуешься. Старость мою покоишь.

— Теть Кать, а чего Борис этот все сюда таскается?

— Потому что имеет право, — без интонаций ответила Катя.

— Но ведь ты же хозяйка? Твоя же квартира! Возьми и не пускай его больше, придурка!

— А ты откуда знаешь, что я хозяйка?

«С мое на лавочке посидишь, еще не то узнаешь», — под нос пробубнила Викуся, а громче добавила:

— Случайно, от бабушек.

— Дело в том, Виктория, что когда-то давно, когда еще были живы мои папа и мама, я совершила одну глупость, хотя они меня и предостерегали.

— Какую глупость? Вышла за него замуж и прописала?

— Я же сказала — одну, а ты перечислила две. Вышла замуж. А прописка — это уже вытекающее следствие, его мой отец прописал по моей просьбе. Мальчик был иногородний, не мог же он жить без прописки…

— Ты, наверно, страшненькая была в молодости…

Тут Катя, широко размахнувшись, шлепнула подушкой по выпирающим Викусиным лопаткам. Викуся тут же изобразила раскаяние, построив бровки «чердачком». Катя вздохнула, бросила подушку на диван и отправилась включать компьютер.

Компьютер был хорош, а монитор еще круче — плоский, черный, огромный.

Они пошарили немножко в сети, зашли на пару форумов, потом в поисковике нашли рецепт быстрого пирога с крыжовенной начинкой и маски для проблемной кожи лица и разок срезались в какую-то глупую стрелялку, потому что остальное сегодня было неинтересно.

Наконец Катя засобиралась и стала подталкивать Викусю к выходу.

— Теть Кать, а давай я с тобой, а?

— Иди, иди, чудовище, там, куда я иду, тебе будет скучно и неинтересно. Да и воспитательница, наверно, уже волнуется. Странно, что еще не звонит.

Викуся, недовольно насупившись, влезла в куртейку, обмоталась своим длиннющим шарфом и вышла на лестничную клетку.

Выйдя из подъезда, она не оглянулась на Катины окна, а если бы и оглянулась, то Катя успела бы укрыться за занавеской. А то еще вообразит себе невесть что.

Катя не знала, как она относится к Виктории.

Сначала ей, безусловно, было ее жалко, это естественно. Было еще совестно, чувствовала вину, а это уже неестественно, потому как к Викиной жизненной трагедии Катя никакого отношения не имела. Она вообще не имела отношения ни к чьей трагедии, так, по крайней мере, тогда ей казалось.

Знакомство их началось совсем недавно, пару месяцев назад. В сентябре. Катя собралась куда-то, вещи, что ли, из чистки получить, и в лифте столкнулась с новой соседкой, по слухам — то ли учительницей, то ли завучем в соседней школе.

Соседка оказалась общительной или просто на тот момент из-за чего-то взбудораженной и с ходу принялась темпераментно выкладывать Катерине свою проблему, которая заключалась в появлении нескольких новеньких компьютеров, что радует, и отсутствии должных кадров для их, как она выразилась, введения в эксплуатацию, что ее безумно огорчает.

Соседка была дамой грузной, лет пятидесяти шести — пятидесяти восьми, и при этом чрезвычайно энергичной и напористой.

Такое живое общение могло бы показаться даже милым, если бы не тесное пространство старого лифта. Соседка, ведя повествование, щедро сдабривала жестикуляцией и другими телодвижениями свою и без того образную речь.

Она даже продемонстрировала Катерине, вжавшейся в стенку, как именно тащили старшие школьники мониторы, при этом растопырила руки, согнув слегка ноги в коленях, и потопталась на месте, отчего лифт угрожающе затрясло.

За время пути до первого этажа Катя успела узнать много разного и про учащихся, и про учителей, и про соседей, с которыми была знакома с детства, а также что ее, Катю, зовут Катей, и что работает она администратором в какой-то фирме и недавно разошлась с мужем, и этот паразит до сих пор изводит ее своими визитами, которые наносятся им исключительно для того, чтобы никто не забыл, что он тут прописан, и не посмел поменять замок.

Тут Катя поняла, что многое в жизни упускает и массу вещей не контролирует. И тогда, чтобы перевести разговор в другое русло, Катя сказала, что сложного с компьютерами ничего нет и что она, Катя, наверно, могла бы помочь, если это недалеко.

— Ах, Катенька, девочка, ну что мы с вами можем? Факсы, ксероксы, мини-АТС? И сто восемьдесят ударов в минуту. Я вот могу еще вилку в розетку воткнуть.

Катя усмехнулась, решив про себя, что химчистка подождет, и вызвалась проводить озабоченную соседку, которую, кстати, звали Лидия Петровна, до места ее работы и посмотреть, нельзя ли все-таки что-нибудь сделать.

Не то чтобы она обиделась на «факсы-ксероксы» или делать ей было нечего в свой выходной, но захотелось эффекта, была такая за ней слабость.

Лидия Петровна пожала большими плечами, и они пошли, как Катерина думала, в соседнюю школу.

Но неожиданно для нее школьную изгородь они миновали, продвинулись еще с полквартала вглубь и остановились возле такого же решетчатого металлического забора, сквозь который хорошо было видно громоздкое трехэтажное здание — то ли поздний Сталин, то ли ранний Хрущев; и тогда соседка сказала: «Ну, мы пришли, это здесь».

На табличке, прикрепленной к широкой колонне ворот, значилось, что сие учреждение не что иное, как интернат для детей-сирот и детей, оставшихся без опеки родителей.

Катя не была готова к такому повороту, ей туда не хотелось, но не говорить же милейшей Лидии Петровне, что она передумала. Конечно, идти все-таки придется, но можно оттянуть момент, чтобы как-то себя настроить. Поэтому Катя встала посреди асфальтовой дорожки напротив сталинско-хрущевского фасада и, сделав заинтересованное лицо, начала внимательнейшим образом его изучать.

— Какая интересная архитектура, — произнесла она светским тоном. — Сложная. Немного тяжеловесно, но это и приятно как раз. Надоела эта набившая оскомину простота стекла и бетона, вы не находите, Лидия Петровна?

Лидия Петровна, которой тоже пришлось остановиться, пожала плечами:

— Раньше здесь школа была, потом нам отдали. Для школы было удобно — два крыла на каждом этаже, там классы располагались, вон те пристройки — видите справа и слева? — актовый зал и спортзал. А в перешейке — кабинеты, библиотека, канцелярия. Классы мы переоборудовали в спальни, перестроить кое-что пришлось. Приспособились как-то. Хотя состояние ремонта у нас, так сказать, перманентное. Вы же видите, убого все. Хорошо, что отопление в порядке, а с остальным потихоньку справимся. Ну что, пойдемте, Катюш? Чего это мы тут застряли… — и она снова неспешно зашагала по дорожке в сторону дома.

А Катя все медлила, оглядывая вычурный фасад.

Высокие старомодные окна, широкие скосы оконных проемов, лепные карнизы, разделяющие четкими горизонтальными линиями этажи. Здание было отштукатурено и выкрашено в грязно-розовый цвет, но выкрашено, видимо, давно, местами колер совсем посерел от городской копоти, а штукатурка облетела.

Зато по обеим сторонам фасада выдвинулись вперед два великолепных крыльца с резными двустворчатыми дверьми, с широкими ступенями, чугунными перилами и основательными, такими же тяжеловесными, как и все здание, лепными козырьками над каждым из них.

Лидия Петровна тем временем, развернувшись к Кате широкой кормой, неумолимо следовала к левому подъезду. Тот, что справа, казался заброшенным и оттого каким-то неживым. Катя вяло тащилась следом.

— А зачем так много дверей? Что это за причуда архитектурной мысли? — спросила Катя ей в спину.

Лидия Петровна снова остановилась, оглянулась, поджидая, и терпеливо ответила:

— Так для симметрии, видимо. Хотя для симметрии можно было бы и один вход по центру сделать, как в современных школах. Значит, для шику. Для шику и солидности. Тут мало того что входа два, ведь еще и лестницы две соответственно, а с каждой лестницы еще и выход во двор имеется, так сказать, черный. Нам это неудобно, пришлось одну из них законсервировать, а то ищи потом воспитанников перед отбоем, что младших, что старших. Было уже как-то, набегались мы с Усмановной по этажам… Пользуемся теперь только этой, а правую открываем, если что погрузить-сгрузить нужно, и то со двора.

Лидия Петровна явно недоумевала, почему это она до сих пор здесь, на улице, на ветру и под начинающимся мелким противненьким дождичком, а не там, внутри, где относительно тепло и сухо. И сообразив, что войти ей мешает неуемная любознательность спутницы, решительно развернулась в сторону парадного крыльца.

Катя скорбно осознала, что все, время истекло, пора. Она себя одернула, строго приказав не психовать. Может, обычные дети, почему обязательно дауны в обносках?

Катерина мнила себя личностью сильной и, так сказать, много чего испытавшей, причем изо всех сил старалась этому о себе мнению соответствовать, но по детскому дому в тот раз ходила с деревянной улыбкой и очень неискренним взглядом, потому что второпях не решила, как же на всех этих детей ей нужно взирать. То есть что им демонстрировать.

Ребята, я считаю, что вы такие же, как и все? Или так: бедные, бедные мои деточки? Или вообще не замечать их, как стараемся не замечать у инвалида отсутствующий глаз или ногу?

Хорошо, что Лидия Петровна никакими подобными комплексами уже не страдала, а может, не страдала изначально.

Она просто заботилась обо всех этих своих подопечных, заботилась истово и горячо. Раз вы попали ко мне, так я вас буду кормить сытно-вкусно, одевать, обувать, смотреть, чтобы друг друга не обижали.

То ли в эту заботу трансформировалась у нее жалость, или забота эта была некой ширмой от той самой жалости, которую испытывать постоянно очень трудно, а может, это чувство долга, а может, совесть, а может, она просто их всех любила?

Катя ее не спросила ни в тот раз, ни позже и не узнала об этом никогда.

В тот раз она узнала зато, что Лидия Петровна, по фамилии Авдотьева, никакая не учительница и даже не завуч, а директор этого приюта, но педагогический опыт у нее, безусловно, был, и дети ее слушались. Возможно, что и любили.

Помещение интерната изнутри школу совсем не напоминало, а скорее детский садик с хорошими воспитателями.

На полу кое-как и кое-где были набросаны половички и дорожки, на стенах развешаны каракули, а воздух был теплый и пах ванильными булочками.

Как объяснила директриса, игровых комнат было две — для маленьких и для старших. Именно во второй и планировалось установить новые компьютеры, соединив их в сеть.

Год назад интернату повезло, объявился спонсор, который стал время от времени совершать благотворительные акции в виде денежных пожертвований или же крупных подарков для всего заведения в целом. Кстати, деньги начал давать не сразу, а по прошествии времени и всегда требовал отчета в расходах.

Компьютеры привезли на прошлой неделе, народ шумит, требует, а бухгалтер заявил, что сервисной службе заплатить нечем, и надо ждать конца месяца, когда придут деньги из бюджета. Но народу на все эти отмазки наплевать, зреет бунт.

— Сегодня суббота, воспитанников, как вы видите, немного, а то бы на меня налетели уже, — грузно поднимаясь на третий этаж, пояснила Лидия Петровна. — Маленьких многих по семьям разобрали. Не по своим, не подумайте. Так, берут люди добрые на день, на два редко, в гости. Кто в зоопарк ведет, кто дома с ними общается. Ну а старшие — у тех свои дела, особенно у выпускников. Кто у себя в комнате занимается, кто у куратора в библиотеку отпросился, или просто гулять пошли. Тех, кому пятнадцать исполнилось, редко кто в дом приглашает. Характер у ребяток ломается, они уже не плюшевые, вот и не берут их на выходные.

Катя шла следом, изредка бросая взгляды по сторонам и боясь встретиться взглядом с каким-нибудь детенышем. Вдруг детеныш подумает, что тетя пришла не просто так, а хочет взять его в гости или в осенний зоопарк? Хорошо, что их и вправду было мало.

Но составить представление о порядках в интернате все же можно было. Кажется, дети были чистенькие и не в очень-то обносках. Обычная одежда. И у младших не было того взрослого серьезного взгляда, от которого делается не по себе любому нормальному человеку.

— Старшие сейчас уроки делают, — пояснила Лидия Петровна. — В принципе, как помощники они нам не нужны, как тягловая сила, я имею в виду. Все компьютеры уже перенесены в игровую, нам только нужно зайти в мой кабинет за ключами.

И они поднялись на третий этаж.

— Что это я, кабинет забыла закрыть? — озадаченно проговорила Лидия Петровна, ворочая ключом в замочной скважине.

Дверь действительно оказалась незапертой, и, когда они открыли ее, перед ними возникла дивная картина.

Спиной к вошедшим, за столом у светящегося монитора сидел тощий взъерошенный подросток и торопливо стучал мышью, пытаясь быстро проделать некую операцию, а за его плечом, нетерпеливо переминаясь с одной ноги на другую и пытаясь время от времени выхватить у соучастника замученную мышь, маялась девица того же возраста.

— А вот и наше подрастающее поколение, позвольте представить! — громовым голосом провозгласила директриса.

Народ прижал уши и развернуться к публике не решался.

— Того, кто у компьютера орудует, зовут Геннадий Коростылев, ассистирует Виктория Медведева. Не помешали? — так же грозно продолжала директриса, которой, надо полагать, было малость неловко перед соседкой.

Все секретарши жуткие сплетницы, а дамочка — администратор, что одно и то же. Будет теперь на каждом углу рассказывать, что у них в интернате совсем нет порядка.

Однако пришлось учинять допрос при посторонних.

Из путаных и невнятных показаний следовало, что электронную почту нужно было проверить срочно, просто зарез, а компьютер в кабинете у директора — единственный. Ждать понедельника, чтобы проверить почту в школе, никак нельзя, вот и пришлось воспользоваться.

— Чем воспользоваться?! — грохотала директриса. — Кабинетом? Компьютером? И главное, как дверь открыли? Я точно ее закрывала. Мне что, теперь не верить тут никому? Замки менять? — и сообразив, что дальнейшее выяснение лучше отложить, отправила преступников по комнатам.

Катя молча наблюдала эту картину.

Она всматривалась в лица двух этих странных людей, мальчика и девочки, странных, потому что живут не так, как жила она в детстве и юности, и ей неизвестно, как это — жить в каком-то казенном доме, где нет ничего твоего, где ты на виду и тобою распоряжаются какие-то чужие, равнодушные люди, и главное, она не знала, как это — знать при этом, что бывает иначе: дом, мама, отец… А у тебя этого нет и не будет никогда.

Катя все смотрела и почему-то не могла отвернуться, хотя была хорошо воспитана и всегда считала это качество своим безусловным достоинством.

А здесь смотрела.

Потом дети ушли, Лидия Петровна вытащила ключи из ящика стола, и они снова отправились на первый этаж в игровую комнату.

Катя так была поглощена мыслями, что даже пропустила весь фурор, ради которого она все это и затевала, и ради которого отложила визит в «Диану» и еще какие-то другие дела.

Делая все механически, она соединила процессоры в локальную сеть, применив простые настройки, убедилась, что все работает, и пообещала сильно удивленной Лидии Петровне как-нибудь зайти на досуге и все довести до ума.

— Катенька, а что же это вы в секретаршах маетесь? Вы же легко можете работать этим, как там… сетевиком, что ли? — недоумевала она.

— Я он и есть, — без всякого апломба пояснила Катя. — Системный администратор. Наши бабушки не знают, какая тут разница, вот и доложили вам, что работаю я администратором. Ведь так? От бабушек сведения? Впрочем, неважно. Я вот о чем хочу вас попросить. Нельзя ли мне пригласить как-нибудь в гости Викторию с Геной? Или одну Викторию, если двоих не положено.

Она ждала ответа и думала: «Ну и пусть откажет. Что я себе, в самом деле, придумала? Глупый какой порыв, а после ведь проблемой обернется, живи с ней потом».

Лидия Петровна проговорила негромко:

— Можно, конечно. Может быть, маленьких посмотришь? Знаешь, с подросшими трудно, да и не нужен им уже никто по большому счету. Ты будешь ждать ответного чувства, а они оборжут и ускачут. Ну как знаешь, приглашай, конечно, только свой номер телефона их куратору не забудь оставить. А как тебя угораздило-то такую профессию выбрать? Вроде она не для девочек…

Не для девочек, это точно.

Вообще-то у Кати сначала была другая профессия, инженер-конструктор. И получила эту профессию Катя, закончив замечательное и тоже недевочкино учебное заведение СТАНКИН, куда решила подать документы, потому что оно недалеко от дома, а еще потому, что подруга Люда Миколина зазвала за компанию.

У подруги Люды старшая сестра получила диплом врача-стоматолога и отсиживала время на приеме в районной поликлинике, набираясь опыта, чтобы уж потом рвануть куда-нибудь в платную санчасть. Но с семейной жизнью не заладилось, хотя пора, давно пора.

Вот Люда и решила, с учетом ошибок сестры, получать высшее образование в каком-нибудь серьезном техническом вузе, где полно незанятых парней и масса возможностей кого-нибудь из них заполучить себе в мужья. Специальность, конечно, непонятная, зато с семейной жизнью будет полный порядок, так ей казалось.

У Кати имелись свои резоны, чтобы учиться именно там. Она любила математику, дремучие романы Казанцева и ранних Стругацких. В глубине души Катя лелеяла некие романтические настроения, что-то такое, связанное с изобретательством, открытиями, научными свершениями и так далее, но особо об этом не распространялась.

Однако несмотря на серьезный технический вуз, что-то у девочек не сложилось. Люда не нашла себе мужа, а Катерина не стала генеральным конструктором, поскольку с первых же дней на первой работе была приставлена к начертанию втулочек и шайбочек, а также к перенесению в компьютер сборочных чертежей, которые начерно ваял на кульмане язвительный и неразговорчивый пожилой начальник.

Издевательство над мечтой Катя терпела примерно полгода. Столько времени понадобилось, чтобы разобраться окончательно, что разных втулок и гаек до чрезвычайности много, и их количества ей хватит на многие годы. Кстати, и в материальном плане было не очень.

На тот момент Катя уже была замужней дамой, причем это получилось как-то само по себе, без специальных усилий. Будущий муж — аспирант, положительный такой молодой ученый, чем он ее и зацепил, по всей видимости. Не перебродили в душе у Кати Стругацкие.

Родители были не в восторге. Третий курс, самый сложный, то-се… Не спеши, разберись, получи сначала диплом… Их интеллигентность не позволила им, к сожалению, прямо сказать своей девочке, что жених из славного города Нарышкино не бескорыстен.

Зато подруга Люда не стеснялась, но Катерина была уверена, что это обычная женская зависть, и замуж вышла.

Кретинка.

В мечтах ей рисовались прекрасные картины семейной жизни. Оба супруга — тонкие интеллектуалы, яркие личности, на работе поглощенные решением сложных научно-технических задач, делятся друг с другом за вечерним чаем своими научно-техническими идеями, умно спорят, рисуя что-то на салфетках, и помогают один другому в поисках правильных научных ответов, и все вокруг восторженно на них взирают, видя превосходство их интеллектуальной и духовной красоты перед всем этим миром коммерции, тупым и ограниченным.

И вот теперь, будучи молодым специалистом, приставленным к гайкам и шайбам, и молодой же женой перспективного ученого, кандидата технических наук и старшего преподавателя, реальную ситуацию Катерина воспринимала с некоторым неудовольствием, даже, можно сказать, болезненно.

Борик уже стал сотрудником кафедры, он что-то там просчитывал на компьютере, что-то важное для технической науки, что-то моделировал, анализировал, обобщал и блистал, блистал!

Среди старших коллег блистал со сдержанным достоинством, а на семинарах и лекциях перед студентами и студентками — ярко, шумно и артистично. Даже с друзьями на пикничках и шашлычках он был неумолимо ярок, так что и без подсказок становилось всем понятно, что это молодой ученый — талантливый, дерзкий и — что главное — успешный.

Катя гордилась мужем, немножко ему завидовала и очень, очень страдала оттого, что не может ему соответствовать. Поэтому, отсидев полгода в КБ, Катя психанула и решила дерзать на другом поприще.

Года два она работала то там, то сям: недвижимость, страхование, туризм — пока как-то случайно не наткнулась взглядом на рекламное объявленьице в какой-то окружной газете. Вчитавшись, подумала, а почему бы и нет?

Объявление приглашало людей с высшим, желательно техническим образованием получить новую интересную перспективную и так далее профессию системного администратора, закончив трехнедельные курсы, естественно, платные. Тут же указывалась хорошенькая сумма.

Слоняясь с фирмы на фирму в поисках стези, Катя убедилась, что все эти стези совершенно не ее. У других офисных барышень в глазах огонь, азарт и боевой задор, а она, как сестрица Аленушка: ни азарта, ни стервозности, одна только правильная русская речь. Работа ей за это мстила масштабным неуспехом, не принося ни денег, ни радости. Так что терять в смысле карьеры было особенно нечего.

Катя поставила мужа перед фактом, что опять уволилась, и, заняв у Людмилиной сестры необходимую сумму, отправилась за новой профессией.

По истечении обещанного срока она стала обладательницей сертификата, а в качестве уже бесплатного напутствия получила совет. Все, кто учился с ней, получили, не одна она.

Совет был таков. Мы вам тут много чего рассказали полезного, даже просто необходимого для выбранной вами специальности, только, ребята, сразу не беритесь, рано. Лучше всего походить в помощниках у хорошего специалиста, сначала на побегушках, а потом, смотришь, начнет секретами делиться.

Среди слушателей персон женского пола было мало, а если точно говорить, то такая персона была одна, и никто ее всерьез не принимал. А мальчики сразу же возмутились. Типа, мы вам денег заплатили, неплохую сумму, между прочим, а оказывается, только за бумажку вашу такую-то и такую… Не скандалили, но были на грани.

На что получили ответ. Бумажка данная, господа системные администраторы, дорогого стоит, в этом вы убедитесь, когда будете ее в отделе кадров демонстрировать, а что касается объемов знаний, то профессия такова, что, кроме знаний, требует мозгов и опыта, поэтому полученных знаний вам должно хватить, а все остальное — уже не наша компетенция.

После чего недовольно ворчащие дипломированные специалисты отправились отмечать получение дипломов в ближайший «Макдоналдс», а Катя — домой. Ей никто не предложил участвовать в мероприятии, а она и не рвалась.

Как-то так получилось, что отсутствовал кураж у нее в тот период ее биографии и на общечеловеческое общение, и на дурашливый флирт, и тем более на любовные триумфы, необходимые для самоутверждения и поддержания глупой иллюзии, что жизнь проживается не зря.

Вяло было на душе и тоскливо. Что-то непонятное происходило в семье. Борик прятал глаза. Пахло враньем и нелюбовью.

Родителей, любимых родителей больше не было с ней, и спросить совета не у кого.

Не у Людки же… Людка ведь ничего нового не скажет. Заладит свое: «Тебе говорили, но ты же у нас все сама знаешь. Хорошо хоть, что детей нет!»

«И не будет», — мысленно добавила Катя. Сказать по правде, она и сама не знала, хорошо это или плохо, что их нет. И не будет.

С одной стороны, ее не обошла общеженская истерическая программа, что отсутствие детей — это большое несчастье, а их присутствие, наоборот, счастье и полнота жизни, и к этой сверхцели надо стремиться через все препоны.

С другой — как человек, который не боится быть циничным перед самой собой, — она считала, что это еще большой вопрос, как оно лучше, с детьми или без детей, особенно если оглянуться по сторонам и хорошенько вникнуть в чужие судьбы.

С третьей — сколько ни искала, не смогла найти в себе Катерина то самое материнское чувство и стремление кого-то там вскармливать, воспитывать, а впоследствии поднимать.

Катя допускала, что чувство может возникнуть после того, как чадо появится на свет, но шансов на это не было. По всем медицинским показателям не было, только Людмиле об этом знать необязательно.

Но должно же человеку хоть в чем-то повезти! И Кате повезло с ее новой работой.

Как же она ей нравилась! Катя совершенно не огорчилась, что ей придется идти в подмастерья, потому что насчет устройства мира иллюзий не испытывала. В этой профессии ей придется силой расчищать себе место и завоевывать авторитет. Мужской шовинизм просочился даже в женские сердца менеджеров по персоналу.

Кстати, нужно поторапливаться, а то до вечера она не успеет все закончить, и Валера будет бухтеть. Работа системного администратора оказалась не вполне нормированной, и ей, молодой холостячке, это даже нравилось. Работать в субботу, конечно, нет. Но издержки профессии, ничего тут не поделаешь.

Она размышляла, стоит ли ей озаботиться пропитанием и взять с собой пару бутербродов, потому что корпоративная столовка по субботам не работает, как в дверь позвонила соседка по площадке, которая зашла, чтобы одолжиться тысчонкой до конца месяца.

Катя деньги дала, после чего ей пришлось выслушать, зачем Ирине Николаевне такая сумма.

— Видите ли, деточка, — говорила Ирина Николаевна, — для многих людей из нашего дома данная сумма, безусловно, покажется ничтожной, из-за нее не следует бегать по соседям и униженно просить об одолжении. Но это касается не всех, отнюдь не всех. Не у всех сыновья, зятья и дочки работают в банках или, например, в Газпроме. Отнюдь. Например, я вынуждена экономить копейки со своей пенсии, чтобы сделать Васе приятное, но не всегда это получается. Сэкономить, я имею в виду.

Катя слушала, старательно и сочувственно улыбалась, кивала в нужных местах. Ей не хотелось ссориться с соседкой.

Она не знала точно, где работает соседкин сын, а также соседкина невестка, но зарабатывали они неплохо и о матери заботились. По крайней мере, еженедельно либо сын Андрей, либо жена его Рита выволакивают из багажника серого «Ниссана» пудовые сумки с продуктами, при этом, если мама в хорошем расположении, из глубины квартиры доносится плаксивое: «Деточки, что же вы маму забыли, не приедете, не навестите?» — а если расположение духа не очень, что бывает чаще, то желчное: «Явились, наконец. Думала, уж и не дождусь». Дважды в год — примерно в мае и в октябре, это по выбору заинтересованной стороны, Ирина Николаевна поправляет здоровье в санатории.

А Васей, насколько знала Катерина, зовут соседкиного кота.

Катя уже зашнуровывала берцы и перебирала в уме, все ли она взяла из того, что ей будет сегодня необходимо, как прямо над головой грянул звонок. Он зашелся сплошной пронзительной трелью, без пауз, без промежутков и был такой отчаянный, что Катя, даже не посмотрев в глазок, распахнула дверь.

За дверью стояла Вика. Испуганные глаза, трясущиеся губы.

— Лидушку убили. Какой-то гад Лидушку убил. В кабинете. Мы ее нашли в кабинете. Мертвая, задушена. Думают, что Генка! — и зарыдала.

Катя потащила Викусю на кухню, стала совать ей кружку с водой, гладила по голове, прижимала, трясла, просила, чтобы успокоилась, еще что-то делала, и наконец Вика утихла и теперь сидела согнувшись, тяжело вздыхая и всхлипывая.

Катя позвонила Валере-начальнику, предупредила, что задержится, а на его возмущенные вопли сказала, что, возможно, сегодня и не придет, и вернулась к Вике, чтобы хоть что-то выяснить, а потом уж идти в интернат.

Да, идти надо. Что там с Геной, что за чепуха…

Из Викиных слов следовало, что она, выйдя от Кати, тут же отправилась в интернат, имея намерение оттащить Генку от его ненаглядной химии и уговорить тихонько проникнуть в кабинет директора, чтобы снова разжиться там Интернетом.

— Зачем? — тихо спросила Катя. — У вас же Интернет подведен, в компьютерном зале. Я же все вам там отладила.

Компьютерным залом теперь называли бывшую вторую игровую, и всем это нравилось — и детям, и персоналу.

— Теть Кать, ну нам проголосовать нужно было еще разик на одном сайте, на форуме то есть, но только с другого компа, а то с наших больше не получалось. Мы пробовали, а сайт сигналит, что уже голосовали, и не принимает, а где голосовали, если только с одного голосовали, а с других двух не голосовали! А надо проголосовать, своих поддержать, а то они не выиграют!

— Мошенничать нехорошо, — отрешенно как-то проговорила Катя. — Значит, вы с Геной ее там и обнаружили. Бедные, бедные детки…

— Ничего мы не детки! — шепотом выкрикнула Викуся. — Только Лидушку так жалко! И страшно было очень на нее мертвую смотреть. — Вика опять заплакала, но тихонько, только вздрагивали худенькие плечи.

— Ну а Гена тут при чем?

— Это завхозиха дура! Танзиля, блин, Усмановна! Говорит: «А ты, Геночка, не уходи пока никуда, пока полиция не приедет! Я, говорит, сейчас полицию вызову, так они с тобой наверняка поговорить захотят!» Шалава! Вечно за всеми следит! И по тумбочкам она шарила, я знаю!

Катя вздохнула тяжело.

— Пойдем, Викусь, а то тебя еще хватятся. Пойдем, может, помощь нужна.

Катя сама не очень понимала, что говорит, какая помощь, кому?.. Если Танзиля Усмановна на месте, то никакой особой помощи не требуется. Толковая тетка, они с Лидией Петровной давно, года четыре, наверно. Лидия — на мостике, а Танзиля боцманом. Хороший боцман.

Но как же Вику одну отправить обратно, если она прибежала сюда? И что там в конце концов с Геной? Хорошо бы Вике сегодня здесь остаться на ночь. Или Гену тоже отпросить? А отпустят?

«Да почему не отпустят-то?» — рассердилась на себя Катя. Ей было муторно, и она начинала почему-то бояться. «Что за глупости? Ни при чем дети, ни Вика, ни Гена!.. Прекрати истерить сейчас же!» — сама на себя прикрикнула Катя, стараясь справиться с паникой.

Викуся, шмыгая носом, снова завязывала на себе шарф, как и час назад. Катя кинулась искать свой рюкзак, который обнаружился на полу возле мойки, подхватила его за лямку, приобняла другой рукой Вику и легонько выдвинула ее в сторону входной двери, которая оказалась незапертой и даже слегка покачивалась от подъездного сквозняка.

Заперев оба замка, Катя бросила внимательный взгляд в сторону соседских дверей и почему-то представила весьма предметно распластанное ухо соседки Ирины Николаевны, плотно прилипшее к дерматиновой поверхности по ту сторону зрительного пространства. Или нет. Ухо было минутой раньше. Теперь — глаз. Теперь был прилипший глаз и не к дерматиновой поверхности, а к цейсовской оптике дверного глазка.

Едва удержав себя от непристойного подросткового жеста в направлении этого самого живого глазка, Катя нахлобучила капюшон, схватила Вику под острый локоть и потащила по лестнице вниз, чтобы не маячить тут несколько лишних минут и не испытывать соседкино терпение, которое кончалось, и Катя это чувствовала. Вот она сейчас выплывет на лестничную клетку и задаст какой-нибудь наводящий вопрос.

А Кате очень не хотелось никаких вопросов. У нее у самой этих вопросов было — тьма. Их количество стремительно увеличивалось, они всплывали бесконтрольно, долбили несчастный череп, и почему-то казалось, что долбят снаружи. Самый главный из них был не кто, а почему и за что?

Танзиля плакала. Она сидела в своем кабинете, который больше был похож на кладовочку, очень такую симпатичную кладовочку, где глаз понимающего человека радовали запасы канцелярских принадлежностей, бытовой химии, отдельно — коробочек коркуновских и бабаевских и — даже! — фляжек коньячка. Она сидела на полу, зарывшись мокрым лицом в пыльную атласную занавеску, и ей не хотелось встать и пересесть в кресло на колесиках или на старый продавленный диван. Ей хотелось только одного. Чтобы ничего этого не было.

Чтобы не было мертвой Лиды, не было этой беды, не было также и странного чувства, которое Танзиля не желала замечать, а оно лезло, лезло!..

Да ни в чем она не виновата, отстаньте! Не то, так это, а все равно так бы и случилось, раз кто-то так решил!

Решил? Что решил? Лиду убить решил? А кто? Кто? А может, решил бы, да не убил бы, если бы не ты, Танзилюшечка? А?

Танзиля понимала, что все, хватит уже, нужно идти, что-то делать, говорить, быть там, снаружи. А морда зареванная — так этим сейчас и не удивишь никого. Лиду она любила. Но как бы ей хотелось, чтобы оказалось все так, как если бы она была совсем ни при чем.

«Да что я такое придумала на себя! — обозлилась она, собравшись с силами. — Просто завидовала всегда Лиде, вот и кажется, что в ее смерти виновата».

— Нервы лечить надо, уважаемая, — проговорила шепотом сама себе Танзиля и, ухватившись за край подоконника и опираясь другой рукой в пол, медленно встала, подошла к зеркалу над рукомойником, провела пальцами по несчастному заплаканному лицу и направилась к двери, чтобы выйти туда, наружу.

Полиция уехала. Тело несчастной Лиды увезли. Поняли они что-то или нет, никому не доложили. Предупредили, что, возможно, вызовут повесткой или сами заедут, предварительно предупредив. Вежливые и равнодушные.

В коридоре ее догнала эта девица, Екатерина, что ли. Соседка Лидина. Чего ей тут надо… А, детей отпросить хочет.

Танзиля пожала плечами.

— Под вашу ответственность и только Медведеву, — вяло произнесла она. «Кого, интересно, теперь назначат. А, неважно. Хотя, лучше бы не Меркулова, он, говорят, идиот, цепляется не по делу и строить очень любит. А детей не любит совсем». «Да кто их любит вообще, тем более сейчас! — визгливым голосом заговорила внутри себя Танзиля, обращаясь к Танзиле предыдущей. — Это все вы с Лидушкой идиотничали, забота, долг, сюси-пуси!.. А что у тебя нет семьи, что у нее нет. Не было. Так что — Меркулов, Фигулов, хрен собачий — без разницы. Я работу свою знаю, а остальное — нервы лечить надо».

— Танзиля Усмановна! Танзиля Усмановна, извините, что отвлекаю…

«А, это та девица, не ушла еще».

Танзиля сделала внимательное лицо и даже любезно улыбнулась одним ртом. Спонсор все-таки, бесплатный компьютерный сервис, нужно потерпеть.

— Танзиля Усмановна, вы не припомните, дверь задняя вчера закрыта была, как обычно? То есть вы извините меня, пожалуйста, что лезу…

Девица не смогла договорить, потому что Танзиля внезапно почувствовала холодный, просто ледяной страх и ничего умнее и лучше не смогла придумать, как прервать Катерину на середине фразы. Она проскрипела:

— На этот вопрос я отвечала полиции, потому что они имеют право задавать вопросы и получать ответы, чтобы быстро и правильно выполнять свою работу, в данном случае — выяснить личность убийцы. И я не понимаю, почему вы меня об этом спрашиваете и, главное, почему я вам должна отвечать, — Танзиля наклонила голову и собралась уйти прочь.

— Я все понимаю, извините еще раз, — пробормотала девица. — Просто… Геннадия, кажется, подозревают. Двери входные заперты были, в интернате только свои, а он был неоднократно замечен в проникновении — по их терминологии. Кажется, именно вы, Танзиля, их на этот счет просветили? Обычный подросток, а ему психическую нестабильность припаяют, и вперед, в спецбольницу. Вам не жалко его?

— А кто еще? — выкрикнула вдруг Танзиля. — Кто? И не пропало ничего! Зачем лезть? Зачем с такими трудностями на третий этаж к ней пробираться? Ведь не видел никто никакого постороннего и не слышал никто ничего странного! Да и ценного не было ничего у Лиды на тот момент, кроме сережек с турмалином, которые так на ней и остались!

Тут Танзиля Усмановна опять вспомнила все, что было утром, и все, что она увидела в кабинете у начальницы, и саму начальницу, мертвую, задушенную, страшную. Прикрыв рот рукой, она быстро, почти бегом, пошла прочь.

Катя с Викусей присели рядышком на банкетку возле поста охраны. Молчали, пригорюнившись.

Охрана в лице Петра Михайловича, пенсионера, их не трогала и не прогоняла. Петр Михайлович сам был в состоянии не лучшем, так как преступление произошло именно в его смену, а именно — накануне, в пятницу вечером, и это не просто служебная неприятность, это как раз то, что может быть названо преступной халатностью, повлекшей и так далее, со всеми вытекающими из этой формулировки катастрофическими последствиями. Думать об этом было страшно.

Хотя он не был циником, а был нормальным пожилым дядькой и Лидию Петровну жалел, но вполне понятный страх мешал ему жалеть от всей души и на совесть.

Он прохаживался взад и вперед по просторному вестибюлю, засунув большие пальцы за ремень форменных штанов и напряженно вспоминал весь вчерашний вечер, стараясь за что-то зацепиться в памяти и понять наконец, что же на самом деле произошло, потому что в виновность воспитанника Коростылева Геннадия Дмитриевича, семнадцати лет от роду, он не верил.

Заступил на смену он в восемь вечера, пришел вовремя, даже немножко раньше. Сменял Фадеева, тоже, кстати, Петра, только Федоровича. Хотя, какой он Федорович. Петя просто, студент-заочник. Правда, армию отслужил. Но все равно, пацан еще.

Петя ввел его в курс последних событий, потом сбегал и проверил черную лестницу, убедился, что стальные задвижки на всех дверях закрыты и никто из контингента не проник на запретную территорию, — эту процедуру полагается выполнять каждый раз в пересменку.

Иногда ребята, конечно, это не делают, потому что лень, да и незачем, тупая перестраховка, но Петр Михайлович когда-то служил на флоте и порядок знает. Когда он принимает смену, все неукоснительно исполняется, ребята привыкли и не бунтуют, потому как проще до третьего и обратно вниз пробежаться, чем что-то пытаться объяснить «этому дуболому».

Про «дуболома» Петр Михайлович знал, доложили, но поскольку симпатий у штатских никогда не искал, а соблюдение правил считал стержнем жизни, то относился к сему определению почти как к похвальной краткой характеристике.

Так, что там Петя ему доложил, когда смену сдавал?

А, вот что. Директриса позвонила по местному и предупредила, что к ней должен спонсор подъехать, с ним еще человек, то ли адвокат, то ли нотариус, чтобы пропустили и препроводили с почетом. Хотя, может, и не подъедет, но о визите уведомил. Заместительша ее, Танзиля Усмановна, уже отбыла, буквально минут за десять до его, Петра Михайловича, появления.

Хорошая женщина, строгая, порядок любит. Петр Михайлович таких женщин уважал, нет, не робел, конечно, но был слегка подобострастен, совсем слегка, и активно исполнителен.

Секретарша еще раньше уползла, гюрза на пенсии…

Так что, кроме самой директрисы, в здании наличествовало три воспитателя, медсестра дежурная, кто-то, кажется, на кухне еще остался. Да все как обычно! Никто так и не пришел, никакие спонсоры с адвокатами.

Танзиля Усмановна, правда, прибегала, ключи забыла, пришлось от метро возвращаться.

А что Лидия Петровна домой так и не пошла, так это как раз Петра Михайловича и не удивило. Начальница иногда оставалась переночевать в интернате, у нее и диван в кабинете приспособлен, и плед, и подушка в шкафу. А чего бы ей не переночевать? Дома никто не ждет, не беспокоится, зудеть не будет, что вот, опять на работе оставалась, вот, домой не спешит, или еще какую глупость…

Тут Петр Михайлович сбился с настроения и запутался. Он что хотел — съязвить, что начальница не обременена, так сказать, семьей и заботой, или же позавидовать ей, что никто не мотает нервы и не заставляет оправдываться, отпрашиваться и объясняться?

Сам Петр Михайлович вполне удовлетворился бы одной только своей пенсией плюс кабачки на даче, но. Но у него была домовитая и толстая жена, а взрослый сын, женившийся недавно, уже с ними не жил, а снимал однушку в Бибиреве, чтобы спастись от мамашиной всепроникающей заботы и заодно сохранить мир в собственной новенькой семье.

Его трудно было в чем-то упрекнуть, но Таисия — так звали маманьку — всерьез обиделась на сына и, конечно, на невестку, так как вместе с ними из ее жизни ушел большой кусок, вернее, улизнуло большое поле или даже поприще для воспитания, обучения и подачи всяческих команд.

Отсюда весь гнет супружниной домовитости и заботы приходилось нести Петру Михайловичу единолично, а это трудно.

И эта отдушина сутки через трое ему была совершенно необходима. Здесь, в интернате, у него авторитет, персонал уважает, воспитанники побаиваются, охламоны-подчиненные в лице трех сотрудников охранного агентства подчиняются, как и полагается подчиненным.

От размышлений его отвлек глухой стук, оказавшийся звуком свалившегося Катиного рюкзака, ранее небрежно брошенного на край скамеечки.

Петр Михайлович Катю знал и относился к ней доброжелательно, с уважением. Конечно, это было не то чистое уважение, как к Танзиле Усмановне, Катя не внушала ему такого подобострастного трепета, но помимо любви к порядку и дисциплине, он еще ценил в людях самостоятельность, которая зиждется на профессии.

Он так сыну своему всегда и говорил: «Если ты штатский, то должен получить хорошую профессию». Или мог сказать: «хорошую специальность».

Всех этих новых, начинающихся словом «менеджер», за профессию не считал, так, пыле-в-глаза-пускание и из-пустого-в-порожнее-переливание, а профессия должна быть настоящая — учитель, врач, токарь…

Когда он разобрался, чем занимается Катюша, то сразу дал определение — профессия. Он всегда с ней вежливо здоровался и даже как-то помог дотащить тяжелую коробку с железом и инструментами в другой конец коридора, хотя это и не положено.

Поэтому ему показалось грубым спросить Катю, что она тут так долго делает, и он завуалировал свой профессиональный интерес, сформулировав поделикатнее.

— Э-э-э… Ждете кого-то, Екатерина Евгеньевна? — с легким наклоном головы осведомился он, остановившись напротив скамеечки и расставив ноги на ширине плеч. Больших пальцев из-за брючного ремня он не вынул, чтобы выглядеть красиво и мужественно.

Катя подняла голову и ответила задумчиво:

— В себя приходим, Петр Михайлович. Сейчас пойдем уже.

— Да… Надо же как… — вдохнул он тяжело. — И, главное, непонятно — за что, почему? Кто?

— Генка тут ни при чем! — зло выкрикнула Виктория. — Он любил Лидушку! Да хоть бы и терпеть не мог, какая разница! Он не убийца! И он нормальный! Теть Кать, скажи!

— Да никто всерьез и не думает так, — отмахнулся Петр Михайлович.

— Да! Не думает! Еще как думают! Сразу вены смотреть стали! Попросили вещи показать! Теперь потащат куда-то на анализы! Он сидит, не разговаривает ни с кем! Даже с нами, даже вон с тетей Катей не стал говорить!

Петр Михайлович вопросительно посмотрел на Катю.

— Так и есть, — устало сказала она. — Таков ход полицейской мысли. В этот промежуток, когда предположительно ее… она умерла, все было закрыто или под охраной. Все было закрыто, следов взлома не обнаружено, ни войти, ни выйти никто посторонний не мог.

Катя поднялась со скамеечки и потянула за собой Викусю.

— Петр Михайлович, мы сейчас уже пойдем, Вику со мной отпустили до завтрашнего вечера, но мне надо еще в компьютерный зал зайти, раз уж я сегодня здесь. Ребята сказали, что-то там глючит, надо проверить, — и Катя потянула Вику в сторону лестницы.

Вика послушно потащилась за ней, сунув руки в карманы куртки и тяжело вздыхая. Поднялись на второй этаж, Катя открыла своим ключом дверь компьютерного зала, пропустила Вику и, закрыв плотно дверь, осмотрелась.

Ранние ноябрьские сумерки уже вползли сюда через незашторенные окна и осели на столы и стеллажи, и неудобные старые стулья, и новые офисные кресла на колесиках, растеклись по бывшей классной комнате, а может, бывшему кабинету физики или истории, а теперь уже бывшей игровой. Вдоль задней стены рядком матово отсвечивали новенькие мониторы, значительно светились красными огоньками компьютерные мыши.

Она не собиралась тут ничего делать, проверять, лечить, да и не было никаких жалоб на самом деле. Катя все придумала. Потому что у нее появилось намерение, и с этим намерением нужно было разобраться сегодня и, главное, здесь, в интернате.

— Викусь, послушай меня. Давай просто поговорим, порассуждаем. Генка ни в чем не виноват, это аксиома, так? Для нас аксиома.

— Ну. И что с того. Легче ему от этого? — не поднимая глаз, криво усмехнулась Вика.

— Думаю, легче. Но я не об этом. Смотри, что получается. Если это не Генка, а это не Генка, значит, кто-то все-таки смог пробраться к ней на третий этаж и, главное, смог выбраться обратно.

— Не факт, — вяло возразила Викуся. — В интернате народу полно было, кроме Генки. Ну почему они сразу на него, а?! Вон, со Швыдкиным Лидушка ругалась недавно, я сама слышала! Орала на него, как боевая слониха, и бумажками какими-то трясла.

— Ху из Швыдкин? — спросила Катя.

— Так бухгалтер приходящий, тот еще кекс. Ты его, теть Кать, видеть не могла, а мне поверь — сволочь. Тощий, лысый, рот в ниточку и разговаривает сквозь зубы. Мне он на фиг не нужен, а я слышала, что про него воспиталки говорили. Говорят, сто раз подумаешь, так ли уж эта справка нужна, прежде чем к Скелетону обращаться.

Катя хмыкнула.

— Для бухгалтера это нормально, других не бывает.

— Ага, — продолжила горячиться Вика. — Украл, небось, наши денежки, а Лида его вывела на чистую воду, вот он ее и устранил. Хорош мотивчик?

— Кстати, он вчера тут имелся в наличии? Полиции про тот скандал рассказали?

— Не было, — недовольно ответила Вика. — Он только во вторник и четверг нас посещает, кажется. Да все менты уже проверили. У всех алиби, все друг у друга на виду были. Воспиталки с мелкими сидели, Танзиля с уборщицами ругалась, это многие слышали, а потом она домой пошла. Галочка с девчонками в сортире курила, а потом к нам в комнату зашла за журнальчиком, девчонки ей «Отдохни!» старый откопали. Галочка — это медсестра новенькая, ты ее, наверно, еще не видела. Прикольная такая. Когда вышла на работу, оделась в такой халатик сексапильный с одной пуговкой чуть выше пупка, короткий, аж жуть берет, мы с девками обалдели просто. Думаем, что-то будет. Ну парни-то ее оборжали. Лидушка, вроде ничего, хмыкнула только. А вот Танзилюшка оттянулась! Ты голос ее слышала? Когда орет? Вот! Она Галочке все объяснила про «облико морале», с первого по третий было слышно. Теперь ходит в белом балахоне. Да нет, ни при чем Галочка, хлипенькая она, как водомерка, куда ей на Лиду!

Тут до Виктории вдруг дошло, на какой предмет она с таким юмором рассуждает, и ей опять стало тяжко. Она отвернулась к темному монитору, возле которого до этого каталась на вращающемся кресле, и зажала ладошкой рот, стараясь справиться с подступающими слезами.

Катя не кинулась ее утешать и не сделала вид, что не замечает ее горя, а сидела и молчала, о чем-то думая. Что же тут скажешь… Тяжело, конечно, но горе ли это?

И тут Викуся заговорила, словно поняв, о чем думает Катя. Тихо, с промежутками, не оборачиваясь.

— А ты знаешь, теть Кать, мы ведь не верили ей сначала, никто, даже малышня, а потом… Она жалела маленьких, знаешь как? Она вправду жалела! По головке гладила, ласковые слова говорила. Вот воспиталка скажет: «Миленький, маленький!» — хрень несет, убить хочется, врет, гадина, работает, а Лидушка жалела. А нас никто не жалеет, и друг друга мы не жалеем, а она… Даже когда орала за что-то, все равно жалела! Мы-то молчим про это, не обсуждаем, на фиг нам жалость, мы что — уроды, чтобы нас жалеть, и не поверю никогда, что кому-то нас жалко, что аж сердце у него рвется, а ей верю! Верила.

А как она за нас в школе заступалась! Неохота им, видите ли, своих придурков домашних с детдомовскими в один класс сажать, а надо, ничего не попишешь… При каждом случае жаловались на нас, что третируем мы там кого-то, покалечить можем, плохому учим. Уржаться! Кого там учить? Там учить некого, все давно ученые! Нужны нам они, калечить их… К нам просто не лезьте и мелких не цепляйте, а то, если из интерната, то значит, и издеваться можно?! А вот хрен вам, нельзя!

Сергуня, когда в первый класс пошел, ему кто-то из старших придурков рюкзак порвал и на лбу фломастером написал «Я — дебил». Сергуня сразу побежал и разыскал Толика Фалалеева, ты его не знаешь, он уже от нас ушел, а тогда в девятом учился. Толик всех наших собрал, кто на тот момент в школе был, и пошел разбираться с этим придурком. Конечно, рюкзак ему уделал, а как же, ведь не поймет же по-другому. И слова разные написал и на лбу, и на пузе, и еще где-то. Училки в истерике, чуть не ОМОН вызывать собираются, а кто-то сюда позвонил. Лидушка сразу в школу прибежала и давай разборку устраивать! Они на нее орут, но ее фиг собьешь! Прикинь, отбила! Еще и пригрозила, что сама жалобу в районо подаст, потому что не воспитывают своих подрастающих уродов и за порядком в школе не смотрят, и дедовщину им еще приплела. И говорит, скажите спасибо, что в детской комнате полиции дело заводить на вашего ученика не будем! Так все обернула и такого страху нагнала, с нами потом директор школы за руку здоровался. Шучу. И заметь, на их территории про наших ни одного слова плохого, тем более бранного, от нее не услышали.

Шли от школы так чинно-благородно, просто картина маслом. А как пришли, как двери за нами закрыли, тут началось! Один Сергуня не пострадал, а старших всех картошку чистить назначила, на неделю, ну и отчихвостила защитничков, только что по шеям не надавала, потому что, говорит, испугалась за вас, балбесы, ведь как угодно ситуация сложиться могла, и до сих пор еще не все ясно. Велела в следующий раз ни во что не ввязываться, а сразу же за ней бежать. Потом у нее давление сильно повысилось, но неотложку вызывать не стала. Говорит, напряжение нужно снять, оно в норму и придет. Так они втроем в кабинете у Усмановны напряжение коньячком снимали, Сергуня и Павлик чего-то рядом забыли и слышали, как тетки ржут, а потом Лидушка им сказала: «Что-то, девки, мне кажется, что следующий раз не скоро будет», — и опять они грохнули. Напряжение-то снялось, понятное дело.

— А кто третий-то с ними был? — осторожно спросила Катя. — Бухгалтер Скелетонов, что ли?

Она нарочно про Скелетона спросила, понятно же, что не он, но ей хотелось Вику хоть немножко, на короткое время, отвлечь, а потом уж полегче будет, с каждым днем будет легче, Катя знала. Плохое уходит, хорошее остается навсегда. У нее в памяти тоже живет веселая мама и добрый отец, а все другое, тяжкое, всю ту прошлую невыносимую жалость, боль и ужас потери Катя почти изжила. Так. Надо отвлечься.

— Или медсестра Галочка?

— Нет, ну ты чего, теть Кать, Галочка недавно же у нас. С Кларой Григорьевной они квасили, секретаршей нашей. Клара Григорьевна вместе с Лидушкой в академии какой-то преподавала, она училка бывшая, истории, прикинь? А теперь в приемной перед Лидиным кабинетом сидит.

— А, да, помню. Видела ее как-то. Многозначительная такая бабуля, только пенсне не хватает. Надо же, коньячок кушает!

Стало тихо. Викуся смотрела на свое отражение в темном вечернем окне, и о чем она думала, Катя не знала, а Катя думала, что Лидию Петровну не вернуть, какая тогда разница, кто ее убил, безжалостно затянув нелепый шелковый шарф на беззащитной шее немолодой директрисы, которую, оказывается, так любили ее воспитанники.

Она представила себе, как Гена лежит сейчас на своей казенной койке, отвернувшись от всего мира, а рядом, в этой же самой спальне на восемь человек, тихонько переговариваются, переругиваются, пересмеиваются его товарищи, занятые обычным вечерним ничегонеделанием, и он думает, что они думают, что он убил, а это гаже всего.

«Ну а я-то что могу?» — промелькнула виноватая мыслишка в голове у Кати. И ее тут же обогнала другая: «А почему ты знаешь, что ничего не можешь, если ты ничего не пробовала? Тебе лень. И все. Никаких высоких мотивов. Просто ломает что-то делать. Так ведь? И вообще… Вдруг действительно это Генка? А? Ты ведь тоже это допускаешь?»

— Послушай, Викусь, — прокашлявшись прервала молчание и свой внутренний диалог Катя, — давай все-таки попробуем допустить, что это был кто-то с улицы. Нам только нужно выяснить, возможно ли это было в принципе, понимаешь? Если да, то вот с этим самым мы и пойдем с тобой к следователю, вернее, я схожу. Тогда хоть Гене в глаза смогу посмотреть.

— А если мы выясним обратное, то и смотреть на него не будем, так, что ли? Убийцей его считать начнем? В результате собственного, так сказать, расследования? — взъерепенилась Викуся.

— Нет, — спокойно ответила Катя. — Мы тогда что-нибудь еще делать станем, потом видно будет. Но надо же с чего-то начать? У тебя есть другой план?

У Викуси плана не было, и даже то, что предложила Катя, ей в голову не пришло.

Вика вообще по складу своему предпочитала не генерировать, а критиковать. Но сейчас она с критикой притормозила, поскольку в ситуации, в которой оказался ее разлюбезный Генка, сидеть сложа руки и вправду было невозможно, а Катя предложила хоть и убогий, с Викиной точки зрения, но все ж таки план.

— Ну давай попробуем, — вяло согласилась она. — С чего начнем попытку?

— Давай рассуждать логически, — произнесла Катя почти хрестоматийную фразу. — Есть у нас в наличии аж четыре наружных двери, две с фасада и две, соответственно, со двора. И две лестницы, основная и запасная. И на каждую из них можно попасть как с крыльца, так и с черного хода. Правильно?

— Еще с каждого этажа можно попасть, — сохраняя скептический вид, подключилась Викуся.

— Совершенно верно, спасибо, Вик. Итак. Через главный вход преступник мог пройти?

И сама себе ответила:

— Не мог, его Михалычевы гвардейцы держат. Идем далее. Через вход со двора, который к задкам основной лестницы ведет, мог? В принципе, да.

— Он дурак? — ядовито спросила Викуся. — По этой лестнице до отбоя толпы носятся. Или он решил так затеряться?

— Значит, мог, но возможность, скорее всего, не использовал, — пропустив Викино хамство, невозмутимо продолжила Катя. — Что остается? Остается еще второе крыльцо. Той дверью вообще пользуются когда-нибудь?

Вика пожала плечами:

— Как ей можно пользоваться, если тамбур Танзилюшка под ведра и швабры приспособила? Она вообще туда шкаф железный загнала, он как раз эту дверь изнутри подпирает. Шкаф огромадный. Когда его мужики туда впихивали, мелких по спальням разогнали, такой мат стоял.

— Значит, у нас остается только та задняя дверь, которая на резервную лестницу выводит, так я понимаю?

— Именно, именно, — язвительно согласилась Викуся. — Как раз про эту дверь все в один голос и поют, что она была закрыта. И на задвижку, и на замок.

Катя посмотрела на нее с грустным недоумением, но ничего не сказала, а Викуся вдруг опомнилась и даже слегка устыдилась. «Что это я выпендриваюсь?» — покаянно подумала она, а потом сама себе ответила, что это у нее от стресса, но все равно надо кончать.

— Но если бы та дверь все-таки была открыта, мог бы преступник проникнуть на третий этаж? По этой запасной лестнице?

— Теть Кать, мог, конечно. Но ведь охранник же проверял. И Танзиля сказала ментам, что дверь вчера она закрыла.

— Постой, Вик, что значит — закрыла? Она, что, открывала ее? Разве дверь не постоянно закрыта? Так сказать, намертво?

— Да там мешки с цементом вчера таскали, вроде небольшие с виду, а тяжелые такие, заразы. Мешков десять, наверно. На «Газели» заехали во двор и прямо за дверь сгружали, так к подвалу ближе. Мы с ребятами как раз из школы шли, поглазеть решили. Короче, пол там потрескался, сыро стало, конкретное болото. А недавно приходили две тетки, счетчики проверяли на трубах, ну и наткнулись на лужи. Развопились, что штраф нам накатят, потому что протечки у нас. Потом разобрались, правда, что их трубы тут ни при чем, а ремонтировать-то все равно надо, вот и решили цементом по-быстрому нашлепать. А летом краску завезли, чтобы батареи красить, и одну банку шарахнули прямо об ступени. Прикинь, она почему-то в стекле была. Может, ворованная, как ты считаешь? Такая вонь стояла, что крысы дышать выбегали, рядком садились, честное слово, я не прикалываюсь!

Катя решила не отвлекаться на крыс, несмотря на то что Викусе очень хотелось, чтобы та взвизгнула, или ужаснулась как-то, или поахала. Катя только улыбнулась мельком и спросила:

— Скажи, Викусь, а во сколько вы из школы вчера пришли?

— В четыре. Ну, может, без двадцати. И как раз хвост «Газелин» увидели, когда она во двор сворачивала. Любопытно же, вот мы кружочек вокруг дома и сделали.

— Вик, а Танзиля всегда такая нервная или только сегодня? Может, все-таки дверь вчера она не закрыла?

— Блин! Похоже. Думаешь, это она нарочно? В сговоре была? С убийцей? Вот сволочь.

— Неважно, Викусь. То есть я хочу сказать, что сейчас это неважно. Она могла и просто забыть, и, кстати, от этого тоже можно нервничать. А важно то, что преступник все-таки мог попасть на третий этаж незамеченным.

— Теть Кать, не получается все равно. Ребята-охранники каждый вечер ту лестницу проверяют, и вчера проверяли. Ты же слышала, что дедуля Терехин менту отвечал. Мы с тобой, когда только пришли, кусок разговора слышали. Ну, помнишь?

Катя вспомнила, да, что-то такое было. Вежливый молодой человек, на которого они наткнулись сразу же, как только открыли входную дверь, обернулся в их сторону и поинтересовался, кто они такие. Изучив Катин паспорт, а потом внимательно осмотрев Викусю, осведомился у Петра Михайловича, известны ли ему эти две особы. Получив утвердительный ответ, кивнул и больше на особ не глядел, давая таким образом понять, что они свободны, а сам снова повернулся в сторону охранника для продолжения разговора.

Петр Михайлович был, кажется, на взводе, но держался молодцом, хотя и говорил механическим голосом. Катя разобрала только что-то про инструкцию, которая категорически запрещает покидать этот пост у входа, и поэтому сдающий смену отправляется проверять запасную лестницу только после прибытия смену принимающего, что и было неукоснительно проделано сдающим, в лице Фадеева Петра Федоровича, и принимающим, в лице его самого, Терехина Петра Михайловича.

Тут его собеседник опять повернул голову в сторону Кати и Викуси, и они испарились.

— Да, я помню, — сказала Катя, — только что это нам такого особенного дает? Убийство совершено было примерно от восьми до девяти вечера, а обход лестницы был до восьми. И мы знаем, что с четырех часов дверь могла быть не заперта.

— И кто же ее тогда запер? — мрачно осведомилась Вика. — Нам попался аккуратный преступник, который за собой закрывает двери?

— Либо нам попался аккуратный преступник, который за собой запирает двери, либо дверь могла закрыть Танзиля, но позже, а не сразу после разгрузки стройматериалов. И дверь мог закрыть охранник Петя. Увидел, что она не на задвижке, и устранил непорядок. Для того ведь и проверять отправился, не так ли?

— Точно! — взбудоражилась Вика. — А не сказал об этом Михалычу, чтобы Михалыч не задавался. Они же там постоянно бодаются из-за этой лестницы, пацанам ходить в лом, а тут получается, что дедуля прав!

— Последнюю версию мы можем проверить с тобой прямо сейчас, — пробормотала Катерина, быстро нажимая на кнопки сотового.

— Але, — бодро проговорила она в трубку. — Здорово, Петро, это Катерина. Как там у тебя, в порядке? Комп не глючит больше? Ну нормалек, рада. Доложили тебе, что у нас тут стряслось? Да, хорошего мало. Да, со всеми говорили. Тетки, конечно, в истерике, а ты как думал. Старик ваш молодцом держится. Это уже другой вопрос, что все равно залезли. Если бы та дверочка была открыта, с вами бы совсем иначе говорили, не находишь? И я о том. Так что ты молоток, что вчера ее закрыл. А? Вот догадалась. То есть как — фиолетово? Вот ты о чем… Петь, а вы прямо до самого третьего этажа проверяете? Тяжелая у вас служба. Да нет, не прикалываюсь! И не издеваюсь, да не обижайся ты! А, ну конечно. Ну молодец, что убедился. Ну, давай отдыхай пока. С тобой, небось, тоже поговорить захотят. Как там у них называется — снять показания, готовься и не дрейфь. Пока!

Катя нажала клавишу отбоя и, объявив: «Виктория, у нас дело», подхватила рюкзак, вытолкнула по-быстрому Вику в коридор, закрыла дверь на замок и быстрым шагом направилась в сторону лестницы, поправляя на ходу сваливающуюся рюкзачную лямку. Остановилась, оглянулась. Викуся стояла, насупившись, возле закрытой двери компьютерного зала, не сдвинувшись ни на шаг.

Катя быстро вернулась и проговорила тихой скороговоркой:

— Не обижайся, Вик, я тебе потом все объясню. Нам нужно по третьему этажу пройтись, осмотреться, и побыстрее, а то Михалыч нас хватится, орать будет.

Вика с места не сдвинулась.

Мимо них прошла воспитательница Вера Владимировна и посмотрела странно. Выскочила из-за угла коридора стайка девчонок лет двенадцати, Катя никого из них не знала. Пробежали мимо, приостановились, оглянулись, зашушукались и убежали, затопотав по лестнице. В дальнем конце коридора помаячила техничка в сером, бывшем черном, халате.

Катя вздохнула и заговорила вполголоса, придвинувшись поближе к Викиному уху:

— Петя сказал, что он действительно закрыл входную дверь на задвижку, но незапертой была еще и дверь на третьем этаже. Там ведь, кажется, кабинет директора? Он поднялся до третьего этажа, увидел непорядок и задвижку закрыл.

— Ну и чего ты так всполошилась? — скучным голосом спросила Викуся.

— А то, — ответила значительно Катерина, — что Петюня, возможно, запер убийцу на третьем этаже, сам того не ведая, и ему, убийце то есть, пришлось искать потом в срочном порядке другой выход, отличный от входа, сечешь, детка?

— Не называй меня «детка», — зашипела Викуся. — Куда теперь? На этаж?

— На этаж.

И они наконец-то направились к лестнице.

На третьем этаже было тихо и пустовато, то есть в коридорах пустовато. Здесь размещались спальни малышей, приемная директора, и кабинет директорский тоже находился на этом этаже.

Малышам сегодня были прописаны спокойные занятия в виде кубиков и раскрасок, поэтому по коридору они не шныряли и не галдели, а сидели в спальнях под присмотром воспитателей.

Катя впереди, Викуся следом быстрыми осторожными шагами просочились в другой конец коридора и остановились, дойдя до двери, ведущей на запасную лестницу.

Не дыша.

Они обе понимали, что лучше бы никто их тут не застал и не начал расспрашивать, что они тут делают, и что им надо, и так далее. Они, конечно, отобьются, но с этажа придется уйти, их просто прогонят с этажа, и, возможно даже с привлечением администрации и охраны, что всегда неприятно и много сил отнимает. Очень бы этого не хотелось.

На крайний случай решили, что скажут, мол, шли в приемную за какой-то очень нужной вещью, или Вика что-то там забыла случайно.

— Вик, а что ты забыла, давай сразу решим, — предложила предусмотрительная Катя. — Давай это будет мобильник; кстати, где он, что-то я его у тебя давно не видела?

Виктория замерла, задумавшись. Полезла в задний карман джинсов, в нагрудный карман куртки, лоб наморщила озадаченно.

— А! — сказала. — Он у Лидушки.

Катя молча вопросительно смотрела на нее минуту, потом не выдержала и задала естественный вопрос:

— С какого, извини, ляду?

Вика отмерла и начала сбивчиво объяснять про какую-то эсэмэску, которую ей прислала какая-то Лилька и которую, в смысле эсэмэску, необходимо было зачем-то показать директрисе, она и показала, а Лидушка почему-то сразу ей мобильник назад не вернула, а сказала, что вернет его завтра, а назавтра — это четверг, то есть позавчера — Лидушка поперлась с полдня на какое-то совещание, а в пятницу, то есть вчера, Вика про мобильник не вспомнила, а потом Лидушку убили.

Катя пожала плечами и хмыкнула невесело:

— Значит, врать не придется.

У нее завертелся вопрос на языке про эту цепь событий, что-то ее там насторожило, но Вика нетерпеливо трясла ее за плечо, подталкивая к действиям.

Да, конечно, нужно уже заняться тем, ради чего они сюда пришли — реконструкцией событий. Катя уважала солидные формулировки. Хотя в данном случае реконструкция — просто осмотреться и прикинуть.

Сначала Катя осмотрела дверь и убедилась, что дверь была, что надо. Это была замечательная старая дверь, высокая, двустворчатая, и «старая» не в контексте «дряхлая», а вовсе наоборот, мощная, потому что из дуба и потому что по старым советским стандартам. Правда, покрыта жуткой коричневой краской, а отнюдь не морилкой с лаком, но именно почему-то поэтому было видно, что плечом не выдавишь и ногой не выбьешь. И дверной проем был сделан на совесть, и ручка огромной скобой. Благородная бронза была обидно заляпана более поздними отложениями масляной краски. Странно, что Усмановна не отследила.

— Может, в окно? — задумчиво произнесла Катя, осматривая холл, хотя это был не холл вовсе, а просто некое расширение коридора в той его части, где он поворачивал под углом девяносто градусов и уводил к спальням малышни.

— Как ты думаешь, Вик, могли бы мы, к примеру, воспользоваться выходом через окно? Может, снаружи пожарная лестница есть, или труба водосточная, или по карнизу как-то пробраться можно к другому окну? Хотя нет, все окна на зиму уже законсервированы. Но проверить надо.

Они проверили быстро.

Рамы, тщательно уплотненные поролоновыми колбасками и заклеенные двойным слоем бумажного скотча, держались насмерть. Молодец, Танзиля Усмановна, хорошо воспитала технический персонал интерната.

Вика завздыхала. Катя покосилась на нее и предложила бодрым голосом:

— Викусь, а пойдем взглянем на чердак, а? Некуда больше деться отсюда, только на чердак. Или и вправду кто-то свой…

Она не продолжила, но Вика ее поняла. Она еще раз вздохнула и ответила:

— Теть Кать, нам туда не попасть. Ты не знаешь, а я знаю точно. Лестница высоко от пола. Конечно, если ты у нас спортсмен, то подтянешься, а я нет, не подтянусь, — и замолчала, надувшись.

Они пошли обратно по коридору и снова вышли на площадку третьего этажа — так, небольшой квадратик полтора на полтора.

На правой стене площадки располагался пожарный щит с брандспойтом и брезентовым шлангом, свернувшимся кольцами, как огромная улитка, а на левой как-то ненадежно и кривовато висела весьма хлипкая сварная конструкция, составленная из шести поперечных стальных прутков и двух продольных стальных же уголков, — та самая лестница на чердак.

Начиналась она на уровне Катиного подбородка — если от пола, а заканчивалась непосредственно возле чердачного люка в потолке, никак, кстати, не запертого. Просто задвижка.

— То есть, если ты нормальный мужик и у тебя не заняты руки, ты спокойно можешь попасть на чердак. А что дальше? Там выход второй есть, Викусь?

Вика пожала плечами:

— Есть, наверно. Скорее всего, есть. Тут же у нас повсеместная симметрия.

— Интересно, полиция там была? — пробормотала Катя, задрав голову вверх и трогая холодную перекладину. И добавила решительно:

— Нам туда надо.

Она уцепилась левой рукой за нижнюю перекладину, кряхтя, взгромоздилась на перила, ограждающие площадку от полета с третьего на второй, а потом сделала то, чем впоследствии очень гордилась. Утвердившись обеими ступнями поперек широких деревянных перил — сталинское наследие! — она, быстро перебирая передними конечностями по лестничным перекладинам и растянувшись во весь рост, сумела уцепиться аж до второй сверху. Ухватилась крепко, до судороги. Постояла минуту в завоеванном положении, изо всех сил стараясь не взглянуть вниз, передохнула минуту и оттолкнулась от сталинских перил, сделав гигантский шаг кверху, практически прыжок, и — уф! — не промахнулась!

— Ну я каскадер, — нервно пробормотала Катя, по-дурацки вися с откляченным задом на высоте полутора метров от пола.

Остальная часть операции прошла без надрыва, но и не сказать, что просто. Самым легким было отодвинуть задвижку, но вползание на пузе и локтях в пространство чердака Кате не понравилось.

Вика, задрав голову, наблюдала за ее эквилибристикой и явно боролась с какими-то разнознаковыми мотивами, решая, что предпринять.

Ей совсем не хотелось выглядеть слабачкой и размазней в Катиных глазах, а также в глазах многих других, когда и если эта история станет достоянием гласности. Ей, напротив, хотелось, чтобы все они, и Катя тоже, говорили про Викусю, что Вика крута, очень крута. И, конечно, было интересно посмотреть, как там на чердаке. Не говоря уже о том, что Генку надо спасать, а этим занимается пока только Катя, что неправильно. Генка — Викин друган, хотя Катя, конечно, тоже имеет право помочь, но только помочь.

А мотивы другого толка даже мотивами не назовешь. Это были причины. Вика боялась, что она грохнется с лестницы, Вика боялась, что грохнется аж до первого этажа, а больше всего боялась, что на лестницу не взберется вовсе.

Тут из лючного проема высунулась Катина голова и произнесла, чтобы Вика оставалась на месте и просто ее подождала там внизу, она-де скоро. Голова скрылась, а Вика, кряхтя и отчаянно труся, полезла повторять Катин трюк.

На чердаке было холодно, мрачно и совсем неинтересно. Еще было очень пыльно и пахло, естественно, пылью и еще чем-то непищевым — то ли олифой, то ли масляной краской, то ли вообще растворителем, Катя в этом не разбиралась.

Викуся прокомментировала, что на крыше что-то подновляли летом, у них постоянно что-то подновляют.

Чердак был огромен. Низкие своды крыши с поперечными балками нависали как-то очень неприятно и давяще, особенно ближе к углам, там, где они постепенно смыкались с потолком — или с полом?

Пространство освещено было слабо. Четыре зарешеченных окошечка совсем не давали света по причине наступивших сумерек, да и днем, вероятно, толку от них было мало.

Почти на ощупь, согнувшись пополам — лучше бы на четвереньках, да джинсы жалко, — изо всех сил стараясь не потерять нужное направление, пробирались они от одного края чердака до другого, разыскивая второй чердачный люк.

Без фонарика тут не обойтись, только разве знали они, что может понадобиться фонарик, когда утром, оглушенные известием, спешили в интернат?..

Правда, Катя могла бы сообразить, когда, сидя в компьютерном зале, разрабатывала свои стратегии. Там у нее есть фонарик, отличный фонарик, на лоб надевается, на резинке. Но не сообразила.

Тут она решила не отвлекаться на неуместную самокритику, а попытаться все-таки обнаружить хоть что-нибудь, напоминающее улики. К примеру, пуговицы оторванные, окурки, на худой конец, обертку из-под жевательной резинки.

Нашла смятую пачку от сигарет «Ява», старую. Отбросила в сторону. Газету «Советская Россия». Подумала, не взять ли, такая ностальгическая находка, но газета была с оторванным краем и какая-то перепачканная, ее она тоже отбросила.

Больше никаких видимых следов присутствия жизни, тем более улик. Хотя Катя и не рассчитывала на многое.

Викуся сначала пыхтела сзади, потом обогнала ее гусиным шагом и стала обшаривать углы, вероятно, тоже жаждала криминальных находок. Потом, утомившись, изрекла, что им еще так вот на четвереньках обратно возвращаться, а второй лаз пока не найден.

И тут же: «Во блин, во что это я?..»

Глухо загромыхала какая-то посуда, которая на поверку оказалась пустой жестяной банкой с засохшей масляной краской на дне и по краям.

Пробираясь гусиным шагом, Викуся точнехонько въехала правой кроссовкой в болтающуюся на боку банку, хорошо, что болтающуюся давно, а то бы прощай, кроссовочки.

Тут только барышни заметили, что не одна такая банка поблизости, много их, и не все пустые. Эта тоже не была бы пустой, если бы ее чем-нибудь вовремя заткнули. Но Танзиля Усмановна сюда на чердак, видимо, не добралась, а равнодушные наемные строительные рабочие далеко не так рачительны, как она.

Между тем стало заметно, что и запах химический приобрел ярко выраженный характер, то есть характер чего-то совсем недавно покрашенного.

— Да вот же он, — заверещала Викуся, так как в краску все-таки влезла, хорошо, что подметкой, а не красивым черно-желтым верхом с желтыми же шнурками.

Тут им предстала картина во всей полноте своего, так сказать, смысла.

Они находились над люком, они все-таки нашарили его. Вокруг него по периметру на расстоянии примерно вытянутой руки кое-как были расставлены банки и баночки с краской и бутылки — это уже с растворителем, а может, и с олифой, валялись перепачканные кисти и малярные валики, и какие-то тряпки малярного назначения.

Но самое значительное открытие сделала Викина кроссовка.

Одна из банок была опрокинута, неплотно надвинутая крышка от толчка свалилась, и содержимое, та самая масляная краска, вонь от которой забивала запах пыли, пролилась, но не только что!

Натекшая толстенькая лужа сине-зеленого цвета сверху подернулась уже морщинистой пленочкой, но не застыла! Банку опрокинула не Вика. Но. Банку опрокинули недавно.

— Что и требовалось доказать, — произнесла с удовольствием Катерина. — Прими, Виктория, мои поздравления. Мы вот только проверим, открывается ли данный лючок, и можно в обратный путь.

Лючок открывался.

Две головы просунулись в лаз и некоторое время рассматривали лестницу дубль два, вид сверху.

Кроме нескольких старых стульев и окурков на полу, разницы с лестницей номер один не обнаружили. От лючка вниз вела такая же конструкция, как и та, по которой они взобрались на чердак, может быть, только немножко более ржавая. Верхняя перекладина была слегка запачкана сине-зеленым.

— Йес! — пискнула Викуся, а Катя, довольно усмехнувшись, похлопала ее по плечу.

Обратный путь был бы проделан быстрее, если бы они не заспорили, в какую сторону им двигать. Катя говорила, что налево по диагонали, а Вика — что прямо, вдоль вот этой самой балки. Оказалось, что вдоль балки и направо.

Потом совещались, кто первый полезет вниз, решили, что Катя.

Потом Катя проводила инструктаж, как Викусе надо будет поддеть крышку люка вот за эту перекладину и начать спуск, но на перекладину не опираться, а то прихлопнет.

Потом Катя сказала: «Нет, ты лезь первой, я буду запирать». И тут же передумала: «Нет, я полезу первой, а ты после, а я тебя подстрахую снизу, а потом я снова наверх и закрою».

Вика сказала, что это шизиловка. Катя велела не спорить со старшими и, поставив ногу на колено с краю дыры, медленно и не дыша начала спуск. Ее ноги уже стояли на нижней ступеньке, а сама Катя размышляла, что ей лучше проделать — сгруппировавшись, сразу спрыгнуть вниз или же попытаться сначала спуститься на одних руках до нижней перекладины, а уже потом спрыгнуть, как вдруг с площадки второго этажа ей послышались медленные осторожные шаги.

Кто-то поднимался по лестнице. И этот кто-то, безусловно, слышал их возню. И был, может, не напуган, но озадачен. Или не озадачен, а все-таки напуган.

Напуган, если этот кто-то и есть преступник. Тот самый, который убил Лидушку.

И теперь он поднимется, увидит Катю и все поймет, а поэтому убьет и ее тоже. Не сейчас, конечно, попозже.

А может, это Михалыч бдит?

Или секретарь Клара Григорьевна возвращается на свое рабочее место в приемную?

Тогда придется гнать про Викин мобильник.

Но это был не охранник, и не Клара Григорьевна, и не преступник.

Это был человек, который ее, Катю, раздражал, возмущал, злил, которого она ненавидела.

Это был Демидов.

Демидов медленно поднимался по лестнице, и настроение у него было поганое. Именно что поганое.

Вчера вечером ему позвонил Ваня Ескевич, звонил откуда-то из пробки на Волоколамке или на Ленинградке, что ли. Просил заехать в интернат и взять какие-то хрен знает бумаги у директрисы, а то она ждет, а он в пробке.

Демидов не мог. Он был на премьере в «Табакерке», но это не самое страшное, он был с барышней, дщерью маминой подруги Ады Львовны, и был он там по просьбе матушки и в соответствии с ее хитрой стратегической интригой.

Девочка была правильная, из наших, но совершенно никакая. И не придерешься. Да и придираться не очень-то хотелось.

А хотелось Демидову Олегу побыстрее очутиться дома и нырнуть в холодильник за пивком и колбаской, а может, еще и креветочек по-быстрому отварить, и к «ящику» — тупо переключать программы.

В пятницу вечером это как-то естественнее, чем проводить время на пафосной премьере, непринужденно блистая высокомерной галантностью и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выбросить две-три порции яда, рискуя при этом обрызгать безупречный атласный лиф сегодняшней дуры.

Хотя зачем обижать барышню? Сегодняшняя ничем не хуже той, с которой две недели назад он был в Пушкинском на открытии какой-то там выставки. А если вспомнить тот кошмар, который ему навязала матушка в сентябре, так эта по сравнению с той просто лапушка.

«Мамуля у меня боец, и она своего добьется», — мрачно сам с собой шутил Демидов. Он любил мамулю.

Ваня был в курсе всех его обстоятельств, но вчера почему-то напрягся и разорался на Демидова.

Он орал, что бумаги нужны ему в понедельник утром, что на завтра он обещал что-то там жене и дочке, а необремененный Демидов не может, видите ли, поднять свою вельможную задницу и в кои-то веки выручить друга!

Друг — это он, Ескевич.

Почему, кстати, вельможную?

Сидение в пробках кого угодно доведет. Демидов предложил ему успокоиться, перезвонить директрисе и все ей объяснить, а лучше предложить ей отправляться домой пить пиво.

Тогда Ваня решил, что Демидов над ним издевается, и отсоединился.

А Демидов не издевался, какие тут издевки, когда ты на премьере, в третьем ряду и говоришь в трубку, пригнувшись к собственным носкам, а рядом нервничает барышня.

В антракте он попытался перезвонить Ивану, но телефон был занят, телефон интерната не отвечал, поэтому Демидов решил больше не суетиться, а отправиться в интернат с утра и выполнить-таки просьбу друга Ивана.

Барышня была провождена и на прощание поцелована в ручку, слова благодарности за волшебный вечер специальным голосом были произнесены, и отпущенный на волю Демидов рванул не медля на Осташковское шоссе, в свой новый аккуратный домик, еще не полностью отделанный, но уже им заселенный.

Пиво в холодильнике было, и вобла нашлась, а он про нее забыл совсем, и наконец отдых, а маме можно позвонить и завтра.

Вспомнив про завтра, Демидов погрустнел, так как сильно не хотелось тащиться снова в центр Москвы, но мужская дружба — это святое, особенно если твой друг — партнер по бизнесу.

Начинали Иван и Олег в разных местах и по-разному, а так получилось, что теперь у них одна фирма на двоих, и не просто фирма, а процветающая, и почти что холдинг, туризм и перевозки, международные. Слияние демидовской турфирмы с грузоперевозочной Ескевича произошло сравнительно недавно, по инициативе Ескевича, но от этого в выигрыше остались оба.

И хотя затея с интернатом была целиком и полностью Ескевича, Демидов считал своим долгом тоже участвовать в процессе, тем более что затея начала себя оправдывать и приносить плоды.

Демидов поначалу скорчил морду, когда Ескевич предложил ему свой план, но потом решил: да пусть попробует, чем мы рискуем, в конце концов? Тем не менее старшим партнером и, соответственно, лицом и персоной на всех переговорах был заявлен Демидов, а Ескевич занимался технической стороной.

Выбор заведения был почти случаен. Кажется, Ваня где-то в тех краях по юности шалил. То ли барышня у него на улице Жуковского проживала, то ли любимая тетя, седьмая вода на киселе, но с симпатичной дочкой, Демидов в подробности не вдавался, какая разница? Выбрал и выбрал. Можно с интернатом за номером восемь по Никитской дружить, можно с имени педагога Ушинского на Коровинском шоссе, а можно и с этим, который на улице Малой Плещеевской.

Почему-то им захотелось понтов для первого знакомства, и они поехали каждый на своей — Демидов на «мерсе», Ескевич на «Лексусе». Вылезли из тачек такие крутые, богатые и великолепные. Обоим примерно по сорок, оба высокие, в распахнутых длинных пальто и начищенных ботинках. У одного, Ескевича то есть, волосы вьющиеся, соль с перцем, у другого — Демидова, соответственно, — наоборот, прямые и русые, почти без седины.

Неторопливо, с чуть заметной усталостью от всего, с чуть заметным превосходством над всем, почти одновременно полуобернувшись к своим авто, нажали на брелоки сигнализации, а потом прошествовали через двор, радуясь прилипшим к стеклам физиономиям, придурки.

Не физиономии придурки, а Ескевич с Демидовым.

Вошли, осмотрелись по сторонам, не обращая внимания на сурово насупленное чело пенсионера в форме, затем Петра Михайловича все-таки заметили — а это был Петр Михайлович — и очень вежливо, просто идеально вежливо поинтересовались, нельзя ли им пройти в кабинет директора, потому что их ждут, а если пройти можно, то нельзя ли получить разъяснения, где вышеназванный кабинет находится.

Оторопелый Михалыч откашлялся и разъяснил.

Произведенный эффект партнерам понравился. Когда это было, кстати? Год уже прошел, надо же. Точно, начало октября было или ближе к середине.

В тот первый раз, когда они вышагивали по коридорам, Демидов по сторонам не шарил, видел, конечно, что фигурки какие-то дорогу торопливо уступают и носы из приоткрытых дверей торчат, но не заострялся.

Ескевич, он не такой, он улыбался во все стороны, как прожектор на дискотеке, а потом к нему подвалил пацан лет примерно шести, мелкий, в общем, и задал вопрос без обиняков: «Дядь, а вы что, бандиты?»

Ескевич остановился над ним, улыбнулся мягкой такой улыбкой и ласково произнес: «Нет, мальчик, мы не бандиты. Мы — Дед Мороз и Снегурочка», — и закатился беззвучно, а Демидова перекосило, и он покрутил пальцем у виска и что-то беззвучно произнес, но не пацану.

Сама директриса оказалась вполне вменяемой теткой, даром что бывший препод Академии марксизма-ленинизма. Уж это-то они с Ескевичем дотумкали выяснить, готовились все же.

Путь к директору пролегал, как водится, через приемную, где за столом, сложив лапки, сидела старушенция с претензиями, а потом данная старушенция, видимо, выполняя некий ритуал, препроводила партнеров в смежное помещение, оказавшееся кабинетом руководителя.

В кабинет вели не просто двери, в кабинет следовало входить через великолепный тамбур, да и двери тоже не подкачали — дубовые, массивные, просто изумительные двери. Впечатляло. И шума, кстати, никакого из коридора. Да, умели строить.

Старушенция по имени Клара Григорьевна выходить из кабинета не торопилась, топталась между начальничьим столом и гостями, а партнеры не торопились переходить к сути визита.

Они церемонно поздоровались с госпожой директором, представившись по очереди, выразили удовольствие от того, что наконец-то смогли лицезреть, произнесли слова признательности за то, что госпожа директор нашла-таки время, чтобы их принять, и затем оба уставились на нее, глядя светло и приветливо.

Директриса улыбнулась старушенции. Старушенция сопнула носом и вышла. Ескевич, сидевший ближе, встал и проверил двери на герметичность.

Лидия Петровна, приподняв брови, дождалась, когда он вернется на место, и, усмехнувшись, произнесла: «Я вся внимание, господа».

И тогда Ескевич тихо и интимно произнес:

— Лидия Петровна, мы здесь для того, чтобы сделать вам одно непристойное предложение.

«Идиот», — подумал в сердцах Демидов, но вмешиваться не стал. Это Ванина идея, пусть он и рулит.

Директриса сидела с той же вежливой улыбочкой, не проронив ни слова. Она не собиралась подавать реплики, она собиралась держать паузу.

«Да она умная баба!» — с неожиданной симпатией удивился Демидов и решил на всякий случай ткнуть незаметно Ескевича по ботинку, чтобы тот был начеку и не зарывался.

Ескевич ботинок быстро убрал, видимо, подумал о том же. Потом он вкрадчиво продолжил, неторопливо вытягивая из нагрудного кармана «Паркер», а из бокового блокнот:

— Вот эту небольшую суммочку, — и он красиво нарисовал циферку с шестью нулями и показал бумажку директрисе, — мы ежеквартально будем перечислять на ваш счет. На счет заведения, я имею в виду. А вот такую суммочку вы, уважаемая Лидия Петровна, будете ежеквартально же снимать со своего счета и приобретать у нас путевочки для ваших деток в оздоровительный центр на базе нашего любимого «Орленка». А вот такую симпатичную дельточку вы оставляете себе на нужды интерната, — и он опять нарисовал цифры. — Необходимое и непременное условие — все ваши расходы из наших благотворительных поступлений должны быть проведены через вашу бухгалтерию с указанием источника, а именно компании «Тур-ДЕ-Груз».

— Детки, как я понимаю, ни в какой «Орленок» не поедут? — невозмутимо осведомилась дама.

Ескевич вздохнул с сожалением и как бы даже виновато и развел руками: «Не поедут».

Директриса пожевала губами, потом потерла переносицу, потом еще раз взглянула на столбик чисел. Потом правой рукой помассировала запястье левой, а затем, наоборот, левой рукой запястье правой и со вздохом и тоже как бы с сожалением произнесла:

— Бухгалтер-то у меня приходящий… Да. На полставочки. Экономим, что делать. Но компетентный. Весьма и весьма.

И посмотрела внимательно на каждого в отдельности.

— Ой, да это пустяки! — взметнулся на стуле Ескевич. — Пустяки, знаете ли! Просто мы забыли, вернее, не успели вам сказать, что не на всю эту сумму нужно будет путевки выкупать, нет, конечно, нет! Вы вот столько на премию бухгалтеру будете оставлять. За компетентность, — и он опять улыбнулся радужно и стал совать ей под руки очередной блокнотный листочек.

Директриса листочек приняла и стала всматриваться в новую цифру, потом шумно вздохнула и проговорила, сведя брови к переносице:

— Ну что ж, схема на первый взгляд видится мне вполне жизнеспособной. Я, пожалуй, приму ваше предложение, господа, но хочу заметить, что не понимаю, почему вы назвали его непристойным.

И тут она усмехнулась:

— Вот если бы за эту дельточку мне потребовалось прогуляться по этажам в розовых панталонах и белом лифчике фабрики «Москва-швея», то да, это уже непристойно!

Демидов не удержался, хрюкнул, а потом и вовсе заржал, представив борца сумо в панталонах, и Ескевич не удержался. Они понимали, что ведут себя неприлично, но остановиться сразу не смогли, а Авдотьева хохотала вместе с ними.

«Ай да преподаватель марксизма-ленинизма!» — думал Демидов.

На прощанье они чуть не обнимались, так понравились друг другу.

— Да, — посерьезнела Лидия Петровна. — А что же мы персоналу моему заявим? Скажем, что у вас обоих было трудное детство?

— У меня. Скажем, что у меня одного было трудное детство, — широко улыбнулся Ескевич, — а Демидов примазался.

И вот теперь Демидов узнал, что эту классную тетку убили.

Так нелепо все. Ведь если бы он, Демидов, все-таки приехал сюда вчера, то этот псих малолетний не добрался бы нее… Скорее всего не добрался бы…

Да вздор все это! Не мог он приехать. Не срываться же из театра по ерунде. Не убийство ерунда, конечно, а документы, из-за которых Иван истерику вчера закатил. Да еще и с барышней он был. Не мог Демидов приехать, точка.

На площадке второго этажа он немного помедлил, соображая, как и какими словами он будет сейчас выражать соболезнования Кларе Григорьевне, хотя при чем тут эта бабка?

Но что-то же он должен ей сказать приличествующее…

Он приехал за теми дурацкими бумагами, значит, придется обращаться к ней, не к кому-то другому, и именно ей он будет траурным голосом бормотать о том, какая это невосполнимая потеря.

Демидову и вправду стало тяжело, сразу же, как только он увидел потерянное лицо их главного пенсионера при входе, а потом пенсионер сказал ему: «Олег Олегович, ведь нашу Лиду вчера убили. Прямо у нее в кабинете».

Демидов не понял, что за Лида, пожал плечами и пошел дальше по коридору, и сделав несколько шагов, быстро вернулся, чтобы задать вопрос, что за Лида.

Хотя он уже догадался.

Но мозг не хотел воспринимать, потому что не хотел, и все.

Потом сдавило что-то внутри, и еще вдруг жалко ее стало, оттого что с ней обошлись именно так, и при этом непонятно — за что и почему.

Вторым эшелоном пошли мысли об их красивой схемке, придуманной специально для налоговой, но, к чести Демидова, мысли настигли его только на пролете между первым и вторым этажами.

Он выругался шепотом и стукнул кулаком по перилам. В душе воцарился мрак окончательный.

Мрачный Демидов поднимался по лестнице и уже почти поднялся до третьего этажа, завернув на последний лестничный пролет. Вскинув голову, он увидел неожиданную скульптурную композицию, а может, инсталляцию, под названием «Дева на рее» в исполнении некой непростой или, может, просто сильно закомплексованной внештатной сотрудницы — или кто она тут? — по имени…

— Эээ… Добрый вечер, госпожа Позднякова, — с ядовитой вежливостью произнес Демидов. — Вы сейчас вверх намереваетесь или, напротив, вниз?

— Напротив, вниз, — невежливо буркнула госпожа Позднякова и завертелась на жердочке, примеряясь что-то предпринять.

— Вам помочь? — так же вежливо осведомился Демидов Великолепный.

Катя, перебирая по-обезьяньи руками, присела на корточки, потом свесила ноги, устроившись на попке, а затем обвалилась с грохотом на пол.

Встала на ноги, специально повернулась спиной к холеному мерзавцу и, отряхиваясь, задрала голову вверх, к темному прямоугольнику потолочно-чердачного провала.

Притаившаяся там Викуся высунулась и скорчила рожицу.

— Дамы совершают вечерний моцион? — разобрало что-то Демидова. — Экстремальный мини-туризм с элементами альпинизма?

Катя проигнорировала этот поток иронии — в основном потому, что не представляла себе, как они будут выпутываться и что вообще они смогут объяснить, хоть вот ему, не раскрывая своей, так сказать, миссии.

Не учла она, что их могут застукать! Очень хотелось проверить свою криминальную догадку, а про осторожность-то и забыла, пребывая в сыскном азарте.

Демидов наконец преодолел оставшиеся ступеньки, встал рядом с Катей и ухватил за локоток:

— Я не расслышал, что вы мне ответили, леди.

Не нравилось Демидову, когда ему хамили и молчали в ответ. Уж если он задал кому вопрос, то ответить на него должны непременно, а не отворачивать морду и не делать вид, что ничего не происходит.

Он начал уже заводиться, но тут Вика с грохотом завершила спуск и также шумно принялась общаться:

— Олег Олегович! Здравствуйте! А мы тут с теть Катей, фу ты, эта… с Екатериной Евгеньевной по чердаку пошарили! Улики искали! Чтобы Генку оправдать!

Брови Демидова надменно поползли вверх. Катя просто окаменела, но это была еще не катастрофа.

Катастрофа семенящими шажками выскочила на лестницу в лице Клары Григорьевны Полонской, секретаря, нет, конечно, не секретаря, а начальника канцелярии.

Клара Григорьевна — в простонародье Гюрза, — возмущенно блестя очками и стискивая в лапке огромный старомодный ключ, видимо, от приемной, всем своим видом выражала праведное негодование и готовность покарать нарушителей порядка.

Она выбежала на шум, это понятно.

Кате было непонятно другое. Что говорить?

— Что здесь происходит? — требовательным фальцетом вскричала Гюрза. — Что вы все здесь делаете?

При виде Демидова пыл ее остыл, она слегка притормозила, но ее чело осталось суровым, давая понять присутствующим, что она в своем праве и ничего идущего вразрез с инструкцией не совершила. Наоборот. Блюла.

Присутствующие собирались только с мыслями, что бы такое ей втюхать, как Гюрза в процессе визуального контроля вверенной ей лестничной клетки — иными словами, шаря повсюду глазами, — увидела открытый лаз на чердак! От переполнивших чувств у Гюрзы Григорьевны свело скулы, а губы сошлись в куриную гузку. Она шумно, через нос набрала воздуха в легкие, и тут…

— Что же это работники правоохранительных органов так небрежны? Осматривали чердачное помещение, а люк не позаботились за собой закрыть? И ведь не пожалуешься, власть… — вопросил Демидов и улыбнулся. Самой своей надменной улыбкой.

Окаменевшая Катя смогла только наступить ботинком на Викусину кроссовку, усиленно телепатируя, чтобы та молчала и не вякала. Викуся терпела ботинок и не вякала. Телепатема, видимо, дошла.

Демидов тем временем Катин локоток выпустил, а секретаршин, наоборот, подхватил. Она почему-то вздрогнула и посмотрела на него ошарашенно.

— Клара Григорьевна, нас всех постигло большое несчастье. Для меня это большая потеря и для Ивана Алексеевича, поверьте. Лидия Петровна была во всех отношениях замечательным человеком. Мы, конечно, окажем помощь и примем участие, и сделаем все необходимое. Я понимаю, что сейчас вам не до этого, но не могли бы вы предоставить мне те документы, которые приготовили для Ивана? Он, так получилось, вчера не смог подъехать, и я не смог, а акты ему уже в понедельник утром нужны будут. Я вас не очень обременю?

— Акты? — очнулась Гюрза. — Я, Олег Олегович, ничего про акты не знаю, это вам к бухгалтеру нужно, а его сейчас нет. Что касается Ивана Алексеевича, то Лидия Петровна вчера распорядилась подборочку сделать, предназначенную для учебной базы, ксерокопии нескольких личных дел из архива и оригиналы тоже, нотариусу на заверение. Она сказала, что через вас или через Ивана Алексеевича можно будет их передать по назначению. Я и подготовила подборочку, а теперь за всеми этими делами никак ее найти не могу. Так неприятно. И неудобно. Вот вы приехали, а я вам ничего отдать не могу. Извините меня, Олег Олегович, так нехорошо получилось, вы приехали, потратили свое время, а выходит, напрасно приехали, сунула я куда-то папочку и найти не могу…

И так сильно она сокрушалась и причитала, оттого, что нечетко сработала, и оттого, что допустила такую серьезную оплошность, а ведь на нее это совсем не похоже, и так убивалась из-за этого, что Демидов, не отпуская ее локотка, проследовал с ней к приемной, на ходу выспрашивая, как выглядела эта папочка, куда ее Клара Григорьевна могла положить, когда и где видела в последний раз.

Катя с Викусей потопали следом, скорее под воздействием демидовского магнетизма, чем по необходимости. По необходимости им как раз нужно было топать вниз и поскорее.

Демидов с Гюрзой, видимо, почувствовали что-то такое и приостановились, и оглянулись, взирая на незваную свиту с недоумением. Катя пропищала:

— Мы бы хотели забрать Викин мобильник, Клара Григорьевна. Если не возражаете. Если он у вас. Или, если он на столе у… директора.

Катя ненавидела себя пищащую, но в определенных ситуациях ничего с собой поделать не могла. Ее застукали, этим все сказано.

Гюрза пренебрежительно кивнула, и все пошли дальше.

«И где бы наглостью разжиться», — думала, злясь на себя, Катя.

«Вот ведь наглая девка», — думала Клара Григорьевна и истово жалела, что нет возможности поставить ее на место: девица — «компьютерная» и может наябедничать Танзиле.

А Демидов и не думал, что девица наглая, он прекрасно слышал, как она пищала, и расценил этот писк совершенно однозначно — по причине его, Демидова, неотразимого великолепия. Настроение исправлялось.

Клара Григорьевна сидела на краешке стула перед своим рабочим столом и прислушивалась к шагам, затихающим за дверью. Она очень устала за этот бесконечный, ужасный, невозможно тяжелый день, и ей тоже очень хотелось отсюда уйти, ей очень хотелось домой.

Но она уйти пока опасалась. Как бы потом не стали говорить о ее черствости или безразличии, хотя ну что тут сейчас делать? Сделано уже все. Только татарка эта наглая, кажется, все еще здесь, раньше ее лучше с места не трогаться, да.

Клара Григорьевна, бывший завуч по воспитательной работе средней школы № 2118, а также заслуженный учитель и прекраснейший преподаватель истории, проработавшая в школе тридцать два года, — нет, не проработавшая, а посвятившая! — была с почетом выпровожена на пенсию, не сумела удержаться даже на ставке педагога группы продленного дня, которую ей предоставили как какую-то унизительную подачку, но она-то знала, что не подачка это вовсе, а целенаправленный плевок.

Она великолепно понимала, что такое воспитательная работа, будучи автором многих методических руководств и инструкций, а также блестящим докладчиком на тему о воспитании, многажды приглашаемым на педсоветы всех уровней, вплоть до московского съезда учителей, но она совсем не смыслила в контингенте продленки в лице учащихся до десятилетнего возраста.

Но она же была готова разобраться! Клара Григорьевна уже и методичку набросала начерно, и поработала над распорядком труда и отдыха для учащихся группы продленного дня. Собиралась новому директору предоставить для утверждения, но интриги ее снова настигли.

Все сваливают на родителей, жалобы якобы какие-то посыпались, да какие уж там жалобы! Подтасовка. У нее, Клары Григорьевны, за все время ее работы ни одной жалобы не было, одни благодарности.

А какой был прежде коллектив школьных учителей! И директор какой был, вернее — какая! Все было четко и проверено, и перепроверено, и одобрено — и районо, и парткомом, и райкомом, и комсомол всегда на подхвате.

Потому что школьная педагогика — это очень серьезно, здесь не может быть никаких экспромтов и сюрпризов. Школьный учитель — это очень большая ответственность, ответственность перед будущим нашего народа и нашей страны.

Клара Григорьевна вздохнула, вспоминая овации, которыми неизменно награждала ее сдержанная аудитория, состоящая сплошь из директоров школ и заслуженных учителей, с нередким вкраплением инспекторов городского и областного масштаба. В прошлом, все в прошлом.

Хорошо хоть, Лида работу дала. Клара Григорьевна криво усмехнулась. Лида ей сказала: «О! Как хорошо, что ты сейчас нигде не работаешь! Мне как раз нужен начальник канцелярии. Пойдешь, Кларочка? Или тебе больше воспитателем хочется? Вакансия есть, с маленькими, у тебя получится».

Они встретились случайно на улице, но это бывает, особенно если всю жизнь живешь в одном районе. Конечно, она согласилась. А потом выяснилось, что начальник канцелярии — это как ночной директор, сторож он и есть сторож.

Так и попала Клара на старости лет в секретарши. Позор. Но не ушла. Куда?

Хотя, конечно же, ей было очень непонятно, почему это подруга Лида не предложила ей занять пустующую на тот момент вакансию своего заместителя, пусть даже по хозяйственной части, а приняла эту татарку.

И заносчивая такая! Москвичка она, видите ли, в третьем колене! Видали мы…

Татарка быстро во все влезла, дневала и ночевала тут поначалу, хотя всем известно, что работу нужно делать в рабочее время, а если остаешься после работы, расписываешься в своей никчемности: значит, не успел, не умеешь, значит.

Но хитра. Просто целые арии Лиде пела чуть не каждый день, отчитывалась и материальные требования оформляла. Все же через Клару проходит, Клара в курсе всего. Почти всего.

А Лида уж как эту Танзилю расхваливала, просто зло брало. Пришлось Кларе начать ей улыбаться и на чаек зазывать, зато без нее, Клары, теперь ни одно заседание «малого совнаркома» уже не проходило, а членов там было трое — Лида, Танзиля и сама Клара.

Кого-то назначат на место покойной?.. Говорят, Меркулов хороший администратор, вот бы его. Хотя Меркулов, наверно, захочет секретаршу с губами и ногами. И с этим, как его, с силиконом везде.

Зазвонил телефон, Клара Григорьевна вздрогнула, подняла трубку, произнесла строго:

— Приемная директора, вас слушают.

Голос ее потеплел, и она проговорила:

— Янечка, ты? Ну здравствуй, здравствуй, солнышко. Как дела? В гости не собираешься? А у нас тут ЧП. Директора убили, представляешь, прямо в кабинете. Вчера вечером, я уже дома была, а днем меня вызвали, сотрудники полиции попросили подойти. Да, ты знаешь, думают тут на одного. Воспитанник. Он странный, конечно. Ну, не общительный, угрюмый. И кстати, влезал к ней в кабинет неоднократно! Чего ему надо… Кто его знает, он же псих… Да, Янусь, тяжелый день, очень напряженный, — и со смешком: — Хотела было стресс снять, наорать на девицу одну, так и тут не повезло, барин ее отмазал. Ты что, не знаешь, кого я барином зову? Да, его, его, именно. Представляешь, две девки лазали на чердак. Ну откуда я знаю? Покурить, наверно. А этот встрял и ерунду наплел про полицию. Будто я не знаю, что их там и в помине не было, ментов-то. Ах, извини, конечно, сотрудников полиции, вырвалось. Наорать хотела на одну, а лазали две. Чего непонятного? Одна из них — воспитанница, кстати, подружка того психа, которого подозревают, а другая — дамочка, которую директриса нашла где-то в своем доме, за компьютерами смотреть. Дошло? Ну наконец-то. Ничего не бестолково. И не груби старшим, обижусь. Ну ладно, ладно, мир, конечно, мир. Девочкам своим привет передавай и заезжайте как-нибудь. Пока. Пока. Целую.

И повесила трубку.

Катя пила горячий сладкий крепкий настоящий и еще раз горячий кофе из огромной керамической кружки и кайфовала — вот он, долгожданный отдых.

И пусть он настиг ее не в субботу утром и даже не в воскресенье вечером, пусть уже наступил рабочий вторник, но как же она ему рада, этому отдыху на рабочем месте! «Мы разрешим себе отдохнуть, — говорила себе Катя, — мы все забудем и порадуемся, и расслабимся хоть на полчасика, а лучше на часок».

Уютная серверная — ее собственная, удобное кресло на колесиках, серое небо в окне и капли дождя по стеклу, и тихий их уютный шепоток. Сказка рабочих будней. Все позади.

И вчерашний скорбный день, и Николо-Архангельское кладбище, и бестолковые поминки, в которых Катя так и не увидела смысла, — все позади.

Когда в субботу вечером Катя возвращалась домой, подпихивая Вику, чтобы та живее перебирала ногами, то тоже думала, что на сегодня все плохое кончилось и ничего новенького не будет.

Однако потом она извлекла из почтового ящика очередную открытку, третью за этот месяц, и опять ледяным жалом ее полоснула чужая ненависть куда-то в солнечное сплетение, ближе к сердцу, и оно похолодело, на миг сбившись с ритма.

Вика открытку выхватила и стала пристально рассматривать, поворачивая то так, то этак. Свет в подъезде был тусклый, но Вика рассмотрела.

Обычная почтовая открытка, правда, без текста и адреса. На открытке изображена какая-то Барби, ниже Барби каллиграфически выведено: «Поздравляем», а глазки у Барби были вырезаны ножницами.

Викуся протянула:

— Ну ни фига себе… — и поинтересовалась небрежно и как бы с иронией: — Враги? Недоброжелатели?

Катя пожала плечами:

— Да вроде нету их, врагов-то. Это, кстати, не ваши с Генкой художества?

Викуся всерьез обиделась, сказала что-то вроде того, что они не дебилы и не моральные уроды, и что если Катя их в этом подозревает и так о них думает, то…

Катерине пришлось сильно мести хвостом и оправдываться, что, мол, такой у нее юмор дурацкий, что она хотела так их обеих развеселить, и еще какую-то чушь несла в качестве извинений.

Извинения были приняты, и Вика осведомилась:

— Что за хрень?

Катя пожала плечами.

— Вообще-то это третья, — делано равнодушно пояснила она. — На двух предыдущих барышни лишены конечностей.

— И че ты собираешься делать? — строго спросила ее Вика. Ей все это очень не понравилось.

Катя хмыкнула:

— Ждать требований?

Викуся возмутилась и потом бухтела до самого их восьмого этажа, что юмор у Кати вправду дурацкий и что надо открытки кому-нибудь показать. И вообще, надо как-то себя обезопасить, видеокамеру в ящик, что ли, забурить…

Услышав про видеокамеру, Катя похлопала ее по плечу и похвалила:

— Про видеокамеру — это ты молоток! Я тоже об этом думала. Но — невыполнимо. Ты мне поверь. Долго объяснять.

— Нет, ты объясни, объясни, теть Кать, у меня есть время, — завелась Викуся.

— Ну хорошо. Слушай. Мы не можем разместить видеокамеру над ящиками высоко, потому что получится, что ведем слежку за всеми, кто здесь ходит, а это нарушение гражданских прав, тут лучше не шутить. Мы не можем разместить ее непосредственно на самом нашем ящике, потому что свинтят. Мы не будем размещать ее внутри, потому что смысла нет. Андерстенд?

— Йес, — уныло ответила Вика.

Потом они с Викусей на скорую руку приготовили еду, вернее, готовила одна Вика. Она заявила, что на счет раз сделает классную пиццу из того, что есть в доме, а Катя захохотала и сказала: «Действуй».

Викуся просто не знала ничего про аврал у Кати на работе, потому Катя и развеселилась. Вообще-то она собиралась накормить ребенка овощной смесью из морозильника, но решила, что самонадеянность должна быть наказана.

Но Викуся тоже помнила про морозильник, а еще она утром видела полбатона хлеба. Ей нужно только было немножко везения, совсем чуть-чуть!

И везение не подвело: в холодильнике обнаружился сыр! Маленький, страшненький кусочек сыра! Ну а кетчупа-то у кого в Москве нет?

Нарезав батон — ни толсто, ни тонко, — Вика обмазала куски кетчупом, вывалила на них овощную смесь и посыпала тертым сыром.

Катя наблюдала за процессом, задрав брови. Потом аккуратно напомнила:

— И посолить.

— Сама знаю! — дернула плечом забывшая про соль Вика.

«Пицца» была отправлена в духовку, дамы красиво сервировали стол, а потом, когда кухня наполнилась ароматом сплавившегося сыра, пиццу извлекли и съели, не оставив ни крошечки, и запили горячим чаем, крепким и сладким.

— Ну ты ваще, — сказала сонная Катя.

— А то, — ответила сонная Вика.

Сил на общение больше не было, поползли по комнатам отсыпаться.

Наутро Кате нужно было лететь на работу, это без вариантов.

Вика ныла, просилась с ней, но безуспешно. Катя пообещала звонить и велела, чтобы Вика тоже ей звонила, проверила, есть ли у нее деньги на счете, а потом они, толкаясь, начали одеваться.

И тут они услышали, как с наружной стороны кто-то вставляет ключ в замочную скважину и поворачивает его, тихо налегая на дверь, и приоткрывает ее.

Вика испугалась, а Катя швырнула шапку на калошницу и сказала: «Блин!»

В дверях возник Козелкин. Как же хорошо, что Катя не стала менять фамилию!

— Ты зачем здесь? — очень спокойно осведомилась она.

Борик тут же завелся:

— Почему я должен перед тобой отчитываться?! Я домой, между прочим, пришел, я, между прочим, прописан тут, и никто чинить мне препятствия в нахождении здесь не может.

Кате показалось, что он добавит сейчас: «Съела?» Почему-то не добавил.

Одно время она искала ответ на ненужный вопрос, что же произошло? Это Борик так изменился? Или какая-то мутация произошла с ней самой, так сказать, в процессе взросления? Менялись оба?

Или на самом деле ничего и не менялось, просто в какой-то момент Борик решил, что хватит уже ему притворяться положительным дебилом, и тогда рядом с Катей образовался умный негодяй. Или подлец? Кажется, принято говорить в этом случае «подлец».

Да, девочка, жалобу пиши только на себя. И с Людкой пора наконец помириться по-настоящему.

Катя перед зеркалом тщательно надела шапку, проверила, хорошо ли на Вике завязан шарф, ухватила рюкзак за лямку и наконец ответила этому герою, что прописан тут он все еще исключительно по ее, Кати, недосмотру, и надо ей все-таки заняться этим досадным недоразумением.

— Права не имеешь! — возликовал Борик. — Теперь только обмен на две меньшие! И не вздумай замок поменять, с полицией приду.

Он нагло улыбался, глядя в Катино лицо. А Катя сказала тихо:

— Ты просто не знаешь законов. Изучи.

Борик примолк. Потом, не в силах преодолеть то ли беспокойство, то ли любопытство, вопросил, брезгливо глядя на Вику:

— Кто это у тебя?

— Это? — переспросила Катя. — Это… моя девочка. Сегодняшнюю ночь мы провели вместе, а сейчас отправляемся предаться шопингу. Идем, дарлинг?

Вика хрюкнула, потом вытянула губы дудочкой и прогнусила:

— Май лав, я тебя обожаю.

Они обе не удержались и посмотрели на Борино лицо. Улет.

Вика проводила Катю до метро, чтобы, как она выразилась, еще раз обсудить свои действия, хотя они обо всем уже с утра договорились.

Сегодня Вика будет тормошить Генку, чтобы он не впадал в депрессию, как домашний, расскажет ему по секрету про все, что они с Катей вчера раскопали, и то, что Катя в ближайшее время пойдет к следователю.

— Ты поддержи там его, пусть не раскисает. От меня передай, что не верю я в этот бред. И если бы всерьез его подозревали, давно бы в СИЗО отправили. Есть, наверно, какой-нибудь и для подростков. Хотя, конечно, сейчас ему не позавидуешь.

Все воскресенье, почти до девяти вечера, Катя была занята непосредственной своей работой, переустанавливала операционную систему на компьютерах, находящихся в ее ведении, а это весь четвертый этаж: бухгалтерия, юрист, патентный отдел и сам финдиректор.

Вчера были похороны. Траурную церемонию назначили на два часа. День был разбит, поэтому Катя решила выспаться, а потом попытаться выяснить хоть какие-то координаты следователя, который занимается этим делом.

— А что такого? — подумала она и смело набрала номер приемной. — Гюрза должна знать, пусть подскажет.

Клара Григорьевна была на месте и действительно знала, и даже не скрывала, что знает все: и имя следователя, и его фамилию и даже его служебный телефон, который был оставлен полицейскими именно на случай проблесков памяти или каких-либо важных находок.

Но она не собиралась делиться контактами и держалась недружелюбно, иными словами — хамила.

— Вам это ни к чему, уважаемая. Все ваши эмоции не имеют никакого значения для объективного ведения следствия. Вы намереваетесь на жалость брать сотрудников полиции, убеждать, что этот ваш Коростылев не мог, а он мог. И, в конце концов, не мешайте правосудию! — слила все в один флакон бывшая училка.

И разъединилась.

Но телефон на ее столе через минуту затренькал снова, и Катя — а это была Катя — спросила насмешливым голосом:

— А не подскажете, уважаемая, сейчас Танзиля Усмановна на месте? И посоветуйте заодно, как мне лучше ей объяснить, почему с таким вопросом обращаюсь напрямую к исполняющему обязанности директора, а не к его секретарю?

После минутной паузы в трубке послышалось шипение. Хотя нет, это Гюрза произнесла сквозь зубы «пишите».

Записывая информацию под диктовку побежденной Гюрзы, Катя размышляла, имеет ли она право не здороваться сегодня с этой гадиной еще раз, когда встретит ее на церемонии прощания. Решила, что — да, имеет.

Хорошо, что все это осталось позади.

А сегодня Катя сидела со своей кружкой, в собственной серверной, покачивалась в своем кресле, посматривала в окно и старательно отпихивала мысли, а они наседали и лезли в башку, как стая голодных и наглых тараканов, пожирая силы и оставляя за собой грязь и помет.

И о враждебно настроенной Кларе Григорьевне, и о бывшем муже с его утомительными притязаниями, и о дурацких открытках с Барби, которые ее все-таки очень пугают, и о покойной Лидии Петровне, и о том, что кто же ее все-таки убил, и о неприятном Демидове.

Может, права Викуся, и открытки надо кому-нибудь показать? Только кому? Неприятному Демидову? Или Валере? Или Роме?

Катя проехалась немножко в кресле в сторону стола и поставила пустую кружку. Как бы так половчее отпроситься у Валерика пораньше?

Не нужно затягивать визит к следователю, сегодня уже вторник.

Вообще, Валера невредный, но Кате не хотелось, чтобы ее работу делал кто-то другой, хоть бы и Валера.

Значит, нужно напрячься. И, если придут девочки, не пускать. Ни Светлану Николаевну, ни Валерию, ни даже Надежду Михайловну, ни всех их вместе.

Хорошие у нее тут «девочки», прикольные. Хорошо, что они ее приняли, а то с пацанами Кате не очень комфортно. С девочками лучше.

Должность Катина не подразумевает общения в коллективе, ну, если только в тесном профессиональном. Так что с этими мамзелями ей очень повезло.

Фирма, где Катя работала системным администратором, была очень серьезная. Научно-техническая корпорация, не шутка. Два этажа бизнес-центра, разместившегося в евроотремонтированном здании бывшего НИИ, плюс несколько цехов на базе того же института. У них даже свой патентный отдел имеется.

Работала Катерина тут уже лет пять и понимала, что навряд ли для нее предвидится какой-то карьерный рост, может, только денежный, но это было неважно, поскольку, кажется, она нашла себя.

Тогда, пять лет назад, новоиспеченный системный администратор Екатерина Позднякова готовила себя к долгим изматывающим поискам и бесконечным собеседованиям без положительных последствий, но, поскольку смотрела на вещи реально и на особо большие деньги и статус не рассчитывала, место нашла довольно быстро.

Было смешно.

То есть было смешно сначала им всем, а потом уже ей, Кате. Но она этого не показала.

Немалую роль, конечно, сыграло то, что профессия в то время только появилась, дипломированных специалистов вообще в ней было раз-два и обчелся, и в основном это были самоучки, если, конечно, не из программистов.

Девушка-кадровик, правда, решила, что Катя за мужа хлопочет, и пригласила именно его на переговоры, а потом, увидев Катю, задумалась, поперекладывала бумажки, поизучала оба диплома и сказала: «А пошли!»

И привела она Катю сразу в серверную, где на тот момент тоскливо переругивались с главным бухгалтером, дамой серьезной и строгой, два сисадмина, один из них начальник другого.

Не очень была подходящая ситуация для представления, не ко времени, но мужская ехидная смекалка не могла не воспользоваться случаем, чтобы убить двух зайцев — потешиться над этой дурындой и отвлечь главбуха от основной темы, а может, и вовсе нейтрализовать.

— Вот и славненько, — делано обрадовался сисадмин-начальник, чуть не потирая руками, — чудненько просто. Пускай дипломированный специалист посодействует решению этой нерешаемой задачи.

— Да все у вас решаемо, — завелась опять бухгалтерская дама. — Мне Филиппыч сказал, что есть у вас железо, он сам закупал, а я, между прочим, на это деньги ему выписывала и все чеки от него получила, и авансовый отчет, значит, не врет, а вы до сих пор у нас в бухгалтерии не можете порядок навести!

— Да вы поймите, уважаемая, — повысил голос старший сисадмин, что, конечно, с главбухом не рекомендуется, — не все железо закупил ваш Филиппыч! И за железом не ему надо было, а вот хоть Роме отправляться! Но вам же неважно, вам же важно, чтобы завхоз, извините, замдиректора, а нам как бы и доверить деньжищи нельзя!..

Дама вытянулась в струнку, задрала подбородок повыше и процедила, глядя в окно: «Иду к Исаеву». Кажется, обиделась.

Вышла она, наверно, к Исаеву пошла, знать бы, кто это.

Мужики молчат, злятся.

Ну, Катя все же решилась спросить, какова проблема. Не для того, конечно, чтобы класс показать, а в соответствии с общеженским рефлексом сочувствия.

— Ой да иди ты, — невежливо отмахнулся старшой, а подчиненный Рома застеснялся и принялся объяснять, что железо для ремонта компьютеров действительно формально есть, но не учел уважаемый Филиппыч, что кроме электроники нужны еще, ну как сказать, такие разъемчики, ну как вам объяснить, типа штепсельки махонькие, и такие кабели, типа проводов толстеньких, и кулер, извините, дамочка, вентилятор тоже сломался, а без него никак. И главное, если уж ты для компа мозги прикупаешь, то и кожух — ну это череп, по-вашему, — тоже другой нужен, а ему, видно, все по фигу было. И к нам не зашел посоветоваться, сразу тратить поехал.

— Лучше бы он себе мозгов прикупил, — это уже начальник выступил.

Разговаривали с ней, как с тупой секретаршей, но Катя умудрилась их понять. Прошлась по логову. Два верстака с ручным инструментом, электродрель, на одном из верстаков, видимо, те самые, требующие вмешательства, компьютеры, стеллажи с хламом — зачем им столько старых мониторов? — два мощных процессора, огромный работающий монитор и пять штук различных банок с окурками — это по всему помещению, для того, наверно, чтобы долго не искать и далеко не ходить. А так — хочешь окурок сунуть, вот и баночка под рукой.

Осмотрелась. Обнаружила, кстати, и маленький бытовой вентилятор с торчащими кишками проводов, и так кое-что по мелочи. Попросила разрешения помочь. Так сказать, тестовое задание на профпригодность.

И тут мужики заржали. Ржали бурно и мощно.

Отсмеявшись, начальник в изнеможении махнул рукой в сторону верстака. Он все еще подхрюкивал, крутил головой и вытирал выступившие слезы.

Катя взялась за дело, ловко сочетая женский непредвзятый подход к проблеме с недавно полученными знаниями.

Естественно, с мужской точки зрения этот ее подход был не просто безграмотный, а дикий.

Когда сборка первого из двух системных блоков у нее подходила к концу, стоявший рядом начальник не выдержал и спросил раздраженно:

— Ну а эту-то хрень чем ты крепить будешь?

— Веревочкой? — спросила в ответ Катерина.

Начальник разъяренно плюнул, а Катя взяла в руки канцелярскую скрепку, разогнула, согнула и прикрепила с ее помощью ту самую последнюю хрень.

— Дебилизм! — заорал на нее начальник. — Это просто техническое уродство какое-то! Идите, девушка, мы без вас разберем все это ваше безобразие, идите. Где вам пропуск-то подписать?

Катя насупилась и попросила разрешения все-таки запустить восстановленный ею агрегат.

Неожиданно на помощь пришел Рома и без согласия начальника быстренько подключил компьютер к монитору, и они все увидели, что пациент жив, здоров и прекрасно функционирует.

Вот так Катю и приняли на работу, и не ассистентом, а доверили отдельную сеть, и начальник ее, которого, как выяснилось, зовут Валера, человек думающий и невредный, стал относиться к ней уважительно, называл ее с тех пор Катюха, а за глаза — наша Катюха, и иногда похлопывал по плечу как хорошего парня.

Катю все это не слишком задевало. Не пойдешь же в серверную, нарядившись в узкую юбочку и на шпильках? Кеды и джинсы. Клетчатая рубаха навыпуск, и под ней футболка. И любимая работа, а это немало.

А ее технология крепежа так и стала называться «веревочкой», и об этом ходили анекдоты.

За спиной Катерины оглушительно шарахнула дверь, Катя вздрогнула и обернулась возмущенно.

— Валера! — заорала она свирепо. — Сколько можно, Валера, тебя просить, чтобы ты не грохал дверью, а вежливо стучал?! Ведь прибьешь ты меня когда-нибудь, Валера, если в недобрый час у верстака встану!

Но в проеме показался не Валера, а Валерин зад, и зад пятился, напряженно и аккуратно переставляя ноги.

Катя привстала и, нахмурившись, ждала, что дальше. Ага, Рома и Валера опять тащат к ней какую-то рухлядь.

Отряхивая руки, с гордой хозяйской улыбкой на губах они предъявили Кате чудный почти новый дубликатор, который безрукие простофили с третьего этажа намеревались выбросить за ненадобностью, но тут поспели наши ушлые ребята и сказали тем ребятам: «Отличный хлам, можно мы его себе на винтики заберем?» А те: «Да забирайте, нам меньше работы, а то тащи этот гроб к контейнеру».

А наши смекалистые подхватили хлам — и к ней, Катюхе, потому что тяжелый, сволочь, оказался, на пятый не дотащишь, а его еще реанимировать вполне можно, правда, жесть?

— А если на лифте? — ядовито поинтересовалась Катюха.

— На лифте нельзя! Ты что, на лифте! Застрянет в лифте, и что? А то! — выкатив глаза, затряс щеками Валерик.

— А реанимировать кто будет? Ясно, что не я. И, главное — когда? — продолжала вредничать Катюха.

— Катечка, — запел мягкий Ромчик, оглаживая серые бока агрегата, — ну ты посмотри, какой он красивый! Какой функциональный! Это же не просто ксерокс, это же почти типография! Не гони нас, Катечка! — и рухнул на одно колено.

— Да, кстати, Катюх, я тут позырил на последнюю конфигурацию, ну ту, что ты для бухгалтерии наваяла, — это вступил Валера. — Слушай, круто! Очень круто! Я бы так не догадался, а ты… Ты — молоток, Катюх, ты гений!

Если бы у приблудного дубликатора был хвост, он бы им завилял.

Катя вдруг весело хлопнула ладошкой по подлокотнику, встала и произнесла бодро:

— Ну что же, вы меня убедили, поэтому я пойду прямо сейчас, а вы трое, — и она кивнула в сторону молчащего дубликатора, — оставайтесь, не буду мешать.

Ноги Катины быстро шагали по скрипучему подмороженному тротуару, подернутому кое-где сухой корочкой льда, а сама Катя боялась. Шла и боялась.

Она шла на прием к следователю, что тут страшного? Но тихая паника вместе с холодным воздухом заползала в рукава дубленки, и Катю начал бить озноб. «Сейчас начну клацать зубами и не смогу говорить, — мрачно думала Катя. — Психопатка. Возьми себя в руки, наконец!»

Но указания мозга психикой не принимались. Катя здорово трусила.

В последнее время она вообще сделалась какая-то неадекватно неуверенная, отчего бы? Ну да, синдром. Астеноневротический или депрессивно-маниакальный, на выбор.

Говорят, что есть женщины, которые и на развод, и на замужество смотрят очень непринужденно. Вышла замуж, развелась, снова вышла, поссорилась с мужем, помирилась с бывшим, развелась, но вышла не за бывшего, а за кого-то еще, а с бывшим дружит и новому кому-то предписывает дружить, и все это непринужденно, жизнеутверждающе и резво и, что главное, без потерь.

То есть вообще никаких душевных или нервных, или прочих невещественных потерь. И слово «травма» к ним не применимо.

Катя считала, что это все литература или бравада — если по жизни.

Каждая переболевает по-своему, каждая страдает, кто вслух, кто очень громко, при каждой возможности и на каждом перекрестке, кто в душе, и только там.

Вот Катя, к примеру. Казалось бы, радуйся, вырвалась, а она тяжко предательство переживает, и еще унижение, и еще стыдно перед соседями, родственниками и прочими людьми, хоть ничего постыдного лично она не совершала. Дурочка.

И все это скверно отражается на любом общении, даже в троллейбусе, не то что на работе. Не то что в полиции. Надо лечиться.

«Ты же нормальная, трезвая, почти циничная, что же ты так удивилась? Неужели ты и вправду надеялась, что муж тебе защита и опора и тот, кто пожалеет и поймет? А теперь она, видите ли, осталась без защиты. А была защита? Была иллюзия, забудь. И учись жить».

Она научится. И пошли они все на фиг.

Вот эта улица, вот этот дом. Вот этот подъезд. Внутри ничего неожиданного, все, как в сериалах: дежурный в окошке, стол у противоположной стены, рядом два стула, четыре щербатые ступеньки наверх, коридор. Нужная дверь найдена.

Вдох, выдох, постучали, услышали, вошли, вот и умница.

За столом никого, а возле стеллажа у стены перебирала какие-то папки сухощавая особа без следов косметики на лице. Но ее гардеробчик Кате понравился — серый свитер, синие джинсы и черные ботинки на ребристой подошве. На голове универсальное каре.

Темненькая Катя заправляет волосы за уши, а блекло-русая сотрудница УВД затянула свои лохматой резинкой, но в остальном… «Наш любимый усредненный вариант», — удовлетворенно заключила про себя Катя.

— Добрый день, — по-офисному красиво поздоровалась она. — Я бы хотела поговорить со следователем Путято, не знаю имени и отчества, извините. Я звонила и договаривалась.

— С кем вы договаривались? — неприветливо осведомилась особа и так же неприветливо осмотрела Катю с головы до ног. — Вы же со мной говорили. Решили, что с секретаршей? У нас их нет. Проходите, садитесь, — и она направилась к столу, коротко махнув рукой, указывая место, а сама устроилась напротив, не забыв при этом включить настольную лампу, чем вызвала у Кати ответную неприязнь.

— Что вы хотите мне сообщить, госпожа Позднякова? — взглянув в лежащий перед ней Катин пропуск, почти без интонации задала вопрос полицейская дама.

— Простите… А как мне к вам обращаться? — прокашлявшись, спросила ее Катя.

— Можете обращаться ко мне по имени и отчеству, Марианна Вадимовна.

Надо же, Марианна она!

— Марианна Вадимовна, я знаю, вы ведете дело об… убийстве в детском доме… Слышала, что версия у вас есть и подозреваемый.

Путято кашлянула, попередвигала на столе какие-то папки, снова уставилась на Катю. Катя примолкла.

— Да, я вас слушаю, продолжайте, продолжайте, — после паузы так же неприязненно и бесцветно проронила Путято.

— Я не буду сейчас разубеждать вас в том, что подозреваемый Коростылев Гена не мог этого сделать…

— Да уж, пожалуйста, не надо, — перебила ее мадам следователь. Или мадемуазель?

— Да, да, конечно, я о другом… Понимаете, Марианна Вадимовна, тут выяснилось, что преступник мог быть и с улицы, необязательно из интерната, — и Катя заторопилась, стараясь сказать как можно больше, пока ее не попрут. — Видите ли, если предположить, что преступник все-таки пришел снаружи, то возникает вопрос — как? И вы знаете, была такая возможность, я вам сейчас постараюсь быстро объяснить, чтобы вас не задерживать, я ведь понимаю…

— Вы меня не задерживаете, — опять перебила ее Путято. — Время есть, продолжайте.

И Катя продолжила, стараясь донести самое главное — Гена не виноват, давайте поищем еще, ну хотя бы попытаемся!

Скупо пересказав подробности их с Викой демарша, она добавила:

— Но это не все. Вчера вечером мне дети позвонили, звонила Виктория Медведева, Геннадий рядом стоял. И сообщили интересную подробность. Среди малышей — у них спальни на третьем этаже, вы в курсе — так вот, среди маленьких муссируется слух, что ночью, видимо, именно той ночью, по коридору расхаживал посторонний, который был похож на Деда Мороза.

Полицейская дама вскинула на Катю глаза, желая определить, что это — издевка, шизофрения или, так сказать, аллегория. Потом с глубоким вздохом произнесла:

— Хорошо, я выясню у администрации интерната, не был ли приглашен кто-нибудь из фирмы по проведению праздников. У вас все?

Катя молчала, не понимая, что еще можно сказать этому невозмутимому роботу, не к месту вспомнила про электрошокер, отмахнулась мысленно, потом быстро заговорила:

— Марианна Вадимовна, я вас очень, я вас убедительно прошу, это не Гена.

Путято усмехнулась:

— Голову даете? Или руку? Или только зуб?

Катя молчала.

Тут затренькал ее мобильник, и она, наплевав на все китайские церемонии и на желание подлизаться, угодить, не напортить, нажала клавишу приема и поднесла трубку к уху. Послушав минуту возбужденное Викино пищание, сказала ей: «Подожди, Викусь, минуточку». А потом — полицейской даме:

— Дети папку нашли. Ту самую, которая пропала из приемной. Красная дерматиновая папка с документами, подготовленными для спонсоров, ее всю субботу искали и не могли найти, но зато нашли сейчас. За пожарным щитом на лестничной клетке третьего этажа.

Утро среды началось обычно, и день не предвещал никаких неожиданностей, и это само по себе было прекрасно.

Около одиннадцати по местному телефону позвонила Светлана Николаевна и пригласила к ним в патентный отдел на торжественное чаепитие по поводу дня рождения Пузика, ее кота. Чаепитие назначалось на обеденный перерыв, значит, кот Пузик будет чествоваться обстоятельно и с помпой.

Катя с удовольствием согласилась. Мысль о предстоящем мероприятии отвлекла ее от грустного созерцания нарушенной гармонии внутреннего пространства: серая молчаливая громадина дубликатора, счастливое Валерино приобретение, торчала, кое-как впихнутая между стеллажами прямо у входа, мешая движению и раздражая своей неуместностью.

Агрегат уже лишился кожуха, который аккуратно был задвинут за шкаф с инструментами, а дальше этого дело реанимации пока не шло.

Катя не была маньяком чистоты, но порядок любила и старательно его поддерживала. Ее серверная отличалась от той, что на пятом этаже, в которой царили Валера и Рома, как «Ереван-Плаза» от вьетнамского рынка.

А тут — дубликатор с кишками наружу.

— Может, газеткой прикрыть? — всерьез задумалась Катя, а потом решила не идиотничать и успокоиться.

До обеда оставалось чуть больше двух часов, должно хватить, чтобы сбегать к юристочке и разобраться с ее принтером, а потом зарядить по всем станциям антивирус на обновление. Работа сегодня спорилась, и настроение было вполне ничего.

А вскорости еще и чай с тортиком откушаем, пообщаемся, повеселимся. Конечно, ничего она им сегодня не расскажет, а позже не то удовольствие будет, но Катя уже давно сделала одно полезное открытие.

А именно. Любую важную новость, напрямую касающуюся тебя лично, не следует раздавать направо и налево сразу же по ее появлении. Нужно выждать немного, чтобы она слегка устарела, а по прошествии времени зачастую оказывается, что ты просто умница, что никому ни о чем не разболтала. Парадокс, но парадокс неизменно повторяющийся.

Выжидать, конечно, бывает трудно, особенно если собой гордишься, а Катя гордилась, считая кое-что и своей заслугой тоже.

Она побывала у следователя — это раз, Гену теперь не подозревают — это два. Вобла Марианна заявила, что и не подозревали, но не верится. Однако сейчас это уже неважно. Главное, что не подозревают в настоящее время. И дети нашли папку — это три.

Это вам не просто предмет, это вещественное доказательство того…

Кстати, чего?

Того, что папочку эту злоумышленник сначала прихватил с собой — непонятно, зачем она ему сдалась, но они с Викой разберутся, — а потом он, злоумышленник, оказавшись в ловушке, непреднамеренно расставленной охранником Петюней, рванул в сторону противоположную, чтобы скрыться через чердак, но не смог проделать акробатический трюк с папкой в руках и был вынужден припрятать ее до времени в попавшийся на глаза тайник, а именно в пространство между стеной и пожарным щитом.

Примерно так получается.

Марианна, хоть и вобла, а очень быстро сообразила, что к чему, отобрала у Кати трубку и распорядилась немедленно положить вещдок обратно, предварительно изучив его наполнение. В смысле, наполнение папки.

Ехидная Вика не преминула уточнить, как можно выполнить эти два действия немедленно, но сообразив, что не с тем шутит, тут же доложила, что все уже просмотрено, и нельзя ли туда напихать старых газет, если уж придется папку возвращать на место, то есть в тайник.

— Я именно это и имела в виду, — отрубила Марианна и отсоединилась.

— Завтра с утра я отправлю ребят, пусть смонтируют там у вас видеокамеру, может быть, несколько. Главное, чтобы он за папкой этой пришел. Должен прийти, почти уверена. Иначе он рискует, что кто-нибудь ее обнаружит, и это наведет нас на мысль, — энергично рубила Марианна. — А на мысль нас может навести содержимое папки, которое так ловко было изъято вашими шустрыми юными друзьями.

Ее неприятная надменность вдруг куда-то подевалась, во взгляде и в движениях появился азарт, и даже в том, как она подписывала Катин пропуск, было заметно предвкушение хорошей охоты. У Кати отлегло. «Да нормальная девчонка эта Марианна, просто профессия печать наносит», — благодушно решила она про себя.

Перед тем, как им совсем распрощаться, «нормальная девчонка» вдруг задала Кате вопрос:

— А почему, собственно, вы думаете, что это мог сделать этот ваш… как его… Коростылев?

— Я думаю? — изумилась Катя. — Это же у вас он на подозрении! Неустойчивая психика, то-се, в кабинет влезал…

— Нет, Екатерина Евгеньевна, нет, все не так. Это там у вас кто-то истерит, версии придумывает, а мы просто должны были проверить все варианты, работа такая — проверять.

— А на кого же вы думаете тогда? — робко поинтересовалась Катя.

— А мы не думаем, — отрезала Путято. — Мы работаем, ищем и вас просим нам не мешать.

Неплохо, а? Мы ей новые факты, а она нам вместо спасибо — не мешать! Ментяра…

Ну а насчет Деда Мороза Катя не очень задумывалась, зная, что мелкие еще и не то нафантазировать могут. Могут даже Человека-Паука и Человека-Муху увидеть и услышать, и даже иметь с ними беседу.

Интересно, установили уже «глаз»? Вроде бы с утра пораньше собирались. Катю этот момент немного беспокоил. Договорились вчера, что картинка пойдет на директорский компьютер. Не испортили бы чего, криворукие.

Хотя, наверно, там хорошие спецы. Наверно.

Катя взглянула на часы. Начало двенадцатого.

Марианне звонить она не дерзнула, все-таки не подруги, а Вика с Геннадием в школе на занятиях. «Ничего, позже узнаю», — решила Катя и отправилась к юристу.

Девочка-юрисконсульт не раздражала ее до такой степени, как, к примеру, Надежду Михайловну, или Светлану Николаевну, или многих других у них на этаже и даже на фирме.

Сильнее раздражала только главбух Журавлева, но при этом к ней претензий не имели, а к юрисбарышне имели.

Главбух, он и есть главбух, других не бывает. Если главбух любезен, общителен, доброжелателен и открыт — это глюк. Или он не главбух.

Поэтому Журавлеву не любили, но относились с пониманием. Подарочки преподносили по разным случаям, здоровались с улыбочкой, заискивали в беседе, интересовались здравием любимых сестры и племянника и возмущались, получив очередную плюху, но только при закрытых дверях и без свидетелей, чтобы до нее не дошло, а то припомнит.

В подчинении у нее имелись две единицы — Аня и Любовь Васильевна, люди понимающие и сердечные, но вопросов не решали.

Что касается юристочки, то она тоже вопросов не решала. Не решала она вопросов невыдачи денежных средств, ошибок в начислении премий, невыплаты компенсации за проезд и непредоставления справок.

Она вообще была довольно изолирована от коллектива, выполняя какие-то свои таинственные функции, связанные с проверкой договоров и обеспечением безопасности сделок.

Ее обязанности не были привязаны лично ни к кому, но какую же глубокую нелюбовь она стяжала!

Звали ее Трофимова Алина Леонидовна, лет ей было чуть больше двадцати пяти, и была она надменной неулыбчивой занудой. В женском коллективе зануду простили бы, но не надменную и не двадцати пяти лет.

Мужчины ее побаивались, за что она схлопотала дополнительные баллы у женщин.

А Катюша считала, что девочка просто стеснительная и что надо ее как-нибудь расшевелить. Ободрить, что ли.

Несколько раз чрезвычайно доброжелательным тоном она пробовала заговорить с Алиной Леонидовной на отвлеченные темы, стараясь нащупать, что той может быть привлекательно или интересно, но, наткнувшись на холодно-удивленный взгляд, быстро попытки внедриться прекратила и постаралась инцидент из памяти стереть как неприятный.

С тех пор общение с холеной цацей Катя свела до минимума, ограничивалась только: «Здравствуйте» и «В чем проблема?»

Холеной цацей вежливо за глаза ее называла только Катя, а девочки, те без политесов, по-простому, белобрысой сволочью, хотя ни в чем таком Трофимова Алина сроду подмечена не была, но злила она их жутко и выглядела соответственно.

Сегодня юристка была одета в ослепительно-черную пиджачно-юбочную пару — только юбка, никаких брюк! Юбочка была длиной до середины колена, узенькая, потрясающего кроя. Под пиджачком тоненький белый джемпер, ослепительно-белый, естественно. Никаких кроссовок. На пальчике скромный бриллиантик. На шее тонкая цепочка, золотая, конечно же. Уши без серег и без дырочек. Светлые волосы закручены в незамысловатый пучок. Сволочь гламурная.

Изучив сегодняшнюю техническую проблему, Катя посоветовала Алине Леонидовне перед началом работы нажимать вот на эту клавишу на задней панели ее принтера, и тогда он, безусловно, заработает и распечатает для Алины Леонидовны все необходимые документы, если, конечно, она, то есть Алина Леонидовна, не забудет разместить вот в этом лоточке чистые листы бумаги формата А4.

Насчет бумаги Катя не удержалась из вредности, не тупая же была юристка, но нервы Катины потребовали свободы, и она разрешила себе это невинное удовольствие.

Юристка негодующим тоном, наплевав на светскость, заверещала, что она всегда все включает, и эту клавишу тоже, а он не печатает!

Катя еще раз запустила принтер, осведомилась: «Работает? Работает. Всего хорошего. Обращайтесь», — и с легким смешком удалилась.

Ну что же, дела переделаны, теперь и к Пузику на день рождения можно.

Уже в коридоре Катя услышала заразительный смех патентного отдела. Патентный отдел имел в своем составе начальника и подчиненного, Надежду Михайловну Кирееву и Светлану Николаевну Горюнову соответственно.

Надежда Михайловна была очень красивой женщиной, по возрасту приближающейся к сорока пяти, но для нее это не имело никакого значения, как и для окружающих мужчин и женщин. Она была хороша без возраста, и не из-за подтяжек и прочих косметических мер, а хороша, так сказать, природно, и она это великолепно знала и так же великолепно этим пользовалась.

Если коротко про нее — злая веселая эгоистка, все с большой буквы. Эгоизм свой Надежда Михайловна не скрывала, напротив, пестовала, демонстрировала, много о нем рассказывала и даже как бы им кичилась.

Светлана Николаевна была, напротив, вся элегия, мягкость обращения, нежность чувств, чистота мыслей, такт и корректность. Она также подбиралась к сорока пяти, по некоторым данным и к пятидесяти, тоже была хороша собой, но что-то мешало быть ей яркой и смелой, уж в особенности рядом с начальницей, громкоголосой, белозубой и синеглазой.

При этом Светлана Николаевна любила начальницу и подругу, хоть и немного завидовала.

Катю легкая зависть к эгоистке Киреевой тоже не обошла стороной. Впрочем, Кате никогда не стать такой победительно яркой, так что и переживать нечего. Тем более что у Катерины масса своих достоинств имеется… Ну каких, например… «Кубик Рубика за пять минут собираю», — вспомнила она старый анекдот.

Судя по звукам, все были на месте, надо поспешить. Четвертой в их маленькой компании была Лера Бурова, начальница из маркетинга.

Ее отдел находился на пятом этаже, но со своими она почему-то редко сидела, приходила в гости к Киреевой. Катя ее не очень хорошо понимала и не озадачивалась этим.

У Катерины был особый статус, она находилась в подчинении у Валерика, но это было настолько формально, что никто, кроме самой Кати, об этом не вспоминал.

Ей никто не мог указать. Ее могли только попросить.

Помочь, выручить, исправить, починить, отремонтировать, спасти от катастрофы и так далее. С ней дружить было так же полезно, как и с главным бухгалтером. Ну может быть, не совсем так, но близко к этому.

Кате не хотелось думать, что корыстная Надежда Михайловна потому и зовет ее на чаи. А с другой стороны — ну и что? Естественный прагматизм.

Главное, трезвости не терять, не обольщаться на предмет теплых человеческих чувств, а то так можно аппетита лишиться и тортик кушать без удовольствия.

Дверь, конечно, была заперта изнутри, пришлось тихонечко стучаться.

Девочки успели накрыть стол — фрукты, конфеты, маслины, сыр. О, фужеры! А мы без подарка. И уже хохочут. Видимо, Киреева что-то из богатой событиями жизни повествует. Обидно, что к началу не успела.

— Привет, Катюх! Мы тебя заждались, что так долго! — весело проговорила Надежда Михайловна и отодвинула для Кати стул рядом с собой.

Светлана Николаевна воровато уточнила: «Девочки, дверь закрыли?» — и нырнула в тумбочку. Вынырнула с шампанским, полусладким советским.

— Светлана Николаевна, шампанское пить в такую погоду — извращение. Перцовочки там у вас нет, случайно? — это Надежда Михайловна расшалилась.

Пока разливали шампанское, поговорили про перцовку фужерами, про холодный ноябрь и про то, что скоро Новый год, а выпив первый тост за виновника, перешли к основной части, любованию Пузиком на фотографиях.

Фотографий была солидная стопка миллиметров пятнадцать толщиной и еще небольшой альбомчик избранного. Электронные картинки Светлана Николаевна не признавала и по старинке ходила в «кодак» на проявку и печать.

Пузик, как всякий любимец семьи, был толст и вальяжен, имел на морде выражение высокомерное, местами наглое, чем приводил хозяйку в восторг и умиление.

Вот Пузик с Сашей, тут он с Нелличкой, а это он на кухне ворует лапой сладкую кукурузу из банки, а тут вот забрался на шкаф и жрет хлорофитум, а вот он на унитазе, и вот он же, но уже с краю мойки, высунув длинный ярко-розовый язык, утоляет жажду струйкой воды из-под крана.

Девочки рассматривали, изумлялись, умилялись, хохотали, комментировали, а потом налили еще и выпили, и заели сырком.

Разговор с кота Пузика как-то незаметно перешел на природу вообще, а потом, минуя общечеловеческую, на природу мужскую.

Солировала в основном громогласная Киреева, остальные были так, подтанцовкой, но слушали с удовольствием, потому как Надежда Михайловна была хорошим рассказчиком, да и было чему поучиться.

— Не обольщайтесь, девочки, насчет ваших половин, все мужики коты, но ведут себя по-разному. Вот мой, например, я знаю точно, даже если мне фотки пришлют, даже если я сама его в койке с бабой застану, будет все отрицать и, стоя на коленях, горячо умолять ему поверить! Потому что ничего не было, а только неудачное стечение обстоятельств, или подставили его враги, или мне привиделось, или еще что-то, но только не то, что я подумала! Ни за что не признается. Молодец.

— А откуда вам все это известно? — с аккуратным ехидством спросила Лера. — Заставали?

— Нет, — немного холодно ответила Надежда Михайловна, — но я умею экстраполировать.

— Технический вуз кончали? — поинтересовалась Катя.

— Бауманку. А как вы догадались?

— Да так. Случайно вышло, — ответила она и улыбнулась.

— Нет, не заставала, — продолжила Надежда Михайловна. — Но и голову в песок не прятала. Чем меньше иллюзий, тем меньше драм. Но однажды он прокололся. И знаете, что я сделала?

Оглядев аудиторию и убедившись, что интерес подогрет до нормы, позволила небольшой экскурс.

— До того, как я сюда устроилась, работали мы с моим Кириком на одном предприятии вместе. Я в конструкторском бюро, а он в отделе технадзора, начальником. А поскольку работала я там давно и характер у меня общительный, сами видите, то многих я знала и из других отделов и подразделений. Разговариваю как-то с одной, так просто, в коридоре встретились, а она мне: «Смотри, Надюш, вон ту стерву видишь?» «Ну, вижу, — говорю. — А что в ней такого?» Баба та, надо сказать, с претензиями была, но куда ей… И возраст мой, не моложе. Я с ней не здоровалась. А оказалось, что мой с ней крутит, давно, а эта стервозина на каждом углу орет, что, мол, ну и пусть он ей — мне то есть, — дарит бриллианты, а зато мне — ей то есть, — свою любовь дарит. Кирик, он из командировок без подарков никогда не возвращался и камешки начал мне дарить очень давно, почти сразу как поженились. Не спрашивайте, где деньги брал, не скажу. Специфика отдела. Так вот. Пришла я домой чуть пораньше, вытащила из всех шкатулочек свои украшения, выложила кучкой на его носовой платок, жду, глаза платочком тру. Он входит и сразу: «Что случилось, Наденька, кто обидел тебя?» А я платочек к глазам приложила и говорю так с надрывом, но тихим голосом: «Вот, возьми, Кирюша, все это и отдай своей шалаве. Если ты мне любовь свою не даришь, а только лишь бриллиантами откупаешься, то и бриллиантов мне твоих не надо». И пошла плакать в спальню. Ну и что вы думаете, девочки, что он сделал? — с торжеством риторически вопросила Киреева. — Он тут же снял трубку, набрал номер и так ее отчихвостил, такими словами воспользовался, что мне даже полегчало. Смысл такой был: все, говорит, у нас теперь кончено, и не смей языком молоть, ну и эпитеты разные в конце. Она что-то там пищала, но испугалась, это я заметила. У нас в спальне второй аппарат стоял.

— То есть простили ему? Не развелись? — спросила Валерия. — Я бы так не смогла.

— Вы, Лерочка, глупенькая еще, потому что молоденькая, — усмехнулась Надежда Михайловна. — Что я вначале вам, бестолочам, говорила? Что все мужики коты. Поэтому, лапа, либо не надо замуж выходить, либо, уж если вышла, шило на мыло менять не надо. А так я при муже осталась и при бриллиантах. И не просто при муже, а при провинившемся и прощенном, ощущаете? Тогда запоминайте и учитесь.

И они налили себе еще по чуть-чуть.

— Так вы, Надежда Михайловна, думаете, что прекратил ваш муж котовать? — продолжила допрос Валерия. Забыла, что в гостях, а не у себя в отделе.

— Лерочка, главное, что он не делает это на работе, меня не позорит и себя бережет от неприятностей. Мы хоть и работаем теперь на разных фирмах, но общие знакомые всегда найдутся, корпоративы, то-се, Москва город маленький. Вы же знаете в лицо моего Кирилла? Знаете. И у меня есть знакомые на его новой работе, даже хорошие знакомые, перезваниваемся. Уборщица у них совершенно душевный человечек и все про всех знает. А мне не в тягость с ней поболтать и шоколадку к празднику в кармашек сунуть. Понятно, о чем я?

Девочки решили быстренько сменить тему, зачем нагнетать, не нужно. Но кардинально тему поменять не получилось, стали обсуждать прочие, кроме котов, подвиды биологического вида «мужик».

Пришли к выводу, что бывают козлы, кобели, хорьки и гориллы, еще боровы и свины. Заспорили насчет свинов. Свинья — не подходит, слово женского рода, а свин — как-то почти ласково, кабан — имеет немного другой смысл… Хряк, пожалуй, отразит вполне. Еще есть жеребцы, но в отдельный подвид решили не выделять, оставить как разновидность кобеля. А кабан тогда пусть будет разновидностью гориллы. Опять заспорили.

Тут пугливая Светлана Николаевна взглянула на настенные часы и пропищала, что времени как раз на последнюю капелюшечку, после чего бутылка была опустошена и со стола убрана. Прочий пищевой мусор тоже по-быстрому смели. На столе остались фужеры, коробка конфет «Комильфо» и банан, разрезанный толстыми колесиками.

— А вот я не вполне понимаю, кто такое есть «хорек», — возникла опять Бурова. — Тот, кто грязный и не моется?

— Они никто не моются, — захохотала Киреева, и все тоже прыснули. — Хорек — тот, кто вонючий, даже если моется. Кстати, Катюш, я тут твоего бывшего недавно видела. С мамзелью. Выходили из «Седьмого континента» на Боровицкой. Девка неприятная такая, а он ее за плечики обнимает, к машине подпихивает. Сделал вид, что меня не помнит.

Все притихли. Киреева, ничуть не смутившись, продолжала:

— Знаешь, Катюх, я с таким тоже бы развелась, несмотря на принципы. Ты хорошая баба и хорошего мужика заслуживаешь. Хотя с виду он просто Абдулов. Может, расскажешь, поделишься с подругами, отчего у вас так вышло? Почему развестись-то решили?

Катя широко улыбнулась и спросила:

— Не сошлись характерами?

Был март, вторая половина, а день выдался, как апрельский. Солнце на синем небе, воробьи снуют, вороны каркают. В такой денек даже заледенелый и очень грязный наст между проезжей частью и тротуаром не оскорбляет зрение торчащими то тут, то там пластиковыми мятыми боками пивных бутылок, банок с надписью «Кока-кола» и пакетиками из-под чипсов. Если присмотреться, то и капель была с оставшихся сосулек, и ручьи тоже можно было поискать при желании где-нибудь во дворах возле гаражей.

Спокойной и уверенной походкой шествовал Козелкин Борис Сергеевич по этой весенней городской красоте и радовался жизни. Он никогда не мечтал быть президентом, или министром, или олигархом, он был очень и очень скромен в своих запросах к судьбе, и она за это его не обошла, наградила, у него есть все, что хотел, и есть еще перспективка, а это уже бонус.

Он улыбнулся своему остроумию. Кандидат наук, совсем даже не старый еще, докторская почти готова, отношения на кафедре с коллегами отличные, подработочка необременительная — про нее Катерине и знать-то не надо. Приглашают в одну корпорацию начальником опытного участка, а он еще подумает, статус все же не тот, мелковато. Зато оклад заманчивый. Ну подумаем еще, не отказался же пока, он осторожный. И Борис Сергеевич снова улыбнулся.

Хотя смена обстановки не помешает. Все в институте уже изучено, пройдено, опробовано. Наскучило. Обрыдло. Лекции, экзамены, зачеты, красоваться и властвовать… Это все только поначалу опьяняло, но быстро прошло, привык, стал солиднее. Что хорошо для мальчика из провинции, то мелко для преуспевающего москвича. Обычная работа, какие уж восторги.

Хотя если уходить, то на докторскую придется плюнуть, а обидно. И потом, доктор наук — это всегда доктор наук.

Или подождать чуток, защититься сначала?

Потом мысли Бориса Сергеевича как-то незаметно перетекли в другое русло, соответствующее весеннему пробуждению всего живого, и он размечтался о том, как в ближайший библиотечный день напросится к Яночке в гости, хотя она сама мечтает, чтобы он к ней зашел, но это игра у них такая, он якобы напрашивается, а она якобы размышляет — принять, не принять…

Сказать по правде, поднадоело.

Может, обратить внимание на новенькую лаборантку с кафедры литья? С умыслом она заглядывается или случайно вышло? Мордашка вроде ничего, фигурка тоже.

Аспиранток Борис Сергеевич сторонился после одного неприятного инцидента, но это только на пользу имиджу пошло. Принципиальный, неподкупный, строгий такой препод.

Девки все корыстные, просто удивительно, до чего циничны. Сначала сама прыгает в постель, а потом требует, чтобы он ей кандидатскую написал да еще и на защите помог.

Легкие победы уже давно не кружили ему голову, потому как все же не дурак и никогда им не был.

И жена у него чудесная. Скучновата, но в ней не это главное. А главное в ней — ее идеалы.

У нее великолепные, потрясающие, превосходные идеалы. Просто мечта любого женатого мужика.

Он сначала даже не поверил своему счастью, проверял долго, потом убедился и так радовался, так, ну как же ему с женой-то повезло!

Она считает, представьте, что нельзя оскорблять мужа недоверием, а тем более подозрениями, что непозволительно проверять, правду ли сказал, где был, что делал, что читать эсэмэски неблагородно, а подслушивать телефонные разговоры — низко.

Подарок судьбы! Просто подарок судьбы, а не жена. Да еще с квартирой.

Вот таким примерно образом, то ли вспоминая, то ли мечтая, от души любуясь собой и радуясь жизни, Борис Сергеевич уверенно направлял свои стопы в сторону обшарпанного крыльца районной поликлиники, откуда ему потребно было добыть больничный лист денька на четыре, а лучше бы и на пять.

Как любой среднестатистический мужик, Борис Сергеевич ненавидел врачей, их кабинеты, их медсестер, а также регистратуру с регистраторшами, коридорные стены с плакатами на тему начального медицинского образования населения, дерматиновые лавки вдоль этих стен и сидящих на лавках и стоящих в проходах пенсионеров и беременных.

Но он не мог наводить мосты в ведомственной поликлинике, дабы не было утечки и досужих разговоров. Если коллеги пользуют одного и того же терапевта, то возникают прямые и обратные информационные каналы, а значит, и возможность анализа, говоря примитивно — сплетен.

Сплетни, конечно, явление неприятное, но ведь может быть что-нибудь и похуже. Допустим, сейчас никто не вызовет в партком или еще выше и не пришьет «аморалку», но нельзя исключать других осложнений, начиная от вульгарного мордобоя потерпевшей стороной и заканчивая…

Козелкин задумался, чем же может грозить ему блудливый демарш, кроме мордобоя, но от этих дум весеннее настроение стало стремительно рушиться, и он решительно запретил своему мозгу сканировать вероятности. Да и мордобоя никакого не будет.

Пансионат, куда Борик намылился, был вообще в Тверской области, и вероятность попадания туда кого-нибудь из знакомых и именно в это неотпускное время стремится к нулю.

Тут Борис Сергеевич вспомнил, с кем он будет коротать мартовское ненастье в замкнутом пространстве съемных апартаментов, улыбнулся самодовольно и принялся составлять список алкогольно-гастрономических припасов.

Взять у Катерины, что ли, деньжат? А то у самого маловато осталось, кредит за авто, то-се… Он и так на продукты дает ей чуть не каждый месяц, куда она их только тратит?

«Может, на мальчиков?» — хохотнул про себя Борик, понимая нелепицу данного предположения, а потом что-то помрачнел и разозлился, почувствовал себя оскорбленным. «Дрянь какая. На мои деньги своим альфонсам парфюм покупает. А может, и не только парфюм, а может…»

Тут он совсем уж взъярился, задвигал ноздрями, зашевелил пальцами в перчатках, сжимая и разжимая грозно кулаки. Но вдруг вскинул взгляд — и как споткнулся, и забыл моментально про поруганную свою мужскую честь, потому что увидел молоденькое существо женского пола такой необычайной внешности, что от лицезрения сей представительницы он замер на месте и поплыл, поплыл…

Девица была страшненькая и костлявенькая, и, кажется, сутулая, но при этом взгляд притягивала, как магнит железный порошок. Вдобавок она лила слезы, от которых ее физиономия еще больше пострашнела, а в перерывах между всхлипами тянула вонючую дешевую сигарету.

Слезы были злые, девица колючая, хамоватая такая девица, но Козелкин видел только всхлипывающую мордочку, залитую слезами, и ему жутко захотелось погладить этого ребенка по макушке, утешить и сразу же решить все его проблемы.

Что-то с головой у него в тот момент случилось, или же девица таким сильным магнетизмом обладала, поэтому хоть и видел перед собой Козелкин очень непростую нахалку, но оценивал иначе, и сердце его заходилось от умиления.

Борик улыбнулся широкой участливой улыбкой и встал напротив.

Эта вся сцена происходила у входа в поликлинику, почти на ступенях, между растаявшей лужей и грязным кустом культурных городских насаждений, а плачущая особа, скорее всего, имела непосредственное отношение к районной медицине, презираемой и ненавидимой Козелкиным, потому как пальтишко было наброшено поверх стандартно серо-белого халата, который ей был явно не по размеру, а на голове высилась медсестринская шапочка.

Борис Сергеевич, такой сильный и великодушный, проговорил, растянув губы в доброй улыбке:

— О чем плачет милое дитя? Кто обидел такую славную девочку?

Славная девочка вознамерилась ответить что-то вроде: «Да отвали ты… старик Козлодоев» и отвернуться, но опомнилась, быстро оценив китайскую «швейцарию» у него на запястье, енотовый воротник молодежной куртки и подозрительно золотистую оправу модненьких очков.

Тогда она улыбнулась слабой беззащитной улыбкой и проговорила тихим и грустным голосом с легкой хрипотцой:

— Спасибо за участие. Видимо, вы очень добрый молодой человек. Но вы вряд ли сможете мне в чем-то помочь.

— Знакомься, Катерина, это Валечка. Девочка пока поживет у нас, ты не возражаешь, надеюсь.

Катя стояла и оторопело молчала.

— У Валечки проблемы с родителями, вернее, с отчимом, и жить ей пока негде.

И муж начал помогать странной девице снять пальто, а шарф он с нее уже снял и повесил на крючок поверх Катиной куртки.

— Я не поняла, она что, жить с нами будет? — наконец очухалась Катя.

— Ну да, поживет немножко. А потом мы что-нибудь придумаем. Да и сейчас нам на всех места хватит, правда, Мышонок? — это он уже к Валечке обратился и ободряюще улыбнулся ей, глядя поверх чучела жены.

Катя с испугом поняла, что еще немножко, и эта девка вселится, а ее, Катю, отправят жить в кладовку, и ринулась головой в скандал.

Скандалить она не любила, потому что не умела. Дожила аж до тридцати двух, а грубых технологий наездов, вопросов с подковыркой, искусства преувеличения с извращением так и не освоила.

Папа — главный инженер и мама-педиатр не научили, когда маленькая была, а во взрослом виде наука сия не приживалась. Катя старалась, Катя пробовала, но получалось всегда неубедительно и слабо.

Но тут она рассвирепела. Молча сорвала с вешалки чужое пальто, клетчатый шарф, засаленный на сгибах, и ткнула этим тюком в девицу.

Девица рефлекторно подачу приняла, но и только. Не смутилась и не испугалась, посмотрела с усмешечкой на Борика.

А Борик глядел на Катю и улыбался с холодным превосходством. Он сказал:

— Ты разочаровываешь меня, Катерина. Ты ведешь себя как скандальная торгашка с оптовки. Я не говорю уже о том, что само по себе некрасиво выгнать ребенка на улицу, в то время как ему больше некуда пойти.

И повел бровью, и посмотрел покровительственно на Валечку, и приобнял ее за тощее плечо. И собрался препроводить ее дальше, в глубь квартиры, Катиной квартиры!

— Ребенок?! — заорала Катя. — Да этому ребенку столько же, сколько мне!

От лихой обиды Катя так осмелела, что дернула девкину сумку, расстегнула, перевернула и потрясла над полом.

На линолеум вывалилась обычная женская требуха и паспорт, который Катерина быстро и цепко схватила, открыла. Ткнула Борику в очки доказательство правоты, действительно, давно не ребенок.

Четыре руки дернулись выхватить, но Катя на адреналине отпрыгнула в глубь квартиры и оттуда ликующе прокричала:

— О! Да тут и прописочка есть. Сейчас мы по базочке-то и проверим, так ли все безнадежно, как девушке показалось. Не горюйте, девушка, возможно, все не так трагично, возможно, что с жилплощадью у вас проблемки нет, а вы просто запамятовали по-девичьи.

Девушка Валя метнулась вырвать документ, а Катя его и не держала, потому что адрес и так запомнила.

Пальцы быстро и уверенно застучали по клавиатуре, нужная база — крякнутая, естественно, — открылась, нужная информация нашлась, и Катя ее не утаила.

— Девушка, я же говорила, что все будет хорошо. Кстати, Борик, обрати внимание, у твоей дамы однушка, в которой больше никто не прописан, фирштейн?

Борик, до этого пристально следивший за всеми Катиными операциями из-за ее плеча и тоже прочитавший на мониторе про квартирку бедного ребенка, внимательно посмотрел на подкидыша, задрав вопросительно брови.

Подкидыш взволнованно и торопливо заговорил:

— Боря, я не обманываю, я в этой квартире с мамой живу… Жила. Пока она этого борова в дом не привела. А он такой злой, противный, выгнал, говорит, жру много, а он не обязан…

— А что же маменька? Не заступилась за кровиночку? — усмехнулась Катя, которой полегчало.

Напрасно.

Потому что ее мужу было безразлично наличие или отсутствие квартиры, или отчима, или маменьки. Видимо, дело все-таки было не в чужих мексиканских страстях.

Сильна девка.

— Ты остаешься здесь, — твердо проговорил Борик.

— Вы выметаетесь оба, — не менее твердо проговорила Катерина.

— Надо же. Несходство характеров, — прервала неловкую паузу Светлана Николаевна. — Вы на нас не обижайтесь за расспросы, Катенька. Если не хотите рассказывать, то и не надо. Только врать-то зачем? Мы и так поймем, что не желаете делиться. А несходство характеров, это, извините, смешно. Смешно и глупо.

Н-да, оскорбилась, надо же…

Валерия хмыкнула:

— Это у нас юмор такой аристократический, да, Катерина? Чтобы отстали и не лезли, правильно?

Зато Киреева, как ни странно, не обиделась и даже засмеялась одобрительно, хотя глаза были холодные:

— Молодец, Катюх, никого это на самом деле не касается. Но мой совет: никогда не отказывайтесь отвечать. Наоборот, рассказывайте подробно о том, как застали подлеца с парочкой студенток, или что пьянствовал и пропивал ваше нижнее белье, или приревновал к пенсионеру и подбил вам глаз, ну и так далее. Главное, побольше деталей, чтобы никто и не усомнился даже.

— Так же, как вы? — ехидно вопросила Бурова.

На что Надежда Михайловна гордо ответила:

— Я никогда не вру!

И опять расхохоталась.

— Какая же тетка хорошая. Отличная тетка, — думала о ней Катя, возвращаясь в свою берлогу. — И объяснять ей ничего не надо, все она прекрасно понимает. Жаль только, что и не любит никого. Хотя кто сейчас кого любит?..

И, посмотрев на часы, Катя решила, что уже можно звонить Викусе.

С рюкзачком через плечо и большим полиэтиленовым пакетом в правой руке, который был набит под завязку провизией «неотложная скорая помощь», то есть батоном хлеба, двумя пачками пельменей — одной их не накормишь, кетчупом и мороженым «48 копеек», три брикета, Катя вошла в подъезд и остановилась у почтовых ящиков.

Проверить? Не проверять? Проверить.

Обнаружилось несколько листовочек про остекление и пиццу, а также газета «Центр плюс», а открыток никаких не было. Это внушало надежды на то, что…

Ну как на что?.. На то, например, что некто, нацелившийся вредить Катерине, передумал. Или забыл про нее. Или нашлись у него другие более важные дела, чем мотать нервы и пугать ни в чем не повинную одинокую, — нет, независимую! — молодую женщину, которой даже и посоветоваться не с кем.

Подъездная дверь хлопнула, сзади раздался топот ног, короткие смешки и шумное дыхание от быстрой ходьбы. Катя оглянулась, посторонилась, чтобы не сбили ненароком, и усмехнулась, потому что это ввалились Вика и Гена, ее дорогие сегодняшние гости.

Загалдели, здороваясь, Гена выхватил у Кати увесистый продуктовый пакет, Вика тут же сунула в него нос и убедилась, что мороженое есть, Катя вызвала лифт, Вика отпустила пакет и теперь висела на Кате. Катя невпопад спросила про уроки, физиономии покислели, Катя раскаялась.

«Интересно, я недавно сделалась занудой или была такой всегда, но не замечала?» Хотела исправить бестактность, но тут они доехали, и парочка, оттеснив хозяйку, рванула мимо ванны на кухню и уже вовсю хозяйничала возле плиты.

В основном хозяйничала Викуся, поскольку строптивый норов Катиной кухонной техники знала лучше, чем Генка. Ворча: «Когда, наконец, в этом доме появится нормальная плита», дернула красный рычажок на газовой трубе, выбила искру из пьезозажигалки и долго ждала, когда же появится пламя. Пламя пыхнуло, Вика взвизгнула, шмякнула на конфорку кастрюльку с водой, вскрыла пельмени, встала над кастрюлькой, уперевшись руками в тощие бока. Процесс пошел.

Потом Гена очень мужским движением выставил посередке стола бутылку «Пепси», и Катя решила не напоминать, что руки перед едой мыть все же надо.

Викуся быстренько достала тарелки, набросала на них горячих пельмешков тремя равными кучками, уселась, и гости принялись споро их убирать, особенно не пережевывая.

Катя сидела, недоуменно наблюдая процесс поедания. Она заподозрила неладное, и подозрения подтвердились.

— Сбежали? — поинтересовалась она как можно более спокойно и иронично. На самом деле она испугалась, ведь следствие же идет, убийца не найден, а эти сбегать удумали.

— Катерина Евгеньевна, мы же сейчас уже назад, нас не хватятся, сто пудов, — промычал Генка, запивая пельмени «Колой».

— А почему вас, собственно, не отпустили? Двоек нахватали? Или почему?

Вика вздохнула, а потом вдохновенно зачастила:

— Теть Кать, ты не обидишься? Я Генке про открытки эти дебильные рассказала, так он считает, что надо устроить засаду. Может, с пацанами поговорить. Покажешь ему открытки? А, теть Кать?

Катя, усмехнувшись, продолжила о своем:

— Молодым людям не терпится найти еще немного неприятностей на свои тощие задницы? Решили новый маршрут освоить? И как тебе, Гена, показалось? Подходяще? В смысле — через чердак?

Простодушный Геннадий замер, задумавшись над правильным ответом, а Вика сначала скорчила пренебрежительную рожу, а потом, когда до нее дошло, поинтересовалась самым безразличным тоном, как это Катя догадалась про чердак.

— Что же здесь сложного? Вы поперлись бы туда, даже если бы у входа не дежурили бравые Михайлычевы ребята с накрученными хвостами. Только очень бы хотелось, чтобы вы немножко подумали, каким образом в субботу утром дверь во двор оказалась заперта, если вечером ее открывал убийца, чтобы выйти наружу.

— Так ее же закрыл Петюня! Ты что, теть Кать, ты же сама с ним говорила! — загорячилась Вика. — И вообще, пельмени твои остыли, теперь будешь холодные хавать.

Катя выразительно молчала. Гена вдруг очнулся и выдохнул: «Блин!» А потом, обернувшись к Вике, постучал себя по лбу кулаком:

— Желтуха, ты что, не догоняешь? Охранник делал обход, когда этот гад еще был на этаже, в кабинете у Лидушки, скорее всего. Короче, смотри: Петюня запер запасной выход, а потом поднялся на третий этаж и дверь с лестницы на этаж тоже запер, отрезал ему дорогу назад, короче. Убийца торкнулся, дверь закрыта, он — на чердак, документы — за пожарный щит. Сечешь? Потом он пробрался через чердак на запасную лестницу, спустился по ней на первый этаж, открыл дверь во двор и смылся. А запереть ее он никак не мог, она на задвижку изнутри запирается. Блин, кто ж тогда ее закрыл-то?

Генка схватил себя за нос, наморщил лоб и вытаращил глаза. После паузы изрек:

— Сообщник.

Вика притихла, Катя грустно смотрела на них обоих. Вздохнула.

— Значит, вам надо успеть вернуться до вечернего обхода, а то закроют дверочку и тоже отрежут путь назад. Скандал не самое страшное, но об этом вашем демарше может узнать тот, кому знать про это совсем не нужно. Может, все-таки признаетесь, почему вас, так сказать, легально не отпустили? Появился новый директор и ввел для всех комендантский час? Или появился новый директор, а вы по привычке влезли к нему в кабинет?

— Не, теть Кать, не появился, Усмановна пока заправляет. Мы как бы приболели слегка, типа, ну и школу пропустили, вот и не разрешили нам в гости, раз в школу не пошли. Я возьму мороженое? А то нам, того, возвращаться скоро…

— Да, действительно. Конечно, Вика, раскладывай мороженое, если, конечно, оно при вашей внезапной болезни не повредит.

Катя встала, чтобы поставить на огонь чайник.

— Только давайте, ребятки, вы мне по-нормальному все объясните. Про школу, про болезнь, и, главное, что за срочность, от которой вы решились на побег. О’кей?

— Ага, — кивнула Вика, алчно посматривая на покрытый тонким инеем брикет мороженого. Мороженое было ее слабостью.

Вика плюхнула брикет на большую тарелку и так, без лишних церемоний, отвернула края фольги и вонзила в плотный пломбир чайную ложку. Затем успокоенно продолжила:

— Понимаешь, теть Кать, в школу идти ну совершенно не хотелось.

«Понятно, почему», — усмехнулась про себя Катя. Утром должны были прибыть спецы из полиции и навесить около пожарного щита видеокамеру.

Вообще-то Вике и Геннадию было велено строго-настрого на лестничной клетке не отсвечивать, чтобы не привлекать внимание, — непонятно кого, но так, на всякий случай. Это полицейская Марианна им велела, а как выяснилось — зря. Потому что когда сотрудники явились, то папочки с документами, с «Московским комсомольцем» то есть — тю-тю, не обнаружили. Выходит, и вправду сообщник есть, он папочку и тиснул, пока Вика с Генкой не отсвечивали. Лучше бы они там крутились, вместо того чтобы Галочку искать. Короче, справку для школы, ну и для воспиталки, нужно у медсестры брать, что ты, типа, заболел. Они даже обрадовались, что Галочка дежурит, с ней договориться можно влегкую, нормальная девчонка. Спустились на первый, а медпункт закрыт. Стали ждать, потом к охране пошли, там сегодня новенький Вова Казачок.

— Прикинь, теть Кать, это у него фамилия такая! А он — новенький и не въехал пока, и какая такая Галочка, знать не знает. Потом мимо мужики из полиции прошли, ну и мы за ними по-тихому. Вот. Мужики начали феньки свои доставать из чемодана, а один и говорит: «Надо посмотреть, где вещдок лежит, чтоб под прицелом камеры находился». Ага, посмотрели. Ну, потом они феньки свои опять в чемодан побросали, давай названивать начальству. Потом пошли в секретариат к Гюрзе, дорогу мы с Генкой показывали, потому что случайно возле окна стояли. А мужики эти, из полиции, прикинь, теть Кать, у Гюрзы спрашивают, где им можно Коростылева Геннадия найти, а Коростылев Геннадий — вот он. Прикол. Гюрза так обрадовалась, зараза, решила, видать, что сейчас на него наручники наденут, сволочь старая. А это им следовательша наводку дала, чтобы они у Генки документы взяли и ей доставили. Помнишь, по телефону вчера она нам сказала документы никому не показывать и припрятать получше. Ну вот Генка и припрятал под матрас, а куда еще? Но никто из пацанов не видел и не догадался. Документы мы ментам отдали, потом пошли к воспиталке и отпросились от школы, потому что кашель, — и Вика очень надсадно закашляла. — Потом нас опять погнали в медпункт, там как раз Галочка появилась. Помятая, но веселая, — Вика хмыкнула. — Раз напала хворь, говорит, то надо лечиться, а в школу — ни-ни, и бумажки выдала. Даже температуру не заставила мерить, прикинь? И ржет без причины. Не случайно, видно, опоздала. Зато вредная воспиталка не отпустила гулять, раз заболели. А нам же надо тебе все рассказать, а по телефону стремно, такие дела.

— Ничего себе, — покачала головой Катя. — А почему вы вообще решили, что это та самая папка? Вы же ее раньше не видели? Прибегли к помощи эксперта?

— Ну типа, — неохотно признался Генка. — Были вынуждены.

— Теть Кать, да мы на Гюрзу напоролись, вернее наоборот. Она шарит всюду, вынюхивает, а на Генку вообще смотрит, как змея настоящая. Только мы папочку извлекли, а тут она откуда ни возьмись. Сразу схватила ручонками, на себя тянет, верещит, что так она и знала, что это дело малолетних негодяев, папки с документами хитить и на хороших людей тень бросать. Ген, а каких хороших людей она имела в виду, что-то я не въехала? Про малолетних негодяев понятно, это ты, — и Вика загыгыкала, угнувшись над кружкой с горячим чаем.

Гена хмыкнул и ласково повозил кулаком по Викиной скуле, Вика махнула по кулаку чумазой ладошкой.

— Если бы она меня укусила, я бы папку, конечно, выпустил.

Вика захохотала в голос.

— Но тут у нее в канцелярии зазвонило сразу два телефона. Она так метаться начала, даже жалко ее стало. Потом все ж кинулась на звонки отвечать, а мы быстренько документы вытащили и вам позвонили. Остальное вы знаете.

— Значит, эта ваша Клара в курсе была, что документы нашлись?

— Ну да, знала. Только это ни о чем не говорит, — пожал плечами Генка. — Если она и есть сообщница, то ведь тогда про документы она с самого начала должна была знать, ну, то есть где они лежат. И что ей тогда помешало их забрать и этому гаду отнести? Логично?

— Ну, допустим, они считали, что место достаточно надежно и перепрятывать необязательно, — возразила Катя. — Хотя, наверное, ты прав. Времени много прошло с пятницы, они рисковали. Значит, не она.

— Люди! — завопила Викуся. — Вы что, не понимаете, что если бы был сообщник, то папку давно бы унесли?!

Люди замерли, размышляя.

— А кто же тогда дверь закрыл, если не сообщник? — растерянно вопросила Катя. — И кто все-таки унес папку?! Кстати, а что за бумаги в ней лежали, вы посмотрели?

— Фигня какая-то, — пренебрежительным тоном заявила Вика. — Медицинские карты и тому подобная хрень. Причем на выпускников. Там и Лилькина карточка была, Ген, прикинь, — и Вика толкнула приятеля локтем в бок.

— Она мне недавно эсэмэску прислала, уродка. Полгода ни слуху, ни духу, а тут присылает и ту не целиком. Причем не с мобильника, а с компа какого-то. Я бы не догадалась, что это она, если бы не Желтуха.

— Что за желтуха? — силясь угнаться за Викиной болтовней, переспросила Катя.

— Кто, а не что. Это меня эти двое прозвали, — и Вика опять пихнула Генку. — За то, что рыжая. А Лильку Чернушкой дразнили. А Генку — Неботаником.

— Потому что химик? — развеселилась Катя.

— Конкретно, химик! — захохотала Викуся, а Гена сконфуженно молчал, потому что стеснялся своей любви к школьному предмету.

— И что подруга Лиля? Как там ее дела?

— Так я и говорю, теть Кать, ни фига не понятно. Ща, найду, я сохранила, — и Вика начала быстро нажимать клавиши мобильного телефона в поисках нужного сообщения. — Во, читай бред.

На дисплее телефона появился текст: «жнелтухва мы не в севе гдек-то в мро не поведись сама авлдотьыева гадрина предкупредли неботран».

Вот такое корявое сообщение, к тому же оборванное на полуслове.

Неботаник тут же разорался:

— Да ты чего, Желтуха! Ты чего молчала?! Ты что, мне раньше это показать не могла?!

— Геныч, не злись, я позабыла просто. Я сразу же Лидушке это отнесла показать. Неловко, конечно, оскорбительная эсэмэска, но мало ли что?! Пусть бы разобралась, куда она наших заслала. А потом я вообще про всю эту фигню забыла. В связи с событием. Сам знаешь каким.

— Ребята, вы о чем? Я что-то пропустила? — вклинилась Катя.

— Да, в общем, ничего особенного, теть Кать. Вот смотри. Закончим мы девятилетку в этом году, паспорт мы раньше получили, теперь дорога на выход — ПТУ при заводе РТИ «Вулкан» и его же общага. Но ты не раб, можешь и сам куда-то пристроиться, однако общага нужна по-любому.

Катя растерянно молчала. Она совсем не думала о том, как складывается дальше жизнь детдомовских детей. Вероятно, была уверена, что доброе государство дарит каждому по квартирке в новостройке или из вторичного фонда, на худой конец.

Вика продолжала:

— А тут эти спонсоры нарисовались, два брата-акробата. В конце мая собирает Лидушка выпускников и нас, кто на год младше, всех гонят в актовый зал. Приходим, а там полный фуршет, цветы-гирлянды, за столом на сцене Лида с этими кексами, с краешку Гюрза пристроилась, очками сияет, ну начали напутствовать, то-се, мура, короче.

А потом Лидушка так радостно нас оповещает, что у дорогих ее сердцу спонсоров, которым мы все обязаны и тем, и тем, и этим, появилось огромное желание устроить судьбу выпускников в лучшем виде, чем их ожидает планово.

Выступил этот, курчавый. Ескевич, что ли. У нас, говорит, появилась возможность пристроить человек десять выпускников, не больше, курсантами морской полиции в славный город Севастополь. Там начнет действовать прямо с июля учебная база, где за один год из вас сделают рядовых морской полиции, а служить вы потом отправитесь не только на южные моря, но и на все прочие, кому как повезет и кто как себя покажет. Трудности будут с въездом, потому как Севастополь, увы, не наш, поэтому прошу заранее определиться с решением и поставить нас в известность через уважаемую Лидию Петровну.

Высказался, стоит, ждет оваций, а народ молчит. Лидушка мучается, ей неловко, ну как же — где горячая благодарность дорогим спонсорам? Напарник его сидит со своей усмешечкой, портреты разночинцев рассматривает, по морде видно, что начхать ему на всю эту мутотень. А Ескевичу ни фига, заулыбался, как американский президент, и бодренько так говорит: «Ребят, да вы не стесняйтесь, спрашивайте, что непонятно!»

Ну, сам напросился, короче. Чего пацанам терять? Вот с мест и заорали вопросы, куда, типа, все-таки их планируют пристроить — разобрать на органы или, может, в сексуальное рабство? Или в фокус-группу для опытов по вживлению чипов? Прикинь, галдеж такой подняли! Ленка Привалова визжит, что еще могут наркокурьерами, чтобы капсулы глотать, а Дима Парфенов с другого конца зала ей орет в ответ, что еще и брюлики так перевозят, брюлики даже безопаснее, потому что не отравишься, если капсула прорвется.

Гюрза привстала с места, ручкой машет, шипит: «Тихо, тихо!» Лида молча стоит, губы только сжала, глаза сверкают. А курчавый захохотал, повернулся к Лидушке и говорит: «Какие у вас, однако, Лидия Петровна, развитые и остроумные детки получились! Много голливудской продукции смотрели?»

Потом развернулся к нам, забил в ладоши, а сам ржет, не переставая. Он ржет, мы орем. А он прям как на митинге, видно, что прикольно ему: «Дети! — кричит. — Я рад, что мы не ошиблись в выборе. Видно, что палец в рот вам не клади, за себя постоять можете. Там, куда мы вас приглашаем, мямлям не место. Но, конечно, вы можете отказаться. Мы сможем продать ваши места по хорошей коммерческой цене вот хотя бы выпускникам соседней школы. Что касается обеспечения вашей юридической безопасности, то ваш уважаемый директор — поклон в сторону Авдотьевой — сможет ознакомиться со всеми лицензиями и реквизитами севастопольской базы и свое мнение донесет до вас».

Ну вот. Потом, когда все это представление закончилось, набралось десять человек желающих, Лилька в том числе. Она мне говорит: «Вик, ну вряд ли наколка, Лидушка своих не подставит. Ну и пусть уезжать, а на что мне эта Москва сдалась? Из одной общаги в другую кантоваться и в очереди на жилплощадь стоять? А там хоть профессия, льготы… Да и вообще, круто это!» Я ей говорю: «Если не наколка». Она мне: «Да, если не наколка. Но вряд ли».

Викуся замолчала и снова сунула ложку в подтаявшее мороженое. Гена тарелку от нее отодвинул и строго произнес:

— Погодь хавать, Желтуха. Ты, когда Лиде мобилу отнесла, прочитала она то, что Лилька написала? Или просто трубку куда-то сунула?

Вика вздохнула, перевела печальный взгляд с мороженого на Генку:

— При мне прочитала. Расстроилась очень. Полезла в стол, вытащила папку с ксерокопиями какими-то, оказалось — адрес и все такое про базу ту самую. Я, говорит, прямо сейчас по межгороду позвоню. Хоть я, говорит, больше за них не отвечаю, но моральную ответственность все же несу. Вот. И попросила меня на время мобильник у нее оставить. А потом все это произошло. Так и не успела ни о чем узнать. Теть Кать, а как бы вправду выяснить, что там с ребятами? Я из этой эсэмэски ни фига не поняла. Что они «не в севе», это ясно, не в Севастополе. А где? «Где-то в мро» это что значит? В море где-то?

— Да, выяснить надо. Лиля набирала сообщение в спешке, это очевидно, потому и мазала мимо клавиш. И «мро» необязательно «море» означает. В ее письме все буквы строчные, обратили внимание? Это и Муром может быть, и Мордовия, и даже Ростов. И Москва, кстати, тоже.

— Ты чего, теть Кать? Не может это Москву означать, точно тебе говорю. Авдотьева их до аэропорта тогда проводила, и воспитательница их бывшая, Любовь Ивановна, с ними поехала, и старосты групп, как представители, типа. Загрузились в наш автобус и поехали провожать, с песнями.

— Да, гадать бессмысленно, нужно просто позвонить и узнать. Только не нравится мне такая череда событий, — задумчиво проговорила Катя.

Генка вытянул под столом ноги на всю их длину, а руки с шершавыми костяшками сцепил «замком» на желудке, задумчиво уставился в потолок.

— Екатерина Евгеньевна, если вы думаете, что есть прямая связь между Лилькиным сообщением и тем, что Лидушку убили, то это бред, — заявил он беспардонно после паузы.

— Почему это? — спросила задиристо задетая за живое Катерина.

— Ошибочно считать совпадающие по времени события логически взаимосвязанными. И потом. Из Севастополя примчался напуганный преступник специально, чтобы заткнуть Лидушке рот?

— Если «мро» — это Москва, то и не бред!

— «Мро» — это не Москва, — снисходительно и очень весомо ответил Генка. — Если бы это означало «Москва», то Лилька никогда не написала бы «где-то в мро». Она хорошо знает город и ни с каким другим Москву не спутает. Скорее уж написала бы «где-то в Черемушках» или «где-то в Печатниках», но не «где-то в Москве». Извиняюсь, «в мро».

— Она что, бывала во многих и разных городах? — ядовито поинтересовалась Катя, сама нигде, кроме Ялты, не бывавшая.

— Она не выезжала из Москвы, — усмехнулся Генка, — но она ее прекрасно знает. Вот у меня любимый предмет — химия, а у нее был — москвоведение. Даже на факультатив ходила и доклады писала. И все видеоматериалы по десять раз просмотрела. Не говоря уже про экскурсии с классом и без. Такая вот у нее любовь к столице была. Но вы могли этого и не знать.

— Ну, раз не море и не Москва, значит, точно — Муром или Мордовия. Или даже Монреаль! — прикалывалась несерьезная Вика. Видимо, не воспринимала она все так трагично, как оно того заслуживает, а, может, ей просто не хотелось, чтобы наглый Генка тетю Катю дальше обижал.

— Ну, ты, химик-любитель, жри давай свое мороженое быстрее, а то из-за тебя к обходу не успеем, — раздраженно бросила она Неботанику и отправилась решительно к мойке.

— А папку с документами тогда зачем выкрали? — не успокаивалась Катерина. — Зачем так рисковали? Или, Гена, ты считаешь, что это еще какая-то история, третья по счету?

— Да нет, не третья, та же самая, вторая, — он умудренно вздохнул. — Может, ожидали, что в папке не те документы, а какие-нибудь другие, поэтому папочку и притырили.

— Какие другие, Гена? — Катя была само терпение. — О чем ты? Я чего-то не знаю?

— Да нет, вы все знаете. Я просто хочу сказать, что, может, искали совсем не эти личные дела, а, например, какой-нибудь компромат на кого-нибудь, этот «кто-то» и залез за ним, а тут Лидушка его застукала, а он ее и того… Задушил. Чтобы шум не подняла.

Катя безнадежно махнула рукой и пошла отгонять от мойки Вику. А то и вправду они к обходу опоздают.

Тихий бархатный голос ласкал розовое ушко Галочки Кириченко. Галочка, приподняв бровки, слушала трубку своего мобильника и молча ликовала.

— Как моя маленькая фея себя чувствует? — вкрадчиво и заискивающе вопрошала трубка. — Не прогонит девочка старого ловеласа, когда он встретит ее на своей убогой машинке, чтобы уговорить разделить с ним вечернюю трапезу?

«Старый кретин! — радостно думала Галочка. — Старый богатый кретин! Неужели же мне наконец повезло?!»

Она чирикала в ответ что-то жеманное, но, безусловно, ободряющее, чтобы старый кретин не испугался ненароком, что его сейчас бортанут. Пардон, вежливо откажут.

Что было бы естественно, ведь Галочка молода и очень привлекательна, а у этого уже плешь намечается, обмылок пуза и вялые плечи. Ну не мачо. Но деньги есть. Но он же должен понимать, что деньги для девушки не главное. И запросто может решить, что красивая юная Галочка не желает иметь дело с таким блеклым претендентом, и все это время терпела его ухаживания просто из вежливости. Или даже из жалости.

Да, Галочка знала, какое это ювелирное искусство — умело раскинуть сеть, а потом твердой рукой вытащить глупого карася и не выпускать до времени, знала, но не вполне этим искусством владела — она была самокритична.

Поэтому рассчитывала на природные качества, которые имеются у любой женщины. Главное, не зажимать их, а дать волю управлять рефлексами, и карась будет добыт и извлечен.

Сказать, что она совсем уж не владеет вопросом, тоже неправильно. Не напрасно же ею было изучено обалденное количество серьезных статей в журналах «Космополитен» и «Топ Бьюти», которые богатенькая Нонка, соседка, сбрасывала ей по прочтении.

У Нонки были полушубочек из енота, автомобильчик «КИА» цвета «сиреневый металлик», работа в банке от ЛУКОЙЛа, и она была старше Галочки всего на два года. Такие вот дела.

Галочка родилась в Москве и жила с мамой и папой в двушке, а Нонка года три-четыре назад явилась сюда из Йошкар-Олы и снимала такую же двушку этажом выше у старой жабы Сушковой, которая сама ютилась с сестрой-пенсионеркой в соседнем подъезде.

Но Галочка соседке совсем не завидовала, потому что Галочка считала себя весьма и весьма, а у Нонки не было ни тут, ни тут, и при всем своем богатстве на силикон она себе не заработала. Да и мордой…

Короче, плавный поворот головы немного вниз и направо, томный взгляд из-под приспущенных ресниц и движение язычком по влажным губам туда и обратно были отточены Галочкой перед зеркалом в ванной до уровня высокого искусства и, по ее мнению, должны непременно вызывать острый приступ сексуальной активности у буквально любого существа мужского пола.

Была проблема, где такое существо встретить и все это продемонстрировать. Даже две проблемы. Существо должно быть богатым. Пусть не олигархом, Галочка была скромна. Но все-таки не ниже хозяина фирмы, а лучше — банка. Да, лучше банка. Тогда тощая кобыла Нонка точно околеет. Фигурально выражаясь.

И вот успех! Мало какой девушке удается на такой спринтерской скорости зацепить мужика, а Галочка сумела. И где?! Работая в интернате для убогих! Фигурально выражаясь. И главное — кого!

А речь в трубке все журчала, Галочка снисходительно слушала, время от времени вставляла светским тоном поощрительные реплики и красивым колокольчиком смеялась старперским шуткам собеседника.

Понятно, что без поощрения тут не обойдешься. Персонаж явно и сильно закомплексован, хоть и с деньгами. Разве иначе потребовался бы ему тот дурацкий повод для знакомства, который он выбрал? Он бы мог просто пригласить ее куда-нибудь для начала, в клуб, например. А он вместо этого: «Не могли бы вы, юная леди, помочь мне в одном деликатном деле? Я буду ждать вас с нетерпением возле метро, а потом мы вместе поужинаем, если вы согласитесь. Вы ведь не откажетесь? Только прошу о просьбе моей никому не говорить, я вам потом все подробнейшим образом объясню. Договорились?»

Надо же было быть таким придурком — засунуть облезлую папку за пожарный стенд, чтобы начать знакомство! Однако он с сильным прибабахом и разговаривает странно, но Галочка-то умная и понимает, что все это абсолютно неважно.

Ну и пусть ее пропуск в счастливую жизнь будет с прибабахом. Через год-полтора она забудет об этом обрюзгшем идиоте, и все ее новые знакомые тоже о нем забудут, а Галочка будет блистать и покорять олимп под ручку с каким-нибудь потрясающим вице-президентом неважно чего.

Надо будет выяснить сегодня же, он вообще-то женат? Тут будет разница, если женат, или если женат и дети есть, а бывает так, что дети без жены. От этого зависит… Как это? А! Это называется «линия поведения».

Вчерашняя встреча ее разочаровала. Собственно, встреча и не состоялась как таковая. Он ждал возле конечной автобусной остановки, весь такой в итальянской дубленке и старомодном пыжике на голове, широко улыбнулся, увидев подошедшую юную леди, не глядя на протянутую дурацкую папку, поцеловал ей ручку прямо через перчатку, старый ловелас, а папку сунул себе под мышку.

Вот и все. Потом пошли страстные извинения, что дела зовут, и поэтому долгожданный ужин придется отложить, только бы богиня не прогневалась! И исчез.

Галочка была в недоумении. В серьезном недоумении. Если бы она не заглянула в эту драную папку, то решила бы, что история затевалась вовсе не ради ужина. Но там лежали жеваные листы «Московского комсомольца» за прошлый месяц. И все.

Он идиот? Он идиот. И успокоилась.

А сегодня идиот звонит и канючит.

Ладно, решила Галочка, потом разберемся. Потом я из него все вытрясу. И хоть она считала себя девушкой прагматичной и без сантиментов, но не отказалась бы выслушать признание даже от такого побитого молью кавалера. Ну что, типа, он совсем потерял от нее голову, не знал, как себя вести, боялся быть отвергнутым и одновременно себя выдать, сомневался в ее, гм, благосклонности и так далее.

А пока что Галочка Кириченко, так уж и быть, разрешила встретить себя после дежурства возле метро, где он будет ждать ее в своей «убогой машинке», услышала в ответ, что он безмерно счастлив, и разговор на этом завершился. Она посмотрела на часы. Семь вечера. Время еще было.

Времени совсем не оставалось. Начиналась паника. Пальцы рук, сжимавшие руль, время от времени принимались нервно барабанить по оплетке, выбивая тупой мотив про зеленого кузнечика.

Собственно, а что он так распсиховался?!

Осложнения. Страшные осложнения. Он не хотел думать, что осложнения катастрофические, чтобы не дать проклятой панике выключить его мозг и волю, но как раз именно паника и сигналила: «Все, блин, пропало!»

Да нет, он вырвется, элементарно вырвется, потому что…

Так, сейчас возьмем себя в руки и успокоимся.

Скоро он поставит последнюю точку, и все. Больше никаких следов. Он вырвется, потому что он не просто умный. Он очень умный. Умный, одаренный, повидавший, знающий, умеющий. Сильный.

Примитивная человеческая масса его развлекала, могла раздражать и даже бесить своей тупостью, он был вынужден притворяться таким же, изображать придурка, как и они все.

Но он всегда знал, насколько он их превосходит, всех без исключения, — дома, на работе, на дороге, на тусовке в кабаке. Да, если хотите — супермен, как это он понимает. Не в мускулах дело. Хотя и мускулы есть.

Успокоился. Отлично. Можно начинать думать.

Когда явится девка, надо быть очень аккуратным.

Он вспомнил вчерашний вечер и свой шок. Папка была пуста. Пожалуй, хуже, чем пуста. Либо девица намерена его шантажировать, либо успела связаться с ментовкой.

Он позвонил ей вчера специально минут за десять до конца ее дежурства. Рассчитывал на то, что эта самовлюбленная пустоголовая бабочка решит, будто он всерьез запал на нее и что она все-таки не настолько дура, чтобы растрепать кому-то о предстоящем свидании.

И у нее совсем не будет времени что-то предпринять, например, оповестить полицию.

Хотя этот вариант он вообще не рассматривал. Оповестить полицию в столь короткий срок можно, только если имеется номер телефона, а вот это навряд ли. Медсестра — это не тот контингент, с кем всерьез захочет сотрудничать опергруппа.

Если только номера телефонов не были предоставлены для всех без исключения и вообще не вывешены на доске объявлений для всеобщего обозрения.

Руки мелко задрожали.

Короче, все уже сделано, какой смысл корить себя за ошибки? За просчеты. Главное, ситуация может и должна быть исправлена.

Если девка шантажистка, то она уже сегодня об этом заявит. Но это было бы слишком просто. Об этом можно только мечтать.

Минутку. Если заговорит о деньгах, это тоже не гарантия, что не по указке ментов. Она вообще может быть вся нашпигована прослушкой, от клеенчатой сумки до бюстгальтера.

Вывод очень нехороший. Очень.

С ней ничего нельзя будет сделать. Начнет верещать. Менты будут слушать онлайн. Да они же уже знают, небось, что она с ним сегодня встречается! И какой толк в том, что взял у соседа его раздолбанный «мерс»?

Как же ее убрать? Как убрать?!

А потом он подумал, вернее, другой он, гнусный и недобрый: «Вот и не садился бы за стол. Пил бы пиво и девочек окучивал. А от Рудика держался бы подальше». «Не садился бы? — зло спросил он себя другого. — Пошел ты на фиг, урод! Не садился бы! Вот бы и не садился!»

Успокоившись, продолжил. Он очень любил рассуждения и логику. Итак. Размышляя спокойно и без нервов, ответим сами себе, каковы резоны данной нашей акции.

Если девка шантажистка, ее надо убрать, это закон. Если она глупа, как пробка, и изъятие бумаг не ее рук дело, то ее все равно нужно убрать, знает лишнее. Если эта стерва связалась с ментами и содержимое папки уже у них, то ее тем более нужно убрать, но аккуратно. Доносчица и свидетель. Нет свидетеля, нет проблемы, а за донос нужно отвечать.

Улыбнулся. Главное, аккуратно. Только аккуратно, и все на этом закончится. Так. Последний вопрос. Если бумаги вытащила не эта дура и они не у ментов, то тогда кто взял и где они? Причисляем данный вопрос к категории идиотских и не мучаемся, поскольку ничего не можем предпринять для нахождения ответа, который к тому же неважен.

Станет неважен, если убрать лишнее звено.

Он совсем успокоился. Он понял — зачем, значит он придумает — как.

А, вот и наша крошка. Он улыбнулся приторной улыбкой старого паркетного шаркуна и радостно прошелестел:

— Какое счастье, леди, вы все-таки пришли.

Машина притормозила у тротуара за квартал от Галочкиного дома. Галочка сидела кисленькая.

В ресторан ее папик не повел, а предложил романтически покататься по Москве. Проехали через центр. Остановились на набережной возле Большого каменного моста. Папик предложил прогуляться. Пошли гулять по ледяному мосту под ледяным ветром. Фонари кое-как горят. Мимо — машины, машины…

Кавалер молчит, только улыбается. Галочке даже показалось, что у него зубы стучат, подумала, что от холода. Хотя сама Галочка была в куртке с подкладкой из искусственного меха, а сопровождающий ее — в той самой импортной дубленке.

Вернулись к машине. Машина у него так себе, хоть и «Мерседес». Галочка в автомобилях не очень, но заметила, что передняя дверца мятая и на лобовом стекле трещина наискось.

Потом кавалер стал спрашивать ее о том, какие фильмы любит смотреть, и кто ее любимый исполнитель, и прочую требуху. Настроение катастрофически падало.

Руками не хватал, романтически ни в чем не признавался. Какого фига звал тогда?! Галочка запросилась домой. Этот не возразил даже, скотина!

Галочка представила, как она шарахнет дверью и бамперы у «ведра» отвалятся, но тут ухажер разродился идеей проводить ее до подъезда, для чего остановил машину чуть не за квартал. «Может, раскочегарился?» — со слабой надеждой подумала Галочка.

Вышли из машины, он извлек ключ из замка зажигания, начал давить на кнопку сигнализации. Машина молчала, хоть он давил долго и старательно. Расстроенно произнес: «Какое невезение! Прошу меня простить, леди, мне так неловко. Я не могу оставить этот металлолом, что-то с замками. Обещайте мне, что позвоните мне завтра, и еще обещайте, что не пойдете дворами, это опасно. Идите по улице, хорошо?»

Галочка даже не стала спрашивать его, почему он не хочет подвезти ее прямо к подъезду, а, гордо фыркнув, развернулась и засеменила на высоких каблуках по наледи тротуара.

Галочка думала: «Хорошо, что никому из девок не рассказала. Вот бы им радости было завтра».

А ее кавалер, стискивая зубы, чтобы не стучали, подождал, пока хрупкий силуэт не скроется за углом дома, кинул на сиденье длиннополую дубленку, запер ржавый соседский «мерс» и осторожной рысью, боясь привлечь чье-нибудь внимание, хотя улица была безлюдна, устремился в темноту подворотни.

Он думал в такт шагам: «Сейчас. Сейчас. Главное, раньше добежать до подъезда».

От всех непонятных и тревожных новостей и от всего этого вчерашнего вечернего базара на кухне на повышенных тонах, который подростки так ловко умеют устроить с пол-оборота, Катя спала неважно и с какими-то неприятными сновидениями.

Что там снилось, она утром вспомнить не могла, что радовало. Ну его, вспомнишь на свою голову и полдня в ожидании гадости какой проходишь. А гадости-то может и не быть.

Если оценивать свою жизнь трезво и без истерики, то все у нее хорошо. Она свободна, независима, у нее отличная квартира, работа, уважение коллег, есть люди, которым она хоть чуть-чуть, но нужна.

Возможно, какая-то доля прагматизма в отношении к ней у них и была, но только небольшая. Они, ее люди, были все-таки достаточно взрослые, чтобы не иметь впереди конкретную цель в виде Катиной квартирки. В смысле, достаточно взрослые для того, чтобы не воображать себе, будто не только в сказках такие подарки делаются.

Чай с сушками, иногда ночевка с субботы на воскресенье и добрый разговор. Разве этого мало? Ну и сувенирчики ко дню рождения, на Новый год и Рождество.

Еще Катя ловила себя на том, что беспокоится о них и переживает, как там, что там, и это ей было почему-то приятно. Странная дружба. Или опека? Или что?

Она выглянула в окно и убедилась, что наконец выпал настоящий снег, хороший такой, не просто мерзлая земля с легкой тальковой присыпкой, а уже одеяльце.

Куртка у Виктории какая-то невразумительная. Надо будет узнать, есть ли зимняя. И мобильник совсем грошовый, но тут ничего не поделаешь, выпендриваться в интернате не дело.

Вика как-то рассказала Катерине историю их мобильников. Всё Лидушка, опять Лидушка. Года два назад засобирались на пенсию сразу две уборщицы. А никаких спонсоров тогда не было и в помине. И директриса предложила воспитанникам, всем, кроме малышей, следить за порядком самим, оставив за собой уборщицкие оклады. Почти год так продержались, а потом внезапно наехали проверяющие откуда-то, Вика не в курсе, откуда именно, Авдотьева дело, конечно, замяла и наняла новый технический персонал. Непонятно осталось, кто стукнул, но Лидушка, видимо, догадывалась.

По поводу первого настоящего снега Катя достала из шкафа меховой норковый свингер, серебристо-серый, и к нему в комплект белые полусапожки с меховой оторочкой и острыми мысами на невысоком, но, безусловно, изящном каблучке.

Шапку решила не надевать, потому что свингер был с капюшоном, а вот как быть с рюкзаком? С рюкзаком такой элегантной даме как-то нелепо.

Взглянула на часы. Успокоив себя, что раз она допоздна частенько работает, то, значит, сегодня можно и опоздать, принялась методично перекладывать все свое добро из рюкзачка в кожаную сумку, по своим размерам ничуть рюкзачку не уступающую.

Сумка была красная, на широком мягком ремне. Вытряхивая из рюкзака вещи, Катя торопливо вспоминала, есть ли у нее в запасе красный палантин или хотя бы платок.

Руки механически шарили по многочисленным кармашкам. Кармашков было предостаточно, и в одном из них Катерина обнаружила визитку Демидова Олега Олеговича, генерального директора ООО «Компания „Тур-ДЕ-Груз“». Ниже сайт компании, электронная почта и контактные телефоны.

Вот как. Откуда? Напряглась и вспомнила ситуацию. Точно, именно тогда она и подхватила картонный прямоугольник из рук Авдотьевой. Тут на обратной стороне должны быть шариковой ручкой нацарапаны телефоны канцелярии и сотовый номер самой директрисы. Вот они.

В тот день, когда Катя впервые оказалась в интернате и когда состоялась знаменательная встреча с Викой и Геннадием, Лидия Петровна схватила первое, что попалось под руку, и записала туда свои координаты — для Кати. Почти три месяца прошло. Выбросить? Помедлив, сунула в наружный карман за молнию, рядом с проездным.

Нарядилась в шубку, украсилась Викиным малиновым шарфом, который девица вчера в спешке забыла на вешалке, и, ощущая свою необычайную красоту, плавно и с достоинством вышла из квартиры.

Вызвала лифт, стала ждать На площадке между этажами заметила какую-то незнакомую мадам, видимо, еще одна новая соседка. Значит, либо с ее, Катиного, этажа, либо этажом ниже. У них мусоропровод общий.

На своем этаже Катя никаких въездов-выездов в последнее время не наблюдала, значит, мадам с четвертого. Что-то в ней все-таки показалось Кате знакомым, но всматриваться было неприлично, да и соседка начала медленно спускаться к себе на этаж. С пустыми руками. «Надо же, — устыдилась Катя. — В мешках мусор выносит. А я по старинке, с ведром бегаю. Всё мусоропровод пачкаю».

От метро до работы пришлось пробежаться. Непривычно на каблуках, и подметки скользят. В ботинках удобнее. Но Катя временами любила принарядиться. Ходит-ходит, как пацан-подросток, а потом вдруг ей невыносимо начинает хотеться «красивого» — бусы, блузка, шейный платочек, каблуки. Правда, устает от этого быстро и снова влезает в водолазку и джинсы.

Хотя в бытность свою офисной барышней Катюша носила пиджачки и юбочки. Свою теперешнюю работу она не поменяет ни на какие пиджачки.

На этаже встретила Кирееву, Надежда Михайловна уже двигалась в сторону туалета с кофейной чашкой, мыть.

«Надо же, как я нынче поздно-то», — с раскаянием подумала Катя.

— Привет, Катюх! — прокричала ей Киреева от дверей туалета. — Наконец-то оделась по-человечески. Всегда так ходите.

Весело засмеялась и скрылась за дверью. Она с Катей всегда так — то на вы, то на ты. Кате нравилось.

На двери ее серверной никаких бумажек с восклицаниями наклеено не было, и это радовало — значит, за время ее отсутствия ужасных катастроф не стряслось.

Катя аккуратно повесила новую вещь в шкаф, переобулась в кроссовки и стала снова похожа на саму себя. Так-то лучше. Хотя, конечно, прикид у нее, как у Генки. Даже не как у Вики.

На душе что-то противно тянуло. Что-то не очень приятное, и сны тут ни при чем. Да, конечно. Викина подруга Лилька. Как-то странно совпало это все — эсэмэска, папка с документами, смерть Лидии. Убийство Лидии. Надо, наверно, позвонить Путято, даже, может быть, подъехать к ней с Викиным мобильником.

Ехать не хотелось, звонить тоже. Очень уж эта Марианна неприятная. Но звонить — не ехать, и Катерина потянулась к трубке.

Тут ее мобильник запел голосом Юлии Савичевой про белогривые лошадки, значит, Викуся рвется к общению.

Что-то рано. Или она в школу опять не пошла? Так и есть. Викуся зашептала, что у нее горло разболелось сильно, это вдобавок к кашлю, а Катя, конечно, съязвила, не удержалась: «Ай-я-яй! Неужели мороженого переела?»

— Ну да, — невозмутимо ответствовала Вика. — Я же не могла отказаться. Как воспитанный человек.

А потом после паузы, покхекав, зашипела в трубку: «Теть Кать, прикинь, у нас тут опять похороны».

Катя замерла.

— Я, короче, решила таблеточкой разжиться, а то горло конкретно болит. Вот. Пошла в медпункт, короче. А он закрыт еще. Ну, я смотрю на часы — начало десятого. Галочка, бывает, что и в полдесятого припереться может. Решила дождаться.

А тут смотрю — Танзиля быстро так ногами перебирает, и к Михалычу на пост. Говорит, что, типа, Клара Григорьевна пока не подошла, а ей, Танзилюшке то есть, срочно телефон нужен Альбины Станиславовнин, чтобы на работу вызвать. Это старшая медсестра. А у вас, Петр Михайлович, все телефоны сотрудников должны быть записаны. Горе у нас опять, говорит. Только что позвонил Гали Кириченко отец, сказал, что убили вчера нашу Галину, прямо у них в подъезде. Неизвестный грабитель. Только взять ничего не успел, его сосед со второго этажа спугнул. У него гости засиделись допоздна, вывалились гурьбой, а он их провожать вышел. Галдели, конечно, пока на первый этаж спускались, поэтому не слышали ничего, услышали только, что дверь подъезда хлопнула. В тамбуре между дверьми ее и нашли, мертвую. «Скорую», конечно, вызвали, но только безрезультатно.

Вика остановилась передохнуть и заодно дать возможность Катерине проникнуться событием. Галочка — не Лидия Петровна, про нее, покойницу, и посплетничать можно в рамках приличия, но, конечно, со всеми подобающими условностями.

На Катю тихонечко наползал страх, хотя причину его разобрать не могла.

— А как ее убили, не сказала Танзиля? — тихо спросила она в трубку.

— Танзиля не сказала. Тут такое дело, короче… Я на кухню пошла чайку попросить с лимоном, а ихний шеф говорит, что, типа, раз я все равно без дела болтаюсь, то давай пользу приноси, ну и сунул мне минералки для начальства. Два «Нарзана» в стекле. А что делать, поперлась к ним на третий. Танзиля ведь теперь в Лидушкином кабинете. Ну вот. Подхожу к дверям приемной, дверь приоткрыта, а Гюрза с какой-то Янечкой по телефону треплется.

А у меня как раз шнурок развязался. На кроссовке. Присела, завязываю. А Гюрза, такая, новостью делится, блин. Голосишко аж дрожит от восторга, что новость клёвая. Сволочь.

И Викуся задребезжала противно, изображая начальницу канцелярии: «У нас тут такие дела творятся, Янечка, ты не представляешь. Опять убийство, не в интернате, правда, но все же нашу сотрудницу. Хотя девица была поведения вызывающего и, я думаю, образ жизни вела соответствующий. Да нет, никакой связи, какая может быть связь? Директор и медсестра! Доигралась, вот и все. Говорят, прямо в подъезде. Нет, задушили. Напал сзади и задушил. Говорят, обхватил рукой шею и сильно сдавил. Как кто сообщил? Отец ее позвонил и сообщил. Бригада приехала, медэксперт так и сказал, а родители рядом стояли и слышали. Жаль их, конечно. Только следить должны были лучше за дочерью. И воспитывать. Если бы правильно воспитали… А, извини, извини, Янечка, я все понимаю, давай беги. У меня тут тоже дел невпроворот».

— Прикинь, теть Кать, какая гадина! — шипела негодующе Викуся уже своим голосом. — Родителям она сочувствует, сколопендра старая.

Катя не особенно вникала в возмущенный Викин гундеж, потому что ее неприятно поразил способ убийства, так несвойственный вульгарному ограблению. По башке кирпичом еще куда ни шло, или ножичком припугнуть, ну порезать слегка, чтобы жертва испугалась и слушалась, ну пырнуть, если испугался сам или нервишки сдали, но чтобы сзади придушить?.. Это как-то не монтируется.

У Катерины неприятно засосало под ложечкой. Так, надо звонить, срочно звонить следователю. Вдруг эти дела ведут разные ведомства или что там у них? А пусть Марианна знает, пусть ознакомится.

Подумать только, рядом с интернатом, а может, и в нем самом, ходит необезвреженный убийца!

Она сказала:

— Вик, ну ты все же лечись, не отлынивай. Горло пополощи, что ли. И поменьше там по коридорам болтайся, у вас там сквозняки, как торнадо.

Вика, забыв про ангину, включила громкость:

— Ты чего, теть Кать, какие сквозняки? Это только когда Антонина проветривает — сквозняки, а так какие сквозняки, ты чего?!

Пятидесятичетырехлетняя, огромного роста и веса, Антонина считалась старшей по техническому персоналу, то есть по уборщицам, которых имелось, кроме нее, две — одна постарше, другая помоложе, и обе значительно помельче. Сама же она тоже была уборщицей. Но старшей.

Катерина не позволила втянуть себя в очередной базар, хотя Вике от скуки базара очень хотелось. Провокация не удалась. Распрощались.

Катя начала быстро жать на кнопки городского телефона, заглядывая в мобильник, где был сохранен Марианнин номер.

— Следователь Путято, — бросили сухо в трубку.

Катерина представилась. Молчание. Ну теперь-то ее не удивишь. Молчит она, видите ли, эка невидаль. Главное, чтобы слушала.

И Катя рассказала ей все, что только что узнала от Вики.

— А зачем вы мне все это повествуете? — через пару минут прервала ее Путято. — Решили подсказать, чтобы мы чего не упустили?

И хмыкнула. Кате показалось, что хмыкнула зло.

— И вот еще что. Напоследок. Вы даже себе не представляете, гражданка Позднякова, сколько в одном только округе происходит убийств, а среди них по количеству примерно столько же нелепых и для нормального обывателя нелогичных.

И повесила трубку. Зараза.

«А если я хочу сотрудничать? — невесело пошутила сама себе Катя и тут же себе и ответила: — Видимо, такие сотрудники полиции не нужны».

Так. Ну а что с этим-то делать? С Лилькиным «мро»? Она ведь собиралась рассказать сразу обо всем дуре-следователю, но та ее заткнула.

Нет, ну это невозможно, снова звонить и снова что-то ей объяснять.

Хотя, может, и к лучшему, что Катя ей не рассказала. Может же быть такое, что детей отправили на практику на какой-нибудь посудине по морю, заставили вычерпывать воду из трюма и сидеть всю ночь на веслах. Им это, конечно, не понравилось, вот и шлют SOS.

Простое совпадение по времени, как говорит рассудительный Неботаник.

Возможно также, что Авдотьева туда дозвонилась и все разузнала, и успокоилась на этот счет, просто не сказала об этом Вике. Не успела, хотя намеревалась.

Значит, требуется как-то это выяснить, либо раздобыть телефончик базы и позвонить самой. Пять минут по межгороду ее не разорят, а душевный покой восстановят.

Значит, опять Гюрза? А больше и не к кому.

Гюрза была сыта и благодушна. Возможно, поэтому она разговаривала с Катей вполне миролюбиво, если называть миролюбием отсутствие намерения укусить и впустить в ранку яда. Но она была сыта, потому что вволю напиталась свеженькой ужасной новостью и от души ретранслировала ее по всем подходящим каналам.

Выслушав Катину просьбу, пресным голосом она сообщила, что звонить в Севастополь смысла никакого нет, поскольку еще неделю назад туда звонила покойная Авдотьева.

Трубку там у них снял охранник, представился Соколовым и ответил, что учебная база расформирована, и какова судьба выпускников, ему, охраннику, неизвестно, да и знать необязательно, выпустили, видимо, и все. Направили на работу, вот они где-то и работают.

В настоящее время здесь, на этой площадке, располагаются оптовая компания и оптовый же склад, и ей еще повезло, что на него, на Соколова, напала, потому что мало кого из персонала осталось, только он да еще уборщица Куравлева, но она бестолковая, и поэтому вряд ли бы ей, Лидии Петровне то есть, так легко удалось бы получить нужную информацию.

А на вопрос, когда это случилось, она услышала что-то нелепое, и это ее возмутило. Ей ответили, что в июле, почти полгода назад.

Она решила, что охранник Соколов пьян, сделала ему хороший выговор, пообещала, что так это все не оставит, непременно пожалуется его начальству, и затем бросила трубку.

«Ну вот что-то и забрезжило», — мрачно подумала Катерина.

— Клара Григорьевна, — стараясь не скатиться на заискивающий тон, мягко продолжила она выуживать информацию. — А что это охранник был так откровенен? Они же посылают сразу без разговоров куда подальше, даже если и знают что-то по теме.

— Милочка, — холодно и величаво произнесла Гюрза. — Он с Авдотьевой разговаривал. Непонятно? Лидия Петровна всегда могла так начать разговор, что министры навытяжку стояли. Ну это я немного преувеличиваю, конечно, но только совсем немного. Тем более что представилась она в самом начале, как и положено при официальных контактах. Если ты охранник и с тобой решает поговорить руководящий работник из Москвы, то твое дело четко и правильно ответить на все вопросы.

Тут она, видимо, спохватилась, что слишком уж подробно сама отвечает на вопросы какой-то наглой девицы, и прошипев, что ее отвлекают от срочных дел, отсоединилась.

Но Катя уже все узнала. И этого нового знания ей хватило, чтобы увидеть логическую последовательность событий и чужих поступков, а не только «случайное совпадение по времени».

Вот, значит, как. Значит, не где-то в море. Не на веслах. И все началось с того момента, как Вика получила сообщение на свой мобильный и решила его показать Лидии Петровне. На прошлой неделе это произошло, в среду.

Итак, Вика приносит Лидушке свой мобильник, чтобы та смогла ознакомиться с Лилькиными непонятными претензиями, а в пятницу вечером Авдотьеву убивают. В промежутке времени между этими двумя событиями, если корректно ее собственное убийство назвать для нее просто событием, Авдотьева звонит на Севастопольскую учебную базу, представившись по всей форме.

Она никак не могла предположить, что начнет разговаривать со сторожем, с ним и продолжит. Звонила в приемную начальника и собиралась говорить с начальником, ну, может быть, через референта или кто там должен быть у них… Поэтому и объясняет с подробностями, услышав в трубке «аллё», кто она, откуда и что хочет.

И узнает, что крутое заведение давно не функционирует, очень давно, как раз примерно с тех самых пор, как ребята в его расположение отбыли из Москвы.

Иными словами, их там нет, информации о том, где они, тоже нет, Лиля Копылова действительно прислала SOS.

Должна ли, узнав об этом, директриса разволноваться? Как там другие, неизвестно, а эта точно разволновалась.

И наверняка те, кому охранник тут же отрапортовал про звоночек из Москвы, тоже разволновались, почувствовав угрозу. Те, кому он отрапортовал, вполне могли предположить, что эта женщина не успокоится, будет искать правду о судьбе своих пропавших бывших подопечных.

Авдотьевой в голову наверняка пришла та же мысль, что сейчас и Катерине: с базы ребят куда-то быстро вывезли, вывезли без их согласия и в такое место, где им, видимо, сильно не понравилось.

Но вряд ли она успела что-то предпринять для их поисков за тот короткий промежуток времени, который оставил ей убийца.

Вся эта история плохо пахнет. Какой-то подлостью пахнет, если не похуже. Только куда уж хуже, если людей убивают…

Выходит, что именно оттуда, из Севастополя пошли круги. Но как быстро!.. Хотя в век Интернета расстояний не существует. Особенно для тех, кто имеет деньги и знает реквизиты, куда потом их перечислить. Особенно если нужно срочно заткнуть чей-то рот и погасить чьи-то намерения.

Что касается — как вошел, и почему так уверенно ориентировался, и так просто выбрался, то для этого, конечно, нужно иметь представление о внутренней топографии интерната и о распорядке в нем, но необязательно при этом жить там или работать. Достаточно понаблюдать немножко со стороны или порасспрашивать кого-нибудь из персонала, вот бедную Галочку, например.

Катя вздохнула, мимоходом пожалев Галочку.

Ну и что теперь предпринять? Как она, Катерина, должна поступить, имея в голове почти разгадку? Естественно, как сознательная гражданка она обязана донести все до правоохранительных органов в лице следователя Путято, а кого же еще? Как гражданка здравомыслящая, она понимала, что вряд ли ее невразумительный писк будет услышан и всерьез воспринят. А как гражданка с богатым воображением, уже представляла себе с интонациями, в какой именно форме будет ей высказана Путятина благодарность.

Потому что вряд ли Марианне такой расклад придется по душе.

Преступление совершено в Москве, на ее подведомственной территории, дело нужно быстрее раскрывать и закрывать, а тут Катя со свеженькой идеей про далекий и прекрасный Севастополь. Убьет. И разговаривать больше никогда не будет. Эсэмэс-сообщение от Лили к Вике вряд ли пробьет ее защиту, хотя оно, если уж не мотивом является, то стартовой точкой точно.

Возможно, если бы Катя сегодня с утра уже не имела беседы с нелюбезной сотрудницей полиции, то и дерзнула бы и набрала ее номер. Но беседу она имела, а в ответ получила что? В ответ получила грубость и раздражение. Достали мы ее, видите ли, своим навязчивым желанием поучаствовать в следственном процессе.

Дистанцию держит? Или это извечный конфликт штатских с военными? Нет, наверно, у нее просто скверный характер или испорченный, от власти. Кто мы, кто она? То-то.

Где бы раздобыть знакомого мента? Вдумчивого и доброжелательного…

Вот если только… Катя решила, что это выход. Ведь компаньонов, выходит, кто-то подставил.

Господ Демидова и Ескевича, инициаторов акции «Невиданная щедрость» и отчасти ее исполнителей, не оставит равнодушным криминальный наборчик последних событий. Этим рафинированным господам вряд ли ситуация с Севастополем понравится, потому что они косвенно в ней задействованы.

Угроза деловой репутации — это то, что вряд ли напугает мелкого служащего, но, безусловно, стимулирует приличное поведение акул капитализма. Так вот с этими акулами и надо поговорить, предупредить и предложить разобраться.

Страх перед коммерческими потерями — хороший стимул для поисков истины, а потери будут неминуемы, если следствие заинтересуется их бизнесом изнутри. А значит, быстрейшая ясность им выгодна не меньше, чем Путято.

Так неужели же у таких деловых перцев не найдется знакомого мента? И Катя извлекла из сумочки визитку Демидова.

Голос он не узнал. Конечно, не узнал, а как он мог узнать ее голос, если она ни разу ему не звонила?

А когда наконец продрался через поток ее объяснений, то произнес снисходительно и одновременно учтиво:

— Здравствуйте, леди. Да, я вас узнал. Что я могу для вас сделать?

Это прозвучало в меру холодно и очень аристократично.

Он только-только выехал с автозаправки и собирался, включив четвертую, рвануть по левой полосе МКАД, если рвануть, конечно, удастся, если не будет этих долбаных пробок.

Через час он должен быть у клиента, хотя клиент был не его, а Ескевича. Большой груз намечался через Питер в Финляндию, оставались последние согласования, из тех, что не по телефону, а Ваня, скотина, слег с температурой и соплями.

Как будто у Демидова мало дел с западными партнерами, визами и таможенниками. И из офиса главбух вопит, срочно подписи на платежках нужны.

Но он притормозил у обочины и слушал голос. Вспоминал девочку. Увидел снова ее высокий лоб, ироничные складочки у краешков губ, насмешливую полуулыбку, спокойные и уверенные движения.

А глаза-предатели — интересно, она знает? — как у маленькой девочки, беззащитные. И тонкие пальцы рук с короткими круглыми ноготками без лака — детские совсем.

Держит себя надменно, но Демидов заметил, не со всеми. Со всеми она как раз проста и смешлива. А вот чем он ей не угодил?

Надоела ему как-то ее надменность, зацепил своей. Ему надменности не занимать.

Была какая-то тусня в интернате. А, вспомнил! День учителя они отмечали, точно. Испекли сами что-то, бантики с шариками по стенам развесили, одним словом — радовали административно-воспитательную часть вкупе с прочими.

Дети там, в принципе, нормальные, не все уроды. Он даже узнавать некоторых начал, из шустрых. Вот маленького Сергуню помнит, бойкий такой, нагленький. Будет толк. И друган у него тоже ничего, хороший пацан, хоть и слегка гундосит.

Естественно, Демидова с Ескевичем усадили на самое почетное место, во главе праздничного стола, выстроенного буквой «Т». Так сказать, по левую ручку от директрисы и по правую.

Катюша — Демидов тогда уже знал, что она Катюша, — на другом конце длинной скатерти помогала какой-то нескладной рыжей девице с дикой челкой, выкрашенной в малиновый цвет, разобраться с кондитерскими изысками, резала торт на куски, раскладывала по пластмассовым тарелкам и передавала по цепочке. Шутила, знаете ли. Улыбалась воспитателям, среди них и пара-тройка мужиков была, улыбалась охранникам, еще кто-то там тощий и ужасный был, не охранник, похож на налоговика.

Высший пилотаж: улыбается без малейшей примеси кокетства, а мужики тащатся.

Потом был устроен какой-то концерт для дорогих воспитателей, публика вышла из-за стола, а идиоту Демидову захотелось получить свою порцию теплых дружеских улыбок.

Через весь актовый зал шел! Кретин. Решил комплимент сделать. Какая разница какой? Комплимент — это как подарок, в зубы не смотрят. Ну, сморозил что-то на ходу, неважно. Даже из вежливости можно было улыбнуться и что-то там ответить.

А эта поганка посмотрела поверх его плеча, и без улыбки, даже без язвительной, только приподняв бровку как бы в недоумении, покивала головой в пустоту и отвернулась.

Тут к ней подошел какой-то тощий и длинный подросток и спросил у нее что-то про Интернет. Не обращая больше никакого внимания на Демидова с его отвисшей челюстью и не отойдя даже на полметра, стала давать пространные объяснения о преимуществах и недостатках различных поисковых систем.

Как же он озверел! Но взял себя в руки. Усмехнулся. И сказал какую-то исключительную вежливую гадость. И, конечно же, надменно. Деточка, ну с кем ты связалась? Он ведь курсы может открывать по надменности.

Она повернула голову и посмотрела на него своими беззащитными глазами. Посмотрела, чтобы произнести какие-то дежурные извинительные слова, но он их уже не слышал, потому что она взглянула ему в глаза.

В них лучше больше не заглядывать, хватит одного того раза. Стоило с нею встретиться взглядом, как беззащитность обратилась в бездну, манящую и опасную. И тогда все остальные кусочки мозаики сразу нашли свое место — и лоб, и рот, и движения. И плечи, и грудь, и… Демидов притормозил. И армейские ботинки.

Сложились и потянули туда. Куда? В эту бездну, в эту неволю. Он тогда даже усомнился в себе. Ведь знал, что никакими глазками его не проймешь, давно не проймешь.

Уже на школьном выпускном этим нельзя было его прошибить, что-то другое, пожалуй, зацепило бы, только уж не глазки. Например, воткнуться взглядом в краешек кружевного лифчика в смелом декольте или удостовериться, что лифчика на однокласснице и вовсе нет. А еще некоторые девчонки решили без трусов прийти на выпускной, идиотки. Фишка у них такая была, чтобы через тонкий шелк платья грубые швы трусов не проступали и общую красивость наряда не портили.

А тут — бездна в глазах. Он тогда даже придурком себя обозвал и посоветовал себе же самому больше отдыхать, чтобы не мерещилось.

Циничный бизнесмен Демидов не верил ни в какую магию, флюиды и прочую галиматью. А еще он ненавидел, когда его дергают за веревочки, а тем паче, всего целиком посредством аркана куда-то тягают.

Прошло несколько дней, неделя. Он понял, что ничего ему не померещилось, и твердо решил с этим помешательством кончать. Способ надежный и простой. Пригласить барышню в кабак со всеми вытекающими последствиями. Два-три сеанса, ну максимум четыре — и всю дурь как рукой снимет. Проверено неоднократно. И радость жизни вернется.

И нужно всего-то остановить ее, дотронувшись до плеча, когда будет пробегать мимо по лестнице или по длинному интернатскому коридору, или проходить через двор, торопясь под вечерними фонарями домой, заговорить с ней и пригласить.

А он не воспользовался ни одним случаем, которых, кстати, было не так уж и много. Как-то вот так не воспользовался. Трус? Нет, идиот.

А девица и правду была неуловима и, что главное, свободна. От него, Олега Демидова, свободна.

Он тоже, конечно, был ото всех свободен, но теперь это давалось ему с трудом. Номер ее мобильника узнать не проблема, и он его узнал. Зачем? Дурацкая какая-то ситуация. Взрослый мужик с богатым сексуальным опытом боялся набрать этот номер. Вот так номер…

И вот она позвонила ему сама. Где-то раздобыла его сотовый, хотя это непросто, и теперь звонит. Зачем-то. Давай, Демидов, разруливай.

Ему захотелось сказать ей: «Катерина Евгеньевна, да бросьте вы об этой фигне, все и так понятно. Давайте лучше я вас приглашу…»

Тут он понял, что никуда он ее не пригласит, потому что у них нет и не может быть общих знакомых и общих тем, или общего детсадовского или школьного прошлого, и, хоть он родился не в чопорной Англии, а только эта девушка не его круга, и обхаживать ее с таким же тщанием, как претенденток, поставляемых маменькой, это себя ронять, а не обхаживая, с такой ничего и не получится.

У Демидова были две знакомые девочки из очень дорогого салона, то с одной, то с другой он прекрасно проводил время, снимая гостиничный номер или развлекаясь в каком-либо подмосковном пансионате.

Гламурных романтических приключений давно не затевал, потому что сквозь прекрасные черты и формы работы лучших столичных косметологов, визажистов, стилистов видел проступающую крысиную мордочку и лапки. Такая у него была паранойя. А поскольку ни один папенька еще не предложил ему соединить капиталы, то он и не торопился особо.

Только что теперь с этой-то делать? Ведь тянет, зараза, не отпускает! «Прибить? Придушить? — мрачно пошутил сам себе Демидов. — А толку?»

Злость и раздражение, как всегда, отрезвили, он смог собраться с мыслями и наконец вникнуть в то, о чем она терпеливо пыталась ему рассказать.

Какие, на фиг, телефоны? Какие контакты? Что им всем далась эта учебная база? Проект отработан, еще летом, с какой стати они про него вспомнили? Заняться нечем?

Кто-то ведь совсем недавно похожие вопросы ему задавал.

И эта туда же! Посылочку, что ли, хочет отправить с теплыми носками и карамельками?

— Лично я вам помочь не могу, — холодно произнес в трубку Демидов, — но уверен, что это недоразумение. И привлекать из прокуратуры или МВД никого не надо. Скорее всего, просто изменилось расположение базы. Я поговорю с господином Ескевичем и передам ему ваш вопрос. При первой же возможности. Не забуду, — бросил он раздраженно, швырнул трубку рядом на сиденье и рванул в левый ряд московской кольцевой.

После очередного кофепития в серверную к Кате заглянула Киреева. Шла с вымытой чашечкой из туалета, видит — дверь приоткрыта, надо заглянуть.

— Катюх, наша юристка беременная, точно тебе говорю, — вполголоса сообщила она новость. — Выходит из кабинки бледная — и к раковине, умываться. Думаю, тошнило.

Катя, вяло улыбнувшись, пожала плечами. Она бы и посплетничала с удовольствием, но только весь день и вчера весь вечер ждала звонка от Демидова, он же ведь обещал. Ждала, ждала, а нету…

Катя, конечно, вчера огорчилась, что так с ней грубо поговорили, но не удивилась. А как он с ней может говорить? Ласково? Ласково он со своими крошками пусть разговаривает, а ей он никто, ни по работе, ни по жизни.

И вообще хам порядочный. Обещания выполнять надо, она же не просто так ему названивала. Она, может, вообще звонить ему не хотела. Только необходимость заставила.

— А эта дура на шпильках выпендривается, — продолжала Надежда Михайловна. — Ой, Катюх, когда я с Андрейкой беременная ходила, чего только со мной не было. Представляете, один раз в туалет зашла в женской консультации, в очереди насиделась и решила до дома не терпеть. А там, сами знаете, какие унитазы. Ну я и взлезла с ногами, чтобы случайно заразу какую не подхватить. А он мало того что грязный, так еще шатается. Грохнулась! Жуть. — Киреева захохотала. — Хорошо, что это в консультации произошло, отлежаться на топчане дали. А на восьмом месяце вообще. Спускаюсь по лестнице — мы тогда еще в пятиэтажке жили, ступеньки умники из ЖЭКа линолеумом заклеили, а линолеум, естественно, через год разлохматился. Ну вот, спускаюсь, а впереди меня женщина идет лет пятидесяти, незнакомая, заметьте. Тут я цепляюсь каблуком за ступеньку, и как меня понесло вниз со скоростью курьерского, ноги за животом не успевают! А та уже спустилась на пролет. Обернулась, увидела, что я лечу и быстро спиной к стенке прижалась, руки растопырила меня ловить. Ну я и впечаталась в нее всем пузом, а веса во мне было тогда килограммов восемьдесят. Если бы не она, не знаю, что было бы. Представляете, Катюш, какие люди бывают? Я бы так ни за что не сделала, — и опять засмеялась заразительно. Катя тоже засмеялась, совершенно не зная, что тут можно сказать.

Сипло забренчал местный телефон, обе почему-то вздрогнули.

Катя сняла трубку, это был Валера, и Валера гневался.

— Позднякова, ты что, забыла, что сегодня у нас летучка? Не так часто собираю, а ты не соизволишь. Давай живо дуй на пятый. Проходилку не забудь, тут тебе швейцаров нет, — и отключился.

Катя взглянула на часы, вздохнула, вытянула магнитную карточку из стакана с карандашами и сказала извиняющимся тоном:

— Мне идти нужно, Надежда Михайловна. Надо же, совсем забыла. Что бы такое ему наврать?..

— У вас тоже летучки бывают? — удивилась Киреева. — И что вы на них решаете?

— Да это не совсем летучка, просто Валерик называет это летучкой, это… — тут Катя замялась слегка, — это скорее обучение. Новости всякие программные, ну и так далее. Скукота, конечно, но Валеру хлебушком не покорми, а дай пообучать кого-нибудь.

— А что, уже четыре? — ахнула Надежда Михайловна, посмотрев на золотые часики на запястье. — Так ведь и мне тоже пора давно, меня, наверно, Светланка с собаками уже ищет. Пошла, называется, чашку помыть.

И взяв в руки фарфоровую чашечку, фарфоровое блюдечко и маленькую серебряную ложечку — да, любила красоту Надежда Михайловна, — двинулась на выход.

А Катя быстрыми шагами направилась в серверную к мальчишкам.

Там все уже было готово. Часть рабочего верстака беспощадно расчищена, приставлено три стула — в торце для Кати, на горизонтальной верстачной поверхности вкусным заборчиком выстроились бутылки «Жигулевского».

Валера не любил понты, Валера любил пиво. Он как рассуждал? Он рассуждал так: «Если ты пьешь в Москве немецкое или чешское пиво и думаешь, что пьешь немецкое или чешское пиво, то ты лох. Съезди в Прагу, купи себе пива и пей, а в Москве не надо, не будь дебилом».

Его подчиненные с суровой Валериной логикой не спорили, ну чудит начальник, являет себя самодуром. Начальник и должен быть таким, а как же?

К пиву Валера уважал вяленую рыбку, Рома — картофельные чипсы, а Катерина — орешки, рыбку и чипсы.

Расселись, зашуршали упаковками, потянулись к пивку. Катя — из кружки, мальчики прямо так, из бутылок.

— Валер, а вроде Толик Шведов хотел зайти, — вытерев запястьем рот, озаботился Рома. — Звякнуть ему? Пусть подваливает?

— Перетопчется твой Шведов, — хмуро пробурчал Валера, — знаем мы, что ему тут надо.

Ромчик быстро взглянул на Катю, которая разбиралась с вяленым полосатиком.

— Вообще-то со Шведовым ты корешаешься, ты с ним и разбирайся, — пробормотал Ромчик. Валера зыркнул, Ромчик умолк.

— И чего Шведову от нас надо? — не отрываясь от рыбки, заинтересовалась Катюша. Валера зыркнул еще раз, Ромчик пригнулся. Валера сказал:

— Понимаешь, Катюх, Анатолий, конечно, неплохой мужик. Вот и цех под ним, как часы, работает. Но он «флюгер», Катюх. Сечешь? И еще настоящий мужик от неплохого чем отличается? Настоящий мужик за базар отвечает.

— Ну, — кивнула Катя. — А при чем тут Шведов?

— А Шведов, Катерина, тут ни при чем. Я вам сейчас, коллеги, один случай расскажу. Со мной произошел. Для, так сказать, иллюстрации того, как важно рассчитывать всегда только на себя. Было дело, прокололся я однажды. Ну, готовы?

Аудитория дружно закивала, и Валера начал.

— Когда я еще не осел здесь в админах, работал в одной айтишной конторе, а они втюхивали программу «Юрисконсульт плюс». Ну, знаете, такая — бухгалтерия, законы, то-се.

Работал я у них спецом по обновлению, мотался по фирмам-пользователям и раз в неделю обновлял им базы. Бывало, девки из клиентского отдела выдадут тебе такое жепето, что за день еще фиг объедешь, а надо, иначе кранты.

И при всем при том дослужился я там до должности ведущего обучающего. Вот, допустим, принимают в отдел пацанчика новенького, сначала его неделю теорией грузят, а потом практическое обучение в полевых условиях, это уже ко мне.

Прикольно, кстати. Этот стажер несчастный, он же бесправное существо, по сути. Рюкзак за мной он, конечно, не таскал, но близко к этому. Всю эту требуху с отчетностью, всю писанину, хард переносной подключить-выключить — ну все на нем буквально.

А я ему: «Терпи, парень, учись, пока я с тобой. А то без меня тебе совсем кранты наступят». Курсанта, главное, запугать качественно, и он у тебя как шелковый.

И вот однажды выдали мне не одного, а целых двух стажеров. Ну так склалося, короче. И при этом задание охренительное, шесть фирм в шести же деревнях Дмитровского района. Какие там фирмы в деревнях, это отдельная песня, сейчас не это главное.

Беру я в руки этот самый путевой, блин, лист и размышляю, каким же это образом всю данную работу выполнить возможно.

К девкам в клиентский ходить бесполезно, потому что бессмысленно. Они уже с фирмами этими договорились, и нас там ждут.

Сижу, чешу репу, изучаю расписание электричек вкупе с картой Подмосковья. Что-то начинает проблескивать. Понимаю, что дело не безнадежно, но прокорячусь я там весь день аж до восемнадцати. Что поделать, специфика работы. День на день не приходится. Так я себя успокаиваю. И после этого начинаю объяснять проблему своим ученикам. Обговариваю, где встречаемся утром, и поясняю, почему именно там и так рано.

И тут один из них, условно говоря, Дима, предлагает офигительный вариант. Просто зашелся от восторга Дима этот. «Валера, — говорит он мне. — Я как раз вчера мотор у своей тачки перебрал, масло сменил, все проверил, короче, предлагаю на ней по деревням прошвырнуться. С полдня освободимся». Кто же откажется. Скажи, Ром, ты бы отказался? Короче, согласились.

А дело было осенью, начало октября. Парень жил в Чертанове, договорились, что нас он подхватит в районе Савеловского вокзала, так всем удобнее было. Подхватил. Едем.

Дима нам по ушам ездит за свою крутую тачку, что, типа, какая разница, что с пробегом, вот он двигатель у нее перебрал, летает, как новая, ну и так далее. Руками машет, на дорогу не смотрит почти, а все больше на впечатление.

А я как-то напрягся непроизвольно, и, как оказалось, правильно. Смотрю, на светофоре красный загорается, впереди фура тормозит, а Дима ноль внимания.

Я ему ору: «Дим, ты чего, охренел?» Дима по тормозам, машина встала, и делается как-то тихо. А тут же сзади так негромко стукает в нас что-то, мы качнулись, оказалось — ба, нас в зад поцеловали.

Дима вываливается из своей крутой тачки, дверь настежь, хочет морду чайнику бить, а за рулем тетенька. Огорченная! А когда мы с другим стажером, условно Сережей, тоже из машины вышли, она совсем расстроилась. Толстыми пальчиками в кольцах всплескивает и причитает: «Мужчины, что же вы так резко тормозите!»

Ну, повреждения там были никакие, поэтому разбирательства устраивать не стали, отпустили.

Она — за руль, покорячилась туда-сюда, водить-то совсем не умеет, но все-таки кое-как выправила свою «Шкоду» и ухромала по-тихому.

Мы тоже расселись, дверьми хлопнули, а машина того, не заводится. Дима снова выбрался наружу, капот открыл, что-то там начал дергать. Слышим: «Ззараза!..» Ну примерно так он говорил.

А мы как раз на левой полосе и на перекрестке. Понятна ситуация? Народ сзади сигналит, матерится, кто мимо проезжает, тоже не молча.

Заглянул Дима к нам в салон. Говорит, так, мол, и так, помощь нужна, но минимальная. Карбюратор не фурычит. А может, и не карбюратор. Но сейчас выясним.

И заставил нас с другим стажером, условно Сережей, попеременно нажимать педаль газа и сцепления, причем зачем-то руками.

Как я озверел к концу, представляете? Но завелась. Поехали. Время я контролирую, паниковать причины нет, успеваем.

Вел машину Дима теперь сосредоточенно, молча. Да и о чем говорить? О специфике работы рано, на месте поговорим, а про Димин автомобиль уже не хотелось.

Второй раз машина заглохла в пробке на выезде из Москвы. Мы с Сережей ее толкали к обочине, а Дима рулил.

Я в то время на работу в пиджаке ходил и в галстуке, дресс-код, блин. В галстуке толкать особенный кайф. Держась за обдрызганный багажник.

Однако все же завелись, едем. Немного нервничаю. Клиенты начинают на мобилу звонить, время уточнять. Успокаиваю. Говорю, что все под контролем, будем непременно.

Потом смотрю — километр проехали, второй, едем же! Успокоился немножко. Надо же нервам отдых дать.

Но на железнодорожном переезде неудача нас шарахнула опять. На переезде это особенно прикольно. Две полосы, одна туда, другая обратно, машин стоит — с каждой стороны метров на сто по протяженности. Мы почти во главе.

Минут двадцать ждали, пока шлагбаум поднимут. Шлагбаум поднимается, а мы не могем. Тыр-пырь, глухо. Что нам пришлось вынести! Ребята, вы не представляете. Это же деревня, русская глубинка! Он хоть и на «мерсе», а все равно такое тебе выскажет, что неделю слова будешь записывать.

Короче, переезд мы парализовали. И я понимаю, что ждет меня огромная дыня, если не дождутся клиенты.

Психанул, велел Сереге следовать за мной, перебрались мы с ним пехом через железную дорогу и на другой стороне поймали трактор «Беларусь», который долго нас не провез, потому как заглох, хорошо что невдалеке от местного шоссе, по которому ходили местные же автобусы.

Стоим на остановке, два таких фраера в галстуках, с невозмутимыми лицами смотрим вдаль. Рядом недружелюбные туземцы. Две тетки, бабка, несколько пацанов. Пацаны в кепках и без галстуков. Обстановка накаляется. Я понимаю, что отсюда до Москвы очень далеко. Слышу краем уха: «Свидетели Иеговы, видать». Это бабка предположила.

И тут раздается звонок мобильника, Дима вызывает. Просто писает от радости. Я, говорит, все исправил и уже еду к вам, ждите, буду буквально через пару минут.

Мы плечи с Серегой расправили, вышли поближе к асфальтовому покрытию, ждем. И видим — вправду, едет наш Димон! Хорошо едет, прямо по шоссе едет, и прямо в нашу сторону.

Мы уже его лицо видим за лобовым стеклом, брови свел к переносице, глаза таращит, видно, как вцепился в руль руками, фиг оторвешь.

Выскочили мы на проезжую часть, руками машем от радости, галстуки по ветру трепещут! А он просвистел мимо и скрылся за поворотом.

Катя начала потихоньку подхрюкивать, Рома ржал без стеснения. Валера сделал хороший глоток и продолжил:

— Тут как по заказу автобус подвалил, мы в него, естественно. Прибило нас к окну на передней площадке. Проехали с полкилометра примерно, и что вы думаете сквозь грязное стекло видим? Дима с задранным капотом на разделительной полосе.

Ну мы со стажером просто озверели. Дернули стекло, высунули морды и такое ему проорали, что всю оставшуюся часть пути автобус молчал.

— А дальше-то что было? — отсмеявшись, спросил дотошный Рома. — Дыня и все такое?

— Дальше, братцы, уже не так интересно и не столь поучительно. Главное, к чему я вас, оболтусов, призываю? Надейтесь только на себя, ребята, и вы не пропадете, — и влил еще немножко пивка в пересохшее горло.

— А при чем тут Шведов? — почему-то этот вопрос никак не давал Кате покоя. Видимо, от нелюбви к неясностям и полутонам.

— А ни при чем, — невозмутимо отреагировал Валера. — Забудь. Проехали.

Тут зазвонил местный телефон, и Жанночка, секретарша с коммутатора, спросила Рому, который взял трубку, а не у них ли сейчас находится Катя Позднякова, а если у них, то пусть он у нее уточнит, выписывать ли пропуск некоему Демидову, который уверяет, что договаривался с ней о каких-то переговорах.

Ромчик у Кати уточнил, почему-то глядя при этом на Валеру.

Катерина от неожиданности поперхнулась своим пивом, что настроение начальника не улучшило, а был он и без того мрачен.

— Да, конечно, — пропищала Катя, потом прокашлялась, взяла у Ромы трубку и спросила Жанну, откуда звонок. В смысле, если из города, то пусть подъезжает не раньше шести, а если он уже здесь и звонит снизу из проходной, то тогда она, конечно, вернется к себе в серверную и будет его ждать там.

Жанночка уверила Катю, что звонит Демидов откуда-то издалека и что она, Жанна, все ему объяснит — и как добраться, и куда подниматься, и где ее, Катю, искать.

В неприятной тишине Катерина положила трубку и опять схватилась за пиво. Передумала, схватилась за рыбку. Стала сосредоточенно ее чистить.

— И кто такое этот твой Демидов? — отвратительным тоном осведомился начальник. — И какие, кстати, переговоры вы, уважаемая, собираетесь с ним проводить в нашей серверной? Можно узнать? Мне, как начальнику? Или, Екатерина Евгеньевна, вы теперь еще и менеджер отдела маркетинга по совместительству, а мы и не в курсах? — издав такую тираду, Валера замолк.

— Валерик, не бузи, — стараясь говорить спокойно, ответила Катя. — Это все интернатские дела, там проблемы, но так, небольшие. Вы с Ромой можете поприсутствовать. Я в самом деле не знаю, зачем его сюда несет. Он мне все по телефону мог бы спокойно сказать.

Тут Катя запнулась, пытаясь поймать появившееся в мозгу недоумение, но Валера продолжал шуметь и сбил ее с толку:

— С дуба упала?! Больно нам надо присутствовать! Разбирайся сама со своим интернатом. Зачем только тебе вся эта хренотень нужна?! Небось опять после работы будешь им что-нибудь отлаживать? Тоже мне, тимуровка…

Попыхтел еще чуть-чуть, хлебнул пивка и уже вполне миролюбиво добавил:

— Ты, Катюх, какая-то вообще… Нетипичная представительница. В классификацию с трудом вписываешься, и то как-то боком.

— Это комплимент? — невозмутимо поинтересовалась Катерина. — А классификацию сам сочинил? Дашь ознакомиться?

— Да нет, Катюх, ничего такого, ты не подумай. В смысле, пошлого. Я ведь системщик по определению, всюду логику ищу, ну и по жизни во всех ее проявлениях. И вот что у меня родилось на женщин как на явление социума, в частности городского. С деревенским не знаком. — Валера вытащил из пачки сигаретку, прикурил, вкусно затянулся и продолжил многозначительно: — Структура простейшая. Только, Катюх, без обид. Двухуровневая максимум. Короче. Женщины бывают. Перечисляю основные виды, они же характеристики. Сексапильные — раз, женственные — два, крутые — три, деловые — четыре, «библиотекарши» — это пять и, наконец, «продавщицы». Шесть. Не перебивай, сейчас все поясню, будет понятно. Наблюдения над жизнью показали, что сексапильная не всегда женственная, и наоборот. Каждая из представительниц довольно часто может сочетать в себе две характеристики, три — большая редкость, граничащая с отклонением, поскольку некоторые из характеристик друг с другом конфликтуют, а четыре — никогда. Перехожу к примерам. Вот твоя, Катюх, разлюбезная Киреева, она сексапильная, хоть и бабка уже, ей ведь лет сорок пять, небось? Но флюиды, я скажу!.. И одновременно — крутая, стерва. Мужики от таких плачут. Далее. Горюнова Светлана, тоже бабуся. Но рассматривать пока еще можно. Я почему старушек в пример привожу? Чтобы тебе понятнее было, потому что ты их знаешь. Ну не актрис же вспоминать? Хотя попробовать можно. Так вот Светланка у нас женственная с примесью «библиотекарши». «Библиотекарша», Катюх, — это, ну как лучше сказать, в общем, бесполое такое существо, но мнящее о своей высокой духовности. Фирштейн? Женственная — это плавность движений и никакого перчика. Сексапильная — это, понятно, трахнуть хочется. Пардон. Но она необязательно вульгарная или с голым пупком. Гениально сексапильная и в ватнике тебя проберет. Деловая — если командовать любит, разруливать и наезжать. Не путать с «продавщицей». Она тебе разруливать не будет, потому как не способна. В деловой, как правило, женственностью не пахнет. А «продавщица», она и есть продавщица, без комментариев. Ваша Бурова — деловая с примесью сексапильности. Жанка, которая только что звонила, она типичная «продавщица», которая косит под сексапильную, таковой не являясь. Сечешь? Простая и оттого красивая схема.

Катя хмыкала, испытывая понятный дискомфорт, но морду держала, изображая, что все это ее забавляет, не задевает и даже как бы и не имеет к ней никакого отношения.

Интересно, куда системщик отнесет ее саму, к какому виду и подвиду? Лучше бы уж сразу сказал, а уж потом приводил примеры.

Ромчик ерзал на месте. Ему было интересно, но он очень беспокоился, не обидится ли Катя. Вдруг обидится? Все-таки получается, что сплетничают они сейчас обо всем женском роде, так сказать, в планетном масштабе. Сейчас и Катю расчленять дурак-начальник начнет. Мыслитель, блин.

Но «Остапа понесло», тычки в бок и прочие намеки он не воспринимал, только отмахивался от Ромчика сигаретой, как от мухи.

Катя, чтобы оттянуть момент, спросила про Алину Трофимову, кто она, по мнению Валеры, согласно его классификации. Валера помолчал, потом поинтересовался, кто такое Алина Трофимова, а узнав, что юрисконсульт, вальяжно приговорил: «Библиотекарша. С небольшой деловой примесью. Самый провальный вариант».

— Ну и как вам схема? Гениально, не правда ли? — расплылся в самодовольной ухмылке Валера.

— Как же так получилось, что в столь универсальной схеме не нашлось места для простой и понятной меня? — с усмешкой осведомилась Катерина.

Пауза. Добрый Рома радостно сказал:

— Это потому, Катечка, что ты существо уникальное и выше всех самых совершенных схем.

— И ни фига, — недовольно проревел Валера. — Все у меня нашлось. Катюх, ты сексапильна, зараза тебя возьми, да, сексапильна, и ты крутая девка, мы это оценили, и ты «библиотекарша». Как показывают наблюдения. Что с сексапильностью не монтируется. Парадокс.

И примолк.

— Ха, — неуверенно произнесла Катюша.

Часовая стрелка древних электрических часов над дверью давно перевалила за цифру шесть, бизнес-центр пустел.

Валера с Ромой опечатали свои апартаменты, наказали Катюше не забыть сделать то же самое и отбыли по домам, Валера к жене с пацаном, Рома на съемную квартиру, чтобы, поужинав пиццей с кока-колой, на всю ночь засесть в Интернете.

Пятница, кому охота перерабатывать? Никому.

И Кате не хотелось. Но ей надо дождаться Демидова, поэтому она все еще здесь. Стоит над трупом дубликатора с отверткой в руке и размышляет, с чего начать процесс оживления. А мысли витают.

Развлек Валерик, ничего не скажешь. Надо же, библиотекарша! Да, в общем, какая разница…

Надо бы кофейку испить, чтобы в голове прояснилось после пива. А то придет дорогой гость, а она лыка не вяжет и рожи корчит.

На самом деле Катя и не напилась вовсе, и протрезветь успела, потому что вовремя ее «продавщица» Жанночка предупредила. Но Катя все равно нервничала.

Демидов ни разу не приезжал к ней на работу, Демидов вообще ни разу никуда к ней не приезжал и нигде с ней не встречался специально. Только неспециально на территории детского дома в рамках официальных немногочисленных мероприятий.

И не звонил он ей никогда. Как он может ей позвонить, если у него нет ее телефона? Ну, кроме мобильного, конечно, который определился в его мобильном, когда она ему звонила вчера с утра.

Надо же, переговоры какие-то придумал.

Катя посмотрела на себя в зеркало, висящее за дверью, и отвернулась. Так беспокоиться о впечатлении, которое она произведет на Демидова, это себя не уважать. Ей плевать на его впечатление.

Пусть говорит, что хотел сказать, и проваливает. Фабрикант Савва Морозов. Хотя до Саввы ему, как до загадочной планеты Прозерпина. И мордой не вышел. Смазливая она у него чересчур.

Что-то Викуся не звонила сегодня. «Надо ей дать мой рабочий телефон, — решила Катя. — На всякий случай, вдруг когда понадобится. Она всегда сможет ребят на охране попросить, и они разрешат позвонить, Вике точно разрешат».

Они знают, что Катерина над ней как бы шефствует, а с Катериной они ссориться не будут, уважают.

«Кстати, откуда Демидов-то знает мой рабочий?» — запоздало удивилась Катя. Наверно, как-то случайно узнал. Она ведь сама случайно заполучила визитку с его номерами.

Все-таки что за странная возня вокруг той красной дерматиновой папки с ненужными никому медкартами?.. Кому они могли понадобиться, для кого имеют такое значение, что их даже унесли с места преступления, тогда, неделю назад? А потом аккуратно изъяли из захоронки… Хотя из захоронки как раз была изъята пустая папка, отчасти благодаря стараниям ее, Катерины.

А вдруг Лидушку из-за них и убили? Может, это улика какая-нибудь? Что-то связанное с ребятами, которые уехали в город-герой Севастополь? Судя по тексту в Викином мобильнике, у ребят там не все благополучно.

Вот приедет Демидов, с ним и поговорим. Если он не предоставит ей, как обещал, контактные телефоны этого учебного центра с контактными же и ответственными лицами, то надо будет потребовать у него, чтобы все-таки отчитался, как там обстоят у ребят дела.

Правда, он имеет полное право послать ее куда подальше. Ребята выбыли, а Катя тут вообще никто, сетевик по вызову.

Но ситуация обеспокоила Авдотьеву, а Кате не в лом разобраться в этом вместо нее.

Хотя Демидов отчитываться перед ней не обязан. Без комментариев. Не обязан, и все. И пошли вы все на фиг.

С другой стороны, если он решил с ней встретиться, значит, какую-то информацию все же везет. Не будет же он от нечего делать мотаться по Москве? Тем более в пятницу. Заклинило ее на этой пятнице.

И до сведения Путято все-таки нужно будет довести историю про Лилькину дикую эсэмэску. Катя ведь еще вчера собиралась ей рассказать, но противная Марианна не дала ей такой возможности, обругала только и трубку бросила. Вот Катя и решила действовать сама.

И тут в усталых Катиных мозгах возникла очень неприятная мысль. Что, если задавать такие вопросы Демидову небезопасно? А тем более с ним встречаться один на один в полупустом бизнес-центре в пятницу вечером?

Если прерванное Лилькино сообщение означает гораздо больше, чем просто плохая работа провайдера? И если тут ни при чем строгие правила внутреннего распорядка учебной полицейской базы? Если и базы-то никакой вовсе нету? А дети действительно разобраны на органы или отправлены в публичные дома?

И это все устроила сладкая парочка Демидов — Ескевич, причем один из них сейчас прибудет сюда.

Чтобы предоставить дотошной Катеньке контактные телефоны.

Катя тихонько присела на табуреточку рядом с дверью. Дверь начала тихо приоткрываться.

«Почему я не закрылась на замок? — с тихой паникой думала Катя. — Я могла бы спросить из-за двери: „Кто там?“ и не пускать никого, а потом позвать на помощь… Позвонить на охрану. Или Марианне… А я ждала Олега и дверь не заперла».

Дверь открылась только наполовину, но ему этого было достаточно. Он сделал быстрый шаг и вошел, аккуратно и плотно закрыл за собой тяжелую стальную створку, не поворачиваясь к Кате спиной, улыбнулся белыми губами.

Катя вскочила, а он толкнул ее сильно к металлическому шкафу, стоящему тут же у входа, и руками в тонких и, наверно, очень дорогих кожаных перчатках схватил ее за горло. И стал душить.

Его улыбка превратилась в гримасу, и бормотал он что-то вроде: «Ты была не права, девочка, ты была не права, девочка, ты была не права».

У него был изысканный и богатый парфюм. Наверно, Франция, и, конечно, не лицензия.

Катя, совершенно не желающая умирать, тщетно и бестолково билась в его вытянутых напряженных руках, а потом наотмашь ударила стальной отверткой по рукаву дубленки, а отвертка соскользнула и все, а потом, собрав силы и с ужасом понимая, что попытка точно последняя, двинула почти наугад снизу по ноге, и стальное жало проткнуло брючный твид, и ее убийца, ойкнув, на короткое время ослабил хватку, а потом дверь серверной с жутким грохотом распахнулась, шарахнув со страшной силой по хребту того, кто так ненавидел Катерину, и он свалился, увлекая ее за собой, но уже не сжимая смертоносно ее измученное горло. Потом сильные руки оттащили Катю подальше в глубь комнаты, а две пары злых ног принялись метелить того, который решился ее убить.

Ноги метелили, а губы приговаривали:

— Сволочь Демидов, получай, сволочь Демидов.

Это были Валера и Рома.

Как же хорошо, ребята, что вы так и не научились вежливо открывать дверь!

Катя кое-как залезла в кресло у стола, попила водички из кувшина для кактусов и, прокашлявшись, сипло сообщила запыхавшимся спасителям:

— Только это не Демидов. Видимо, он сам подъехать не смог и отправил вместо себя своего партнера. Знакомьтесь, мальчики, перед вами валяется господин Ескевич, Иван Алексеевич, если я не ошибаюсь.

— А нам без разницы, — угрюмо ответил Роман. — Скажи вон начальнику спасибо за его паранойю.

— А почему вы по домам не разъехались? А? — все-таки удивилась Катя. — С чего это вдруг подстраховать меня решили?

— Да не подстраховать тебя решили, дура ты страшная, а застукать тебя решили, когда ты тут со своим, блин, Демидовым шуры-муры крутить будешь, — взвился вдруг Валера и хотел было еще раз двинуть ногой всхлипывающее тело Ескевича, но по пути передумал и вместо этого спросил:

— Катюх, а что все это значит, в натуре? Можешь внятно объяснить?

— Могу предположить, — тихо произнесла Катя.

Полиция, в лице Марианны и двух сержантов, приехала быстро. Хорошо, что Катя, позвонив, застала ее на месте. Ей очень не хотелось вообще никакой полиции, только не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что сегодняшняя история напрямую связана со всеми последними событиями в интернате.

Мрачная Путято бегло осмотрела все вокруг, не выразила сочувствия, а лишь спросила, нет ли у Кати еще чего-нибудь в запасе, лучше уж выложить все сразу.

Ескевича в наручниках к тому времени уже увели.

Катя рассказала про Лилькино сообщение и все, что знала со слов Виктории и Гены.

Задрав брови, Путято молча слушала, не перебивала. Фыркнула. Сказала бесцветным голосом, что в понедельник, возможно, вызовет, как потерпевшую, для дачи показаний. Еще сказала, что сейчас отправит своих сотрудников с арестованным одних, а сама поедет в интернат, чтобы изъять на время Викин мобильник. Добавила кислым тоном, что может подвезти Катю, потому что помнит, что она живет где-то там рядом.

Ехали молча и быстро. На перекрестке Катю высадили, распрощались прохладно. Путято вообще давала всячески понять, что гражданка Позднякова во всех своих неприятностях виновата сама.

Лучше бы призналась, что без гражданки Поздняковой следствие давно бы зашло в тупик. Но, видимо, это не входило в ее прямые обязанности как следователя, да и ронять свое полицейское достоинство тоже негоже.

Хотя в чем-то эта сушеная Марианна, похоже, была права.

Катя постояла немного, провожая взглядом полицейскую машину с неблагодарной Марианной на борту, горестно вздохнула и побрела по почти ночному бульвару в темноте, скудно размытой фонарями и светом чужих окон.

Она медленно добрела до дома, вошла в подъезд, открыла почтовый ящик и, пошарив в его жестяном нутре, вытащила тощий пучок рекламных буклетов и листовок, каталог Центра уникальных товаров. И открытку.

На этот раз у красотки Барби глаза, руки и ноги были целы, а вот на обратной стороне открытки так и этак во множестве было наклеено одно только слово «сволочь».

В лучших традициях слово было вырезано из какого-то недорогого журнала наподобие «Отдохни» или «ТВ-парк». А может, и еще какого-то. И каждая из наклеенных бумажек выстреливала ненавистью. Или жгла. Или сочилась.

Это стало последней каплей. Катя, пряча лицо в капюшон и стараясь унять нервную дрожь, вошла в кабинку лифта, изо всех сил умоляя себя не завыть прямо тут. Войдя в квартиру, содрала ботинки и как была, в джинсах и вязаном сером джемпере, кинулась на кровать, дернула на себя покрывало и, укрывшись им с головой, с всхлипами и завываниями зарыдала.

Нарыдавшись до головокружения, тихонечко побрела на кухню. Залила кипятком пакетик чая. Вяло размышляла, что теперь-то все будет хорошо. Все позади. Преступников поймают и посадят. Одного-то уже поймали.

Жаль, что второй — Демидов.

И больше никто ее не будет убивать. Про открыточки она решила забыть. Потому что это просто бумажный мусор.

Вот когда горло стискивают с яростным и безумным желанием тебя убить, это по-настоящему страшно. А открыточки — смешно, просто смешно, право слово.

Лежа в постели, строила планы на завтра. Велела себе не раскисать. «Ты же крутая? Так Валера сказал. Ну вот. Нужно соответствовать, — слабо усмехнулась. — Значит, не раскисать — это раз. И два — настроиться на то, что завтрашний день будет насыщенный и интересный, чтобы как следует прочистить мозги от всех ненужных наслоений».

Завтра с утра Катерина решила встать пораньше, чтобы успеть к началу богослужения в храм Святителя Кирилла Александрийского на Полянке. Завтра Лидушке девять дней, зайти надо непременно, записочку в алтарь отдать, помолиться.

Катя очень любила бывать в этом храме, но не всегда получалось попасть к началу службы, далековато расположен. Но завтра она обязательно встанет пораньше и все успеет. Поставит свечи к иконам, постоит у распятия Христа. Помянет новопреставленную рабу Божью Лидию. Перед иконой Богородицы помолится о своих. О том, чтобы у Виктории все было хорошо, и у Гены, и у далекой незнакомой Лили. Наденет наконец юбку.

А потом, после службы, заглянет на часок в «Землянку» к Витюше Панарину.

Витюшина «Землянка» — это что-то необыкновенное. Таких мест в Москве больше нет, Катя уверена.

Подвальчик. Спускаешься. Входишь, если пропустят. Там не просто фейс-контроль, там исключительно фейс-контроль, потому как допускаются только лично и хорошо знакомые.

Года два назад Катюша встретилась случайно с бывшим одноклассником Никитой Панариным.

Они с первого по девятый класс дружили втроем. Третья Людка Миколина была. Все обычно — жительствовали в одной пятиэтажке, пока не расселили, уроки делали вместе, в первые компьютерные приставки вместе резались, азартно собирали вкладыши от жевательной резинки и яркие жестяные банки из-под непривычных тогда напитков типа кока-колы или спрайта. Потом его у них увела Динка Шаповалова и замуж за него в результате вышла, но так и не смогла простить ни Людке, ни Катерине их детскую дружбу. Ревнивая дура. Разбила такую компанию.

Катя увидела Никитоса, когда стояла в очереди за гамбургером в «Макдоналдсе» на Киевской, и так удивилась, как будто нос к носу столкнулась со снежным человеком, одетым в офисный костюм и в галстуке, и который, оказывается, существует, а говорили, что нет. Или как будто прошлая жизнь не что иное, как иллюзия ее ума, а Никита — неожиданно материализовавшийся фантом.

А он как был, так и остался — веселый охламон, и волосы на макушке так же несерьезно торчат, но айфон крутой и ботиночки что надо.

Жевали гамбургеры, болтали, радовались встрече. В семейные дебри не влезали, старательно избегая этой темы. Видимо, не одна Динка ревнивая.

Когда все было съедено и выпито, и нужно было разбегаться по работам и делам, Никитка вдруг сказал, как бы решившись:

— А давай, Катюх, заходи ты как-нибудь к нам в «Землянку». А то опять потеряешься лет на десять, обидно же. А там и пообщаться можно спокойно, и время интересно провести.

Торопливо объяснил ей, что «Землянка» — это не землянка в прямом смысле, а маленький такой клуб с названием «Землянка», а возник он и функционирует благодаря усилиям двоюродного брата Вити, с которым, впрочем, когда-то давно, еще подростком, Катя несколько раз виделась.

Тогда он казался ей взрослым дядькой, а было ему в то время лет тридцать, может, чуть больше, примерно столько же, сколько сейчас самой Кате.

Витя поднатужился и приобрел нежилой захламленный полуподвал, и особенно с ремонтом не заморачивался. Сухо и тепло, это главное. Оборудовал, как ему подсказало его мужское чувство рационального и прекрасного.

Сразу, как входишь, небольшой бар, несколько столиков, телевизионная панель, а в углу комп с выходом в Инет. Мало ли, вдруг кому-то из дорогих гостей понадобится почту проверить. В баре кофемашина, пиво, снеки и полное самообслуживание. У стеночки на невысоком подиуме — жуткий агрегат из железа, выдаваемый владельцем за печку-«буржуйку», а по стенам — плакаты Кукрыниксов военных лет и карта Курской дуги.

Ни скелета оберштурмфюрера СС, ни простреленной каски советского солдата, что Катю порадовало, поскольку в равной степени она не любила, когда ерничают и когда спекулируют.

Дальше по узкому извилистому коридорчику три двери. Одна ведет в раздевалку с простенькими металлическими шкафчиками, как в каком-нибудь цеху, вторая в каморку два на три — Витин кабинет, а третья — в то самое место, ради чего все и затевалось, то есть в тир.

И не в пневматический для малышни, и тем более не в электронный, в который любят небрежно и мужественно размяться офисные мужчины и девушки среднего звена, а в настоящий, для стрельбы из огнестрельного, с соблюдением всех правил безопасности.

Как Витюша умудрился детище зарегистрировать и тем более получить на него разрешение, Кате было неизвестно, но то, что все по-честному оформлено, она знала точно.

Витя себя не рекламировал, более того, стремился держаться в тени, и посему его клуб существовал только на взносы постоянных его членов или на входную плату тех, кто бывал тут изредка, время от времени.

Витюша тяжко вздыхал и жаловался, что свое заведение содержит себе в ущерб только из чистой любви к великой детской мечте и ради того также, чтобы друзей радовать, но, увидев как-то его внедорожник, Катя поняла, что не все так запущено, и на Витюшин счет успокоилась.

Сам владелец, питая симпатию к Арни-Терминатору и не желая прощаться с романтикой начала девяностых, облачался в кожаные узкие штаны и кожаную же жилетку, ни при каких условиях не сходившуюся на его тугом пузе, прикрытом черной майкой со злобными мордами. На голове, естественно, бандана.

Катя его спросила в первый свой визит: «А где же охрана?» — «Охрана?» — весело изумился Витюша, и Катя, обведя вслед за ним взглядом тесноватое помещение бара с сидящей за столиками публикой, поняла, что сморозила глупость.

Но никаких бандитов. Менты, говорят, захаживают, но не афишируясь, в цивильном. Обычный клуб по интересам.

Катя привычно взглянула в глазок камеры и нажала на кнопку звонка. Дверь спустя несколько секунд мягко клацнула отпираемым замком, и она вошла внутрь.

Сначала кофе, две чашки крепкого и сладкого, а потом — в тир!

Кем себя Катерина представляла, когда целилась по мишеням с концентрическими окружностями и нажимала на спусковой крючок? Катериной и больше никем.

Ей очень нравилось все это — и неигрушечная тяжесть оружия в руке — карабина или револьвера, и само оружие нравилось, и то, что она, Катя, так уверенно и умело с ним обращается и так здорово стреляет.

А ведь она, дурында, сначала и не собиралась сюда приходить. Покивала Никитосу, рассеянно улыбаясь, послушала его вполуха, сунула бумажку с адресом в кармашек рюкзака и забыла. Понеслась по делам.

Но как-то утром, то ли в субботу, то ли в воскресенье, неважно уже, Катя проснулась с таким гадостным настроением, что хоть в петлю. С особенно гадостным и тухлым. В то время оно накатывало частенько, такое настроение, в смысле. И никого рядом. Ни-ко-го.

Это сейчас у нее есть Вика и Генка. А тогда — лишь супруг Борис с бегающими глазами. Но даже и Бориса в тот день дома не было. Видимо, уехал на сборы. Или симпозиум? Или симпозиум.

«Куда бы такое пойти», — уныло размышляла она, шаркая тапочками по старому паркету. И вспомнила Никитку. И разговор в закусочной вспомнила, и приглашение.

А бумажный кусочек потерялся. Однако Катя не забыла тот адрес, который второпях накорябал на нем школьный друг. Она собралась и поехала.

Ей повезло, подвал она нашла сразу. Ей повезло еще раз, потому что гостей в «Землянке» было в тот день мало. Виктор с Никитой самолично провели ее в тир, поставили к барьеру и сунули в руки карабин.

Ей было любопытно и немного боязно, и еще чуточку неловко, но она сделала свой первый выстрел, потом еще и еще, а Виктор с удивлением сказал:

— Да у тебя талант, детка!..

Может, и талант, Вите виднее.

Жаль, что бывать здесь ей удается нечасто. Поэтому и знакома она не со всеми, хотя членов клуба не так уж и много, и их состав устоявшийся. В лицо, конечно же, все друг друга знали.

Но изредка появлялись и новенькие. Новенькие бывали разные. Могли быть спокойными, а могли быть с понтами.

И если данный новенький держал себя уж слишком заносчиво, у барьера оттирал «старичков» плечом и собирался прямо сейчас показать им всем класс, то Катя никогда не отказывала себе в невинном удовольствии под названием «Девушка с ружьем». Сценический этюд.

Держать себя надо неуверенно, винтовку брать с опаской и вытянутыми руками, заряжать — потрясывая пальчиками, жеманно и не с первого раза. От помощи с возмущением отказываться.

Бывший сержант-сверхсрочник Андрюха Забродин, выполняющий в «Землянке» функции администратора тира и сидящий возле несгораемого ящика с арсеналом, выдавая под расписку в гроссбухе оружие и присматривая за порядком, о Катиных шалостях знал и всегда с чувством ей подыгрывал.

Затем, первой не стрелять ни в коем случае, надо выждать, когда отстреляется «крутой» новичок.

А потом встать к барьеру и поразить все мишени. На хорошей скорости.

Затем, по ситуации, можно разыграть удивление и громко восклицать, как это у нее так получилось, наверно, случайно, потому что на самом деле целилась она совсем не туда.

Забавно, но не все понимали сразу, что целиться куда-то «не туда» в данном случае просто невозможно.

Иногда Катерина срывала аплодисменты — это если свои разнюхали о спектакле и толпились у стены, делая вид, что изучают винтажные плакаты по гражданской обороне. Тогда самоуверенному новичку делалось совсем кисло, особенно если до Катиного сольного номера он всласть наюморился по поводу военизированных барышень и дам-с вообще.

Катюша, проделывая все это, старалась, чтобы данный фокус больше походил на шутку, чем на оплеуху. Она же не была совсем безголовая и прекрасно понимала, какие люди могут посещать это славное место.

Эпизод непременно завершался мировой за баночкой пива. Катя обязательно во всеуслышание заявляла, что новичок на самом деле настоящий снайпер, просто сегодня, видимо, не его день.

Но пару раз Вите все-таки пришлось подключиться, помогал ситуацию спустить на тормозах. «Брателло, ты крутой чувак, классно стреляешь, сто пудов! Но ты же не мог знать, что Кэтрин у нас гений! Зато ты теперь прошел посвящение, а без него нельзя стать полноценным „землянщиком“, это я тебе конкретно говорю!»

Помогал Витюша, по правде сказать, оттого, что совесть его была нечиста, поскольку именно в те два раза он сам же и обращался к Кате с просьбой, так сказать, провести обряд, хотя целью имел проучить самоуверенного гостя. Интриган.

Сегодня народу было много по местным меркам. Понятно, ноябрь и суббота. Прямо от входа Катя заметила Виктора, который, сунув толстые пятерни в тесные карманы штанов, прохаживался среди гостей, демонстрируя радушие и предупредительность. Изредка правую руку из кармана он выдергивал, чтобы обменяться рукопожатием или похлопать кого-нибудь по плечу, а потом вновь втискивал ее обратно.

Увидел Катю, заулыбался и зычно крикнул, стараясь перекричать общий гомон: «Привет, Кэтрин, молодец, что зашла!»

Народ тоже обернулся к ней, кто-то махнул рукой, кто-то кивнул с улыбкой.

— Привет, Вить! — весело отозвалась Катя. — Привет, ребята!

Сварила кофеек, две чашки, как собиралась, и устроилась за столик отдыхать.

Послонявшись между гостями, к ней протиснулся Витюша и спросил, как у Кэт настроение и не желает ли дама развлечься. С тихим смешком добавил:

— Сегодня мы новенького ждем. Его Кит через часок притащит. Предупредил, что заезжий гость больших амбиций, черный пояс по стрельбе из всего, что стреляет. Как раз в твоем вкусе, девочка.

Подмигнул и отправился бродить дальше.

Настроения у Кати не было, но если Витя обращается с просьбой, обижать его не следует, не заслужил. Значит, развлечемся без куража. «Когда это они еще с Никитой придут…» — подумала Катя и решила, что у нее есть возможность поразмяться, прежде чем настанет время затевать очередной прикол.

Пошла в раздевалку переобуться. Два года назад, когда она только начинала посещать этот тир, Катя приходила сюда в джинсах, свитере или рубашке навыпуск и кроссовках. Ну или в ботинках типа армейских, по сезону. Длилось это недолго. Когда к ней подходили сзади и, похлопав по спине, говорили ленивым голосом: «А ну, пацан, подвинься», — Катерине это страшно не нравилось. Еще больше не нравились следовавшие за этими репликами извинения.

Естественно, Катя была тут не единственная девушка-стрелок, но, к примеру, у Олеси этих проблем не было, поскольку Олеся имела такие ярко выраженные формы — что сзади, что сбоку, что спереди, — что даже в одеянии буддийского монаха ее никто с пацаном бы не спутал. Что касается Лизы, то она придерживалась строгих правил — только юбка и только мини. Она так ходила в институт, она так ходила на работу, она так одевалась и в тир. Кто ее осудит за это? Ножки у нее что надо.

Поэтому Кате пришлось придумывать себе специальную форму для тира, а именно — прямая юбка ниже колен, но с разрезами по бокам, и туфли. А верх уже неважно какой. Хоть бы и клетчатая рубаха, завязанная узлом на пузе.

При всей любви к удобной обуви не могла позволить себе Катерина это безобразие — совместить классическую юбку с туфлями на плоской подошве. Поэтому в своем шкафчике она держала сменку — те самые лодочки на высоком каблуке, которые впихнула ей почти насильно Надежда Михайловна.

Киреевой оказались малы, а Кате в самый раз, но они были очень дорогие, неприлично дорогие даже для хорошо зарабатывающего системного администратора. Лучше уж настоящие кроссовки купить, ежу понятно. Но Киреевой удалось ее убедить, что вовсе даже и не странно, потому как у Надежды Михайловны был специальный талант убеждать. Теперь Катя была ей благодарна.

В тире оказалось пустовато, только она и Андрюха-сержант. Видимо, народ еще продолжал общаться за кофейком. Пиво сейчас никому не дадут, пиво только после того, как отстреляешься. Такой здесь правильный порядок.

Андрюха, морща нос, сопел над кроссвордом. Безмолвно сменялись картинки на маленьком экране телевизора у боковой стенки в углу.

Увидев вошедшую Катю, он от газетки оторвался, поздоровался уважительно, протянув через барьер руку для рукопожатия, и спросил: «Твой любимый?» — Катя с улыбкой кивнула.

Андрюха влез в нутро шкафа и вытащил «кольт» «Питон» пятьдесят пятого года. Шевеля губами, отсчитал пульки, подвинул кучку Кате. Знал, что заряжать будет сама.

Катя заправила под косынку выбившуюся прядь и, огладив нежно сталь ствола, приготовилась стрелять. Ноги в стойке напряжены, прямая спина выгнута слегка назад, руки твердо сжимают рукоятку, знакомый азарт и предвкушение чистой победы.

Пули ложились послушно в цель. Отличный результат. Молодец, Катя, форму не потеряла.

И тут в наступившей тишине кто-то насмешливым голосом произнес:

— Совсем неплохо для маленькой девочки.

Голосом человека, который…

Катя медленно скосила глаз и увидела Демидова. В метре от себя.

Горло перехватил спазм, сердце заколотилось как бешеное. Пережитый вчерашний ужас взметнулся готовым сорваться криком. Но горечь опрокинула на Катю свой ушат и отрезвила.

Она стремительно развернулась и направила ствол револьвера прямо в ненавистную грудь.

Демидов отшатнулся, но скорее от неожиданности, чем от испуга.

— Катерина Евгеньевна, вы… выпили с утра? — осведомился он удивленно, не забыв иронично преломить красивую бровь.

Андрей Забродин застыл неподвижно, видимо, силился понять, что происходит, но, в отличие от глупого и самоуверенного Демидова, испугался, хотя совсем чуть-чуть.

— Стой, где стоишь, дерьмо, — громко отчеканила Катя. — Не дергайся, пристрелю. Я не знаю, почему ты еще не в СИЗО, но ты там скоро будешь. Андрей, жми на тревожную, зови наших.

Тяжелая дверь распахнулась, быстрыми шагами вошли Виктор с Никитой и оторопели.

— Кэт! — заорал Витюня. — Что ты, блин, вытворяешь? Ну нет у тебя сегодня настроения шутить, ты так бы и сказала!

— Этот тип — преступник! Его подельник вчера чуть было меня не убил, а теперь он сам явился доделывать. Тебе не здесь меня надо было искать, ты, придурок, — Катя пошла вразнос. — Лучше бы ты меня в подъезде подстерег, как ту девочку. А здесь у тебя ничего не выйдет, понял?

Андрюха незаметно мягкими крадущимися шагами передвигался с той стороны барьера, стараясь оказаться поближе к Демидову. Шкафообразный Витя отступил к двери и полностью перекрыл проем. Никита, сузив глаза, переводил взгляд с Кати на гостя. Гость замер.

Даже тогда, когда легко и почти бесшумно Андрей Забродин перемахнул через барьер, а затем, схватив его за локти, рывком завел их за спину, Олег Демидов молчал, не пытаясь освободиться. А потом, стоя с заломленными руками, не отрывая глаз от Катерины, без интонаций спросил:

— Ваня тебя вчера пытался убить?

Никита, внимательно слушавший и наблюдавший, невозмутимо осведомился:

— Ты опять вляпалась в какую-то историю, Кэтрин?

— А что, это у нее часто? — мрачно поинтересовался плененный Демидов.

— Да как-то, знаете… Нет, не часто. Но бывает. Время от времени.

День у Демидова Олега с самого утра как-то не сложился. И начало всему положила новость, которая обрушилась на него, как мешок с цементом. Не маленький, пятикилограммовый, а нормальный такой, килограммов на шестьдесят. Нет, пожалуй, на сто.

В полвосьмого утра ему позвонила Татьяна, Ванина жена, и сообщила, что Иван в тюрьме и что она хочет, чтобы Демидов помог ей с адвокатом. «Ох и ни фига себе», — подумал Демидов.

Татьяна не рыдала, Татьяна скандалила.

— Мне надоел этот ублюдок, — лаяла она в трубку. — Мне надоели его бесконечные бабы и постоянные астрономические долги. Но ради Сонечки я могла бы потерпеть еще некоторое время.

Сонечкой звали их дочь, которая училась на пятом курсе МГИМО. Училась она там не просто так, а по поводу дорогого дедушки и тестя. Также у Сонечки был жених, очень перспективный молодой чиновник соответствующего министерства. Татьяна действительно много терпела ради дочери, Демидову это было известно даже лучше, чем ей.

— Но теперь он сделал что-то такое, из-за чего его посадили! Я не желаю ждать суда над этим ублюдком, я хочу развестись с ним прямо сейчас, и ты должен мне в этом помочь! У моей девочки не должно быть отца-уголовника. Сегодня же мы переезжаем к моим родителям.

Последнюю фразу она произнесла почти спокойно.

Демидов пытался у нее выяснить, что все-таки сделал такого Иван, отчего его так стремительно повязали, но оказалось, что Татьяна не интересовалась. Вот так, не интересовалась. Иван ей позвонил, сообщил, где он, она сразу же поняла, что это не дебильная пьяная шутка, а самая что ни на есть правда, и бросила трубку. Сказала ему, что он сволочь, и бросила трубку. И теперь ей нужен хороший юрист, чтобы буквально завтра ей дали развод. И Демидов ей должен помочь. Нормально?

Демидов сдержанно сказал, что попробует кого-нибудь ей найти.

— Да, и вот еще, — сказала Татьяна уже спокойно, — будь любезен, подготовь документы, я собираюсь изъять деньги за свою часть фирмы. Что там у меня — половина, кажется?.. — И, неправильно истолковав повисшую паузу, возвысив голос, добавила: — Или я продам ее кому-нибудь еще!

Демидову надоело терпеть ее хамоватый гонор. Демидов рявкнул:

— О чем ты, девочка?! Ни половины, ни третины у Ивана давно нет! Он перепродал мне свою фирму и работал за оклад с момента слияния, ты не в курсе?!

— Сукин сын! — яростно выкрикнула Татьяна и бросила трубку.

«Про кого это она?» — почему-то озадачился Демидов и решил, что ей юриста он точно искать не будет.

Не сказать, что такими уж верными и надежными друзьями были они с Иваном Ескевичем и так уж сильно взыграла обида за внезапно оказавшегося в узилище все-таки друга, но Татьяна — сука. Сука с крысиным рылом. Все бабы одинаковые. Сколько живешь, столько убеждаешься.

И потом, ну не мог ничего криминального сделать этот сладкоголосый скунс, прости меня, Ваня. А что, кстати, могло произойти? Сбил кого-нибудь? Возможно. Да, так и есть, скорее всего. Придется отмазывать, ничего не поделаешь. Ну, это терпит до понедельника. Сегодня ну никого поднимать не хочется. Есть у Демидова майор знакомый, у него, по крайней мере, можно будет поинтересоваться, где и за что, но это все до понедельника. Потому что с причиной разобрались. Махнул вискарика — и за руль по темным московским улицам. Вот тебе и причина.

А Татьяна гадина.

На сегодня у Демидова уже было намечено мероприятие, самцовое такое. Вывели его на ребят, у них клуб, и не любителей зимней рыбной ловли, а стрелковый. Давно Демидов мечтал пострелять в настоящем тире, так, чтобы не из охотничьей двустволки, но не предполагал, что в Москве такое есть. Гадюшник, небось, какой-нибудь, но что он, в принципе, теряет? Полдня, не больше. И сотню баксов. А вот шанс найти нечто полезное имеется. Вроде бы люди туда конкретные заглядывают, а это всегда пригодится.

«Ну, какой это, на фиг, клуб, — думал он тремя часами позже, вяло пожимая толстую клешню хозяина. — Хотя, конечно, с чем сравнивать». Но тут заметил в общей массе каких-то очень одинаковых лиц, смахивающих то ли на таежных охотников, то ли на геологов, крючковато-австрийский профиль гендиректора крупной топливной компании, с которым однажды познакомил его Иван. Потом, присмотревшись повнимательнее, с некоторым сомнением идентифицировал как помощника министра юстиции шустрого человечка в сером свитере и джинсах, которого видел на тусовках исключительно в смокинге. Продолжил осмотр. За дальним угловым столиком расположился толстый и лысый Саша Тимохин, у него крупный сервис на выезде с Симферопольского — «Мазда», «Тойота», «Ниссан». А беседовал с Сашей тоже одетый в джинсы, но уже не в свитере, а в водолазке и пиджаке, моложавый старикан — начальник департамента Министерства иностранных дел, его Демидов знал по ходу бизнеса. «Непростое местечко, — хмыкнул Демидов. — Будем обживаться».

Его провожатый, он же гид, — быстрый и тоже, по-видимому, не такой простой, каким старался казаться, — отвлекся на решение какой-то их внутренней проблемки и скрылся в апартаментах директора, Демидов же, будучи предоставленным самому себе, отправился изучать топографию местности, в результате набрел на, так сказать, сердцевину затеи — бетонированный бункер, оборудованный под тир.

Открывшаяся картина порадовала, хотя ничего нового и необычного он там увидеть не рассчитывал. «Ах какая цыпа!» — восхитился Демидов как знаток. У стойки, отгораживающей стрелков от поля стрельбы, расставив стройные ноги, туго обтянутые узкой юбкой с приятными для мужского глаза разрезиками по бокам, стояла крутая герла и уверенно и равномерно отправляла пулю за пулей в черно-белые концентрические круги. Пистолет и шпильки, впечатляет. Прямо-таки гремучая смесь. Это было бы вульгарно, будь на девице короткая юбчонка и стой она как-то так, специально оттопырив зад, но здесь все было просто и без рисовки. Конечно, все бабы крысы, но и крысы бывают разные.

Он, крадучись, подобрался к милитаризированной барышне с намерением немножко ее попугать. Или шокировать. Или просто смутить, на худой конец. Он умел смущать молоденьких девушек, и их смущение его страшно забавляло. Заодно и повод появится, чтобы познакомиться. А если барышня обидится и больше разговаривать с Демидовым не захочет, то Демидов-то все равно уже развлечется!..

Прокрался, встал рядом, посмотрел на ее профиль, на то, как уверенно она держит оружие, как напружинились ее мышцы и вся она как-то присобралась, приготовившись стрелять.

Вот те, здрассте… Как же он не узнал ее сразу, как только открыл дверь и вошел! Язык между тем молол заготовленную чепуху. А голова соображать перестала, это был перебор, удар без предупреждения и подготовки. И какой. Мало того что хватка окаянной бездны не ослабевает, и из-за этого живет он теперь с какой-то постоянной ноющей болью, лишь изредка заглушаемой, так еще и увидел ее теперь новую — леди-снайпер, агрессивную секси. Агрессивную и ладную. Умелую такую. Мужское воображение — страшная сила. Практически бесконтрольная.

Но тут леди-снайпер начала вытворять что-то уж совсем непонятное. Наставила на него свой пистолетик. Обзываться начала. Набежал народ, бедлам усилился. «Бред какой-то», — злился Демидов, почему-то позволяя себя скрутить. И только произнесенные ею слова о Ване Ескевиче наконец включили его мозг.

Самый здравомыслящий из них, Никита, сказал ласково:

— Катюш, мы придержим твоего знакомого, чтобы ты смогла с ним разобраться, только револьвер мне отдай, хорошо?

Катя нервно сказала:

— Кит, я спокойна. Главное, я очень прошу вас запомнить, мальчики, что если и когда со мной что-нибудь случится… окончательное, то не думайте, что был несчастный случай или грабеж по пьяни. Господин Демидов вам сможет потом рассказать… подробности.

Трое мужчин угрюмо уставились на новичка. Катерину они знали хорошо. Она не истеричка и не наркоманка. В психических отклонениях замечена не была. Тогда что?

— Кит, ты где его взял? — продолжая рассматривать Демидова, спросил Витюша. Никита взъерошил волосы и ответил:

— Про него мне Жора Абдрахимов по ушам ездил. Нормальный такой чел, говорит, мы с ним вместе в секцию регби ходили.

— Это когда ж было? Еще при генсеке? — ядовито уточнил Витюша. — Если при генсеке, то с тех пор много воды утекло, люди меняются.

Братья Панарины опять принялись рассматривать новенького. Смотрели недружелюбно. Андрей Забродин демидовские локти не отпускал и свирепо играл желваками.

А Демидов стоял молча и тупил. Мозги буксовали. Ускользало от Демидова нечто очень важное, и, похоже, это важное было напрямую связано с другом Ваней. Так он и стоял задумчиво под прицелом Катиного «кольта» с заведенными за спину руками.

А Катя, про которую все немножко забыли, вдруг кривовато усмехнулась, перехватила «кольт» за дуло и рукоятью вперед сунула Демидову.

— Хотя, конечно, Олег Олегович, если вам для чего-то нужно непременно меня убить, я вам, естественно, это позволю, — сказала она звенящим голосом. Кажется, губы у нее дрожали.

«Кольт» перехватил Витюша. А Катя и не возразила. Развернулась. Часто застучали каблучки о бетонный пол, хлопнула закрывающаяся дверь. Демидов рванулся из Андрюхиных рук и кинулся следом.

Трое мужчин молча смотрели ему в спину.

— Что делать-то будем, мужики? — спросил Андрюха.

— Мне кажется, убивать он ее не будет, — задумчиво произнес Никита.

— А она? Что-то Кэтрин сегодня не в духе…

— Тем не менее ясность мысли Кэт не потеряла, — с ухмылкой отозвался Витюша, рассматривая пустой барабан револьвера.

А потом, спрятавшись ото всех в раздевалке, она сидела, ссутулившись, как старушка, и изредка тихонечко всхлипывала, вытирая слезы банданой за отсутствием носового платка.

На душе было плохо. Кто ее сможет понять? Каково это — любить мужчину, который тебя не просто ненавидит, а задался целью убить, и не испытывает при этом никаких, вообще никаких чувств, хотя бы даже и ненависти. Просто она ему почему-то мешает. Как мешает мелкая мошка, вьющаяся над горшком с геранью.

Когда дверь открылась, Катя не шелохнулась и спину не выпрямила, даже головы не подняла.

— Что за представление вы тут устроили, уважаемая? — зло процедил Демидов. — С какой стати наехали так грубо? Критические дни? Еще какие-то проблемы?

— Извинений не дождетесь, — глухо ответила Катя. — А в смысле представления, то это вы большой мастак. Уважаемый. Изобразили виртуозно неведение. Но мне это неважно. Главное, ребята предупреждены, значит, может, и не пришьете вы меня где-нибудь в темном переулке.

— Да с какой стати вы вообще решили, что я вас… пришить собираюсь?! За каким, извините, лядом?

— Думаю, это потому, что не понравилось вам мои вопросы насчет детдомовцев, которых вы заслали неизвестно куда. Думаю, вы с вашим приятелем гнусность какую-то совершили, а теперь разоблачения боитесь. Ведь так? — и посмотрела вдруг ему прямо в глаза.

Он вздрогнул слегка, как будто ему неожиданно в лицо плеснули воду, а глаза его сразу сделались больные. Быстро отвел взгляд. Катя, грустно усмехнувшись, опять опустила голову. Демидову полегчало, он сделал аккуратный выдох. Интересно, она видела? Разозлился. Наигранно добродушным тоном произнес:

— Да бросьте вы так сокрушаться, Катерина Евгеньевна. Может, не все так серьезно. Может, еще все обойдется.

— Что обойдется? — поразилась Катя. — О чем вы, простите?

— Ну как что… Отдохнете, спать побольше будете, зарядочку делать по утрам, вот все тараканчики-то и сбегут. Это от перегрузок, поверьте знающему человеку. Всё беретесь за несвойственное, вот психика и сбоит. Мало вам работы нетипичной, так вы еще и хобби мужским обзавелись. А не приспособлена психика, оттого и страдает. И вы вместе с ней. Вы же не бисексуал, я надеюсь, извините, конечно. А так, бросите вредить здоровью, все постепенно и наладится, и глючки вас покинут. Это же все мания преследования вкупе с манией величия, классический вариант. Поверьте, голубушка, опытному человеку, он вас не обманет.

— Вы, что, издеваетесь?! — вскричала Катя. — Да вы!.. Да как вы смеете! Вы же ничего не знаете, а беретесь судить! Да вы просто самовлюбленный мерзавец, понятно вам?!

Она вскочила, отшвырнула скомканную бандану и продолжила орать весьма эмоционально:

— Говорят, любовь зла, полюбишь и козла!.. Козел в сравнении с вами — чистый эльф! Меня, например, угораздило в мерзавца влюбиться! Вы же моральный монстр, вас изолировать надо!

Опомнилась.

— Вы сами виноваты, вывели! — сказала с досадой. — Я кое-что преувеличила, забудьте.

Демидовское сердце замерло, а потом забилось так сильно, как будто хотело вырваться наружу или достучаться до глупого хозяина.

— Прости, можно уточню? — вежливо спросил ее Демидов. — То, что я моральный монстр, я понял. А вот мерзавец — это тоже про меня?

— Ну, — пробурчала Катерина. — Хотите, чтобы извинилась?

— Что вы, что вы, не утруждайтесь. Там в тире вы мне такое наговорили!.. Я о другом… Видите ли, леди… Я ведь тоже, знаете ли, втрескался, — стараясь держаться своей обычной иронии, как брони, начал излагать Демидов. — Тоже коза еще та… И, главное, ну не статусный вариант… А извела, представьте, сил не стало терпеть. Думал, что хоть и унизительно за простой селянкой ухаживать, чтоб в койку затащить, но придется, а то жизнь, поверите ли, в кошмар превратилась. Тянет что-то за душу и тянет, хоть волком вой. Думал, проведу с ней в коечке три-четыре разика, и надоест она мне, вот и освобожусь от рабства. А после того, какой я ее в тире сегодня увидел, понял — нет, не отпустит, зараза. Скорее наоборот. И что делать? Бежать? Бежать от себя никому не удавалось, аксиома. И вы знаете, леди, решение нашлось! Нужно узнать ее поближе, понаблюдать, все ее отвратительные качества увидеть — мелочность, болтливость, глупость… Ну, с глупостью это я не прав. Короче, убедиться, что это такая же, извиняюсь, крыса, как и остальные, — и в порядке! Выздоровление обеспечено! Как вы думаете, проходной вариант? — тут он перевел дух и посмотрел наконец на предмет своего оригинального признания.

— Издеваетесь опять? — тихо спросила Катя. — Ну издевайтесь.

И не обращая больше внимания на торчащего столбом Демидова, вытащила из шкафчика ботинки и начала переобуваться.

Демидов в два шага пересек тесное пространство раздевалки, присел на корточки напротив скрючившейся на скамеечке Катерины и выговорил серьезно и невесело:

— Прости меня, пожалуйста. Прости. Я не издевался. Я больше не могу без тебя, Катя.

И он отобрал у нее расшнурованный ботинок, а потом взял ее руки в свои и заглянул в ее глаза своими удивительными глазами, от которых у нее всегда кружилась голова.

Конечно же, в этот момент не мог кто-нибудь не войти, и он вошел. Точнее, они. Братья Панарины обеспокоились. Не исключено, что стояли под дверью. Вид у Катерины был слегка сумасшедший, у Демидова, сидящего на корточках напротив нее, тоже чудной. Витя покашлял и спросил:

— Мы тут, это… Ну разобрались вы, что там за неприятность вчера с Кэтрин произошла?

По растерянному молчанию парочки стало ясно, что нет, не разобрались.

— А давайте-ка мы все в кабинетик пройдем, — энергично предложил Никита, — Катя нам все и расскажет. Расскажешь, Катюх? Да и коньячок тебе не помешает, рюмашечка, а то вид у тебя какой-то… потусторонний.

В кабинете Катя все им рассказала. Никита спросил:

— Зачем же ты, шмакодявка самоуверенная, во все это влезла?

Демидов зыркнул на него исподлобья. Катя сказала просто: «Из-за ребят». Сам Демидов вообще не проронил ни слова, пока Катя повествовала о событиях, произошедших с ней за последнюю неделю. Удивлялся только, до чего неспокойная эта штучка, его теперешняя девушка. Он не успел осознать, что произошло между ними, и как все теперь изменится, и что именно может теперь измениться, но ему очень понравилось мысленно называть Катю своей девушкой. Легализовался, идиот, и радуется.

И ему жутко, даже жутчайше, не понравилось, что друг Ваня позвонил вчера ей на работу — интересно, откуда номерок взял? — и представился его именем. Потом он вспомнил еще одну подробность. Тогда, неделю назад, когда с очередной претенденткой на его фамилию он маялся на какой-то знаковой премьере, Ескевич просто-таки требовал до визга, чтобы Демидов прямо сейчас отправился в интернат за какими-то документами. А Демидов потом еще с грустью размышлял, что, вырвись он за бумагами тогда, возможно, директрису бы и не убили. Якобы он, Демидов, смог бы этому помешать.

Но вырисовывается другое. Он бы приехал и обнаружил там хладный труп. А что дальше?.. Забавно. Ему расхотелось искать Ескевичу адвоката.

Катя закончила повествование и уставилась в стол, а братья Панарины уставились на Олега.

— Я так и не понял, старик, имеешь ты ко всему этому отношение или нет, — пророкотал Витюша. — Но понимаю, что иметь можешь, Кэтрин права.

Демидов фыркнул, но промолчал.

— В понедельник я к следователю пойду. Надеюсь, она мне хоть что-нибудь расскажет. Я все же потерпевшая. Вас, наверно, тоже вызовут, — она взглянула на Демидова. — Про севастопольскую базу будете объясняться.

Тут Никита категорично заявил, что сейчас он доставит Кэтрин домой, он на машине, и коньяк не пил. А когда насупившийся Демидов напомнил, что он тоже на машине и тоже не пил, ему вкрадчиво объяснили, что он у них дорогой гость, который все еще не реализовал великую детскую мечту и из пистолетика так и не пострелял, вот пусть и постреляет. А если расхотелось, то это его право, но Катя поедет с Никитосом.

— Не обижайся, брателло, — опустил массивную клешню на плечо Демидова Витюша. — Нам так спокойнее.

Когда все полицейские формальности были завершены и следователь Марианна протянула через стол подписанный пропуск, Катя не вытерпела и спросила:

— Марианна Вадимовна, скажите, а этот Ескевич, он что говорит? Он как-то объяснил… мотивы?

— Гражданин Ескевич дает признательные показания, и он много чего нам объяснил. Смысла запираться у него нет, надеется на хорошего адвоката и добрых присяжных, — сухо ответила Марианна.

И все.

Но Кате хотелось знать больше. Ей необходимо знать больше, и конкретно — о причастных к этому делу лицах. А еще конкретнее — о Демидове. Он ей сказал такие удивительные слова, что, вспоминая их, ее сердце замирает от счастья. И при этом она боялась, что он негодяй и убийца, тонкий и расчетливый. Что вдвоем со своим другом Ваней замыслили они ту преступную авантюру, а потом вместе ломали головы над тем, как вырваться из ловушки, а потом вместе убивали, зачищая следы. Ну, может, не вместе, может, по очереди.

С той субботы прошла уже почти неделя, а Катя все прячется и избегает человека, с которым с радостью не расставалась бы никогда. На звонки либо не реагирует, либо врет, что дел много, что у нее гости осели из Липецка, что заболела троюродная тетя, и Катя теперь у нее временно проживает, чтобы обеспечить должный уход.

Она хотела знать точно, что Олег Демидов не имеет никакого отношения ко всем подлостям и злодействам, совершенным его компаньоном. Она влюблена? Подумаешь… Не катастрофа. Вот если с циничным злодеем роман закрутится, вот это будет катастрофа.

Она понимала, что буде причастность ее драгоценного Демидова доказана, он сразу оказался бы на нарах, а между тем гуляет на свободе. Только причастность тоже бывает разная. За некоторые вещи в УК нет статей. Перспектива связать свою жизнь еще с одним низким типом ее не устраивала. Такие не меняются и не исправляются.

Хотя, насчет «связать жизнь» — это из серии девичьих грез.

Но надо поостеречься, и Катерина стереглась, как могла. Выжидала, тянула время в надежде, что следствие все же идет, и рано или поздно станет все ясно. Но на пределе. Вчера вечером, когда, не выдержав нескольких серий звонков, трубку все-таки сняла, ей было заявлено, что, во-первых, он приедет и разгонит всех обратно в Липецк, во-вторых, навестит болящую родственницу и узнает, не нужна ли ей более квалифицированная, чем Катя, сиделка; ну а с делами как-нибудь уж Катюша пускай справляется сама, но на все про все дает он ей два дня, время пошло. Повесил трубку.

— А то что? — не успела спросить его Катя. Хорошо, что не успела. Он ведь очень непростой человек, этот Олег Демидов.

Еще неделю назад и подумать она не могла, что будет он вот так ей звонить, сердиться на ее занятость, говорить, что скучает, терпеливо соглашаться подождать еще чуть-чуть, а потом сердиться снова.

Как же она его любит!..

Она, Катюша, жила с этим неправильным чувством с того самого дня, когда впервые недобрая судьба ее с ним столкнула. Он ей нравился до головокружения, нравилось все: как улыбается, как откидывает волосы со лба, как слушает, как говорит. Голос его тоже казался ей удивительным, чудесным, таким же красивым, как и сам его хозяин. Если бы ей было разрешено смотреть на него украдкой, сколько хочется, она была бы счастлива и упивалась бы этим счастьем, как вином.

Это при всем при том, что, имея в анамнезе историю с Бориком, Катерина обзавелась обычной для многих, прошедших через крах семьи, постразводной фобией, боязнью снова привязаться к кому-нибудь, снова поверить и снова потерпеть крах.

«Да ладно!.. — говорила она сама себе и верила. — Я просто любуюсь явлением природы. Пейзажем можно любоваться? Я наслаждаюсь созерцанием пейзажа». Момент был упущен, да и был ли он? Катя начала тосковать. И тосковать, и ревновать, что было особенно неприятно. Вначале здорово злилась на себя и иронизировала, и даже пыталась презирать. А когда поняла, что все без толку, решила терпеть.

Главное, чтобы он ничего не заметил и не заподозрил. Он был богат, успешен, красив и холост. Прекрасная мишень. Но Катя хорошо понимала, на каких разных орбитах жизни они вращаются. Она не принижала себя, нет. И круг ее знакомых ничуть не ниже тех, с кем общается Демидов. Победнее — да, но не ниже.

А Демидов был высокомерен и утонченно язвителен. И еще он умел смотреть так, как будто перед ним даже не пустое место, а пустая ямка. Не очень-то хорошо это его характеризовало. Несносный отвратительный тип. Разве Катя была слепа? Отнюдь. Но это не имело никакого значения. Она попалась.

Всегдашнее чувство юмора ей не помогало, и тогда она научилась изображать безразличие, граничащее с хамством. А что делать? Жить-то как-то надо. Хочешь не хочешь, а сталкиваться приходилось, вот и защищалась. Надо же, а он, оказывается, ее тоже заметил и даже говорит теперь, что «втрескался»…

Хоть бы не был он участником этих всех грязных дел!.. Наверно, догадывается, отчего Катя его избегает, обидно ему, наверно, но она все равно должна узнать правду, а потом принять решение. Хорошо бы, чтобы решение это не было злодейским.

Марианна посмотрела с недоумением на скисшую Катерину и задала вопрос по существу:

— Жизненные интересы задеты?

Катя моргнула. Марианна непонятно хмыкнула, нырнула в тумбочку стола, достала две кружки — одну красную с надписью «Нескафе», а другую синюю, с надписью «Марианна», чай в пакетиках, сахар и спросила:

— Чайку попьем? Или торопишься?

«Ух ты», — подумала обрадованно Катя и быстро закивала, демонстрируя энтузиазм вкупе с благодарностью.

Они плеснули кипятку, заваривая чаек, и устроились — кто говорить, кто слушать.

— Оказывается, Ескевич был игрок, — вытаскивая и снова погружая в кипяток пакетик «Ахмата», чтоб заварился покрепче, приступила к рассказу Путято. — Собирались они на разных квартирах, играли в картишки, но по-крупному. Все как у всех — компания хорошо знакомых людей. Приводили новеньких по рекомендации. Но правила жесткие, проиграл — плати. Конечно, в этом кругу вряд ли бы пошли на убийство ради карточного долга, но шантаж был в ходу.

Ескевич проиграл очень большую сумму, настолько большую, что расплатиться ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем вряд ли бы смог. У него даже не было знакомых, которые могли бы одолжить такую сумму, хотя обычно он знал, к кому обратиться, и помощь получал. Ему позволили отыграться, но опять не повезло, долг увеличился. Что делать, карта не пошла. Человек, которому он проиграл, грозил открыть глаза на Ивановы шалости его тестю, а тестя Ваня боялся. Тесть у Вани хоть и старый, но волк, со связями и влиянием. Опасный старик.

Короче, предложил Иван Алексеевич вместо денег живой товар, авось для чего сгодится. И это сработало, потому как в то время, а именно весной, собирался тот человечек раскручивать один проект, но деньжат было маловато. А тут дармовая сила. Ему как раз нужны были люди на неквалифицированный тяжелый труд. Так и родилась в Ваниной преступной голове идея севастопольской учебной базы.

Смотри, как удобно: ребятам по семнадцать лет, вполне физически развитые, и искать их никто не будет, поскольку родственников ни у кого из них нет. Сразу поясню, что такое учебное заведение на тот момент действительно имелось, только готовило оно не рядовых морской полиции, как озвучил в интернате романтичный Ескевич, а маляров-штукатуров, плиточников, плотников и так далее, но это и неважно.

Важно, что в этом учебном комбинате преподавал технологию строительства Ванин бывший однокурсник, и он, этот однокурсник, наезжая иногда в столицу, останавливался у Ескевичей по старой дружбе. Большой выгоды в такой дружбе Ваня не видел, но, как человек запасливый, связь не прерывал, мало ли на что может сгодиться.

Так вот, в последний свой приезд, в начале весны, этот бывший однокурсник посетовал, что у них на работе не очень хорошая ситуация и что, скорее всего, придется искать новое место. Ескевич вспомнил тот разговор примерно через месяц, когда уже начал прорабатывать в голове техническую сторону аферы. Созвонился с приятелем, выяснил подробности: принято решение базу расформировать, педагогов и прочий персонал по сокращению штатов распустить, нового набора студентов не производить. Хитрый Ескевич жарко посочувствовал и тут же посоветовал прислать ему по факсу реквизиты базы, а идею эту объяснил желанием помочь другу трудоустроиться в Москве. Якобы есть хороший вариант, но нужно показать работодателю, в какой серьезной конторе его друг до сих пор работал. Чушь, но провинциальный специалист не удивляется тому, что в столице бытуют такие порядки, и документы отправляет, тем более что данные эти не являются коммерческой тайной и никакой другой тайны собой тоже не представляют.

Ескевич не исключал, что дотошная Авдотьева захочет с чем-то таким ознакомиться, а теперь при необходимости он сможет предъявить эту страничку с реквизитами, где указано не только полное название учебной базы, но и банковский счет, и юридический адрес, и телефоны, и прочее, и прочее. Убедительно? И, что важно, соответствует действительности. Ему удалось точно выяснить, что до конца июля база будет работать, ну а дольше ему было и не надо.

Он сразу же предупредил Авдотьеву, что контакты с курсантами в течение первого полугода будут запрещены, так сказать, подстраховался. Ну и отбытие группы организовал со всем подобающим антуражем, и получилось это у него очень достоверно и виртуозно. До Севастополя ребята не добрались, но у провожающих даже тени сомнения не появилось, что группа из десяти подростков прошла регистрацию и поднялась по трапу самолета.

Человечек, кому живой груз назначался, тоже побеспокоился, чтобы ребята не смогли никуда от него деться, забрал паспорта, деньги, сотовые, все, короче. И отдали-то ребята все это добровольно, им объяснили, что таковы правила, жить теперь будут почти по армейскому уставу, ничего не поделаешь.

Но все-таки удалось Копыловой весточку подать, молодец, девка!

И начались с того момента у Ескевича неприятности. К нему внезапно обращается Авдотьева за разъяснениями ситуации. Хочет знать, почему по известным ей телефонам отвечает какой-то склад стройматериалов, а вовсе не база полиции. И главное, где теперь ее бывшие питомцы. Ерундовая просьба, причем законная.

Правда, сначала она звонит Демидову, потому что не видит разницы, к кому из компаньонов обращаться, ну а тот переадресовывает ее просьбу Ескевичу, так как именно Ескевич занимался всей оргработой, связанной с переездом будущих «курсантов» в расположение «Севастопольской учебной базы». Демидова он полностью от этого отстранил, что естественно. Не будет же он кого-то посвящать в такие специфические планы, пусть даже партнера по бизнесу и близкого приятеля.

Ескевич очень хорошо успел узнать Лидию Петровну и понял, что она ни о чем не забудет и от него не отстанет. Хотя он в самом начале этой авантюры всерьез рассчитывал на то, что директриса сразу же выбросит из головы своих бывших воспитанников, а ее бывшие воспитанники, в свою очередь, не смогут подать о себе весточку. На этом держался весь замысел и таков был уговор с их теперешним хозяином — он их держит буквально под охраной и в изоляции. Да это и ему самому было необходимо, дело-то уголовное.

И как поступить Ескевичу с въедливой Авдотьевой? Он ведь тоже очень хорошо понимает, насколько это дело уголовное, не считая того, что он снова окажется в должниках, хотя какие уж тут счеты на нарах. Поэтому он решается на убийство.

Чтобы оборвать все ниточки, ведущие к «курсантам», он запрашивает еще и архивные документы этих самых «курсантов», ссылаясь на какую-то придуманную необходимость, а когда Авдотьева отказывается их предоставить, соглашается на нотариально заверенные копии. Слушай, как это было.

После того, как с ним связывается Демидов и озвучивает просьбу Авдотьевой, Ескевич ей звонит и очень убедительно растолковывает, что учебное заведение было передислоцировано в плановом порядке, а новые его координаты он предоставит ей в ближайшее же время. Извинился, что не обеспокоился этим раньше, но дела, сами понимаете, уважаемая Лидия Петровна. Что касается ее выпускников, то ребята успешно проходят обучение и шлют приветы всем и ей в первую очередь. Единственно, что плохо, так это то, что бюрократия пробуксовывает, но это уж как везде. Дело в том, что в настоящее время там готовятся документы для их аттестации, хватились, а личных дел нет, и поэтому пока в аттестации им отказано. Но позвонили с запросом. Почему не ей позвонили? Так разгильдяйство же везде, Лидия Петровна, дорогая. Потеряли контакты при переезде, поэтому и не предупредили ее, что переехали, поэтому и через него документики-то и запросили. Так не могла бы уважаемая Лидия Петровна выдать ему их из архива? А он уж переправит с курьером, специально для этого своего сотрудника в далекий Севастополь командирует.

Но Авдотьева не торопится идти навстречу сладкоголосому Ване, ссылаясь на то, что архивные документы изымать запрещено. Вероятно, он все-таки не смог развеять ее сомнения. Она вполне резонно заявляет, что раз уж уважаемый Иван Алексеевич буквально на днях предоставит ей новые телефоны, то она сама туда к ним позвонит и все урегулирует. Это Ване совсем не подходит, поэтому он кидается горячо убеждать Лидию Петровну, что ни к чему ей тратить свое время на звонки и переговоры, дело-то пустяшное. А заверенные нотариусом копии тоже могут подойти. Он готов подъехать завтра, то есть в пятницу, и забрать оригиналы на день или два, не больше, и отвезти их нотариусу. Но Лидия Петровна продолжает упорствовать, мотивируя отказ все той же инструкцией. Ескевич не отступает, говорит ей, что готов вместе с нотариусом приехать к ней в интернат, лишь бы у ребяток все было благополучно. И просит подготовить ксерокопии всех личных дел.

Авдотьева в этой ситуации не видит ничего подозрительного и поручает своему секретарю подготовить подборку документов и ксерокопий. Секретарь директора, Полонская Клара Григорьевна, выполняет ее распоряжение, складывает в одну папку и оригиналы, и копии и кладет эту папку директору на стол. Это происходит в четверг. На следующий день, в пятницу, Ескевич звонит Авдотьевой и предупреждает, что вечером приедет к ней с нотариусом, и извиняется, что это будет не раньше семи вечера, нотариус раньше не может. Говорит, что телефоны учебной базы узнал и при встрече передаст.

С того времени, как они с партнером подключились к жизни интерната, Ескевич смог неплохо изучить расположение комнат и коридоров, знал он и о запасной лестнице, но не мог предположить, что каждая дверь, ведущая с нее на этаж, оснащена примитивной задвижкой, запирающей лестницу изнутри. Он по этой лестнице никогда не поднимался, да ею никто и не пользовался, кроме хозяйственников и охраны. Это его основной просчет, но он ведь спешил, у него не было возможности как следует подготовиться. А может, и не рассматривал такой вариант вовсе. Замок входной двери, ведущей со двора, он рассчитывал открыть отмычкой, оказывается, у него и такой опыт был, а вот с внутренней задвижкой ему просто повезло.

Мы не будем предполагать, что случилось бы, будь дверь заперта по всем правилам. В тот вечер Авдотьева осталась бы жива, а вот потом… У преступника была острейшая необходимость. Но так сложилось, что педантичная Танзиля Усмановна забыла задвинуть засов и даже забыла запереть дверь на замок, в тот день было много суеты с разгрузкой стройматериалов, и это стоило жизни ее начальнице.

А потом все произошло, как ты, Позднякова, и догадалась. Совершив убийство, преступник обнаружил, что попал в ловушку, так как охранник, делая вечерний обход, устранил непорядок и все засовы задвинул. Преступник начал метаться, кинулся к основной лестнице, спрятал папку с бумагами за пожарный щит и стал прорываться через чердак. Как удалось выяснить, дверь за ним закрыла все та же Танзиля Усмановна. Уже почти на подходе к дому она вспомнила про незапертую дверь и помчалась обратно, чтобы самолично ее закрыть. У нее какая-то вражда с секретаршей директора, поэтому ей категорически не хотелось обращаться к кому-либо с этой просьбой по телефону, чтобы информация о ее недосмотре не распространилась и не дошла впоследствии до Полонской.

Далее, для преступника было важно как можно скорее вернуть себе документы, которые и в самом деле наводили на след заинтересованного лица. Чтобы извлечь папочку, Ескевич прибег к традиционному способу — решил использовать вслепую молоденькую медичку, которая, по всем отзывам, далекостью ума не отличалась, зато имела завышенную самооценку и жаждала богатства. Здесь были плюсы — не нужно платить за выполненную работу и не нужно раскрывать карты, чтобы не оказаться впоследствии во власти шантажиста.

Получив от нее пустую папку, преступник начал паниковать, он не понимает, что сие для него значит, и решает обрубить последний, как он думает, след к его персоне. И он убивает еще раз и тем же примерно способом. Ты, Позднякова, молодец, что тогда мне позвонила насчет Галины, это нам действительно здорово помогло.

Сам Ескевич, естественно, от второго убийства отпирался, но нашлись свидетели, которые видели его разъезжающим на чужой машине. Оказалось — действительно одалживал «рыдван» у соседа, сосед подтвердил и вспомнил, когда и сколько раз. Последний раз — в день убийства Галины Кириченко. Когда автомобиль наши криминалисты внимательно изучили, то обнаружили следы его присутствия — отпечатки пальцев, волокна, то-се, тебе неинтересно. Но это еще не улика. А вот абонемент в солярий на имя Галины Вячеславовны Кириченко, найденный на полу между сиденьем и креплением ремня безопасности, можно причислить к уликам, хотя и косвенным. Но для слабых нервов господина Ескевича предъявленного клочка бумажки вполне хватило, и он поторопился признаться.

К тебе, дорогая, у него особый счет. Во-первых, он узнал, что ты шарила на чердаке. Сейчас все объясню, не торопи и не перебивай. Во-вторых, он узнал, что твои ребята обнаружили его тайник за пожарным щитом. Узнал не сразу, а после того, как второе убийство им было совершено. Теперь он обвиняет тебя в том, что ему пришлось «обезвредить» несчастную Галю. Говорит, что если бы документы оставались в папке, то и не пришлось бы ему идти на крайние меры, которые есть не что иное, как самозащита. Сволочь. Да не бледней ты, я ему сказала, что по моему приказу документы были изъяты, а девочку он все равно бы убил, параноик. Он же не мог попросить ее, не вызвав у нее подозрений, хранить в секрете этот инцидент с папкой. Тем более что такие девочки секретов не хранят, это противоречит их природе. Она и молчала-то только потому, что на тот момент не придала никакого значения этой ситуации, а как если сообразит? Либо шантаж, либо звонок в полицию. Так что не вздумай терзаться. И, наконец, именно ты, душа моя, вышла на Демидова, а значит, опять на Ескевича с тем же самым вопросом, что и покойная директриса — что там с ребятами. Ну какие нервы тут выдержат? У Ескевича они сдали. Или он рассудил, что ты не просто последняя ниточка, ведущая к нему, а что ты представляешь для него активную опасность.

Из того же источника выяснил место твоей работы и телефон, позвонил, представился для конспирации Олегом Демидовым и пошел на дело. Дальнейшее тебе известно лучше. А еще говорят, что надежней мужской дружбы нет, а вот бабы — те, наоборот, завистливые стервы. Ну, чего? Интервью довольна? Или что-то я упустила? — отхлебнув чайку, усмехнулась Марианна. — Задавай вопросы, я сегодня добрая.

— Скажи, пожалуйста, — Катя помялась. — Мы на «ты»?

— Если не возражаешь, — язвительно проговорила Путято. — Это что, твой основной вопрос?

Катя помолчала, потом спросила, решившись:

— А Демидов ни при чем?

— Ни при чем, — с веселым удивлением ответила Марианна. — А по какой причине интерес?

— Он сказал, что меня любит, — ответила ей Катя и испугалась. Ну, дела… Киреевой не сказала, Людке Миколиной не сказала, никому не сказала, а этой сушеной Марианне захотела рассказать.

Путято посмотрела на нее, приподняв брови, и без улыбки изрекла:

— Вытри сопли, Позднякова, твой Демидов нормальный мужик. Если хочешь что про человека узнать, ты у нас спроси. Как кто попадает на дачу, в смысле, показаний, так весь на виду и становится, поверь. Бывает, такое дерьмо прет, диву даешься. Из твоего не поперло.

Катя растерянно улыбнулась. Помолчали. Она так разволновалась, особенно в заключительной части их разговора, что никак не могла сосредоточиться и сообразить, что же еще неясного осталось для нее в этом деле. Но наконец, немножко успокоившись, стала задавать вопросы. Во-первых, ей не терпелось узнать, откуда Ескевич добывал информацию, а во-вторых, надеялась услышать, как прошло освобождение ребят из трудовой неволи.

Про Ескевича оказалось проще не придумаешь — подруга маменьки работала в интернате, правда, теперь уже уволилась.

— Кто? — воскликнула Катя.

— Так Полонская же, Клара Григорьевна. У них дружба старинная, можно сказать, с этническими корнями. Польки, на четверть, а там — кто их разберет. Короче, нравилось им представляться паннами. Имена свои тоже слегка трансформировали. Соня — это Зося, Иван — Ян. Ну и так далее.

— И она все Ескевичу сливала? Но зачем?!

— Просто так. Обычная женская страсть к сплетням и пересудам. Умело направляемая. Какой пожилой даме не понравится забота и внимание молодого и богатого родственника, которого она считает если не сыном, то уж племянником точно? Кстати, этот факт не последнее место сыграл в выборе компаньонами детского учреждения. Демидову было без разницы, а мнительный Ескевич решил, что свои глаза и уши там не помешают. Никакой аферы он, конечно, тогда не планировал, просто решил подстраховаться. Клару попросил не распространяться об их знакомстве, хотя ей, безусловно, хотелось пальцы погнуть. Но милый Янечка ее убедил, что так будет лучше, в том числе и в смысле информации. Ему же хотелось знать, что конкретно говорят о нем за спиной, такая уж особенность психики. А тут отличная возможность быть в курсе всех разговоров даже самой Авдотьевой. Понятно тебе?

— Теперь понятно. Надо же. Мне никогда она не нравилась. Хотя, конечно, лично она никаких преступлений не совершала, — и Катя нервно обхватила ладонями шею. — Жалко Галочку. Правда, я ее не знала. И кажется, даже не видела ни разу, только слышала про нее. Мне Виктория докладывала. Ты знаешь, Галочка ей хвасталась, что на нее какой-то богатый папик запал. Обхаживал старомодно, «милое дитя», то-се, целую ручки. Вика говорит, Галочка еще хихикала, что он, конечно, старый импотент, но ей без разницы. Лишь бы в загс повел. Еще добавила, что раз такая фишка, то вести себя будет пока безупречно и тусоваться с другими повременит, чтобы папик в легкомыслии ее не заподозрил и на фиг не послал. Выходит, смог Ескевич ей голову заморочить, не устояла Галочка против его обаяния. Или он и был?..

— Правильно мыслишь, Позднякова. Этот богатый папик и был наш герой, — хмыкнула Марианна. — Он же артист, Ваня Ескевич. Талантище. И для двадцатилетней Галочки сорок восемь — глубокая старость.

— Марианна, а ты помнишь, когда я тут у тебя в первый раз сидела, Вика мне еще позвонила на мобильник, сказала, что папку они нашли? Она еще про Деда Мороза ерунду говорила. Что якобы дети видели в тот вечер постороннего человека, сильно похожего на Деда Мороза. Выходит, не ерунда. Это Ескевича мальчишки из младшей группы узнали. Они вспомнили один случай, когда компаньоны вышагивали по коридору, а Колян с Виталиком их остановили и спросили, не бандиты ли они с Демидовым, — ну, дети, непосредственность, а Ескевич засмеялся и сказал, что нет, не бандиты, а Дед Мороз и Снегурочка. Так вот, у младших спальни на третьем этаже, и в восемь вечера их уже загоняют по комнатам и предлагают заняться чем-нибудь спокойным перед сном. А в тот вечер несколько мальчишек ухитрились сбежать, нравится им в полутемном холле притаиться и страшные истории друг другу рассказывать. Они видели, как какой-то дядька свернул на лестницу, и был он на кого-то здорово похож. Имя и фамилия в головах не отложились, а случай про Деда Мороза из памяти выплыл. Хотели проследить, чтобы убедиться, что догадка верна, но операция была сорвана по вине воспитателя, который их обнаружил и водворил снова к пазлам.

Марианне не очень понравился этот экскурс, чем-то он ее задел, поэтому она хмыкнула, отставила пустую кружку на подоконник и, уткнувшись в папки, начала перебирать какие-то бумаги. Катя сконфуженно замолчала. И что ее дернуло напомнить? Сейчас Марианна такая милая. Была. До тех пор, пока ей не напомнили о допущенных косяках. А что она вообще о Путято знает?! Может, у нее, у следователя Путято, дел завал и злобное начальство?! А может, она в коммуналке с тремя соседями живет и они ей каждый вечер нервы мотают?! Или вообще кто-то из родных серьезно болен, а Марианна должна искать лекарства и каждый день ездить в муниципальную больницу, чтобы передать кефир и апельсины?! «Катерина, ты законченная эгоистка», — поругала себя Катерина со вздохом. Ей было неловко и даже как-то стыдно. Надо срочно загладить опрометчивую бестактность и сказать Путято что-нибудь приятное.

Но тут Путято, не поднимая глаз от дурацких папок, сухо спросила:

— Что-нибудь еще?

Катя замялась и вместо того, чтобы исполнить арию о Марианниных заслугах, профессионализме и, несмотря на молодость, богатом разыскном опыте, ляпнула:

— Послушай, Марианна, а что с теми детьми? Ну, с бывшими воспитанниками? Забрали их оттуда? Где их держали, у кого?

Настроение Марианнино окончательно потухло и закоптило, как огарок стеариновой свечи.

— Их ищут, — сухо ответила она.

— Ищут? Как ищут? Они еще там? А что, разве не назвал Ескевич своего сообщника?

— Назвал, а тебе зачем?

— Ну как зачем… Думаю, торопиться надо, а то ведь он их может…

— Это ты меня так подгоняешь, что ли? Это ты мне, что ли, выговариваешь? — голос Марианнин стал совсем уж неприятный, но Катя решила не пугаться, как раньше.

— Я не выговариваю тебе, ну что ты, — заговорила она горячо. — Но не могла бы ты сказать только, арестуют-то его когда? И ребят нужно поскорее оттуда вызволять, намучились же!

— Дело передано в другой отдел. Мы со своим справились, а то, что касается торговли людьми, это ведет другой следователь, и вообще, тебя это не касается! И давай уже, иди на работу или куда ты там собралась.

— Марианна! Ну товарищ следователь! Ну ты мне хоть скажи, на каком этапе дело! Или хоть скажи, где ребят держат! Ведь знаешь, наверно? Что тебя, расстреляют за это?

— Не расстреляют, — неожиданно спокойно проговорила Путято. — Звания лишат, с работы выгонят — за разглашение тайны следствия. Но для тебя же все это фигня, не так ли? — и уткнулась в бумаги. В Катину негодующую спину ей смотреть не хотелось.

«Как же меня все это достало», — думала Путято, мрачно тыкая в кнопки на телефоне.

— Митрофанов? Здорово. Как сам? Нормалек? Ты чего такой взъерошенный? Ща зайду, айн момент.

Она прошагала в другой конец серого коридора мимо стенда с изображениями летней и зимней формы одежды, доски приказов и фотографиями ветеранов управления и вошла в такой же, как у нее, может, чуть попросторнее, кабинет Митрофанова Сергея, майора и замначальника второго отдела. Второй отдел не занимался вульгарной бытовой поножовщиной и кражами со взломом, второй отдел вел дела посерьезнее — наркотики, подпольный бизнес и похищение людей с целью выкупа.

Митрофанов стоял в углу рядом с вешалкой и злобно тер мокрой тряпкой рукав шинели. Пахло кислым, похоже, что квашеной капустой.

— Вот гадина старая, — выругался он, бросив взгляд на Марианну. — Закрой дверь, болельщики мне не нужны.

Марианна спокойно прикрыла дверь и стала молча наблюдать за процессом. Правый рукав не то чтобы был сильно испачкан, но вонял мощно, а все старания Митрофанова эту вонь как-то прекратить особого результата не давали.

— А мне к полтретьему в главное управление, Михальченко вызвал, а шинель смотри как испохаблена! Куда я теперь в ней! Ух, посадил бы в обезьянник падлу старую, если б не Наташка.

Он не плакал, конечно, но огорчен был основательно.

Марианна молча отобрала испорченную вещь и направилась с ней в туалет, потом попромокала отстиранный рукав бумажными салфетками, потом послала Митрофанова к паспортисткам за маленьким феном, и они ему фен доверили, потом высушенную шинель побрызгала освежителем воздуха «Хвойный аромат», заимствованный у уборщицы Люськи, и все это заняло шестнадцать минут, секунда в секунду.

— Кто это тебя так уделал? — невозмутимо осведомилась она после всех процедур. Сидели за столом, сделали по первой затяжке.

— Ты прикинь, ситуация! Звонит мне Наташка, еле пищит в трубку, опять, говорит, плохо стало, голова кружится и все такое, а сама под землей, тут, на Третьяковке. Я рванул, конечно. Седьмой месяц, не шутки. Спускаюсь вниз, обнаруживаю ее на платформе. Стоит моя краса у стенки, и по стенке чуть не стекает, мордочка серо-зеленая, испарина на лбу, ртом дышит. Меня пробрало даже, веришь? Ну. Сержант подбежал, нашатырь тянет, еще один рядом с рацией наготове. Я говорю, мол, спасибо, мужики, медицины не надо, сами доберемся. И пошли потихоньку. А как по ступенькам наверх поднялись, ей опять хуже стало, я ее и начал тянуть под локоть, а как еще? Мне, главное, до машины ее довести, а там уж, считай, все в порядке.

Вот идем таким вот макаром, я вот в этой пальтушке, Наташку за рукав тащу, она ногу за ногу цепляет. Идет похныкивает, а я ей еще и мозги промываю при этом, за каким лядом поперлась в метро? Какой Новый год, какие подарки? Завернись они в блин, подарки эти. Ты роди сначала, а потом про подарки думать станешь.

Вот тут на меня и напали те две бабки. Что они учинили, Марьяна! Как подняли рев: «Глядите, граждане, полиция-то совсем очумела! Уже беременных в кутузку тащат! Бандитов не ловят, а несчастную женщину истязают!» И понеслось! «Садюги! Вон чего творят! Морды сытые!» Там «Макдоналдс» рядом, так от их воплей даже студенты стали на нас с Наташкой оборачиваться. Я понимаю, что останавливаться и объяснять идиоткам времени нет, надо Наташку срочно домой транспортировать. Решил прорываться к машине, я ее в переулке оставил. Только ногу с тротуара над проезжей частью занес, как одна из бабок шарах мне по плечу сумкой тряпочной! Сумка не пустая, натурально, с провизией. И еще раз, и еще! Наташка моя очухалась и дуре старой объяснить пытается, что, типа, муж это ее, я то есть. А говорит еле слышно, ну чуть живая, конкретно. А эта придурошная ей: «Ой, девонька, как же тебя так угораздило! Ты беги, детка, а мы его задержим». И опять прицелилась, и я вижу боковым зрением, что теперь уже в голову метит. Но промазала, сил не рассчитала, карга. Студенты просто писают от радости, как будто комиков увидели. Хотя я их понимаю, конечно. Сам бы поржал, будь кто другой на моем месте. А тут вторая бабка эту хватает за руку и в ухо ей орет: «Евгения Павловна, мы, кажется, сделали с вами поспешные выводы». А первая ведьма заартачилась и тоже орет: «Как же поспешные, если вот перед вами, Ксения Львовна, несчастная беременная женщина, которую этот жестокий мент ведет в отделение, и это несмотря на то что она ему жена!» Только, видимо, пока она всю эту тираду орала, что-то начало брезжить в ее пенсионерских мозгах, перехватила она свою сумку покрепче, развернулась и засеменила к метро, а вторая за ней, так и скрылись. А в сумке ее пенсионерской, в числе прочей картошки и морковки, была, как теперь выяснилось, еще и квашеная капуста, и по всему видно, в дырявом пакете.

Вот такая дичайшая история. Я сгоряча не сообразил, что таким образом пометили меня, а сейчас вот шинельку на крючок повесил и обомлел. Спасибо тебе, Марьян, спасла. Твой вечный должник.

— Какие счеты?.. — хмыкнула Марианна. — Ты лучше радуйся, что там не было маринованной селедки. Я вообще-то по делу шла к тебе.

— Да ну? — Митрофанов напрягся. — Какие могут быть дела между нашими такими далекими отделами?

— Скажи, Сержик, ты Пикулина взял уже?

— А зачем тебе Пикулин сдался, солнышко?

— Да понимаешь, мне бы ставочку очную произвести. Для уточнения нюансов. А то дело как-то пока закрывать… Ну, может, и не рано, только как-то неправильно, не люблю я недоработанное сдавать. Люблю, когда все блохи пойманы, пересчитаны и у каждой на пятке номерок.

— Вот удивила, — хмыкнул Митрофанов. — Кто ж этого не любит? Только придется тебе, солнышко, с очной ставкой повременить, отдыхай пока.

— Так ты что, не взял его? — раздражилась Марианна. — И с какими же ты трудностями столкнулся? Тебе на миске с голубой каемкой имя фигуранта поднесли, а ты все телишься?!

— Не хами, лапа, — зло ответил Сержик. — Нету нашей сволочи в городе, а когда прибудет, персонал не отвечает. Ты же не хочешь, чтобы я представился майором полиции и, так сказать, именем закона к ответу их призвал, макак размалеванных?

— Кого это? — недовольно спросила Путято.

— Секретарш, — пояснил Митрофанов. — У него их две. Ты же понимаешь, что обратная связь у них наличествует, и ни к чему ему знать в далекой Германии, что дома им полиция интересуется, сечешь?

— Сечешь, — ответила Марианна и встала с жесткого стула. — Пойду я, Сержик, дел много. Смотри, к Михальченко не опоздай.

«То, что я собираюсь сделать, — дебилизм», — пробормотала Марианна и, усевшись на стуле поплотнее, нажала на мобильнике кнопку вызова.

— Привет, Росомаха! — заорала она весело в трубку. — Как делищи, как сама? Давно не звонишь, важная стала, что ли? Зазналась, буржуйка? А как от гаишников отмазать, так сразу про Путято вспоминаешь? Да ладно, не оправдывайся, не сержусь, а притворяюсь. Да так, минутка выдалась, вот тебе и решила звякнуть. Соскучилась, а то. Ты не поверишь, но мир тесен. Тут у меня по делу как потерпевшая проходит одна малахольная, а я гляжу в ее анкету — что-то знакомое. Ба, так она с тобой на одной галере впахивает, во совпадение! Позднякову знаешь такую? Ну конечно, как ты могла не слышать, если это все под боком у тебя произошло. Да, а дело я веду. Как — почему малахольная?.. Так потому, что влезла в эту историю по самое «мама не горюй», исключительно из тяги к справедливости. А сегодня вообще, просто нож к горлу мне приставила, назови ей фигуранта! Как же я ей назову, когда это тайна следствия, ты ж понимаешь! Вот ты понимаешь, а она — нет. Еле ее выставила. Нет, того, кто на нее напал у вас в конторе, сразу же и взяли, прямо на ней, а есть еще другой, он-то ее и интересует. За каким фигом? Предположительно знаю. Минутка есть? Давай бери сигаретку…

Весь путь от отделения полиции до работы Катя проделала в странном плавающем состоянии отрешенности и с ватной пустотой в душе. Она устала. И она совсем не чувствовала никакого ликования. А ведь все благополучно завершилось. Преступление раскрыто, сняты все обвинения с Генки, настоящего убийцу посадили, и вообще больше никому ничего не грозит. Марианна сказала, что Демидов ни при чем и что он нормальный мужик, камень тяжкий свалился, можно дышать, можно осторожно вступать на краешек взлетной полосы, готовясь к полету.

Но ей же неймется, она же еще должна удостовериться, что несчастные детки спасены и поправляют сейчас здоровье и нервы в каком-нибудь подмосковном пансионате. Ан нет. Не спасены. И если не прятаться от правды, то им грозит непридуманная опасность. Пока они там, где есть, они не просто грошовая рабочая сила, они состав преступления, а значит, преступнику, тому, другому преступнику, его нужно уничтожить. Их то есть. Из которых знать она никого не знает, да и слышала про одну только Лильку.

А в душе уже поселилось гнусное чувство вины. Только что она может?.. Ничего она не может сделать для них, неужели непонятно?

«Хочу в отпуск, — вяло подумала Катерина. — Ничего, скоро Новый год, каникулы, вот тебе и отпуск. Хорошо, что все закончилось до Нового года».

Ничего не закончилось.

Про Демидова Катя думать малодушно избегала, но как-то все равно думалось. Что будет дальше?.. Вот он позвонит ей, она ответит, что дела переделала, родственников разогнала, а троюродную тетю вылечила. Ну а потом? Потом он, наверно, пригласит ее куда-нибудь посидеть или погулять. Должен же быть какой-то буферный промежуток до того момента, как он потащит ее в постель.

Допустим, весь этот буферный промежуток, сколько он там на него отведет, будет заполнен любовными излияниями, против которых Катя ничего не имеет. Безусловно, это будет волнующе. А потом?

Вот они сидят напротив друг друга в маленьком уютном кафе на Тверской или прогуливаются по Александровскому саду. Он предупредителен и галантен, она чуть-чуть кокетлива и смущена. Самые главные слова уже произнесены, пора поговорить о чем-то другом. Ну хоть о чем-то.

Вдруг мне с ним скучно будет, а ему со мной? Он начнет хвастаться, как с конкурентами бился и всех урыл, мне противно будет, а придется одобрительно улыбаться. Или как, отдыхая в Египте, поймал акулу на крючок для пескарей, а я должна буду ахать восхищенно. Или станет государство беспощадно бичевать, рассуждая о продажности вкупе с бездарностью. Или разглагольствовать насчет того, что мужик обязан быть крутым и безжалостным, иначе это не мужик. Вполне может завести разговор про какую-нибудь выставку или театральную премьеру, он любит понты, ну а мне это не особо интересно, только разве в этом признаются кумиру?

И что расскажу ему я? Про коллекцию керамических горшков на кухне, про то, как училась в Станкине, про курсы сисадминов? Можно еще про Витькин стрелковый клуб. И все.

Потому что про Вику с Генкой, про православный приход на Большой Полянке и толстенькую крысу, живущую в подвале Катиного дома, с которой Катя здоровается при встрече, поднимаясь по ступенькам к лифту, она ему точно говорить не будет. Разве это кто-нибудь поймет? Хочется, безумно хочется обо всем этом рассказать именно ему, Демидову Олегу, но никогда она этого не сделает. Это не тот человек. Это человек-картинка. Измучившая ее картинка.

Значит, романчик продлится недолго. Совсем как того хотел пострадавший Демидов. Каким он себя считает. Закончится он для страдальца благополучным выздоровлением, и это можно будет назвать счастливым концом, разрешением от тягот, освобождением из плена. Много разных названий можно привести. А только что с Катей будет после всего этого?! Хроническое обострение? Новая депрессия? Или еще какой выверт психики, наподобие стойкой аллергии ко всякого рода контактам, но это как раз и неплохо?

Тут на нее обрушилась мрачная решимость. «На фиг мне все это? — со свирепым надрывом подумала она. — Позвонит, а я ему нахамлю. Или нет, лучше по-другому. Я ему скажу, что он все не так понял. Что, произнося грубое слово „козел“ и грубое слово „мерзавец“, я имела в виду совсем другого персонажа. А Демидов разве козел? Да это просто невозможно — даже мысленно назвать его великолепие козлом. И пусть утрется. А вечером я подманю крыску, если она, конечно, выйдет на прогулку, и поселю у себя на кухне. Поставлю ей блюдечко с молоком и сыра дам до отвала. И никаких клеток, пусть так живет. А что? Я давно хотела ее к себе зазвать, так чего оттягивать?»

Так она ехала в вагоне подземки, шла пешком от метро к бизнес-центру, поднималась в лифте, не спеша, ни веселая, ни грустная, все для себя решившая.

Уже в лифтовом холле на своем этаже Катерина услышала заливистый хохот, конечно, из патентного отдела. Не удержалась и, не заходя к себе в серверную, завернула к девочкам.

Все трое, раскрасневшиеся и хохочущие, толклись вокруг блюда с бутербродами. Непонятно. Они же обычно в кафешку на первый спускаются. Хотя для обеда еще рановато.

— Привет, девчонки! Я что-то пропустила?

— Да, Катюх, ты пропустила, — смеясь, отозвалась Киреева. — Ты такое шоу пропустила!.. Но мы можем и на бис, да, Лерочка?

Лера Бурова тоже засмеялась, правда, немного сконфуженно. Сконфуженная Бурова — это уже интересно, сконфуженная Бурова явление такого же порядка, как непьющий студент.

— Катерина, не обращай внимания. Этим свистушкам все смешно. И вовсе ничего такого и не случилось забавного. Подумаешь, бутерброды в капюшоне везла…

Новый приступ коллективного смеха.

— Чего? — неуверенно переспросила Катя и тоже хихикнула, а потом снова оглядела стол. Бутербродов на блюде было немного, четыре штучки всего, но размером каждый с хороший булыжник с Васильевского спуска, отчего бока кинг-сайз-бутербродов нависали над пустотой. Бутеры были солидные, двойные, с «крышечкой», а между мощными кусками белого нарезного высовывались такие же мощные пласты докторской, сервелата, сыра и пучки петрушки с укропом. Вероятно, где-то внутри обнаружится и соленый огурчик, а может, кетчуп и майонез. Масштаб потрясал. Катя помолчала, глядя на блюдо с уважением.

— Вот это все в капюшоне?! Жесть… Экстренная эвакуация, а руки были заняты шифоньером? Или меховые вещи на ночь кладете в холодильник для продления их срока службы, а эти сами туда заползли? — подключилась она к общему празднику. — Или дома просто закончились пакеты?

— Или завелся муж, — мягко улыбнулась Светлана Николаевна.

— Ну, муж-то у нее уже давно завелся, уж полгода скоро, да, Лерусь? Осознала теперь, какова она, женская доля? — продолжала веселиться Киреева.

В июне девочки выдали Валерию замуж вторым заходом. Первый заход Буровой был, как и у Кати, еще в институте, но, в отличие от нее, крутая и деловая Валерия быстро разобралась со своим поспешным замужеством. Из краткого срока семейной жизни она успела сделать вывод, что все эти мужья только путаются под ногами и мешают на работе работать, а дома отдыхать. Девочки же, когда сплетничали про Бурову в курилке или за чашечкой чая, не исключали, что бедный бывший студент просто не выдержал ее командного напора и сбежал снова к маме. Новых претендентов Валерия до себя не допускала, да и они тоже, признаться, шарахались от нее после первых тридцати секунд знакомства. Гром-баба, точнее не скажешь.

И только совсем недавно — когда ей уже стукнуло тридцать шесть — на горизонте появился настойчивый поклонник, даже не настойчивый, а какой-то упертый маньяк, который с маниакальным же упорством рвался Валерии в мужья. Не нищий, не старый, не больной, владелец оконно-балконной фирмы, разъезжающий на «Ниссане», то есть почти богач.

Мнения женсовета разделились. Светлана Николаевна считала, что он бывший маменькин сынок и теперь ему нужна авторитарная жена, Надежда Михайловна придерживалась сразу двух мнений на выбор, по настроению — либо мазохист, либо хитрый садист, — а романтичная и доверчивая Катерина робко высказывалась, что допускает, только допускает, что у него большое и светлое чувство, в возможность которого до сих пор верила.

Потом оказалось, что ему «просто прикольно, что она так ерепенится».

Зажили новые супруги, как ни странно, счастливо. Василий, муж, спокойно надевал под пиджак водолазки и футболки, не требующие утюга, и по дороге домой сам покупал готовую еду в кулинарии на Арбате. По настроению оконный магнат мог приготовить в субботу чахохбили или цыплят табака, оставляя за Лерой право помыть зелень и порезать салатик. Был он тучен, громогласен, прямолинеен и смешлив, изводил жену однообразными шуточками по поводу ее начальничьего статуса с двумя предпенсионерками в подчинении. Жена возмущалась и колотила в его непробиваемую спину крепкими кулачками, потом уставала, и они вместе падали на диван и хохотали.

Вчера же вечером, по возвращении домой, Валерия сдуру ляпнула, что два дня как не успевает сбегать пообедать из-за нового проекта, который на их отдел внепланово навесил коммерческий директор. На что тут же получила приказ обедать в кабинете бутербродами.

— С ума сошел?! — возмутилась Лера. — Да не буду я бутерброды!

Муж Василий тут же сунул ей под самый нос толстый кулак и коротко сказал: «Будешь». Лера попыталась кулак укусить, но из-за толщины данного кулака у нее ничего не получилось, тогда она сердито топнула ногой в тапочке, резко развернулась и отправилась в ванную. И на этом, ей казалось, дело о бутербродах завершилось.

Утром муж отбыл на объект очень рано, Валерия тоже торопилась. Сдернула дубленочку с вешалки, застегнулась по-быстрому, и вперед, сначала на маршрутку, потом в метро.

— Нет, вы представляете?! — опять принялась она возмущаться под тоненькое хихиканье подруг. — Всю дорогу с бутербродами в капюшоне! Хоть бы кто сказал!.. Мне еще поверх бутербродов кто-то отзывчивый пластинку «Дирола» положил. Наверно, когда в метро ехала. Поел — позаботься о кислотно-щелочном балансе. Я Васе звоню, ругаюсь, а он ахает, извиняется, говорит, что даже в мыслях допустить не мог, что я их в капюшоне не замечу, но что-то мне мешает в это поверить.

— А как он вообще свой поступок объяснил? — докапывается Светлана Николаевна. — Случайно такое не сделаешь.

Валерия хмыкнула:

— Он просто объяснил. Позаботился о жене, приготовил ей к обеду сэндвичи, уложил в пакет для завтраков, а в капюшон на вешалку пристроил для того, чтобы она их точно не забыла.

«Ну, теперь по крайней мере понятно, отчего эти бургеры так чудовищно велики. Мужская работа, высокий уровень!»

На подходе к серверной, уже издалека, Катя увидела разноцветные бумажки стикеров, приклеенные к дверному косяку. Заявки на ремонт и обслуживание. Что-то у кого-то разладилось, отвалилось, не пашет, не фурычит, сбоит. Наверно, это к лучшему. Окунется Катя сейчас в работу, встряхнется, отвлечется, а потом, может быть, только завтра, начнет о серьезном думать и решать.

Хотя, конечно, история с бутербродами очень ее повеселила. Хороший мужик этот Вася. Лере можно позавидовать.

Катерина задержалась у двери, аккуратно отклеила желто-розовые квадратики, быстро их просмотрела. Из бухгалтерии напоминают, что нужно сменить картридж в ксероксе, фигня, а не работа. Исаев просит позвонить при первой возможности. Сверху на записке нарисовал три креста. Ну, у него одна проблема, как фотки перекачать из мобильника в компьютер. Он регулярно раньше устанавливал программу для скачивания, а Катя так же регулярно ее убивала. Не из вредности, просто программка эта ставит под угрозу безопасность вверенной ей сети. С Исаевым теперь у них договор — как только назревает необходимость, он ей сигналит, и Катя программку инсталлирует на полчасика, ей не в лом. Тем более для финансового директора.

Записка от Валеры. Пишет, что Шведов просил ее зайти, но чтобы она не ходила, потому что Роман там уже был и все исправил. Зачем тогда слова писал, и не лениво ему было к ней на пятый подниматься?

Вот оно. Четкий каллиграфический почерк. В верхней части красивое слово «Cito». Это юридическая барышня так выставляется. Знает, знает наш юрисконсульт латынь. Возможно, и римское право наизусть знает.

Как же не хочется. Как не хочется именно сегодня видеть этот сушено-замороженный стрихнин. И ведь наверняка опять забыла бумагу в принтер положить, кукла фарфоровая. «С нее и начнем, — бескомпромиссно решила Катя. — Все равно это неизбежно, так пускай уж сразу. Исаев, конечно, может обидеться, но, если ему объяснить, из-за кого его отодвинули, отнесется с пониманием. Должен».

Фарфоровая кукла была, как всегда, безупречна. Может, бледновата немного, или у нее в кабинете освещение такое. Катя поздоровалась, сдержанно поинтересовалась, что за проблемы.

— Вы знаете, никаких, — тоже сдержанно и слегка, как показалось Кате, ехидно, ответила ей юристка. — Проблем никаких, а только небольшое уточнение, которое мне надлежит сделать в ваших, Екатерина Евгеньевна, интересах.

Катя подобралась. Начало разговора ей не понравилось, хотя причин для неприятностей с юридической службой она не видела.

— Вот посмотрите, это ваш договор с нашей фирмой. Вот ваша трудовая книжка. Видите разночтение? Нет, не видите? Ну как же так, вы не видите, это же очевидно.

Юристка явно издевалась, брала реванш, играя на своем поле, ну а дальше-то что?

— В паспорте как ваше отчество написано? Евгеньевна, не так ли? В трудовой — тоже. И это правильно. А здесь, обратите внимание, внизу, где подписи сторон, уже Евгениевна, чувствуете разницу? Буква «и» вместо мягкого знака. Нет, это вам кажется, что ерунда, только вы заблуждаетесь по неведению. Допустим, вы решите подать судебный иск с претензией к вашему работодателю, но этот иск не будет иметь никакой юридической силы, поскольку суд сочтет его неправомерным по причине отсутствия у вас трудового договора, а тот договор, что сейчас имеется у вас на руках, вовсе не ваш, а какой-то там «Евгениевны». Теперь, надеюсь, вам стала понятна моя озабоченность?

— Ну тут вы не столько обо мне заботитесь, сколько о работодателе, — пробормотала Катерина. — Он ведь тоже не сможет опереться на этот документ, если решит меня прищучить.

— Совершенно верно, — насмешливо согласилась юристка. — О работодателе тоже. А также о себе. Я как специалист, отвечающий за свою работу, не имею права пропускать такие ошибки, даже если они были допущены до того, как я приступила к выполнению обязанностей юрисконсульта в нашей организации. Даже если самому заинтересованному лицу безразлично, возле каких инициалов он ставит свою оригинальную подпись, я должна отследить и исправить.

Катя протяжно вздохнула. Почему эти юристы не могут говорить простым, человеческим языком? Наверно, чтобы выделить себя из прочей юридически безграмотной массы.

— И что теперь я должна сделать? — кисло спросила ее Катерина.

— Вы? Ничего. Я в вашем присутствии подготовлю новую редакцию договора, выведу его на печать, а вы подпишете, предварительно убедившись, что в нем нет ошибок. Собственно, это все, для чего я вас к себе приглашала. Поскольку принтер после вашего вмешательства работает безупречно, времени вы потеряете минимум. Екатерина Евгеньевна, вы согласны теперь, после моих объяснений, что это исправление сделать необходимо?

Катя мрачно кивнула, соглашаясь. Ей стало совсем неуютно. Конечно, в тот раз, когда случился конфуз с принтером, она держала себя с Трофимовой несколько язвительно, но то, как сейчас глумится над ней юристка, с Катиным скромным спектаклем не идет ни в какое сравнение. И это, кстати, неблагородно. Разве Катя обязана знать все эти юридические тонкости? Для того и юрист на фирме, чтобы знать, а Кате их знать необязательно. Вот если бы она драйвера перепутала или вместо видеокарты звуковую впаяла, то тогда — да, тогда, конечно, можно и язвить. А сейчас-то зачем?

И с чего вдруг юристку так разобрало и из образа выбило? Обычно надменная, как экономка из богатого дома, а сегодня вдруг раздухарилась. Интересно, чем вызвано такое оживление? Неужто ее так радует возможность отмщения с переплатой? Вон как ядом исходит, словно гарпия клювоносая из последней версии «Меча и магии».

Тем временем гарпия неторопливо пощелкала мышью, открыла на мониторе текст договора и начала его править, не прекращая разглагольствовать и не давая Катерине ни малейшей передышки.

— Я бы хотела проиллюстрировать свое высказывание по поводу того, как нам всем необходима хоть какая-то элементарная юридическая грамотность. Приведу для вас пример из жизни, происшедший не так давно с одной из моих знакомых.

«Не надо!» — мысленно завопила Катерина, но услышана не была и поняла, что придется терпеть издевательство дальше. «Она же садистка», — с ненавистью думала Катя, глядя на сидящую напротив нее холеную высокомерную куклу. А та невозмутимо продолжала:

— С моей хорошей знакомой, которая служит следователем в отделе тяжких преступлений в одном из московских отделений, ну, это вам неважно, некоторое время назад произошел случай, подтверждающий мои слова о том, как необходимо обращать внимание на мелочи и не упускать из виду никаких пустяков.

Тут Трофимова оторвала взгляд от монитора и развернулась на колесиках своего кресла в Катину сторону. Катя выпрямила спину и сфокусировала взгляд.

— Так вот. Недавно она работала по делу об убийстве директора одного из московских детских домов, которое, как ей удалось выяснить, было связано с другим преступлением, предшествующим ему, а именно, с похищением десяти, кажется, несовершеннолетних граждан, бывших воспитанников этого детского дома, совершенного с целью обращения их в бесплатную рабочую силу, говоря привычным для вас языком — в рабов.

Катя замерла и перестала дышать, а юристка, что-то рассматривая в белом окне у нее за спиной и легонько постукивая копеечной шариковой ручкой по столу, мерно продолжала:

— В результате проведенных ею оперативно-следственных мероприятий удалось выяснить, что похитителем несовершеннолетних граждан является некий Пикулин Рудольф Иванович, владелец и председатель совета директоров компании «ПРНЕ-466», ЗАО. Хочу сделать небольшое отступление. Сложность задачи следствия на данном этапе заключается в том, что арест гражданина Пикулина в настоящее время невозможен, так как он незадолго до описываемых событий по делам фирмы выехал в Германию. Дата его возвращения в Москву его персоналом не разглашается. Сотрудники полиции должны соблюдать предельную осторожность, чтобы ничем не выдать свой интерес к подозреваемому. Не исключено, что он, заподозрив неладное, попытается подать некий условный сигнал сообщникам, и тогда дети будут уничтожены. К сожалению, до сих пор неизвестно, где содержат потерпевших. Органы вынуждены занять выжидательную позицию, чтобы не подвергать риску жизнь десяти малолетних теперь уже заложников. Службы вокзалов и аэропортов предупреждены, но нельзя быть совершенно уверенным, что этот Пикулин не воспользуется каким-нибудь другим средством передвижения. Например, автомобилем. Скажите, Екатерина Евгеньевна, если бы моя хорошая знакомая вместо «Пикулин Рудольф Иванович», — и Трофимова красивыми печатными буквами написала это имя на маленьком бумажном квадратике, — так вот, если бы она при передаче документов дела в другой отдел неправильно записала хотя бы одну букву в фамилии подозреваемого, облегчило бы это работу следственных органов при разработке его как фигуранта? Более чем нет. Усложнило бы, не так ли? Или. Название фирмы, владельцем которой он является, тоже имеет немаловажное значение, в Москве много, очень много фирм с похожими названиями. Смотрите, какая невыразительная аббревиатура, — и Трофимова опять принялась аккуратно выводить буквы на том же крохотном клочке бумаги. — Так вот, я повторю свой вопрос, Екатерина Евгеньевна. Важно это или нет, чтобы вот эти данные изначально были записаны верно? — она тупым концом авторучки постучала по бумажке.

Катя, не мигая, молча переводила взгляд с юристки на листок, лежащий перед ней на столе. Не дождавшись ответа, юристка продолжила и тем же размеренным тоном подвела резюме. Хотя, кажется, она все же немного волновалась.

— Я вам решила изложить эту историю только потому, что вы лично не знакомы с той сотрудницей правоохранительных органов, не знаете, о каком преступлении идет речь, и, следовательно, подобная утечка информации не сможет никому повредить. В противном случае и ей, и мне, как лицу разгласившему, грозило бы очень суровое взыскание, особенно ей. Я никогда не стала бы рисковать ее служебной репутацией и карьерой, если бы предполагала что-либо обратное.

Женщины молча посмотрели друг на друга. Интеллигентно зашуршал принтер, выплевывая из нутра новый исправленный договор. Трофимова листы извлекла и положила их перед Катей.

— Екатерина Евгеньевна, расписывайтесь, пожалуйста, тут и тут, один экземпляр ваш, спасибо, что сразу же пришли, больше я задерживать вас не буду, — она подала Кате свежераспечатанные листы в количестве двух штук и отвернулась.

А третий, маленький, оставшийся лежать среди бумажно-карандашно-папочного бедлама, Катя подхватила сама. Краем глаза она успела заметить, как копеечная шариковая ручка скатилась со стола и полетела в корзину для бумаг.

Он ей не оставил ни одного шанса. Когда она выходила из стеклянных дверей бизнес-центра, сопровождаемая Валерой и Ромой, о чем-то пустяковом с ними препираясь, ей навстречу выступил Демидов и произнес:

— Катерина Евгеньевна… Добрый вечер.

И взял из ее онемевшей руки рюкзачок. Катя перестала видеть все вокруг и слышать. Валера с Ромой тоже остановились, один смотрел мрачно, другой конфузился. Наконец Рома, повернувшись к начальнику, сказал:

— Пойдем, Валерик, нас семьи заждались.

А потом к Кате:

— Пока, Катюх, до завтра.

Валера тоже что-то проворчал, и Катя осталась с Демидовым один на один.

— Можно я довезу тебя до дома? — тихо спросил ее Олег.

— Нет, ну что ты, не надо. Мне на метро очень быстро, в пробках намучаешься.

— Тогда давай я провожу тебя до метро, — так же тихо сказал он. — До метро проводить тебя можно?

Катя кивнула и, не зная куда деть освободившиеся от рюкзачка руки, сунула обе в карманы, и мелкими шажками направилась по бугристым наледям вперед. Демидов, забросив рюкзак за спину, на ходу застегивал куртку.

Катя никак не могла сосредоточиться, все мысли исчезли. Она очень боялась, что Демидов ей позвонит сегодня на работу или вечером домой, снова будет допрашивать, требовать объяснений, она готовилась их дать.

Она затвердила, заучила прочно, что ничего у них не получится, потому что они из разных миров, очень скоро они станут в тягость друг другу или даже начнут друг друга раздражать и начнут ссориться, они ведь так по-разному относятся к разным вещам, и то, что Катерине кажется важным, у Демидова, возможно, вызовет дикий хохот, а заслуживающее ее порицания у Демидова будет числиться в почете.

Да и нужна ли она ему всерьез? Кстати, да и любит ли вправду? Катя поняла, что она дура. Ну с чего ей взбрело в голову поверить? Это же обычный мужской треп, за которым стоит такая же наиобычнейшая подлая мужская сущность. Просто его задело жутко, что она ему все время хамила и не замечала, вот и все. Просто азарт, самолюбие, просто желание доказать…

Доказать что? И кому?

Да не желание доказать, а желание охмурить и бросить, чтобы впредь хамить было неповадно и выделываться. Вот так-то. Хорошо, что разобралась. Умница.

А он приехал. Специально приехал не позвонив. Просто взял и встретил ее с работы, и руки ее онемели, и мысли вспугнутые попрятались, а сердце заколотилось так, что трудно дышать.

Вот и метро! Как быстро. Толпа толкается и глухо бубнит, смеется визгливо, огрызается, хамит, серый свет, грязный асфальт, разбитые ступеньки вниз мимо погнутых железных перил. Надо спускаться.

— Зачем ты приехал?

Пожал плечами. Разлепил губы:

— Надо что-то решать. И что-то делать. Или ты собираешься сделать вид, что ничего не было? Хотя это тоже решение. Ты приняла такое решение?

Кате стало страшно, страшно до крика внутри. Как же она измучилась. Как он ее измучил. И она не хочет его терять. Да и фиг с ними, с разными мирами! Она же просто умрет, если все снова станет по-прежнему, после его неуклюжих слов, после его признания, что он без нее не может, после внезапной безумной надежды на счастье. А что с ней будет, когда она надоест ему и он от нее избавится, думать больше она не желала. И Катя собралась.

— Олег. Я сознаю то, что тебе со мной скоро станет неинтересно. И навряд ли у нас найдутся общие темы для разговоров. И я сильно сомневаюсь, что мы сойдемся во взглядах и симпатиях. Но если весь этот разговор ты начал с целью договориться о романчике, то считай, что ты договорился.

Повисла мертвая пауза. Катя не знала, куда ей деваться.

— Твоя прямота граничит с цинизмом, — усмехнулся Демидов, и она похолодела, услышав, каким тоном он это сказал.

— Позволь мне подумать, — с той же усмешкой продолжил он, всунул в мягкие Катины руки многострадальный рюкзак, развернулся и быстрыми шагами направился искать свою машину.

— Чао, — пробормотала еле слышно в его спину Катя, и по щекам ее горьким градом полились слезы.

Оказавшись дома, она аккуратно уложила рюкзачок на галошницу при входе, медленно сняла и повесила куртку, так же тихо разулась. Босиком прошла на кухню. Постояла, вышла, направилась в комнату, где жила.

Во всех трех она поддерживала порядок, а жила в одной. Тут стоял ее диванчик и жил ее компьютер, а смотреть телевизор она не любила. Зачем? В сети все новости, а фильмы на DVD. Включила. Вышла, пошла бродить по комнатам. В этой была спальня родителей. Жаль, что они так быстро ушли. Об этом Катя не хотела думать, запретила себе думать и сейчас. В этой несколько странных лет жили они с Борисом. До сих пор он не все вещи забрал. Почему? Надо помочь человеку.

И Катя принесла большой пластиковый пакет для двадцати литров мусора — интересно, почему мусор меряют литрами, — и принялась укладывать в него не свои книги, две пивные стеклянные кружки, наполовину использованный флакон с туалетной водой. Какую-то поношенную одежду. Тапки. Пакет набился почти доверху, Катя замотала его скотчем и бросила посреди комнаты.

Пошла на кухню. Наполнила чайник водой. Вышла. Достала из рюкзака розовую бумажку с ровными строчками. Села возле стола, облокотившись на край, пробовала вчитаться. Незнакомая фамилия, ничего не значащие слова. Катя сидела и скатывала бумажку в трубочку, потом выпрямляла и разглаживала, а после скатывала снова.

Заворочался замок во входной двери. Дверь распахнулась, громко хлопнув о стенку, кто-то вошел. Борис, кто же еще. Катя медленно взглянула на часы, висящие прямо над холодильником. Всего-то полвосьмого. А кажется, ночь. Чего вдруг его принесло именно сегодня? Телепатия. Она не встала с места. Может, повезет, и Борик, прихватив то, за чем пришел, уйдет не поздоровавшись.

Но он влетел к ней на кухню, пышущий такой злой яростью, что Катя испугалась. Чуть-чуть, совсем немного. Она никогда еще не видела Бориса таким ненавидящим. А он, оказывается, ее ненавидел.

— Ну все, ты меня достала, — зашипел человек, которого она в той, прежней жизни любила и так ему верила, что до сих пор бывало стыдно, когда вспоминала, как верила. А сейчас он стоит и от ненависти лицо перекошено страшной гримасой, а глаза готовы убить.

— Не хочешь нормальных отношений, будем с тобой обходиться по-другому, — цедил он сквозь зубы. — Завтра ставлю замок в свою комнату, послезавтра вывешу объявление о сдаче жилплощади внаем. Семья у нас с Валечкой молодая, лишний рубль не помешает. А то, я вижу, ты совсем охамела.

И все. И нет его. Вышел, оставив входную дверь открытой настежь, прямо в жадный лаз соседского перископического дверного глазка.

Трудно женщине одной. Всяк мужик норовит обидеть. Интересно, есть в Москве общество феминисток?

Катя со вздохом поднялась с табурета и отправилась в прихожую запирать замки. На всякий случай приветливо помахала ручкой в сторону соседкиной двери. Потом снова направилась в кухню.

В кухне у окна стоял Демидов.

Катя крепко зажмурилась и открыла глаза вновь. Демидов стоял у окна по-прежнему.

Олег Демидов, взбешенный так, что скулы свело, дергал свой несчастный «Мерседес» вперед-назад в тупой надежде, что сможет вывернуться и наконец поехать куда подальше. Его машину успели запереть и спереди, и сзади, пока он разводил церемонии с этой дурой.

Свой «мерс» он бросил у тротуара в непосредственной близости от главного входа в пафосную башню бизнес-муравейника. Он спешил. Боялся не успеть и разминуться. Ну кто мог подумать, что вечером после работы здесь машины будут не разбирать, а ставить! А его конкретно заперли.

Наконец к «Сузуки», уткнувшейся в его капот, неторопливо подплыла какая-то офисная барышня в сопровождении такой же офисной подружки, и они, непринужденно щебеча, стали укладывать в багажник яркие шуршащие пакеты, а затем долго прощались, а потом одну из них окликнул мрачный мужик, сидящий за рулем почти такого же, как у Демидова, «Мерседеса». Барышни тут же начали целоваться и обещать друг другу непременно позвонить. Наконец владелица «Сузуки» уселась за руль и начала искать ремень безопасности, смотреться в зеркало заднего вида, а потом заново его устанавливать. Потом она повернула ключ в зажигании, и «Сузуки» внезапно дернулась назад, а только потом вперед. Когда путь стал свободен, Демидов уже не понимал, куда ему нужно ехать.

Только что знал, а вот теперь уже не знает.

Первое, что он почувствовал, когда услышал от Катерины ее хамскую тираду, были лютый гнев и жгучее желание вмазать сволочной девице открытой ладонью по лицу, хотя женщин он никогда не бил. Хорошо, что сдержался. И хорошо, что заперли его автомобиль, успел очухаться.

«Ты бы лучше на себя злился, не на нее…» Но, конечно, считать себя оскорбленным в высоких чувствах куда как приятнее. Катя ведь просто высказала ему то, на что он сам рассчитывал и чего хотел. Высказанное вслух звучало несимпатично. Высказанное вслух девушкой, с которой именно так он и намеревался поступить.

Как — так? А подло, вот как. Потому и взбесился, что угадала она, почувствовала, поняла. И он тут же: да как она смеет меня в подлости подозревать?!

А ты и есть подлец, братец, первостатейный. Мало тебе, между прочим, чтобы все по-твоему было — она же согласилась, — так тебе надобно еще, чтобы думала о тебе девушка при этом, как о безупречном герое, а в случае разрыва лишь себя ругала бы за несовершенства. А за что ей пришлось бы себя ругать, Демидов бы подсказал. «Скучно что-то с тобой, девочка, пресно и неинтересно. Извини».

Ну вот, собственно, и все. Ты трус, Демидов, хотя и подлец.

Так сидел он, уставившись в лобовое стекло, а потом, коротко выдохнув, повернул ключ, вывернул резко руль и поехал. Он знал, где живет его Катя, и знал, что теперь ей скажет.

Подойдя к Катиному подъезду, Демидов остановился под козырьком, намереваясь подождать кого-нибудь из жильцов, чтобы следом за ним проникнуть внутрь. Конечно, можно набрать номер квартиры, чтобы Катя сама впустила его, но он не был уверен, что впустит. А с лестничной клетки впустит, если он пообещает учинить шум, на который выскочат все соседи. Главное, оказаться в квартире. Это сейчас главное. Именно сегодня. Иначе он ее потеряет.

Потоптался на месте в двух метрах от металлической подъездной двери, держа в руках незажженную сигарету. Вот и жилец, милости просим. Жилец вылез из раздолбанной «Ауди», но отошел не сразу, а, сунув голову в распахнутую дверь, секунд десять изливал нежные слова, обращенные к кому-то, сидящему внутри. Демидов решил, что это все-таки не тутошний, а так, на минутку к кому-то в гости заскочил, впрочем, без разницы, лишь бы дверь в подъезд открылась.

Когда водитель «Ауди» пружинистой походкой подошел вплотную, Демидов увидел, что умильного выражения на его лице уже нет, а сменилось оно нагловатой ухмылкой, хотя и не совсем уверенной. «Заводит себя, — решил про него Демидов, наблюдая, как мужик достает из кармана связку ключей и прикладывает магнитный к панели домофона. — А я, однако, ошибся. Крендель абориген». Абориген остался дожидаться лифта, ну а Демидов неторопливо отправился пешком, так как информацией насчет этажа не располагал.

Искомая дверь обнаружилась на третьем этаже, и Демидов успел заметить, кто именно открыл ее ключом и, распахнув настежь, вошел внутрь.

— Это тут твой бывший выступал? — очень равнодушно поинтересовался Демидов.

— Ну, — ответила бесцветным голосом Катя.

— Учились вместе?

— Да. Почти. В одном институте.

— Выходит, интересы у вас общие были?

— В какой-то степени.

— А разошлись-то чего? Вроде бы вам было с ним о чем поговорить.

— Разошлись по другой причине. А это ты к чему?

— Это я к твоему выступлению на ступеньках метро. Помнишь такое? Часа два назад оно состоялось.

— Ну. Помню, — и Катины щеки зарделись. — И другое помню. Ты сказал, что должен подумать. Подумал уже?

Катя подошла к плите, привычным движением повернула рычаг на газовой трубе, зажгла конфорку. Решила предложить гостю чая. Проявить вежливость.

— Что это за порнография? — возмутился Демидов.

— Где? — вяло спросила Катерина.

— Да вот только что, вентиль зачем переключала?

— А. Не обращай внимания. Плиту нужно менять. Значит, ты стоял под дверью и радостно слушал наш скандал?

Демидов подошел очень близко и сказал:

— Ваш скандал длился меньше минуты. Я просто ничего не успел сообразить. Но, если хочешь, я набью ему морду. Хочешь? Я никого просить не буду, сам сделаю.

— Выходит, ты крутой? Возможно, даже каратист? Или боксер?

— Боксер?! Боксеры у нас плачут! Я регбист, Катя! Знаешь, что такое регби?

— Я мало что о тебе знаю. Только на регбиста ты мало похож.

— Почему? — удивился Демидов.

— А где шрамы, сломанный нос и выбитые зубы?..

Демидов машинально потрогал нос.

— Я очень хотел в секцию бокса записаться, а мама не пускала. Я тогда в школе учился, в девятом. Говорила тоже, что жестокий спорт, морды квасят, сотрясение мозга, ну и так далее. Я ей говорю: «Американским футболом можно заниматься?» Она разрешила. Футбол — это же тебе не мордобой, почти никакого риска. Если только голеностоп вывихнешь или ушибешь колено. Я ее на матчи не приглашал, чтобы не пугать. А в начале девяностых спортклуб развалился, так моя карьера регбиста и закончилась.

— И как ты потом? — негромко спросила Катя, выставляя на стол чашки.

— Закончил институт, МАИ. Работы нет, денег нет, живем вдвоем на мамины медсестринские. Вокруг хрень непонятная творится: умирающие заводы, институты проектные, туда идти смысла нет, масса мелких кооперативов по пошиву барахла, ларьки с жевательной резинкой и «Сникерсами», в новостях страшилки про рэкет. И куда?.. Но случай помог. Соседка обратилась с просьбой. Ее приятель собрался в Турцию за шмотьем, но что-то там у него случилось по здоровью, не помню уже сейчас, что именно, но не успевал он вовремя смотаться за загранпаспортом в ОВИР. И ей некогда. Вот ко мне и обратились. Помог по-соседски, даже денег брать не стал, все равно же дома сижу, тоскую. Он, правда, мне костюм спортивный потом привез, отблагодарил. Хотя неизвестно еще, кто кого благодарить должен. Я понял тогда, как много занятых людей нуждается в простой услуге, и дал объявление в газетку «Из рук в руки». Она в то время, кажется, вообще, единственная в этом смысле была. Начал заниматься загранпаспортами, визами, потом кто-то попросил гостиницу в Праге забронировать, потом билет на самолет до Афин заказать. Так мой бизнес и начался.

Олег умолк, посмотрел серьезными невеселыми глазами на Катю и решился. Он так и продолжал стоять посреди ее не слишком большой кухни — в распахнутой куртке, с шарфом, выбившимся наружу, сунув руки в карманы дорогих брюк.

— К тому времени я уже в первый раз развелся. Поженились мы с Каринкой после третьего курса, жили у меня. У нас с мамой двушка в то время была. Мама на дежурства часто уходила, а у нас компашка с портвейном. Всей группой закатывались. Гитара, магнитофон и макароны с кетчупом. Изменяла она мне со всеми моими приятелями. Я ее прогнал через год. Второй раз женился, когда бизнес уже развернул. Любаша хорошая хозяйка была и с друзьями моими не кокетничала. Зато денежки притыривать стала. Нечаянно наткнулся на сберкнижку. Не было в то время карточек, она сберкнижку завела. Сама Люба не работала, как ты понимаешь, но в расходах я ее не ограничивал, были бабки, чего ж мелочиться? Противно мне стало, я и развелся. Она мне что-то объяснить пыталась, что на подарок мне копила, хотела сюрприз мне сделать, только неубедительно все это. Когда копишь на подарок, не открываешь счет. Да и к какому юбилею подарок она хотела мне сделать, если почти три года ежемесячно нехилые суммы вносила? Вот с этой сберкнижкой я ее и выпроводил назад в славный город Саратов.

Замолчал, собираясь с духом.

— Понимаешь ли, Катя, если мужик решает жениться, он своей женщине доверяется. Он вынужден ей довериться. Комплексы, страхи, слабости и так далее. То, что обычно прячет от всех и никому, даже другу, не показывает, и даже матери. И значит, будет он перед молодой женой голенький, страшненький и абсолютно уязвимый. Либо он заранее решает жить с ней как со скотиной. Извини. Можешь представить, как страшно вот так довериться? Разве есть гарантии, что эта женщина не будет его потом высмеивать, унижать и дергать за веревочки? Не осудит? Не предаст? А любому мужику, если вменяемый, хочется, чтобы жена его не только хорошо котлеты жарила и не водила шашни с друзьями, но и была всегда на его стороне, что бы по жизни с ним ни случилось. Вот такая большая мужская мечта. Чайку нальешь?

— Забавно, — с деланым оживлением произнесла Катя, снимая с плиты чайник. — Я бы расширила немножко трактовку. Большая мужская мечта — это чтобы котлеты жарила, рубашки стирала, брюки гладила, на других не смотрела и, главное, собственные его шашни не видела. И при этом всегда была на его стороне, что бы по жизни с ним ни случилось.

— Я не понял, ты что, все-таки хочешь поссориться? — оскорбился Демидов — Почему ты мне снова какие-то гадости говоришь? В ответ на мою искренность.

— А я не понимаю, зачем мне твоя высокопарная искренность и все эти излияния по поводу мерзавок бывших жен и поруганных твоих ожиданий. Зачем мне все это, Демидов? Хочешь до меня донести, что жениться не планируешь? Так ведь и я замуж не собираюсь. Тем более за тебя.

— Да? Не собираешься? А почему тем более за меня? Я урод?

— Наоборот, красавец. Но характер у тебя отвратительный, требования к спутнице жизни завышенные, да и крутится вокруг тебя девок размалеванных тьма. Не хочу я за тебя замуж.

— Странно… — недоверчиво протянул Демидов. — У меня по жизни другие наблюдения. Женщины вообще на этой теме повернуты.

— Это вы, Олег Олегович, заблуждаетесь. У меня масса знакомых девчонок, которых туда калачом не заманишь. Зачем?! Ради печати? Статуса? Ради статуса независимость терять? Бред какой. А вдруг ей другой понравится через полгода или год? У нас на работе одна дамочка вообще говорит: «Что же нам, красивым бабам, с мужиками не пожить?»

— Выходит, ты про романчик серьезно, — задумчиво произнес после паузы Демидов. Видимо, вникал в суть крылатой фразы.

— Естественно. Именно что серьезно. Удовлетворю, так сказать, свою обезумевшую плоть и все, тю-тю, брошу.

— Удовлетворишь, значит, и бросишь? — язвительно переспросил он.

— Ну да. Потусим с тобой чуть-чуть, и аривидерчи.

— И когда ты планируешь это все… провернуть? За какой, так сказать, период времени?

— До августа надеюсь управиться, — твердым голосом и без малейшего смущения ответила Катерина.

Демидов молча смотрел на Катю и пытался верно понять услышанное, и уговаривал себя опять не горячиться. Что это у нее — цинизм, бравада, издевка? Нет, не похоже. И даже не способ защиты. Это оценка ему, Демидову. Типа, барахло ты, парень, но ничего уж тут не поделаешь, любовь, как известно, зла…

И все будет именно так, как она только что сказала. У них завяжется роман, который либо сойдет на нет ее усилиями, либо ее же усилиями закончится внезапно, а потом он ее потеряет. Навсегда.

«Дурашка, ты же хотел этого, — тихо и вкрадчиво шептал внутри голос. — Все, как хотел, так и сложилось, бери!»

Тут он некстати вспомнил Анжелу и Бэллу. Анжела в черненьких кудряшках, косит под мулатку. Хотя какая из нее мулатка? Солярий с мокрой химией. А Бэллочка, естественно, беленькая. Интересно, а как зовут их, так сказать, в миру? Да какая разница.

Теперь девчонкам можно будет предоставить академотпуск до осени, пусть отдохнут от него. А он от них. А потом он их отыщет. Хотя зачем обязательно их? Разве мало в Москве таких девочек?

И Катюша займется кем-нибудь еще. Да хоть бы этим хмырем, ее начальником, который смотрел сегодня на Демидова, как оскорбленный носорог.

Нет, конечно, Катя не из этих. Даже назло и даже для ревности она так не поступит, он уверен. Откуда знает? От верблюда. Знает, и все.

Но она вычеркнет придурка Демидова из жизни. Такая сумеет. И куда ему деваться потом? К Анжеле и Бэлле? А как он вот без Кати дальше сможет жить? Как вообще выживет? Особенно после их, как она выражается, «романчика».

Тут он разозлился не на шутку, дико разозлился: «Что же эта мерзавка со мной вытворяет! Загнала в угол, как глупого барана загнала!» И деваться-то барану некуда.

А раньше, до этого разговора тяжелого, разве было куда? И зачем он вообще сюда приехал? Разве не для того, чтобы остановить, не потерять, разобраться? В себе самом разобраться.

Он заткнул панические визги, которые взахлеб орали в его черепе, чтобы он одумался, не порол горячку, не совершал кретинских поступков. «Я знаю, чего я хочу, — сказал он визжащему трусливому эгоизму. — Я знаю, чего я хочу. Я хочу, чтобы эта женщина была со мной. Была моей. Всегда. И я не стану рисковать».

— Видите ли, Катерина Евгеньевна, — начал он насмешливо. — Я человек дремучих правил. Хоть это и может вам показаться сомнительным. Но — да, строгих. Поэтому, как нормальный мужчина, от предложенного вами, гм… романчика я, естественно, не отказываюсь. Но выставляю непременное условие, законный брак. А там уж как у вас получится — за полгода обернетесь или вообще за два месяца — с разводом у вас проблем не будет, обещаю.

Катя негодующе уставилась на Демидова, Демидов рассматривал ногти.

— Я должна от этого предложения растаять? Расплакаться от счастья? Я не верю вам, Олег Олегович, не верю, и ничего с этим поделать не могу. Когда я от вас услышала что-то вроде… признания в любви, то действительно, от счастья готова была плакать и даже помечтала немного. Но недолго. Совсем недолго. Я реалист. Мои чувства к вам — это мои чувства, они нелогичны, им нет дела до предмета своего, то есть им плевать, плох Олег Демидов или хорош. А разум не позволяет вам поверить, увы. Насчет законного брака — это, как я понимаю, вы паясничаете или издеваетесь, как обычно. Или юмор у вас такой — и не смешно, и не остроумно. Поэтому шли бы вы домой, уважаемый. Я жалею о своей несдержанности. Лучше бы тогда, в тире, я прикусила себе язык.

Но бессовестного Демидова ее патетика не смутила. Если девушка плохо слышит и неважно соображает, придется повторить еще раз.

— Катерина Евгеньевна, умоляю, не горячитесь! Успокойтесь, пожалуйста, и чайничек на место поставьте. С чайником я вас, сердитую, еще больше боюсь. Давайте так решим. Я сейчас действительно пойду уже, а завтра утречком за вами заеду, и мы сходим в загсик, заявленьице подадим, согласны? А чтобы вам плохо про меня не думалось, торжественно вам обещаю, что, пока не зарегистрирует госорган наш с вами союз, наши отношения за рамки платонических не выйдут, договорились? Вы как, сможете с обезумевшей плотью справиться еще недельку-другую? Я найду, как сотрудников загса убедить, чтобы нас без очереди приняли. А свадьбу в «Метрополе» устроим, человек на сто. Или сто пятьдесят. Или где вам больше понравится? Можем в нашем доме на природе, по-деревенски, с шашлычками на морозе, а? Такая схема вас устроит, чтобы вы мне поверили? Давайте соображайте уже. Вы же всегда сможете от меня уйти, оформив развод, если я вас изведу своим скверным характером и завышенными требованиями. Сообразили? А размалеванных девиц можете не бояться. Если вы будете со мной, то я не то что смотреть, я и думать в их сторону не буду.

Тут его голос все-таки ему изменил, и Катя со стыдом и радостью поняла, что измучилась не только она.

— Мне будет что терять, Катя. Слишком большая расплата за размалеванную чужую морду.

— Что ты придумал, Олег, зачем тебе все это? — растерянно спросила она.

— Видишь ли, Катюша. Совершенно неожиданно для себя я понял, что мне будет мало полугода. Я хочу, чтобы ты была со мною всегда. Но ты вредная, можешь и ускользнуть. А так я тебя привяжу обязанностями, ты никуда и не денешься, потому что у тебя дурацкое чувство долга, ведь так? Ребенка родишь или даже нескольких, не станешь же ты деток с отцом разлучать? Вот такой я эгоист.

— Твой план плох, — криво усмехнулась Катя и посмотрела на него в упор. — Никуда не годный план.

Демидов подошел к ней близко-близко, заглянул в милое несчастное лицо и с нежностью бережно прижал к своей груди.

— Прости, я что-то не то сказал. Неважно — есть дети, нет их… Хочешь, мы кого-нибудь из твоего интерната возьмем? А? Здорово же будет! Сразу готовый ребенок, и заодно на памперсах сэкономим.

Катя начала всхлипывать, и тогда он сказал:

— Я тебя люблю. Я не хочу без тебя жить. Выходи за меня замуж, пожалуйста. Скажи «да», а с остальным мы разберемся.

В серебристо-сером норковом полушубочке, которым она очень гордилась, и в коротеньких, отороченных мехом сапожках на невысоком, но, безусловно, изящном каблучке упругой походкой Катя дефилировала по длинному, как канал имени Москвы, коридору помпезного бизнес-центра. Ловкая и отважная, словно Женщина-Кошка.

Катя тихонько прыснула, поймав себя на таком сравнении. Придет же в голову!..

Идущие ей навстречу парни в аккуратных бело-синих комбинезонах и с бутылями питьевой воды в растопыренных руках решили, что улыбка на их счет, и тоже широко улыбнулись.

Проснувшись сегодня утром и даже не успев открыть глаза, она все разом вспомнила — и слова его, и глаза, и прикосновение рук, и сердце ее запело от счастья. А Катя даже не знала раньше, что сердце может петь.

А потом, немного погодя, Катя вдруг радостно обнаружила, что больше нет у нее внутри привычной унылой горечи, отравляющей ее жизнь и днем, и ночью в течение последних лет.

Выздоровела. Свободна. Богата. Конечно, богата, если теперь у нее есть Демидов, и деньги тут ни при чем. Денег у нее у самой…

И чего она терзалась столько времени? Зачем изводилась так долго? Жила как пришибленная… Из-за кого?! Действительно, глупо. Хотя, тогда у нее не было Демидова.

Глядя в зеркало на свое отражение, Катя спросила его веселым шепотом: «Эй, а что поменялось-то?» А отражение пожало плечами и, улыбаясь, ответило: «Ты просто проснулась, Катя. Просто проснулась».

Она извлекла из коробки с лекарствами тушь и накрасила глаза. Не стала надевать пуховик и ботинки. И побрызгалась духами «Нина Риччи», подаренными ей девчонками на прошлый день рождения.

И вот Катерина здесь, почти что в самом логове врага, упруго вышагивает по коридору, красивая, ловкая и отважная, словно Женщина-Кошка. Катя вновь хмыкнула. Далась ей эта Кошка.

Первая неудача не смогла испортить ее хорошего настроения. Только что ее бортанули. Несмотря на отличную легенду и кураж. Она им представилась не просто так, а руководителем департамента по развитию какого-то там конгресс-центра «Георгин палас» и стала настойчиво добиваться аудиенции непосредственно и только с генеральным директором, желая предложить ему пакет услуг. Или пусть скажут, когда прийти в следующий раз. А еще лучше, каким рейсом прилетает, мы организуем встречу в качестве промоакции. Секретарши кривили накрашенные ротики и пожимали плечами, а чопорный референт с вежливой гримасой предложил оставить визитку. Пришлось шумно огорчаться, что визитницу вместе с портфелем она забыла на переднем сиденье своего «Форда».

Возможно, Путято, решившись поделиться с ней служебной информацией, рассчитывала на то, что Кате как гражданскому лицу проще будет выяснить, когда же намеревается небезызвестный господин вернуться на родину. И все, больше ничего, никаких иных действий. Но когда вчера поздно вечером, уже после того как проводила недовольного Демидова, пообещав вести себя в пикулинской фирме осторожно, Катерина вновь взяла в руки бумажку с прямоугольными буковками, где даже буква «о» была начертана осмотрительной Трофимовой четырьмя отдельными палочками, у нее выстроился свой собственный план из нескольких пунктов.

Путятовы надежды стояли в нем под номером один, здесь их интересы совпадали. От его выполнения зависел успех задуманного в целом, а задумано было никак не меньше, чем освобождение малолетних пленников из неволи с последующей сдачей преступника властям.

Ей бы о своем подумать, собраться с мыслями, перебирая в памяти события ушедшего дня, или хотя бы просто помечтать, забравшись с ногами в кресло и глядя из темной комнаты на яркие иголочки зимних звезд, но дело, ради которого она сейчас здесь, нельзя откладывать надолго, поэтому вчера вечером Катя решила отложить кресло и иголочки звезд.

О чем хоть они договорись с Демидовым? Предложение посетить загс прямо завтра с утра она отклонила, мотивируя это тем, что им обоим следует еще раз все обдумать и взвесить. Но в принципе, ладно, как-нибудь давай зайдем. Тактику подсказал ей совокупный женский опыт, предостерегающий юных дев со слезами радости бросаться на шею тому, кто сам должен быть безмерно счастлив, что его не отвергли. Демидов опять пытался психануть, но Катя его вовремя в этом направлении перехватила, уже научилась немножко. Она хитроумно спросила, а уверен ли он заранее, что государственный орган зарегистрирует их брак через десять дней, а не через два месяца, как у всех остальных граждан, не умеющих убеждать так, как Демидов. Тогда он неохотно согласился сначала разведать обстановку и договориться, а уж потом тащить туда невесту.

Когда Катя услышала волшебное слово «невеста», дух у нее захватило от переполнивших эмоций, она едва не расплакалась. Чтобы не разнюниться и не дать повода теперь уже жениху Демидову забеспокоиться насчет ее нервного равновесия, Катя поспешно начала пересказывать ему разговор с Путято и с Трофимовой Алиной, выложив на стол бумажку с Алининой клинописью.

Демидов был вне себя от, как он выразился, «ее легкомыслия и идиотской жажды авантюр», а Катя с удивлением обнаружила, что, кажется, ей действительно нравится адреналин. Потом Демидов вчитался в трофимовскую клинопись и сообщил Кате, что этот Рудольф настоящий хорек, и он с ним шапочно знаком, но в целях все той же безопасности ребят нельзя так просто взять и позвонить, только чтобы потрепаться о том, как там у него дела в Германии и когда ждать обратно. У Рудика тут же может возникнуть желание связаться с Ескевичем, чтобы выяснить, с какой это стати его, Рудика, разыскивал Ванин компаньон и не случилось ли в Москве чего-нибудь серьезного. Тут-то жена Татьяна все ему и выложит.

Но кое-какую поддержку Демидов может обеспечить, он и обеспечил, выправив ей с утра пропуск для прохода в его партнерскую фирму, дислоцирующуюся в том же здании, что и холдинг Рудольфа Пикулина. И вот она здесь, а толку пока никакого.

Обстановочка впечатляла, хотя и у них на Ордынке тоже было не бедно. Хрустальные светильники в стиле хай-тек на стенах, мягкий ковролин, приглушающий стук каблуков, и объективы видеокамер через каждые десять метров кричали о бешеной арендной плате.

Валере она сказала, что затемпературила и что ей необходимо отлежаться. Кажется, он не поверил, но за больничным не погнал. А вдруг и вправду приболела? Валера свою административную выгоду знал, с больничным листком она все десять дней проваляется, себе дороже. А тут два дня — и снова в окопах.

Катя дошла до конца коридора и уткнулась в тупичок, превращенный в холл и одновременно в место для курения. Посидела на маленьком кожаном диванчике, непринужденно закинув ногу за ногу, пружинисто поднялась, намереваясь снова пройтись по коридору, чтобы еще разок осмотреться и подумать, но тут же рухнула обратно, отброшенная сильной энергетической волной. Это тутошняя уборщица грузными шагами вдвинулась в холл и мрачно направилась к пепельницам, чтобы опустошить их и, может быть, даже протереть салфеткой, которая высовывалась из нагрудного кармана ее нейлонового фартука.

Катя сидела, замерев и страшась как-то выдать свое присутствие. Так же молча и многозначительно грозно уборщица вразвалочку обошла холл по малому периметру, а потом направилась в сторону коридора и неторопливо двинулась в другой его конец, неся в руке пластиковое ведерко, куда она собирала всякий случайный мелкий сор.

Катя очнулась и поняла, что у нее есть идея. Вернее, идейка, но ведь другой все равно нету! Надо пробовать. Фея уже скрылась за поворотом, но выследить ее не составило труда. Вот же она, подсобочка. Дверка скромная, почти невзрачная и приоткрыта, а внутри ведра и бутыли с жидким мылом, ясно, что подсобочка, а не офис нотариуса. Тут же по соседству двери туалетов, а торцевая стена коридора увенчана окном, выходящим на аккуратный промышленный двор.

Постояла минуту возле дверки, прислушиваясь. Оттуда донеслись глухие стуки инвентаря и невнятное ворчание. Значит, можно пробовать, она точно там. Подошла к окну. Сосредоточилась, прикрыла веки, представив себя Киреевой, поднесла к уху мобильник.

— Наталья, привет, это Иванова! Я в такую задницу попала, ты не представляешь! — Катя говорила не то что громко, но с такой экспрессией, что сама Надежда Михайловна поставила бы ей твердую четверку. — Эти мерзавки из приемной ничего мне не сказали! Как я теперь перед главным отчитаюсь?! Выгонит на фиг, и до конца испытательного срока не даст доработать! Да ты понимаешь, задание мне дал, я должна взять у их генерального интервью, а для этого нужно выяснить сначала, каким он рейсом из Ганновера прилетает, а они молчат, как будто это государственная тайна. Веришь, я к ним с шоколадкой приехала, идиотка! И не взглянули. Что?! Французскую туалетную воду?! А я знала, что тут такие работают? Ума не приложу, что теперь делать. Я бы этим девкам денег отстегнула, но к ним не подступишься теперь, да они просто из вредности мне ни за какие деньги ничего не сольют. Пятьсот рублей бы дала! Нет, даже тысячу!

На этом моменте Катины экспрессия с фантазией иссякли. Что больше сказать, она не знала, поэтому напоследок пробурчала что-то стандартное, прощаясь с несуществующей Натальей, и опустила свой «Сименс» в сумку.

Клюнет?

Дверь подсобочки приоткрылась пошире, и в образовавшуюся щель выдвинулся нос, а потом глаз и щека.

— Дама, — услышала Катя громкий шепот. — Дама в кролике, идите сюда. Вы про кого сейчас говорили? Про этих, что ли, вуалехвосток — Соньку с Машкой? Ну девок, которые у Пикулина в приемной?..

— Про секретарш, про них, — с готовностью подтвердила Катя, проскальзывая в подсобку. — Только я не знала, что они Сонька с Машкой, а насчет вуалехвосток — это вы их здорово приложили, прямо в точку, — грубо польстила она. — Может, посоветуете, как ним подступиться лучше, чтобы они со мной кое-какой информацией поделились? Вы ведь тут всех, наверно, хорошо знаете, и к вам тут должны прекрасно относиться. Ведь без вас бизнес-центр бы этот в пыли и мусоре погряз. Ведь только вам благодаря все тут просто как хрусталь сияет!

Катя потянула ноздрями воздух подсобки и добавила:

— И пахнет альпийской свежестью.

— Естественно, — надменно согласилась фея. — Я очень хорошо уборку делаю. Не то что Нинка, которая лестницу моет. Не все это понимают, но таких меньшинство. Вы вот здесь не больше получаса, а обратили внимание, что окурков в пепельницах нет! И зеркало в туалете без потеков! Унитаз — что, унитаз каждая тебе почистит, а ты не поленись зеркало протереть и дозатор для жидкого мыла отмой, чтобы был прозрачный. Правильно я говорю? — потребовала она подтверждения у Кати.

— Вы же уникальный человек! — с жаром воскликнула Катя. — Скажите, как вас зовут, я больше не могу так, без имени!

— Роза Петровна, — потупилась фея. — Но вы можете звать меня просто Роза.

— Ни за что, — горячо запротестовала Катерина. — Только Роза Петровна и никак иначе! Это вы можете звать меня просто по имени!

Но тут она словно вспомнила о чем-то тяжелом, и взгляд ее стал растерянным и грустным. Она произнесла на выдохе:

— Ой, а что же мне с заданием-то делать? Ведь уволит шеф, не будет разбираться. Может, к референту к ихнему пойти, может, референт сжалится?

— Владик-то? — пренебрежительно хмыкнула Роза Петровна. — Да Владик сам ничего не знает. Ему босс о своих планах не особо докладывает. Владик же там никто, ханурик мелкий. Вся эта тройка у Пикулина так, для плезиру.

— Для чего, простите? — растерялась Катя. — Как это — для плезиру?

— А… — махнула рукой Роза Петровна, — чтобы пыль пускать. Что у него все на фирме культур-мультур и по-богатому. А на доверии у него не эти. Он со своим начальником АХО все серьезные вопросы решает. Хотя некоторым такая дружба кажется странной.

— Вы такая наблюдательная, — из последних сил держалась Катя, понимая, что разговор уходит куда-то не туда и надежда выведать хоть что-то тает.

— Да, — не стала с ней спорить Роза Петровна. — И на память не жалуюсь, и на слух. А в этой фирме вообще люди неприятные работают. Девки никогда за собой раковину не моют, так кофейная гуща по стенам и остается, а их главный, Рудольф, не то что шоколадку, не здоровается даже, хотя я здесь с самого основания, а он только два года арендует. Ну, неважно… Так вот, девочка, что я вам сейчас скажу, — и уборщица сделала весомую паузу. — Тебе повезло, информация свежая, минуту назад случайно услышала. Мне нужно было мусор у них из приемной вынести. Прилетает твой бубновый король уже завтра. Частным самолетом. На какой-то спортивный аэродром под Мытищами. Усекла? Владик его встречать поедет на служебной «БМВ». Как я поняла, к шестнадцати часам прилет ожидается, значит, в полвторого примерно из гаража машину выведут. Гараж у них там, — и Роза Петровна мотнула головой в сторону окна, а потом многозначительно умолкла, глядя на Катерину с легким прищуром умных глаз.

Ну а Катерина, она тоже не дура, тут же распахнула сумку, чтобы выловить бумажник, размышляя при этом, как бы поделикатнее предложить доброй фее обещанную финансовую награду.

— Эй, эй, ты чего это, купюры мне собираешься предлагать? Я взяток не беру! — гневно провозгласила фея, правильно истолковав Катины манипуляции. — Не смей мне совать свои грязные деньги.

Катюша замерла в оцепенении. «Бескорыстный осведомитель? — мелькнуло у нее. — Так не бывает».

— Слушайте, а вы туалетной бумагой пользуетесь? — задумчиво спросила у нее Роза.

— Ну… Да, в общем. Время от времени, — растерянно проговорила сбитая с толку Катя.

Роза Петровна открыла шкафчик и извлекла из него неначатую обойму туалетной бумаги едко-салатового цвета. Нарушив крепкими ногтями упаковку, выдрала один рулон и со словами: «Вот. Отличная бумажка. Не хотите приобрести?» — протянула рулон Кате.

— О! — дошло тут до Кати. — Разумеется! Не знаю только, хватит ли у меня денег на такой хороший пипифакс, ведь это очень хороший пипифакс!

— А ты посмотри.

И Катя посмотрела, и высмотрела в портмоне сиреневую пятисотрублевую бумажку.

— Нет, ну ты что, издеваешься? — обиделась Роза — Всего пятьсот за такую хорошую бумагу?! Тем более ты говорила, что у тебя есть тысяча. Ну хорошо, если ты такая жадная, то купи не один рулончик, а два, — и твердой рукой уборщица разодрала упаковку еще пошире и вытащила второй салатовый рулон.

«Однако», — с уважением подумала Катя, прикладывая к первой бумажке вторую. Роза Петровна бумажки солидно приняла, а потом, задумчиво рассматривая Катерину, поинтересовалась, а действительно ли девушке настолько необходима туалетная бумага прямо здесь и сейчас, и что за спешка? Замороченная Катя заверила ее, что с туалетной бумагой у нее абсолютно все в порядке, и тогда Роза Петровна сделала гениальнейший ход. Она произнесла:

— Ну тогда подари мне ее. Что тебе, жалко? Двух рулонов туалетной бумаги жалко за услугу, которую тебе оказали? Ты же собиралась меня отблагодарить. Вот и благодари.

— Эй, Иванова! — окликнула она Катю, когда та уже почти вышла в лифтовый холл. — Счастливой охоты. И не обижайся, что я про твоего так выражалась. Уж какой есть. Только ты там поаккуратнее… Жена у него настоящая выдра. И заходи, если что. Чем могу.

Владислав Борисович Арбузов, молодой успешный профессионал и правая рука своего босса, в превосходном настроении восседал на переднем сиденье мощного «БМВ» и снисходительно поддерживал неинтересную беседу с водителем Колей.

По-хорошему-то, с ним вообще не о чем разговаривать, но мудрый не по годам Владислав понимал, что не следует задевать гегемона за самолюбие, поэтому в нужных местах восклицал, удивлялся и похохатывал, но все в меру.

Выбираться из центра по переулкам, сузившимся от сугробов и незаконно припаркованных авто, и так большая нервотрепка, а уж тем более если тебя нацелили встречать самолет с дорогим боссом на борту. Поэтому выехали заблаговременно, с хорошим перезакладом на случай пробок и прочих нештатных ситуаций. И они не замедлили случиться.

Неспешно передвигавшаяся по загруженному Старомонетному, который к тому же и односторонний, их крутая тачка была зажата и заблокирована по всем возможным направлениям. Хорошо еще, что рефлексы у Коли сработали, а то бы впечатались в джипешник, не к ночи будь сказано. И все тогда, «накрылась премия в квартал», как пел старик Высоцкий.

Огромный джип выскочил со свистом из переулка и резко встал, перегородив обе полосы, и заодно поворот налево. Улица огласилась скрипом тормозов и воем клаксонов. Поток замер.

Ошарашенные Владик с Николаем наблюдали, как передняя пассажирская дверь джипа открылась, и из нее извлек себя огромный пузатый мужик лет сорока пяти в распахнутой короткой дубленке и в джинсовой рубахе под ней. Мужик неторопливо обошел монстра спереди и приоткрыл водительскую дверцу, из-под которой возникли сначала стройные длинные ножки в ботиночках, потом появились кожаные шортики, в которые эти ножки были одеты в верхней своей части, а следом показалась и вся красавица целиком, сверху упакованная в маленький розовый жакетик неизвестного Владику меха. Промежуток между шортами и ботиночками был обтянут ажурными колготками, весьма бодрящими.

Неуверенно и с опаской, ногами вниз, красавица сползла на асфальт и замерла напротив толстяка. Пепельные волосы широкой лопатой струились по спине. Толстяк начал что-то ей объяснять, спокойно и не спеша, попеременно широкими жестами показывая то на знак, висящий перед перекрестком, то разводя руками направо и налево. Красавица, с видом сосредоточенным и слегка виноватым, этим объяснениям старательно внимала.

Владик, резко повернувшись в кресле, посмотрел назад и убедился, что и пятиться им тоже некуда, заперты. Сразу же за их машиной, чуть не клюнув их в бампер, застыл «Мерседес» с семейством внутри. Мужик за рулем, сразу видно, серьезный, морда кирпичом, злющий. Рядом чучело в меховом котелке и жутких пластмассовых очках, мать семейства. На заднем сиденье виднелись какие-то дети. Дети крутились, мамаша смотрела в окно на прохожих, папаша мрачно уставился в руль. Семья. За «Мерседесом» стояла «Газель», загораживая дальнейший обзор в обратном направлении.

Время шло, и Владик понемногу начал нервничать.

Из «Мерседеса» выскочил пацан лет семи или восьми, а за ним подросток постарше, наверно, лет шестнадцать уже. Они тут же устроили возню на тротуаре, начали отнимать друг у друга какую-то хрень. Владик присмотрелся, оказалось — водяной пистолет. В декабре. Придурки. Мамаша на старшего цыкнула, и он оставил брата в покое. Младший тут же принялся брызгать из пистолета на папкины шины, чтобы их помыть. Вода в пистолете быстро кончилась, и пацан попросил у мамки бутылку, чтобы пополнить боезапас. Мамаша высунула из дверцы минералку.

Тут Владика отвлек на себя водитель Коля резонным вопросом, а не пойти ли и не разобраться ли с теми чайниками, и мотнул головой в сторону джипа. Но Владик-то видел, что они вовсе не чайники, по крайней мере — мужик точно не чайник. Конечно, он сильно не прав, но уж больно страшён, чтобы на него сейчас прямо так взять и наехать. Да и кто должен наезжать? На первый взгляд казалось, что водитель Николай, а если подумать — отнюдь не он, а сам Владислав. Ясно же, что те, что из джипа, не наемный персонал, а цыпочка с богатым папиком, значит, вопросы им может задавать только ровня. Почти ровня. Он все-таки помощник босса, а не какой-то там планктон. Тем более не водила.

Да и девочка, кстати сказать, хороша. Владику захотелось повыставляться немножко, пусть даже перед случайной девочкой. Поэтому он вылез из своей, ну ладно, служебной крутой тачки и, чувствуя себя шерифом на Диком Западе в исполнении Клинта Иствуда, неторопливо преодолел те несколько метров, которые оставались до наглого полированного бока внедорожника.

Да, хорошо, что Колька вчера не квасил.

Что все-таки он будет сейчас им говорить? Хамить что-то не хочется. А может, вопрос лучше задать? Да, точно, он спросит, не нужна ли им помощь! И слегка улыбнется красавице спокойной и уверенной улыбкой. А она искоса посмотрит на него, и взгляд ее задержится, а потом станет туманный, и…

Тут совсем рядом от него раздался сиплый бас.

— Ну же, Лизавета, ты поняла? — это пузатый папик добивался понимания у своей крошки. Надо полагать, что он еще издали боковым зрением отследил Владиковы маневры, но замечать не торопился, а развернулся к нему только тогда, когда тот подошел к парочке вплотную. И физиономия у толстяка, надо сказать, была при этом умильная и какая-то благостная, как будто он и не подозревал о пробке вдоль всего Старомонетного, которую с такой непосредственностью оформил. Обратившись к Владику, как к давнишнему знакомому, он сказал:

— Вот, купил малышке своей машинку. Очень она просила такую. А водить не умеет. Кто ж ее научит, кроме папки? Вот, приходится возиться, а что делать? Выросла большая, а все как в детский садик ходит, — и мужик погладил котлетообразной лапой красавицу по голове, а красавица надула губки и отвернулась сердито от них обоих. «Значит, не папик, а папка?..» — глупо порадовался Владик. Мужик сунул ему клешню и сказал: «Виктор», а Владик схватил ее и быстро ответил: «Владислав».

Тут к ним подскочил мелкий пацан из «Мерседеса» и, размахивая водяным пистолетом, с детской непосредственностью стал приставать к мужику, предлагая отмыть его шины от грязи, если дяденька даст ему пять баксов. На что дяденька ответил, что у него нет таких больших денег, и не помыть ли тогда ему шины бесплатно в качестве рекламной акции. Пацан недовольно проворчал, что в качестве рекламной акции он уже помыл бесплатно шины вон у его «бумера», и ткнул пистолетом в сторону Владислава, поясняя, у чьего именно «бумера» он помыл шины. Плечи Владислава сами собой распрямились, и он даже протянул руку, чтобы потрепать по голове хорошего мальчика, назвавшего «БМВ» Владиковым, но тот вывернулся и убежал обратно к своему семейству.

Тут мужик, назвавшийся Виктором, взглянул на часы, не глядя на собеседника махнул ему рукой и споро, под попку, подпихнул красавицу наверх, на водительское место, а сам быстро обежал джипов передок и плюхнулся на сиденье рядом. Еще минут десять ушло на то, чтобы суровому внедорожнику из «поперек» развернуться «вдоль», а потом, неуверенно мотаясь из полосы в полосу, словно обкурившийся бегемот, крутой автомобиль уполз вперед по опустевшему за время стояния переулку.

Владик пробурчал себе под нос что-то брюзгливое, но, безусловно, цензурное и пошел обратно к своему заждавшемуся автомобилю с водителем Колей внутри.

— Быстро ты с ними разобрался, — уважительно заметил Коля. Но Владислав ничего на это отвечать не стал, а лишь улыбнулся краешком губ усталой и слегка снисходительной улыбкой.

Потом они ехали какое-то время быстро, нагоняя упущенные минуты, а на въезде на Садовое кольцо опять попали в пробку, но уже, так сказать, в плановую. А вот из этой пробки выехать им уже было не суждено. Благородный автомобиль нехорошо завилял задом, что-то в нем глухо засипело, заскрежетало, и Коля, ругнувшись, включил сигнал аварийной остановки.

— Слышь, Борисыч, — нервно заговорил Коля, усевшись на свое место после проведения экспресс-диагностики. — Ты не поверишь, но у нас полетели все колеса. Все четыре. А запаска у меня одна. И что теперь ты будешь делать, я ума не приложу. Я, конечно, вызову техпомощь, да когда они еще подкатят… А тебе шефа встречать через полтора часа.

— То есть как — все четыре? — не понял его Владислав. — Ты что, прикалываешься?!

— Да какие, на фиг, приколы! Вон, вылазь и сам погляди. Все четыре на ободах стоят. Шин, считай, что и нет никаких. Одни лохмотья! Ведь только позавчера зимнюю резину поставил! Чем же эти гоблины дороги-то посыпают, какой такой едкой хренью?! Чтобы им жена вместо соли ее в суп сыпала! Козлы!

Неторопливо мимо них прополз отчего-то знакомый «Мерседес» и остановился, проехав вперед несколько метров. Из «мерса» лениво вышел высокий сухопарый мужик, одетый в невзрачную финскую куртку и джинсы, и, захлопнув дверцу, направился в их сторону. Владик тотчас же вспомнил и мужика, и автомобиль. Это он только что парился вместе ними в пробке на Старомонетном, товарищ, так сказать, по несчастью. Хотя то разве было несчастье?!

— Вижу, знакомая задница. Дай, думаю, узнаю, почему опять застряли, — так вот по-простому обратился он к ним обоим, заглядывая в салон через Колину приоткрытую дверцу. Скосив глаза, посмотрел на левое переднее, потом на левое заднее, потом с кривой ухмылкой на роже обошел автомобиль по кругу, чтобы все хорошенько рассмотреть, и с правого борта тоже.

— Колеса на вьетнамском рынке брал? — задал он вопрос теперь уже непосредственно Николаю.

— Да ты чего? — возмутился вполне натурально Владиков водитель. Вернее, не Владиков, конечно, а Рудольфа Ивановича, но это еще хуже. — В салоне переобувался, у меня чек есть, все чики-поки!

— Тогда почему же у меня они не поплыли? — гадко ухмыльнулся тип из «Мерседеса». — Да ладно, мужики, расслабьтесь, на вьетнамском рынке этим не торгуют. Техпомощь уже вызвали? Ну тогда поехали мы, нам еще в Королев пилить нужно.

Владислав потому так долго работал помощником первого лица, что умел хорошо ориентироваться. Королев! Это же тоже по Ярославке, недалеко от Мытищ!

Вывалившись из потерпевшего и никуда теперь не годного «бумера» наружу, он торопливо закричал в удаляющуюся спину:

— Э… Будьте любезны! Минуточку, пожалуйста!..

Но мужик в финской куртке его не услышал, а что вернее, не принял его выкрики на свой счет. Пришлось унизительно бежать вслед, путаясь в длиннополом пальто и поскальзываясь на гладких подошвах остроносых офисных туфель.

Мужика он нагнал, когда тот уже пристегивался ремнем. Владик забарабанил в стекло, чтобы привлечь внимание, а когда стекло было опущено, путано стал объяснять свою нужду. Мужик слушал, задрав выше некуда брови и скривившись, потом развернулся к супруге и спросил: «И чего?» Очкастая супруга равнодушно пожала плечами и опять уставилась в окно смотреть на прохожих.

— Дорогу-то знаешь? — недовольно поинтересовался мужик.

— Да! Разумеется! Не будет никаких проволочек, гарантирую, дорогу я знаю отлично! — фонтанировал оптимизмом Владик, и, не попрощавшись с Николаем, нырнул в «мерседесово» нутро. Хорошо еще, что деток своих дебильных они успели скинуть. Бабке, небось, завезли. Владислав вольготно устроился на заднем сиденье, радуясь, что закончился этот кошмар.

Но настоящий его кошмар еще не начинался. Когда они въехали на стоянку возле маленького закрытого аэродрома под Мытищами и припарковались, и Владик полез уже в портмоне, чтобы, произведя денежный расчет, распрощаться, заговорила молчавшая всю дорогу тетка, и на протяжении ее ужасной речи мужик, сидящий за рулем, молчал, как воды в рот набрал, и от этого Владику стало еще страшнее.

— Вам ведь двадцать четыре года, Владислав Борисович, — невозмутимо произнесла эта особа, не оборачиваясь к Владику, а лишь слегка повернув в его сторону голову. Он помертвел. Он не представлялся! Он не говорил, сколько ему лет! Тетка между тем продолжала размеренным, каким-то механическим голосом:

— Ваша жизнь и ваша карьера только начинаются. Вы согласны, что для успешного продолжения и того и другого важно не запятнать свою репутацию порочащими связями?

Владик молчал, потому что паника, которая его охватила, заблокировала, кажется, все мозговые центры, кроме одного — моторного. Очень хотелось выскочить и убежать, он бы и выскочил, и побежал бы куда-нибудь, да не мог, двери были тоже заблокированы, как и его мозговые центры. Он сразу же решил, что люди — из органов, что босс где-то напортачил, а его, Владика, заставят сейчас делать что-то очень неприятное и для инстинкта самосохранения совсем неприемлемое.

Двое сидящих на переднем сиденье молча переглянулись, и страшная тетя через плечо протянула Владику бутылку с минеральной водой.

— Попейте, Владислав Борисович, попейте и успокойтесь. От вас не потребуется ничего невозможного или чего-то такого, отчего впоследствии вам будет за себя стыдно. Мы сейчас вас проинструктируем, и вы наши инструкции выполните. А потом можете быть свободны. Вам наш совет: подыскивайте другое место работы. Гражданин Пикулин все равно не скоро приступит к руководству своей фирмой. Даже если к тому времени, как он сможет к нему приступить, фирма все еще будет его.

Владик механически отвинтил крышку и сделал несколько глотков. Пить не хотелось, но они же сказали «пей»! Потом они заставили его повторить инструкции. Он повторил. Когда пришло время выходить из машины, женщина-киборг его добила:

— Мы были вынуждены обезопасить себя от ваших случайных реакций. Не обижайтесь, ничего личного. Если вы не выполните то, о чем мы с вами только что договорились, и решите скрыться от нас, то произойдет непоправимое.

Она взяла в руки ту самую бутылку с минералкой и задумчиво посмотрела на этикетку:

— Это не минеральная вода, Владислав Борисович. Это жидкая взрывчатка. А нейтрализатор здесь, — и она стукнула тупорылым армейским ботинком с ребристой подошвой по рюкзаку, валяющемуся у нее в ногах. — Когда дело будет выполнено, вы подойдете к нам, я вам дам порошок, который вы примете, и взрывчатка будет нейтрализована.

Мужик за рулем издал непонятный квакающий звук и спросил сдавленным голосом:

— Зачем вы это сделали, майор? Ведь парень согласился с нами сотрудничать…

— Я обязана перед вами отчитываться, младший лейтенант? — язвительно поинтересовалось существо в очках.

Владик в панике прошептал:

— Я вам не верю.

— Напрасно, — усмехнулась гестаповка. — Ты что, до сих пор не понял, что случилось с вашими шинами? На нас работают лучшие химики страны, поверь, шины — это пустяк.

И тут Владик увидел тот самый огромный джип, лихо въезжающий и паркующийся неподалеку. За рулем сидела красавица Лизавета с сигареткой в зубах, и эта самая Лизавета красиво и точно загнала громоздкий автомобиль в тесное пространство между двумя глянцевыми иномарками. И тогда он поверил.

Двое в «Мерседесе» молча наблюдали, как из невзрачных дверей контрольно-пропускного пункта такого же невзрачного административного домика аэродрома неторопливо и вальяжно вышел тот, кого они с нетерпением ждали. Он был в белом пальто и белой фетровой шляпе, и на минуту эта впечатляющая картина заставила их задуматься о собственном гардеробчике. Брюки из-под пальто выглядывали черные в тоненькую белую полосочку, кашне — белое, в черный ромбик, галстук — черно-бело-красный, полоски по диагонали. Франт. В левой руке вновь прибывший господин с достоинством нес мягкий кожаный портфель, а справа и немного сзади суетливо катил высоченный чемодан на колесиках их хороший знакомый Владик.

— Слишком мельтешит, — нервно сказала Катя. — Он что, нарочно так мельтешит, чтобы все испортить?

Демидов сжал ее руку и после паузы успокоительно произнес:

— Катюш, он так мельтешит всегда. Я предполагаю.

«Должно быть, так и есть», — подумала Катя. По крайней мере, важный господин в белой шляпе нисколько не был удивлен поведением своей правой руки. Значит, все в порядке.

Она так и сидела в круглых отвратительных очках и меховой ужасной шляпе с полями, загнутыми кверху. Она еще припомнит Демидову этот маскарад. Он, конечно, обосновал. Нельзя, видите ли рисковать, нельзя, чтобы референт вспомнил ее, она ведь приходила к нему в приемную. Поставит под угрозу и так далее. Катя все понимала. Но так ее изуродовать! Хотя времени на маскировку у них вчера совсем не было. Что нашли…

Вчера днем, как только она добралась до дома, позвонила Демидову, потому что ей нужна была его помощь.

— Ты вьешь из меня веревки, — мрачно произнес он в трубку, а потом добавил: — Жди, сейчас буду.

Он приехал, и было решено вызывать еще и братьев Панариных, а они, уже после общего мозгового штурма, предложили на одну из основных ролей кандидатуру Лизы. Лиза тоже посещала панаринский тир, и Катя была с ней знакома, но не особенно близко.

— Хорошая девчонка, — сказал про нее Витя. — Я за нее ручаюсь. Поможет.

Но главное все-таки смогли придумать ее подростки, она ими гордится. Вика с Генкой и Сергуней по обыкновению заявились без звонка и застали всю честную компанию в сборе. Катя не могла их прогнать и впустила на кухню, где заседал совет.

Когда мужчины стали ломать головы, каким образом можно незаметно обездвижить вражеский автомобиль где-нибудь в середине пути, да еще и водителя отсечь, встрял Генка-Неботаник со своим гениальным составом под названием «Суперрастворитель Коростылева». И все, пазл сложился.

Они сообща придумали сценарий и поняли, кого еще надо привлечь. Они продумали все нюансы. Они старались предусмотреть все неожиданности. Им нужна была только удача, немножко удачи, а остальное они сделают сами.

И вчера вечером Катя поняла, что у нее есть друзья, потому что эти люди без размышлений пришли к ней на помощь. Они так же, как и Катерина, понимают справедливость. Им так же не все равно, что какие-то дети, ну пусть подростки, в беде. Они не стали ей говорить, что для этих дел существуют соответствующие структуры, что дилетантам лучше не вмешиваться и не мешаться, и не портить, и что вообще это противозаконно, опасно и так далее, и так далее.

Что же касается лично Демидова Олега… Это только на первый взгляд кажется, что он обречен был ей помогать. Отнюдь. Его реакция могла быть и иной, совсем иной, и он объяснил бы эту свою иную реакцию только заботой о ней, о Катюше.

Пока все идет по плану. Генку с Викой и Сергуней они высадили поближе к метро, наказав строго-настрого сразу же отправляться в интернат, а сами поехали догонять пикулинский «бумер». Демидов висел у него на хвосте, пока «суперрастворитель» не сделал свое дело. Катя все время волновалась, купится ли референт на их уловку?.. И референт не подкачал.

Сейчас операция вступила в решающую фазу. Господин Пикулин — а это был он — остановился перед высокой мордой Витиного джипа, выказывая недовольство. Конечно, ты же ожидал свою машинку, а ее нет, застряла, поломалась. Ох, и вломит он сейчас Владику. Теперь главное, чтобы у Лизаветы все получилось. Вот и она.

Лизавета начала медленно спускаться с высокого джипова порожка как раз в тот момент, когда референт Владик повел указующе рукой, побуждая босса обернуться. Он и обернулся, исключительно на рефлексе, показывают — смотри. Посмотрел, хмыкнул, заинтересовался. Лиза вся целиком предстала перед ним в своих шортиках и расстегнутой меховой штучке, да еще и цветочки преподнесла. Босс усмехнулся, покрутил головой и позволил референту под белы ручки проводить его к задней двери машины. Опа, сел. Отлично. Счастливого пути, располагайся с комфортом, дорогой товарищ. Лизавета довезет, Виктор проводит.

Когда джип въехал в ворота интерната, Рудольф Иванович вдруг очнулся от внутреннего благостного созерцания и, вглядевшись в картинку за стеклом, с железом в голосе спросил, почему его привезли сюда, а не к дому, как он распорядился.

Никто не отреагировал. Лизавета бесстрастно крутила баранку, Виктор, сидевший рядом с Лизаветой, бесстрастно смотрел в окно, а когда голос Пикулина возвысился до возмущенного фальцета, Витя повернул к нему голову и спокойно произнес:

— Да сидите вы спокойно. Поговорим и отпустим.

Тот притих.

Лиза резко остановила автомобиль на заднем дворе и пропела: «Кажись, здесь». Витя спрыгнул с порожка джипа, настежь открыл заднюю дверь и жестом предложил господину Пикулину выйти. Рудик держал в руке пистолет. Витя вздохнул, пистолет отобрал и уже без церемоний вытащил Рудольфа за белый кашемировый шиворот на обледенелый асфальт двора.

Господин Пикулин перебирал ногами, скреб туфельками по шершавой наледи и издавал восклицания: «Как вы смеете?!» и «Куда вы меня тащите?» Виктор доволок его до дверей, тех самых дверей, ведущих на запасную лестницу интерната, и остановился. Дверь приоткрылась, из нее высунулась Викина мордочка. Виктор спросил:

— Куда?

— Сюда, — ответила Вика и отступила в сторону, пропуская.

Дальше Рудик худо-бедно пошел сам, потому что путь вел на пол-этажа вниз, то есть в подвал, и он побоялся, что если его и дальше будут тащить волоком, то он испачкает себе пальто и брюки, да и синяки тоже ни к чему.

Подвал был просторный, весь в каких-то толстых и тонких трубах по периметру, а часть его была огорожена металлической решеткой от пола до потолка. Загончик этот остался от прошлого, школьного начальства, и, что оно там держало, было неизвестно, Танзиля же Усмановна распорядилась держать в нем рулоны линолеума и коробки с керамической плиткой, припасенные ею для ремонта.

— Это он? — звонким голосом спросила Вика.

— Он самый, — подтвердил Витя. — Идентификация проведена.

Викино лицо приобрело такое свирепое выражение, что Рудик вздрогнул и слегка даже отпрянул.

— Пойду за остальными, — пробурчала Вика и исчезла. Рудольф сделал попытку разговорить своего толстого конвоира, но конвоир молчал. Замолчал и Пикулин.

Ему в голову влетела счастливая мысль, что это какой-то розыгрыш, предновогодний презент, организованный друзьями, а что же еще это может быть? Надо озаботиться имиджем, чтобы впоследствии эти придурки над ним не ржали, просматривая видео на какой-нибудь тусовке. Он приосанился и решил подумать над репликами.

Тут дверь подвального помещения отворилась снова, и в него стали протискиваться дети и подростки в возрасте от десяти до шестнадцати лет. Был среди них, правда, один и поменьше, шустрый и нагленький, его все звали Сергуня. Кто-то из взрослых отсек поток, закрыв плотно дверь. Оставшиеся стоять снаружи обиженно заныли. Те, кому повезло попасть внутрь, широким кольцом обступили «фраера в шляпе» и рассматривали его в упор с каким-то недружелюбным любопытством.

«Не похоже это на презент», — вдруг осознал он неприятное, и паника вновь ударила под дых. Бизнесмен Пикулин знал толк в разборках, но на этот раз растерялся, потому что происходящее с ним в данный момент не вписывалось ни в какие схемы. И тут в круг, очерченный зрителями, вышла Катя, и он сразу понял, что перед ним представитель власти, да и силы тоже. Не в смысле, полиции, а в том, кто все это затеял и организовал. Ему стало забавно.

— Вы здесь уже бывали раньше, Рудольф Иванович? — с холодной вежливостью поинтересовалась Катя.

Пикулин скривил рот, давая понять, что в такой дыре он в принципе бывать не может.

— Не бывали? — огорчилась она. — Странно. Ведь это именно то заведение, откуда вам предоставили людишек в счет карточного долга. Так сказать, не деньгами, а рабсилой. Не поняли еще? Ой, извините, мне же нужно было вам рассказать все по порядку. Вы ведь давно не были на родине. Так вот, ваш партнер по игре в покер Иван Ескевич совершил убийство в этих стенах. И сделал это он из страха, что ваши с ним бартерные отношения будут вскрыты. Он, видите ли, очень не хотел в тюрьму. Но сейчас он именно там и дал показания. Кстати, и про вас тоже. Сюда же вас доставили для того, чтобы произвести обратный бартер. Или хотя бы попытаться вас к этому склонить. Все ли вам понятно, Рудольф Иванович?

Рудольф Пикулин, даже если и был ошарашен известием про Ванины неприятности, лицо держал и слушал Катерину, снисходительно улыбаясь. Он ведь был игрок, Рудольф Пикулин, и все знал про мины даже при плохой игре.

— И что же вы хотите мне предложить? — спросил он ее после паузы и рассмеялся меленьким смехом. Он уже успел осмотреться и убедился, что ни оружия тут у них нет, ни просто серьезных тренированных парней. Поэтому Рудик успокоился, решив, что барышня просто берет его на понт, и, как только он захочет покинуть это место, он его покинет, раздвинув плечом жиденький кружок малолетних зрителей. «Вот ведь инвалиды», — удивился он про себя человеческой тупости.

— Я хочу предложить вам следующее. Вы выкладываете нам, где сейчас те десять ребят, которых вам запродал в рабство Ескевич, объясняете, как туда добраться и звоните своим людям, чтобы они не чинили нам препятствий для их освобождения. И никаких условных сигналов, чтобы перепрятали или еще чего похуже! В обмен на это мы просто сдаем вас в полицию.

Пикулин поперхнулся от неожиданности, а потом зло рассмеялся: «И всего-то? Лапушка, я ведь не дебил какой-нибудь, чтобы себя топить. Да и что вы сможете со мной сделать, чтобы принудить?!»

— Ничего. Просто тогда вы останетесь здесь, — улыбнулась Катя сочувственно и обвела рукой пространство подвала. — Навсегда.

В этот момент дверь в подвал резко распахнулась, и в помещение ступила тощая пучеглазая тетка с каменным лицом и неприязненно поджатыми губами. В руках у тетки блестела металлическая страшная линейка сантиметров пятьдесят длиной.

— Что здесь происходит? — резко спросила она у всех, а потом наткнулась взглядом на Викусю и проорала. — Медведева! Отвечай быстро, что за толпа? Почему все здесь? И кто позволил?

— Здрасьте, Танзиля Усмановна, — поспешно поздоровалась с вошедшей Вика, и весь собравшийся контингент тоже забормотал приветствие. Контингент был явно напуган, это было заметно, и факт сей Пикулина опять позабавил. Он с облегчением понял, что именно эта злобная тетка представляет здесь реальную силу и власть.

— А мы вот дядьку раздобыли. Чистенького. Не бомжа, — принялась поспешно объясняться Викуся.

— Ну и зачем он нам?! — сердито спросила реальная сила и власть.

— Ну как зачем, Танзиля Усмановна, — стала горячо убеждать ее Вика. — Ведь Альбина Станиславовна давно мечтает при здравпункте занятия с нами проводить, чтобы мы учились элементарным медицинским навыкам. Она мечтает манекен приобрести, а он дорогой, на него все время у вас денег нет, так она говорит. Мы вот этого достали, из него отличный манекен получится. Манекен ведь это фигня, на самом деле. На нем только искусственное дыхание делать или повязки. А на этом можно и укольчики пробовать ставить, и клизмы, да что хотите, то и можно! Ну, Танзиля Усмановна, ну пусть он у нас тут живет!

Танзиля внимательно с ног до головы осмотрела замершего истуканом Пикулина, потом обошла его по кругу и сказала с сомнением в голосе:

— Ну, не знаю. Его же кормить чем-то надо, ухаживать… Вам в прошлом году двух морских свинок подарили, так их пришлось потом передаривать, затискали их чуть не до смерти.

— Не будем мы этого тискать, зачем? А кормить можно и из того, что не доедим на ужин. Разика в день ему точно хватит, он же никакой работой-то заниматься не будет, значит, и калорий не будет тратить. А ведерочку тут в углу ему поставим, в ведерочке десять литров, на несколько дней хватит, если не перекармливать.

Пикулин не верил. Он протянул руку к начальнице и начал что-то говорить, но та вдруг резко махнула по нему страшной линейкой и завопила на Вику:

— Да он у тебя опасный какой-то! Почему он здесь?! Почему не в загоне?!

Она энергично распихала малолетних зрителей и прошла к металлической двери отсека со стройматериалами.

— Давай быстро сюда. Сюда, я сказала! — заорала она так ужасно, что Пикулин моментально нырнул в свою теперь уже клетку и притаился у дальней стены, прижав к груди портфельчик.

Остановившимся взглядом он наблюдал, как уверенными движениями Танзиля вставляет в проушины двери огромный амбарный замок и делает в нем три оборота ключом. Ключ кладет в боковой карман пиджака. Оборачивается к аудитории. Встречается взглядом с Катей и едва заметно усмехается.

И тут снова открылась дверь, и это уже действительно было неожиданно. В помещение вошел незнакомый дядька с повадками хозяина всего этого, и дядька тот, конечно же, спросил расхожее: «Что здесь происходит?!» Танзиля Усмановна отыскала глазами Демидова и громко произнесла:

— Олег Олегович! Вот, познакомьтесь, пожалуйста, это наш новый директор, Меркулов Игорь Дмитриевич. Я, как временно исполняющая обязанности, передаю постепенно ему дела. Игорь Дмитриевич, — это она уже, повернувшись к директору, — помните, я вам докладывала о наших… о нашем спонсоре. Познакомьтесь, пожалуйста, это он.

Мужчины заинтересованно посмотрели друг на друга, деловито обменялись рукопожатием, и Демидов тут же вывел Меркулова из игры, задав ему вопрос о насущных нуждах интерната. Тот наживку скушал и стал перечислять проблемы нынешние и те, которые грозят в недалеком будущем. Парочка удалилась, чтобы обсудить дела в более подходящей обстановке. Пропустив в дверях нового директора вперед, Демидов обернулся, подмигнул Кате и показал ей поднятый кверху большой палец руки. А потом Танзиля начала всех выпроваживать наружу.

— Марианна? Здравствуй! Не узнала? Это же я, Катя Позднякова! Тут такое дело… — слегка труся, приступила излагать Катя.

Хотя зачем ей трусить? Ни к чему ей совсем трусить, победителей не судят. Их поздравляют и чествуют. Ну. Она же победитель! И Катерина уже уверенным голосом продолжила в трубку:

— Тут Пикулин нашелся. Он сейчас в интернате у нас. Кто же их разберет, преступников этих? Тянет, может, на место преступления. Ну не то чтобы место преступления, но хотя косвенно все-таки место преступления. Вот. Побывал тут, а потом совесть, видно, проснулась, и решил прийти с повинной. Помощь следствию, то-се… Марианна, Марианна, не надо так сердиться, пожалуйста! Да не выходила я на него, что ты такое говоришь? Как это я могла на него выйти, если ничего про него и не знала? Это ты же вышла! Ну как, как… Наверно, информаторы сообщили. А я что, знаю всех твоих информаторов? А кто их знает? Вот видишь, даже начальник не всех знает. Информатор — это тебе не тот предмет, о котором на каждом перекрестке… Да, приезжай, пожалуйста, Марианночка, и сержанта возьми, одного хватит, думаю. Ну, скольких хочешь. Ну что ты, Марианна, ничего утаивать он не будет, ребята уже тут. Да, все десять. Понимаешь, гражданин Пикулин походил по интернату, посмотрел на детишек, картинки на стенах увидел, и так ему стало погано на душе и мерзко, что попросил он дирекцию, чтобы отправила она, ну, дирекция то есть, интернатский автобус по названному им адресу и привез бы тот автобус ребят обратно, то есть в интернат. Как-то так…

Катя с ухмылкой выслушала все Марианнины восклицания и вопли — и это опять вместо «спасибо тебе, дорогой товарищ», пообещала прекратить произвол и не путаться под ногами, убедилась, что они друг друга поняли, а потом забросила мобильник в кресло и снова с наслаждением вытянулась в постели.

Утро, девять, и на работу она сегодня не пойдет. Разрешил же ей Валера пару дней отлежаться. А она будет отлеживаться не пару, а тройку дней, тем более что по факту отлежаться получится вообще только один-единственный сегодняшний денечек.

Она так за эти дни переволновалась и перетрудилась, что, кстати, с точки зрения собственной совести вкупе с собственным эгоизмом этот выходной вполне ею заслужен.

А с Владиком смешно вчера получилось. Как только джип с его боссом внутри отбыл в сторону Москвы и исчез из виду, референт осторожными шажками подошел к их машине за обещанным «нейтрализатором». Катя протянула ему через окошко заранее приготовленный пакетик из конфетной фольги, в который она упаковала размятую в порошок таблетку магнерота. Ну что было с собой, то и упаковала. Без вкуса, без запаха и без вреда. Потом, после того как Владик порошок проглотил, отказавшись от минералки, они посоветовали ему на работу в течение нескольких дней не ходить, а взять больничный. И никому, ни при каких условиях не рассказывать о событиях, участником которых он стал. Потом они поблагодарили его за сотрудничество, вернули телефон и отпустили ловить такси до Москвы.

Сами же рванули вслед за Витиным джипом, уносящим в своем нутре ничего не подозревающего Владикова босса на дознание и расправу.

Если бы не обязательный звонок Марианне, Катерина точно бы проспала сегодня до обеда, но позвонить надо было именно с утра, чтобы заказать вывоз пойманного проходимца как можно раньше.

Катя повалялась еще немножко в постели, а когда поняла, что больше все равно не заснет, отправилась на кухню соорудить что-нибудь исключительно праздничное. Потому что она заслужила праздничный завтрак. Например, яичницу с помидорами, тертым сыром и кружку кофе со сливками.

Рудольф Пикулин выложил все, чтобы поскорее оказаться где-нибудь подальше от ненормального детского дома. Конечно, он рассчитывал, что, получив от него информацию, его отпустят домой, с тем чтобы раненько утречком он сам отправился на Петровку с повинной. Но его мучители рассудили иначе. Кто его знает, то ли на Петровку отправится господин, то ли на спортивный аэродром под Мытищи рванет, не дожидаясь рассвета.

Да и ребят нужно сначала увидеть и убедиться, что с ними все в порядке, а уж только потом проявлять милосердие к врагу.

Поэтому Пикулину действительно принесли тарелку с макаронами и сосиской и оставили отдыхать за решеткой на тюках из линолеума. Ехидный Генка произнес на прощанье: «Привыкайте, дяденька, пригодится», и загончик снова заперли на замок.

Потом Танзиля выдала им документы на автобус — техпаспорт и доверенность на имя Вити Панарина, и поздно ночью, уже в первом часу, измученных и отощавших трех девчонок и семь пацанов выгрузили перед входом в их родной интернат.

Нашумелись, навизжались, потащили поить, кормить, умывать и переодевать. Танзиля распорядилась временно устроить бывших узников в спортзале. «Потом разберемся, что-нибудь обязательно для вас придумаем», — пообещала она, но ребята и без того были счастливы.

Катя тоже участвовала в акции по освобождению. Она, конечно, очень устала, но не захотела отпускать Демидова, и отправилась в экспедицию вместе с ним и с братьями Панариными, Витей и Никитой, прибывшим для подстраховки и прихватившим, опять же на всякий случай, саквояж с аккуратно уложенными в нем несколькими винтовками и парой пистолетов.

Обошлось. Напуганный щекастый охранник, не раскрывая рта, распахнул перед автобусом ворота, трусцой пробежал к темному одноэтажному корпусу промышленного вида, отворил суетливо дверь входную, потом еще одну внутри, и скоренько куда-то убрался.

Ребята не сразу смогли понять, что это спасательная экспедиция. А Кате захотелось вернуться в подвал и вцепиться в мерзкую морду когтями.

Пикулин завез их в ничтожную географическую точку на карте Московской области, бывшую прежде колхозным поселком, в котором в советские времена процветала молочная ферма и был отстроен и регулярно выдавал продукцию небольшой цех по переработке молока в сгущенку. Поселок был дальний и небольшой, домов на десять, и жители его постепенно перебрались поближе к цивилизации, то есть в главное село, где проходила железная дорога и были два магазина и почта с телефоном.

Поселок опустел, дома рушились, но цех пока был крепок. Вот на него и нацелил свой коммерческий интерес предприимчивый Пикулин. Он приобрел цех у тамошнего сельсовета буквально за бесценок и переоснастил наскоро в цех по переработке морепродуктов, при этом особо и не вкладываясь. В результате его коммерческой смекалки цех начал производить из мороженого минтая консервы, но уже не минтая, конечно, а тунца в собственном соку.

Когда перед ним встал вопрос рабочей силы, проект забуксовал. Рабочей силы не было, а если и находились охотники из окрестных деревень, то быстро сбегали обратно. Труд был тяжелый и почти весь ручной, жить приходилось в заброшенных полуразвалившихся избах без электричества, без запасов дров и угля, а платить нормально Пикулин жадничал. Детдомовские ребята поэтому пришлись ему весьма кстати.

Рабовладелец из Рудольфа получился злой и мелочный, и если бы мог совсем не кормить, то и не кормил бы.

Поэтому детишки чуть было не порвали Демидова, когда, ввалившись в автобус, рассмотрели, кто же там сидит на водительском месте. Катя спасла жениха от расправы. Когда разобрались и успокоились, принялись сумбурно выкладывать про свое житье-бытье под феодалом.

Работали по шестнадцать часов, ели скудно и однообразно. Жили сначала в бараке по соседству с цехом, а потом их в цех всех загнали, ну это уже позже. Техпроцессом руководил какой-то кент не из местных, ему, видно, хорошо Пикулин отстегивал, тот ни разу на контакт не пошел. Хотя, он, может, охранников боялся. Охранники были сволочные и с ружьями, а ребята все время были у них на виду.

С первых же дней пришлось с одним полицаем схлестнуться. Ребята заметили, как он нехорошо поглядывает на девчонок. Парни тогда к нему подошли и сказали, что, если с девочками что-нибудь плохое случится, ему отрежут яйца. Мальчишки работали на разделке рыбы — естественно, с ножами. Не боевыми, конечно, но для акта агрессии вполне себе подходящими. После этого случая их стали на время рабочей смены запирать в цеху, а выпускали по одному и под прицелом, и чтобы на выходе орудия труда складывали на отведенный для этого дела верстак, а уж потом выходили. Но мальчишки опять к нему подошли и сказали, что если надо будет, то яйца они ему и зубами отгрызут. И добавили, что мы ведь из детского дома, дядя, ты лучше с нами повежливее. Ну, тот и отстал, только выругался матерно, но кого этим испугаешь?

Один раз повезло. Какой-то лысый боров приехал от хозяина с поручением и оставил на выходе из цеха свой ноутбук, а Лилька подскочила и, что успела, то и отправила на волю. Хотя мы не надеялись. Откуда там, в деревне, беспроводной Интернет? Повезло. Если бы не Лилька…

А к зиме совсем плохо стало. Холодно, дует отовсюду, и не отапливали, гады, только накидали тряпья какого-то, и все. Денег ни у кого нет, одежды теплой нет, документы тоже отобрали. И где находимся, неизвестно, похоже только, что где-то в области.

Уже начали строить планы, не взять ли кого-нибудь из уродов в заложники, но один раз план не удался, и нас совсем прищучили. Заложника мы, конечно, взяли, полицая того самого. Хоть и отощали на минтае, но дружно навалились и скрутили. Только надо же было Нинке Корольковой нос из окна высунуть, когда под этим окном другой охранник в засаде сидел. Он ее за коску и ухватил. Говорили уродке, чтобы остригла патлы, а она все жалела, вот и дожалелась.

Пришлось заложника выпускать, а нас всех избили и посадили на хлеб раз в день, и так всю неделю. Начали было изображать голодные обмороки, но поняли, что рискуем. Хозяин-то мог запросто дать команду избавляться от полудохликов, тут его территория… А до первых населенных деревень километров десять, и все полем. Но планы в головах все же вынашивали, не сдавались, короче.

Но все равно хорошо, что вы за нами приехали. Спасибо вам, тетя Катя. И вам, дяденьки, тоже спасибо.

Тут пошли сопли, потому что начали расслабляться после длительного стресса, и Катя им совала кока-колу и сосиски в тесте, которыми на дорожку снабдила их предусмотрительная Усмановна.

Потом Катя пробралась поближе к Копыловой Лиле. Она уже со всеми перезнакомилась за полтора часа дороги. Правда, не всех запомнила. Но Лилей-то Катя интересовалась давно.

— Лиля, а скажи, пожалуйста, что ты имела в виду, когда написала Вике, что вы «где-то в мро»? — задала Катя не дававший ей покоя вопрос.

Лиля перестала жевать, озадаченно на нее уставившись. Спросила:

— Я написала «мро»?

— Именно. Что вы где-то в мро.

— Вообще-то я хотела написать в «мо». В московской области то есть. Я торопилась очень, прям вся на нервах была, потому что с сайтом мобильного оператора соединение шло медленно. Проверять было некогда, отправила как есть, — и тут же добавила с запоздалым испугом: — Но вы ведь меня поняли?

— Конечно, конечно, — с улыбкой проговорила Катерина. — Факт налицо. А ты молодец, Черника.

— Чернушка, — поправила ее Лилька и улыбнулась в ответ.

Вот так все и закончилось.

А поскольку очень поздно добрались до интерната, то и Марианне Катя вчера звонить не стала, не сутками же она, Марианна, на своей работе сидит. Интересно, проводили ребят в подвал поглазеть на этого ублюдка? Катя бы проводила, но она за последнее время вообще стала какой-то кровожадной.

Она сунула нос в холодильник, но тут вежливо затренькал телефон. «Демидов», — радостно подумала Катя. Но это был не Демидов, а всего лишь Киреева.

Надежда Михайловна была чем-то серьезно удручена. Если бы Катерина знала ее немного меньше, то подумала бы, что и напугана. Но за время их знакомства Катя наблюдала ее испуг всего один раз, и относился он к небольшому сколу на верхнем переднем зубе.

Киреева мельком поинтересовалась, как там болящая себя чувствует и не пора ли ей, симулянтке, на работу, и сразу же приступила к обстоятельному повествованию, касающемуся ее самой.

Так сложилось, что в одном деликатном вопросе Катя была ее доверенным лицом, которое хоть и осудит, но не предаст. А может, даже и не осудит.

А дело в том, что патентный отдел, начальником которого Киреева числилась, загружен был до чрезвычайности мало, так как свои оригинальные разработки у предприятия случались не очень часто. Поэтому рачительный финдиректор придумал работать этому отделу по аутсорсингу, или, выражаясь человеческим языком, принимать заказы со стороны. Отдел обрабатывал заявки заказчика, грамотно составлял запросы и отправлял эти запросы по нескольким разным городским архивам, в зависимости от темы, для получения экспертного заключения. Как и положено, составлялись договоры о предоставлении услуги, выставлялись счета, которые заказчиком и оплачивались переводом денег на счет предприятия. Заказчиков частично поставлял отдел маркетинга, частично отдел рекламы, и все было прозрачно, честно и благородно.

Но иногда ловкой Киреевой удавалось разжиться клиентом со стороны, и это, конечно, шло уже без всяких договоров и мимо кармана доброго хозяина, которого они, кстати сказать, имели возможность лицезреть лишь пару раз в году — на день рождения фирмы и перед Новым годом, когда он произносил речь о преданности персонала своей, то есть его, корпорации и благодарил всех за доблестный труд на его, хозяина, благо.

Свой маленький бизнес Надежда Михайловна вела очень аккуратно, в смысле, никого в него не посвящала, и довольно долго, наверно, годика так три-четыре. А вчера ей позвонила юрисконсульт Трофимова и велела зайти.

— Захожу. Приветствую. Она даже головы не подняла от бумаг! Представляете?! Вот как сидела, в них уставившись, так до конца разговора на меня глаз и не подняла. А поздоровалась еле слышно. Змея. Но дело не в этом.

Протягивает мне папку. Я вижу — знакомая папка. И точно. Трофимова говорит: «Ваша сотрудница ко мне заходила и папку эту оставила». И все, Кать, весь разговор. Запульнула мне эту самую папку через стол и опять в бумаги уткнулась.

Я смотрю — точно, Светкина папка, розовая с кнопочкой, и ничего понять не могу. Вот и брякнула: «А зачем это к вам Светлана Николаевна заходила?» Тут юристка на меня так взглянула, что я чуть под землю не провалилась. Говорит: «Это вы меня спрашиваете, зачем ваши подчиненные куда-либо заходят?»

Я вылетела от нее как ошпаренная. Ну, думаю, сейчас тебе, Горюнова, мало не покажется. Мне не в лом за твоими бумагами сходить, только вот за то, что выслушать из-за тебя пришлось — за это ты со мной не скоро расплатишься.

Захожу к нам в комнату, говорю, что, вот, милая, документы, которые ты у юрисконсульта оставила, и папку эту Светке протягиваю.

Катя, что с ней было! Она так побледнела, за горло схватилась, за стол ухватилась, за телефон, а потом только за папочкой руку протянула. Тут до меня дошло, что нечисто что-то.

Отошла я к окну, отстегнула кнопку, а оттуда знаешь что посыпалось? Распечатки моей переписки по электронной почте сама знаешь с кем и ксерокопии левых заявок. За целый год. Каково, а?

Я ее кофейком поила, про ее кота истории выслушивала, а она все время мне завидовала? На мое место метила?! Кать, а какие она дифирамбы мне пела! Сплошной рахат-лукум.

Кать, что я ей устроила, вы можете себе представить? Нет, не можете, я и сама не представляла, как могу обидеться. И ведь, гадина, знала, кому нести.

Я тут на днях здорово по Трофимовой прошлась. Не заметила, что она между пятым и четвертым застряла. Мы-то со Светкой и еще с другими девчонками на пятом этаже курили, а ей, видимо, захотелось в одиночестве, вот и огребла по первое число. Я насчет фигуры выразилась, что некоторым можно и силикон закачать, хоть для здоровья и вредно, но выхода нет, если доска доской. Ну и еще кое-что. Поржали от души.

А она все слышала. Мимо нас прошла, на нас даже не взглянула, но я поняла, что разозлилась.

Вот поэтому Светка, жаба в оборках, ей этот компромат и предоставила для расправы, надеялась, видно, что это ей зачтется, в хорошем смысле. Нет, вы представляете, Кать, какие дела творятся? Я, конечно, все из компьютера стерла, бумаги в сумку перепрятала, а эта гадина, думаешь, прощения попросила или оправдываться начала? Вот уж фиг, пришла в себя и так на меня наехала, что, если бы я была не я, со мной бы точно истерика случилась. Хорошо, что я — это я. Я ей так вмазала за закрытыми дверями, я ей такие перспективы с панорамами нарисовала, что эта мерзость влет заявленьице начеркала. Все, с сегодняшнего дня тут больше не работает. Нормально?

Катя только успевала вставлять «ну ничего себе» и «какой кошмар». Но, оказывается, не в этом суть, это было только предисловие. Суть заключалась в том, что какая же сволочь наша юристка, повезло же нам всем.

Тут Катя решила, что что-то прослушала важное и попросила уточнить, чем юристка-то в этой ситуации Киреевой не угодила.

— Как?! — вскричала Киреева. — Она же нарочно так все обставила! Она же теперь будет мной крутить или шантажировать!

— Что обставила?! Чем шантажировать-то?! — тоже разгорячилась Катерина. — Вы же все уничтожили! Все, так сказать, вещдоки! Нечем теперь вас шантажировать!

— Она могла снять копии! — в запальчивости выпалила глупость Надежда Михайловна. — И вообще. Значит, я ей что теперь, по гроб жизни обязана? Этой сволочи гламурной? Она теперь, может, захочет, чтобы я перед ней пресмыкалась при всех? Или тапки ей в зубах приносила?!

Вот теперь все понятно. Катя сказала:

— Я вам сейчас одну вещь скажу. Только вы сразу трубку не бросайте. Мне кажется, она не сволочь. Мне кажется, что…

Раздались короткие гудки.

«Почему, интересно, не звонит Демидов? — мрачно размышляла Катерина, вяло ковыряя вилкой свой праздничный завтрак, оказавшийся невкусным. — На работу, что ли, пойти? Придется с Киреевой объясняться. Теперь она решила, что я предатель. Достало… Или, может, по магазинам побегать, подарки к Новому году поискать? Или позвонить Людке Миколиной. Нет, у нее начальник злой, нормально не поговоришь».

Завтрак был съеден, грязная посуда поставлена в мойку. Мыть не хотелось. Звонок. Только не нервничай, лады?

— Привет, как дела? — будничным голосом спросил Демидов.

— Привет, нормально, как у тебя?

— И у меня нормально, — пауза. — Маменька желает с тобой познакомиться. Ты не против? Это много времени не займет, посидим часочек и пойдем, куда ты захочешь.

— А зачем это ей со мной знакомиться? — опасливо спросила Катерина.

— Ты забыла? — удивился Демидов. — Ты за меня замуж собралась, детка. А у меня имеется родительница, и она, по ее словам, имеет право знать, на ком женится ее единственный сын после столь долгого перерыва.

— Твоя мама циник?

— Циник. Но по сравнению с тобой она первоклашка в бантах. Ну так что передать? Ждет нас к обеду. Успеешь принарядиться?

— К обеду — это к двум, что ли?

Демидов глубоко вздохнул:

— К обеду — это к шести. Вечера. В два она только завтракает, правда, во второй раз. Я заеду за тобой в пять часов. Ау, как слышно, прием!

Как-то про маму она и не подумала. Мама же еще имеется, в перспективе свекровь. И обедает она в шесть, а не в час, как у нас, простых тружеников, положено. Это бывшая медсестра?! Демидов же рассказывал что-то про свою далекую юность, как они с маменькой на одни ее медсестринские существовали. Или она теперь стала крутой бизнесвумен, или разбаловал ее Демидов донельзя. В этом случае мамаше трудно будет смириться с появлением у любимого сына жены, которую он тоже, возможно, захочет баловать.

Но делать нечего, придется как-то ко всему этому приспосабливаться. Разве у нее есть выбор?

Вздыхая, Катя отправилась с ревизией в шкаф. Распахнула створки, уставилась задумчиво на висящие рядком джинсы, рубахи и джемпера. О, нашла! То что надо. Длинная до пят и узкая, но с воланами черная юбка из тонкого кашемира. Сидит изумительно. А сверху наденем вот эту беленькую трикотажную кофточку, сильно в талию и с рукавом «летучая мышь». Гламурно? Гламурно. А на шею подойдет… Катя открыла бархатный футляр и достала кулон — крупную жемчужину в золотой оправе, — который она вешала просто на черную шелковую ленту. Папа когда-то ей подарил. В принципе, нормально. Все равно ей ничего лучше сейчас не придумать.

Часиков до двух она поваляется с книжечкой на диване, а потом начнет не спеша собираться. Она со вкусом посидит в ванне, потом сделает тщательно маникюр, потом займется прической.

Викуся, ссутулившись и засунув руки поглубже в карманы куртки, любимой и единственной, размеренно перемещалась вдоль расчищенной дорожки под окнами Катиного дома. Типа прогуливалась. Уже больше часа.

Она вышагивала мимо длинной череды серых подъездных дверей, потом огибала дом справа и шла вдоль решетчатой стоянки авто, возвращалась, заходила в глубь двора к детской площадке, утоптанной собачьими лапами, делала там разворот и снова отправлялась к подъездам.

Викуся предавалась меланхолии.

Уже и сумерки начали сгущаться, и недобрый ветер пробирал сквозь залихватскую куртейку, а она все не решалась ни уйти, ни набрать Катин номер, чтобы напроситься в гости.

Лилька поведала вчера, что у тети Кати и того крутого перца — ну, это она Олега Олеговича имела в виду — любовь-морковь и все такое. Они так пялились друг на друга всю дорогу, пока вывозили их из Курехино, что даже ей, Лильке, у которой голова почти не соображала от всех переживаний, все равно было видно, что у них обоих крыши конкретно посносило.

И что теперь ей, Виктории, делать? А что тут можно поделать… Как она жила раньше, так и будет жить. Поселится теперь с ее тетей Катей этот хмырь, или сама она уедет к хмырю в его квартиру, и забудет Катерина про Вику, и не будут они больше на кухне пить чай с баранками и болтать о ерунде, да и о серьезных вещах тоже больше болтать не будут.

Виктория тяжело вздохнула и опять подняла голову, посмотреть на тети-Катино окно. На эту сторону дома выходило окно кухни, и форточка у него была открыта. Опять, наверно, засиделась у компа и что-нибудь на плите сожгла, теперь проветривает. В носу у Вики защипало, и она даже приготовилась тихонечко заскулить, но потом взяла себя в руки. Покашляла чуть-чуть, пошмыгала громко носом, и отлегло. Вытащила мобильник и потыкала непослушными пальцами кнопки.

Катя собиралась уже сооружать красоту при помощи фена, но тут неожиданно рано ожил дверной звонок. Ну как же так, он же сам время назначил! Хотя в этом случае обижаться глупо. Радоваться надо.

Она разволновалась, уронила расческу, подобрала, кинула на тумбочку, взглянула в зеркало на себя лохматую и, махнув рукой, бросилась открывать.

В дверном проеме стоял совсем не Демидов, а человек, видеться с которым ей совершенно не хотелось. Ни видеться, ни говорить, тем более сегодня и сейчас.

Катя сказала: «Можно».

Но ее попросили: «Можно войти? Очень важный разговор. Я ненадолго».

Вика вздохнула. Не подходит, не отвечает. Хотя Катя дома, вон и свет на кухне горит, и форточка открыта. Нет, закрыта уже, значит, проветрила и замерзла. Вика грустно усмехнулась. А трубку не берет она потому, что не хочет сейчас с тобой, Виктория, разговаривать. Зачем же навязываться? Шла бы ты уже уроки делать.

Вика хмыкнула и подошла к домофону. На домофоне-то нет определителя, никуда не денется, трубочку снимет. Но Вика все медлила, не решаясь. Пока она так стояла и трусила, дверь подъезда распахнулась, и ее здорово задела плечом какая-то пенсионерка в синтепоновом пальто, замотанная поверх капюшона клетчатым шарфом до бровей. Как и полагается пенсионерке, она вместо извинений зашипела что-то злобное на Вику и широким шагом на четвертой передаче стала удаляться в сумерки дворовой аллеи.

Она шла, и на ходу поспешно запихивала какой-то сверток себе в карман, а сверток не запихивался и упал, а Вика подобрала его и окликнула: «Бабушка, вы уронили!» — но бабушка, не оборачиваясь, почти бегом покинула двор и исчезла в подворотне.

Тогда Вика посмотрела, что у нее в руках и испугалась. Потому что держала в руках жиденькую стопочку открыток с Барби, с теми самыми инвалидками Барби, которых как-то показывала ей Катя.

И Вика набрала код на панельке домофона, и никто не брал трубку, не брал, хотя Вика долго вызывала, вызывала и вызывала, а потом она поняла, что время уходит и позвонила Генке. Ну кому же еще! Срывающимся голосом сказала ему: «Ген, мне кажется, что с тетей Катей беда. Что делать, Ген?» Он прибежал минут через десять. Вика все рассказала ему — и про форточку, и про бабку, и показала открытки.

Тогда Генка сам начал набирать Катины номера — мобильный, домашний, все попусту. Потом домофон. Потом они звонили по соседним квартирам, пока какая-то соседка все-таки трубку не сняла, и орали, уговаривали, чтобы она вышла на лестничную клетку и позвонила бы Кате в дверь.

Потом какой-то дядечка с двумя набитыми пакетами из «Ашана» подошел и открыл дверь своим магнитным ключом, и вместе с ним Викуся и Генка прорвались внутрь. Лифт ждать не стали, взбежали по ступенькам на третий. На лестничной площадке Катиного этажа их ожидала седовласая дама и начала скандал.

Генка извлек из кармана свои самодельные отмычки и кинулся отпирать Катины замки, а Вика метнулась к седовласой соседке и так испуганно, хватая ее за руки, просила ее войти вместе с ними в Катину квартиру, что седовласую проняло, и она согласилась.

С дверью Генка возился недолго, приоткрыл ее опасливо и стал звать: «Катерина Евгеньевна!»

Они втроем на цыпочках прошлись по коридору, заглянули в комнату справа, потом свернули к кухне и увидели Катю.

Катя, уткнувшись лицом в пол, свернулась калачиком рядом с распахнутой настежь духовкой, возле ее раскрытой кверху ладони лежала электрическая зажигалка, вокруг валялись осколки большой керамической вазы, которой Катя очень гордилась.

А рядом с ее головой, на полу, натекла небольшая лужица крови. Небольшая рубиновая лужица, медленно делающаяся гранатовой.

Только правильный Демидов прицелился занять своим «Мерседесом» небольшой пятачок между скамейкой и голыми кустами, чтобы не загораживать собой местный проезд для машин спецтранспорта, на случай если проезд вдруг понадобится, как увидел рядом с нужным подъездом упомянутый спецтранспорт. Неотложка приехала к кому-то. Вроде даже реанимация.

Да мало ли к кому? Вон их сколько, квартир, в этом большом сталинском доме. Задние дверцы были открыты настежь, рядом топтался мужик в синей робе, придерживая одну из створок. Что-то серьезное, наверно. Демидов вдруг заволновался и начал торопливо выбираться из машины.

И тут он увидел Вику, ту самую девочку, которая за что-то или почему-то так нравится его Кате. Вику, выходящую из подъезда, а потом приостановившуюся, чтобы придержать дверь для выходивших следом людей. Для выносивших что-то людей.

Эти люди несли санитарные носилки.

И он, присмотревшись, понял, что Вика плачет, плачет взахлеб, а рядом с ней появился еще один Катин приятель из интерната — Геннадий, тот самый Неботаник, и Геннадий хоть и не рыдает, и глаза у него не мокрые, но какие-то ненормальные глаза — то ли горе в них, то ли злоба. И вот тут Демидов испугался.

— Что случилось? — выкрикнул он, подбегая. — Кто это? Это Катя там? Это Катю увезли?

— Ой, Олег Олегович… Она без сознания. Ее эта гадина кувшином ударила. Врач сказала, черепно-мозговая травма. Что делать, Олег Олегович? Ее ведь убить хотели! Нам же не поверят в полиции, слушать нас ведь не будут! А это никакой не несчастный случай! — и Вика заплакала снова.

Демидов ничего не понял, кроме того, что с Катей случилось несчастье, а значит, он должен быть рядом с ней. С остальным он разберется потом.

— Куда ее повезли, вы знаете?

— В ЦИТО, кажется. Да, Ген, в ЦИТО?

Демидов быстрыми шагами вернулся к неостывшему еще своему верному «мерсу», рванул на себя водительскую дверь, Гена с Викой заспешили за ним и забились на заднее сиденье. Машина послушно сорвалась с места, и тогда ребята рассказали ему все-все — и про открытки с угрозами, и про бабку-пенсионерку, которая эти самые открытки обронила, и про то, что газовый кран на трубе не был повернут.

— При чем тут кран? — угрюмо спросил Демидов, резко лавируя на дороге из ряда в ряд и то и дело мигая фарами, просясь, чтобы его пропустили.

— Понимаете, Олег Олегович, они все говорят — несчастное стечение обстоятельств. Типа, Катерина Евгеньевна решила зажечь горелки в духовке, чтобы погреться, а в этот момент на нее упала сверху тяжелая ваза. То есть ручку на плите она повернула, а зажигалку поднести уже не смогла, потеряла сознание вследствие удара. Только прежде чем горелки зажечь, она должна была рычаг на трубе повернуть, система у нее такая. Она каждый раз перекрывала этот вентиль, боялась, что утечка газа произойдет, оттого что плита старая.

— Она могла оставить это на потом, — так же угрюмо отреагировал Демидов, что-то такое припоминая. — Можно сначала горелку отвернуть, а потом рычаг.

— Вы бы так сделали?

— Я — нет, но в полиции вам… нам ответят именно так. Что касается открыточек, то пенсионерка может быть просто психически больным человеком, который не одной Кате такие открыточки посылает. Нам скажут, что это была новая партия для других адресатов. Только про отпечатки пальцев сейчас не надо, о’кей?

— О’кей, — согласился Геннадий. — Не будем про отпечатки. Хочу только заметить, на минуточку, что если бы убийца знал про вентиль и открыл его, то Катерина Евгеньевна отравилась бы газом раньше, чем пришла в себя. И все бы думали, что это такой несчастный случай. Хотя сейчас тоже так думают.

И тут Вика сказала испуганно:

— А что, если он попытается еще раз? Пока тетя Катя без сознания?

— Значит, примем меры, — произнес Демидов, тормозя возле больничных ворот. — Посидите тут, ребят, пока я узнаю, что там и как. Может, в платную палату переведут, если она не в реанимации, конечно. Потом я вас отвезу в интернат.

Он выбрался из машины и, проверяя наличность в бумажнике, почти побежал к дверям приемного покоя. Он размышлял на ходу: «Вряд ли, конечно, убийство, кому и за что ее убивать?.. У этих из интерната сейчас, видно, мозги на криминальный лад настроены. Но если бы не они…»

Страшно было думать, что случилось бы с Катей, а значит, и с ним самим, если бы не эти детдомовские ребята.

Первым не вытерпел Валера и позвонил ей на мобильный. Четыре дня, вместо оговоренных двух, болеть и не объявляться с докладом начальнику — это хамство, а хамство Валера не поощрял. Но трубку вместо его подчиненной взял какой-то мужик, сообщил, что Катерина в реанимации, и дал номер телефона больницы.

Офигевший Валера тут же набрал Кирееву и поинтересовался, что за дела? Киреева разволновалась и тоже набрала Катин номер. Действительно, ей ответил незнакомый мужской голос и повторил уже известную скудную информацию, но ушлая Надежда Михайловна сумела у него выяснить, по какой причине Катя в больнице, и догадалась спросить, с кем, собственно, она сейчас разговаривает. Говоривший сухо ответил: «Демидов Олег Олегович» — и тут же повесил трубку.

Она соединилась со справочной больницы и выяснила, что состояние тяжелое, но без отрицательной динамики. А потом помчалась на четвертый этаж к Валерии.

— Что-то тут не так, — энергично закончила она, введя Бурову в курс дела. — Чтобы так запросто свалилась ваза и попала прямо ей по голове, да еще почти в висок — случайно так не получится. Сглазили нашу Катюху или вообще порчу навели.

Надежда Михайловна не отрицала существования неких злобных сил, своего отношения ко всяким таинственным мистическим делам не скрывала и даже этим гордилась.

Валерия с ней решила не спорить, однако поинтересовалась, кому могла, с точки зрения Надежды Михайловны, так насолить спокойная и всегда уравновешенная Катя. Киреева фыркнула и спросила:

— А что вы о ней знаете?

— Она наш системный администратор, — мгновенно отозвалась Бурова.

— Вот вы шутите, Лерочка, а в каждой шутке, как известно, есть доля шутки. Мужик, с которым я только что говорила, он кто? А! Не знаете. И я не знаю. А может, скрытная наша увела его у какой-нибудь стервы, вот и схлопотала от той посредством магических сил. Надо в церковь идти, там подскажут.

— Почему обязательно в церковь? — спросила далекая от всего невещественного Бурова. — Может, к колдуну на прием или к ясновидящей… Видали, сколько предложений?

И она ткнула в лежащую на подоконнике рекламную газету.

— Лер, ну вы совсем ничего не понимаете! — зашипела от возмущения Киреева. — Как раз они-то вам порчу и наведут. В церковь надо идти. Собирайтесь, нечего время терять.

— Вы что, хотите с попом разговаривать? — отчего-то перепугалась Бурова.

— Не с попом, Лера, забудьте это слово как вульгарное. Со священником, неуч. Или с батюшкой, как больше понравится. Жду на выходе.

Они скоренько оделись и, не дожидаясь троллейбуса, побежали по морозцу в ближайший храм, что на Пятницкой.

С натугой открыли тяжелые двери, топоча и отдуваясь, в огромных шубах и шапках набекрень, словно две вспугнутые бегемотихи, шумно промаршировали аж до середины храма. Служба, к счастью, уже закончилась, только бабки в платках начищали напольные подсвечники и осуждающе поджимали губы, оценивая внешний вид бегемотих как нецерковный, а молодухи, тоже в платках, весело переговаривались и нецерковных бегемотих вовсе не замечали, демонстрируя наивное высокомерие.

— Кого спрашивать-то будем? У этих что-то не хочется, — прошипела Лера Киреевой в ухо. Киреева ничего не ответила, осматриваясь. Лера тоже притихла и тоже стала осматриваться, потом дернула Надеждин рукав и страшным шепотом вскричала:

— Поп! Надежда Михайловна, вон он, поп, вышел! Давайте скорее туда, а то уйдет!

Надежда Михайловна сильно стукнула ее локтем в меховой бок и заторопилась наперерез выходящему из алтаря священнику. Батюшка, увидев надвигающихся на него дам, убегать и прятаться не стал, а спокойно остановился и ждал, когда они приблизятся.

— Наша подруга попала с тяжелой травмой в реанимацию. Что мы можем для нее сделать, святой отец? — с ходу выпалила Бурова, жутко довольная собой, и тут же почувствовала, как Киреева сильно наступила ей на ногу, а священник в ответ на такое неканоническое обращение, кажется, немного улыбнулся, но за усами с бородой не разберешь.

— Да, батюшка, чем мы можем ей помочь? Ее сглазили, — оттеснив в сторону неграмотную, но наглую Бурову, вступила Киреева.

— Молитесь о своей подруге, записочку в алтарь о здравии напишите, на свечном ящике вам подскажут, если не знаете как. Молебен закажите целителю Пантелеймону, можно и Богородице. Главное, сами молитесь и надейтесь на милость Божию, — проговорил священник и вознамерился идти по своим делам.

— Надежда, а что это за ящик, про который он сказал? — не сдержала любопытства Бурова. Но Надежда Михайловна не обратила на нее внимания, потому как ответом пастыря осталась недовольна, и вновь заступила ему дорогу.

— А как быть с порчей? Порчу на нее навели, точно.

— Вы же сказали, что ваша подруга в реанимации. Что же еще можно сделать? Станет ей получше, пригласите к ней священника, чтобы причастил, а пока только ваша молитва.

— А кроме молитвы? — не отставала Киреева. — Что-нибудь поконкретнее? Более, так сказать, предметное? Свечка какая-нибудь специальная или еще что такое… Может, предмет какой наговоренный…

Священник тихо вздохнул и промолвил:

— Я вам сейчас водички святой вынесу, подождите.

И снова ушел в алтарь, а потом вынес маленькую бутылочку, наполненную водой.

— Если удастся вам к ней пройти, пусть попьет. Она верующая, подруга ваша?

— Верующая, — закивала головой Киреева, принимая от батюшки бутылочку. — А побрызгать водичкой тоже можно? Там, в палате? А то она еще в сознание не пришла.

— Конечно, можно, — ответил батюшка. — Окропите углы и стены, если только вас медперсонал не прогонит. А вот этот пояс с молитвами можете положить ей под подушку.

Он полез в карман рясы и извлек свернутую прямоугольничком черную шелковую ленту, исписанную церковно-славянской вязью.

— Здесь начертаны две охранные молитвы, они очень сильные по своему воздействию на темные силы. В народе их «Живые помощи» называют, знаете, наверно. Защитят подругу вашу. Что-то мне подсказывает, что вы проникнете к ней, даже если она и в реанимации.

Киреева батюшку горячо поблагодарила и, прижимая к груди добычу, направилась к скамейкам, стоящим вдоль задней стены храма, чтобы спокойно уложить все в сумку.

— Надежда Михайловна, а с чего вы взяли, что Катерина у нас верующая? Наврали, что ли, этому, как его, святому отцу?

— Лера, ты невыносима. Я как тебе сказала его называть? А ты как? Опозорила меня только. Мы что, католички? Это католики своих так зовут, а мы, православные, не льстим и не преувеличиваем. Какой он тебе святой отец? Священник, ясно? И священнику я врать не буду.

Надежда Михайловна высунулась из кабинки и убедилась, что в туалете пусто. Она и так знала, что пусто, но удостовериться лишний раз не помешает. Лучше проявить осторожность, а контакты с аборигенами ей сейчас ни к чему.

Подойдя к зеркалу, она поправила белокурые локоны, красиво выбивающиеся из-под докторской шапочки, освежила помаду и водрузила на нос очки. Ей бы надо было в медицинском учиться, а не в техническом, врачебная униформа ей удивительно к лицу.

Халат и шапочку она позаимствовала у девчонок-сборщиц из цеха, а фонендоскоп вместе с тонометром всегда валяется в нижнем ящике ее рабочего стола. Надежда Михайловна любила следить за своим артериальным давлением. Теперь фонендоскоп многозначительно огибал ее шею и красивой полудугой лежал на пышной киреевской груди, подчеркивая цеховую принадлежность к врачам-терапевтам.

Бурова осталась ждать в машине, так было решено заранее. Они рассудили, что появление в коридорах клиники сразу парочки неизвестных врачей-терапевтов может показаться подозрительным, и их турнут еще до того, как они доберутся до Катерины. Вопрос, кому именно идти, даже не обсуждался. Валерия не спорила, прекрасно понимая, что хитрость и изворотливость не являются ее сильной стороной.

Утром, вернувшись из храма со своей ценной добычей и наскоро перекусив, дамы решили завершить задуманное прямо сегодня. Киреева была серьезно настроена пресечь злые поползновения неизвестного Катюхиного врага, а скорее всего, врагини и отсечь убийственный жгучий поток чьей-то ненависти, зависти и жажды мести, который — она была в этом уверена — до сих пор обрушивается на бедную беспомощную Катерину, мешает выздороветь и грозит новой бедой.

Поэтому доставить ей противоядие от предполагаемого сглаза нужно как можно скорее. Или порчи, какая разница. Или порча страшнее? Также она была убеждена, что надолго Катю без спецсредств оставлять нельзя, иначе эта гадость отлипнет от нее не скоро, если не прилипнет навсегда.

— Идем сегодня, Лера, — сказала она твердо. — Именно сегодня и ни днем позже. И снова набрала Катин мобильный номер. Ей нужно еще раз поговорить с загадочным Демидовым, чтобы узнать поточнее, в какой палате и на каком этаже лежит Катерина, и некоторые подробности о расположении коридоров, туалетов и постов тоже были необходимы.

И она, конечно, все это узнала, а также то, что положили Катю в платное отделение в одноместную, естественно, палату. И что до сих пор Катерина не пришла в себя. Хотя врачи пока не видят в этом ничего угрожающего.

Еще она почувствовала, что этот Демидов переживает случившееся по-настоящему тяжело и что ему за Катю страшно. Надежда Михайловна вообще была дамой с сильно развитой интуицией. И это мужское переживание, вкупе с одноместной палатой, которую оплатил, конечно же, он, и то, что он полночи болтался маятником под дверью, мешаясь персоналу и путаясь у всех под ногами, пока его вежливо, но твердо не попросили ехать домой, вызвало у Киреевой приступ едкой женской зависти.

Демидов сказал, что сам будет там после пяти, ну а Надежда Михайловна решилась ехать сразу, предварительно перелив из бутылочки в небольшой пузырек немного добытой святой водички, чтобы вместе с «Живыми помощами» их было легче протащить в кармане докторского халата.

Она проверила, на месте ли пузырек и не пролилась ли водичка. Все в порядке. Сапоги она переобула еще внизу, в раздевалке, и сдала их на хранение вместе с шубой. Охраннику она сказала, что ненавидит бахилы. «Молодой человек, посмотрите на меня, — требовательно произнесла она. — Посмотрели? И что, по-вашему, я буду надевать эти ваши чехлы?» Молодой человек в серой униформе стесненно посмотрел и согласился, что бахилы Надежде Михайловне одевать совершенно нельзя, и пропустил ее дальше по коридору, якобы для беседы с лечащим врачом двоюродной бабушки.

Халат, шапочка и фонендоскоп в это время лежали в сумке, а потом сумка, опустевшая в процессе переодевания в туалетной кабинке, сделалась плоской и похожей на папку для бумаг, ее Надежда Михайловна положила на сгиб локтя. Киреева собой осталась очень довольна, трансформация прошла успешно. Теперь можно смело двигать на этаж интенсивной терапии.

Полы халата развевались, фонендоскоп блестел, звонко цокали шпильки по чисто вымытой плитке пола. Сестра из-за высокой стойки поста посмотрела на нее и поздоровалась вежливо, а Надежда Михайловна ей в ответ слегка кивнула.

Да она сто очков вперед даст любому настоящему медработнику, по внешнему виду, естественно. Не то что вон та тощая коза в зеленой робе, которая вынырнула только что из бокового коридора. Сгорбилась, руки сунула в карманы, заляпанные сапоги торчат из-под коротковатых штанин…

Надежду Михайловну раздражали женщины, маскирующие отсутствие бюста сутулостью спины. Она говорила: «Уж если ты доска, то будь хотя бы обструганной, следи за осанкой».

А эта еще и в грязных сапогах. И штаны ей коротки. Чучело огородное, а не медработник.

«Зеленая роба» между тем нашла нужную дверь и притормозила перед ней, надевая бледные хирургические перчатки. Бросила косой взгляд по коридору. Ее лицо показалось Надежде Михайловне смутно знакомым, но она не могла вспомнить, где с ней встречалась.

Стоп, а что ей делать в Катиной палате? Ведь она в Катину сейчас вошла, правильно? Да, правильно, вот это номер двести семь, значит, через две двери будет двести одиннадцать.

Что-то в памяти забрезжило, что-то, имеющее отношение к Катерине, что-то тревожное и неприятное. И тогда Киреева, наплевав на всю конспирацию, бросилась бежать вслед за подозрительной медсестрой, распахнула без стука настежь дверь палаты и оторопела.

Сутулая «роба» в правой руке держала крохотный шприц и прицеливалась воткнуть его иглу в тонкий шланг капельницы, спускающийся к изгибу Катиного локтя, а в том, что там на высокой кровати лежала Катя Позднякова, сомнений не было.

И тут Надежда Михайловна вспомнила, где и с кем она видела эту наглую девку, держащую сейчас смерть в миллиметре от тонкого желтого хоботка. Она вспомнила ее и осознала, зачем она здесь и что собирается сию секунду сделать. А еще Надежда Михайловна поняла, что ни схватить ее за руку, ни отпихнуть она уже не успеет. Что сейчас произойдет непоправимое и страшное. Что этому злобному существу неважно, будут ли свидетели, не будет ли их — она здесь, чтобы убить.

И Киреева завизжала. Она завизжала так пронзительно и громко, что девка со шприцем от неожиданности дернулась, и этого мгновения Надежде Михайловне хватило, чтобы кинуться к ней и вцепиться в блеклые патлы.

Не прекращая яростно визжать, она отволокла брыкающуюся мерзавку к стене, подальше от Катиной кровати, а капельница, за которую та машинально ухватилась, опрокинулась с грохотом, и пластырь с руки отлепился, и игла выскользнула из вены, и трубка повисла безвольно рядом с простыней, и приборы запищали тревожно и монотонно, а потом в палату вбежали какие-то люди, много, и начали на Кирееву кричать, а она все визжала и дергала, и дергала ненавистные патлы, и слышала только противный треск выдираемых волос.

— Задержанная доставлена, — сказал сержант, заглядывая в кабинет. — Заводить, Марианна Вадимовна?

Путято положила в ящик стола предновогодний приказ по отделению, с которым всему составу надлежало ознакомиться и проникнуться серьезностью, и кивнула сержанту: — Давай, Дим, заводи.

— У меня для вас новость, — холодно произнесла она в сторону вошедшей. — Позднякова пришла в себя и сделала заявление.

— Ну и что? — удивилась задержанная.

— Вас привлекут за покушение на убийство. Теперь уже двойное.

— Глупости, — весело парировала она. — Не было покушения. Ни двойного, ни одинарного. Шприц не мой, его мне в клинике подбросили, чтобы оклеветать. Это ее подружка постаралась, увидела меня и решила случай использовать. Я тогда сразу же об этом и заявила, когда ее оттащили. Какая змея, надо же. Знаете, я собираюсь в суд на нее подать за нанесение увечий. Мне из-за нее придется теперь полгода косынку не снимать. Парики я не очень… А я ведь по-родственному туда пришла. Решила посетить недужную, исполнить, так сказать, долг милосердия. А меня избили и теперь еще и в страшных вещах обвиняют.

— А вы разве родственники? Хотя это неважно. По-родственному с апельсинами приходят, а вы со шприцем.

— Да не приносила я шприц, ну зачем? Кстати, он пустой был, я успела заметить, когда его с пола подбирали. И апельсины ей ни к чему, она все равно ничего не ест, только испортятся, а я деньги зря потрачу. Я просто захотела ее навестить. Здоровьем поинтересоваться, посочувствовать, хотя, между нами, не заслуживает она теплых чувств. Неприятная, мелочная и склочная особа.

— Я оценила вашу открытость. Смело. Но не ново. Кстати, если воздушный пузырек в вену впустить, тоже что-то такое случается, а? Вы как медработник должны же это знать. И не надо никакие препараты вводить, согласны? И шприц при этом останется пустой.

Задержанная легко пожала плечами.

— А почему вы были в перчатках? Потому что знаете, как важно соблюдать чистоту и стерильность в этом отделении?

— Верно, — весело согласилась задержанная. — Перчатки надела, потому что, будучи медработником, знаю, как необходимо соблюдать чистоту и стерильность в этом отделении.

— Только вот этим творчеством вы занимались без перчаток, а напрасно, — и Путято помахала в воздухе веером из открыток.

— Да нет же, при чем тут я? Я их видела, конечно, когда мы вместе с мужем заходили, даже, может, и в руках держала, когда разглядывала, но ничего подобного я ей не посылала, поверьте, я выше этого. Что же касается происшествия в ее в квартире, ну, когда ей горшок башку проломил, так это, извините, тоже не обвинение, а чисто инсинуации и наговор. Ее слово против моего, правильно? Не может она мне простить, что я ей дорогу перешла, вот и мстит от бессилия.

— А почему вы решили, что речь пойдет о том случае? — невозмутимо поинтересовалась Путято.

— А я угадала просто! — усмехнулась задержанная.

— Какая у вас интуиция!.. Угадали правильно. Отпечатки ваших пальцев нашлись на осколках кувшина и на ручке плиты.

— Вряд ли нашлись, я тогда тоже в перчаточках была, — хмыкнула она, глядя на Марианну смешливыми глазами. И, оценив возникшую многозначительную паузу, вовсе расхохоталась:

— Я пошутила, расслабьтесь! Про перчатки я так, прикольнуться решила! Не было меня там позавчера, не было! Сейчас станете спрашивать, откуда я знаю, что это с ней позавчера случилось? Так ведь муж мне рассказывает все. И что с клушей этой произошло, тоже рассказал, как она чуть коньки по дури не отбросила, может, отбросит еще. Надо же такой идиоткой быть, тяжелые вазы на воздушный фильтр над плитой ставить, он же скользкий. Странно, что раньше на нее что-нибудь не свалилось, на эту придурочную. Вы знаете, а я заметила, что все москвички такие. Не те, кто приехал сюда и крутится, а кто тут с рождения. Наглые, ленивые и неприспособленные. Вы не находите?

— Всё? — невозмутимо спросила ее Путято. — Отсмеялись? Поумничали? Кстати, чтобы зажечь конфорку на той плите, недостаточно повернуть ручку. Плита у Екатерины Евгеньевны всегда с отключенным газом — по причине неисправности. Странно, что вы не обратили внимания на то, что нет шипения. Газ ведь должен зашипеть, когда отворачиваешь ручку. Проблемы со слухом?

Задержанная, выслушав новость, примолкла, уйдя в себя. Ответила отстраненно:

— У меня дома электрическая плита.

А потом встрепенулась и добавила:

— В любом случае ко мне это никакого отношения не имеет. Хочу спросить, долго ли собираетесь продолжать беззаконие? Я на вас жалобу напишу в прокуратуру города. Со всеми подробностями.

— Ваше право, — пожала плечами Марианна.

Она сидела за столом, спокойно разглядывала глумливую физиономию напротив и думала: «Нагличает, дерьмо… Ну и Катерина!.. Какая же ты, Катерина, молодчага. Если бы не ты, Катька, бледный вид имели бы мы сейчас перед этой стервозиной. Бледный и неказистый».

А еще она подумала, что, когда дела позволят, непременно зайдет к Поздняковой в больницу. Или позвонит. Просто так, без всякой служебной необходимости. В благодарность за то, хотя бы, что вот сейчас, в эту самую минуту, ей не приходится сжимать в бессильной ярости кулаки.

Она нарушила паузу:

— Позвольте мне закончить. Потерпевшая Позднякова пришла в себя и дала показания. В частности о том, что с некоторых пор ее квартира была оснащена системой видеонаблюдения. Изображение фиксировалось и передавалось в файлообменник Интернета. Видите ли, она знала, что ее бывший муж имеет обыкновение приходить в квартиру в ее отсутствие, и ей хотелось четко представлять, что он там в это время делает. Не напрягайтесь, в той комнате, которую он почему-то считает своей, веб-камер не было, это мы проверили. Так что обвинение в нарушении прав личности вы Поздняковой предъявить не сможете.

— Я вам не верю, — все еще спокойно сказала Валечка. — Про кого-нибудь другого поверила бы, но не про эту дуру.

И тогда Марианна вызвала сержанта, а когда он вошел, развернула экран своего ноутбука в сторону задержанной гражданки Козелкиной.

Как-то даже не сразу сообразив, что видит именно себя — немного сверху и потому карикатурно, — и ту, другую, которую она так ненавидит, Валечка, подавшись вперед и вытянув шею, завороженно смотрела убийственное кино, где было все. Она смотрела не отводя взгляд, да и не было у нее сил, чтобы его отвести.

Под черепом отвратительной бледной медузой пухла и пульсировала мысль: «Теперь не отвертеться. Сволочи, подловили, теперь не отвертеться! Да еще и гадина эта жива!»

Ужас, заполнивший сердце, переползал через край, мешая дышать и леденя пальцы. Но она так ненавидела ту, другую, которая все еще жива, что ужас попятился от мощи Валечкиной страсти, и она рванулась к столу следовательши, рванулась, чтобы этими ледяными пальцами схватить и расшибить подлый экран на мелкие осколки, хорошо бы об гнусную лыбящуюся морду полицейской змеи.

Кто-то рванул ее за плечи, защелкнул на запястьях наручники, вытолкнул в коридор.

Как же так, она ведь все учла и предусмотрела, и она бы выпуталась, а потом сделала бы еще попытку, хоть бы и третью по счету, и тогда та, которую она так ненавидит, больше не мешала бы ей жить.

Борис, когда перебрался от этой гадины в Валечкину однушку, горячо уверял, что все ненадолго и что они очень скоро переедут в хоромы, провернув выгодный обмен. Но Валя, которая не раз бывала вместе с ним в квартире его бывшей жены, других хором, кроме этих, не хотела.

Третий этаж сталинского дома, коридор, по которому можно ездить на велосипеде, высокие потолки и все остальное тоже очень шикарное. И при этом сладко волновало странное ощущение, что это все — твое, или почти твое, или готово вот-вот стать твоим.

Борис — человек науки, далекий от обыденной действительности, он так и не смог дожать ситуацию и добиться прав хотя бы на комнату в этом шике, а ведь это был тот самый минимум, без которого нечего было и выходить замуж за этого человека науки.

Валентина решила не ждать, пока эта стерва предпримет что-то такое, отчего он вообще вылетит с ее территории. Бесквартирный Козелкин ей не очень-то был и нужен. Она взялась за дело сама.

Валентина не сомневалась, что эта интеллигентная сволочь впустит ее в квартиру, дверь перед носом не захлопнет. И ведь впустила.

Мизансцену Валя продумала заранее. Она вообще все продумала.

Если повезет, хлипкая мамзель откинется сразу же. А денька через два Боря заявится с очередным визитом и обнаружит окочурившуюся жертву несчастного случая.

Но мамзель не откинулась, а лишь потеряла сознание. Валя не особо разбиралась в хирургии, но и тех знаний хватило, чтобы понять, что часика три она так проваляется. Значит, пусть вдобавок еще и газку хлебнет.

Закрыть форточку, открыть духовку и повернуть рукоятку на плите до упора, а для достоверности бросить рядом пьезозажигалку — вот вам и полная картина случая, не будем называть его несчастным. Потому как после сего случая Валя становится полновластной владелицей нехилой квартирки и всех прочих благ, находящихся внутри, Борис возражать не будет.

Она ошиблась только один раз. Ей не надо было забирать с собой те открытки. Возможно, еще раньше ей не надо было их совать в почтовый ящик, но на тот момент Валечке нужна была отдушина. А что, нормальная отдушина. Она с такой ненавистью кромсала нарисованным красоткам руки-ноги и выкалывала глаза, что было удивительно, как это у самого объекта они оставались на месте.

Но когда, торопясь уйти из квартиры, уже после всего, она увидела на тумбочке в прихожей уложенные аккуратной стопкой увечные прямоугольники, то запаниковала и подхватила их, на ходу засовывая в карман. Кабы не этот пустяковый просчет!.. И тогда та малолетняя дебилка со следами вырождения на лице, которую Валечка толкнула, выходя из подъезда и пряча лицо в капюшон старого пуховика, не подняла бы тревогу, а спокойно отправилась бы спать в свою богадельню, а ее придурочная опекунша спокойно продолжила бы валяться возле своей плиты, пока окончательно не отбросила бы копыта. С пробитой башкой она и без газа бы окочурилась.

Подумаешь, рычаг на трубе не повернут! Уличили ее, как же. А не успела его потерпевшая повернуть, кувшин ее раньше шарахнул.

Когда соседка донесла Борису, что его бывшую чудом обнаружили лежащей без сознания и отвезли на «Скорой» в больницу, Валя, конечно, взъярилась, но быстро взяла себя в руки, решив работать над новым планом. Новорожденный план именно тем и был хорош, что в наличии имелись все возможности для его выполнения. Но то, что произошло в дальнейшем, иначе как фантастическим невезением не назовешь.

Откуда вообще взялась эта стервозная баба, чего ей там делать-то? Всё, сволочь, испортила. Во-первых, Валя так дело и не доделала, во-вторых, чуть скальпа не лишилась, с двух сторон на голове у нее теперь проплешины и болят, как ожог. Но самое неприятное, что ее в свободе ограничили, с ходу поверив психованной свидетельнице. А от мечты-то Валечку отделяло всего несколько минут!..

Но и здесь она выкрутилась бы, несомненно, выкрутилась! Она успела выпустить из руки шприц вовремя, еще до того, как на визги накрашенной коровы в палату ввалилась толпа идиотов-охранников и медсестер. И всё, никто ничего не смог бы доказать. Как это у цивилизованных американцев — ее слово против моего.

Вон какая кислая рожа была у спирохетины в погонах.

Все ее обвинения умная Валечка разбила, на все вопросы с подкавыкой лихо ответила, ни в одну ловушку не попала, да и не ловушки это были.

А в Валиной голове уже роились новые идеи, она прорабатывала другие возможности, которые начнет осуществлять сразу же, как только окажется подальше от этого места. Она не привыкла оставлять дела незавершенными, иначе кто же тогда она будет, если не сможет с чем-то справиться? У нее было сложившееся мнение на свой счет, и она не собиралась его менять.

Но разве Валечка могла предположить, что ее, хваткую, хитрую, изворотливую, переиграет какая-то московская дурочка, которая догадается развесить по углам видеокамеры?! Как же она могла забыть, что бывшая Борина жена повернута на всех этих компьютерных штучках-дрючках?! Она должна была учесть и действовать иначе!

Ну а как же ей было это учесть, если в средней школе районного города Удольска, откуда Валечка родом, было всего два компьютера, а родители считали, что шуба важнее, и купили шубу, а компьютер не купили, а сама Валя до сих пор его так боялась, что не могла и запустить самостоятельно?

«Сука, сука, какая же подлая сука!» — изнемогала от злобы госпожа Козелкина, препровождаемая конвоем вдоль коридора на выход.

«Это куда же меня тащат?» — внезапно заволновалась она, возвратившись к действительности и увидев вокруг казенные недобрые стены, а прямо по курсу распахнутую настежь уличную дверь. И сообразила, что препровождают ее к спецфургону, а туда она не хочет, точно не хочет.

«Значит, план „Б“? — уныло подумала она. — А по психболезням-то у меня был трояк», — с запоздалым сожалением вспомнила Валечка и, утробно мыча и выгибаясь, рухнула навзничь на грязный линолеум, где и забилась в неумелых конвульсиях.

Вид в оконном проеме был сегодня чудесным и даже сказочным. Небо такое голубое, что светилось изнутри. Бело-золотое солнце празднует морозный безоблачный день, лупит пиками-лапами через оконное стекло по всем блестящим предметам, а может и в глаз дать, если из глупого любопытства захочешь взглянуть на него в упор. Медленно и неслышно падает волшебный снег. Белые-белые снежинки маленькими парашютиками спускаются на белый ажур спящих тополей.

На подоконнике — елочка в локоть высотой. Иголочки на ней не пошло-синтетические, а из плотной изумрудной бумаги, а шары стеклянные, зеркальные, разноцветные. На макушке восьмиконечная серебристая звезда. Демидов елку притащил.

И на всю эту красоту можно любоваться прямо из кровати. А можно аккуратненько встать и подойти поближе к подоконнику, чтобы все как следует рассмотреть. А к зеркалу не надо, ну его. К зеркалу Катя вчера подходила и больше пока не хочет.

Сразу же, как только она пришла в себя, Катя настойчиво начала просить, чтобы к ней приехала Марианна. И пересказывая ей свое злоключение, она подробно и заново все вспомнила и вникла, и прочувствовала. Все эти воспоминания так на нее подействовали, что Катя незамедлительно начала погружаться в апатию, и погружалась она туда настолько целеустремленно, что апатия грозила скоро перерасти в депрессию.

Не то чтобы Катя была так уж сильно поражена, что кто-то ненавидит ее аж до смертоубийства, но на душе было гнусно. Пустяк для обычного состояния, но не после того, как ты провалялась несколько дней без сознания, а в последующие дни, хоть и в сознании, но в самочувствии самом прескверном.

Голова часто принималась болеть и кружилась, Катю шатало, когда она по-старушечьи передвигалась от кровати к унитазу и обратно, не было совсем аппетита, и накатывала приступами тошнота.

И вот с такой непростой комбинацией физического с психическим, когда весь без исключения мир кажется подлым, не хочется ни на кого смотреть и ни о ком хорошо думать, Катю занесло к зеркалу, висящему в ее личном санузле, который прилагался к ее личной спецпалате.

Она, конечно, давно сообразила, что это за палата и почему она не в восьмиместном люксе, а здесь, но тем не менее, в апатии пребывала и даже упивалась осознанием того, какие же все люди сволочи.

И тут она увидела в зеркале себя и поперхнулась своей апатией, как холодной овсянкой на воде и без масла. То, что предстало ее глазам… То есть это, конечно, была она, но так не хотелось в это верить… Апатия покинула ее со скоростью реактивной торпеды. Потому что обрушилась катастрофа.

Оказывается, мало — быть наголо выбритой, и при этом ты не Татьяна Васильева, бывшая Ицыкович. Нужно еще, чтобы на макушке поверх щетины кривовато топорщилась пухлая нашлепка из пластыря, прикрывающая швы, хорошо хоть, что почти срослись. А лоб, правая щека — в общем, пол-лица — были залиты гигантским кровоподтеком с отечностями в отдельных местах и рваной ссадиной ближе к носу. Правый глаз заплыл и выглядывал из щелочки.

Это мадам Козелкина постаралась, когда от всей души приложила ее коллекционной вещью, настоящей глиняной кринкой, которую Кате специально привезли из орловской деревни. Кринка была гигантская, пятилитровая и по теперешним временам просто редчайшая.

Худенькую маловесную Катю от силы удара снесло прямо на стоящую рядом табуретку, каковой и был нанесен дополнительный урон ее внешности.

Она почему-то вспомнила глупую фразу: «Здравствуй, попа, Новый год», но смешно ей при этом не стало.

Тут она услышала звук шагов за дверью и голос Демидова, который церемонно здоровался с медсестричкой Верой с поста. Быстро, насколько ей позволил не совсем пришедший в себя вестибулярный аппарат, Катя кинулась к своей родной кровати и убралась под одеяло с головой.

Демидов вошел и начал с глупых приколов: «Гюльчатай, открой личико». Катя дрыгнула задом и укуталась еще плотнее. Дурак Демидов не угомонился и начал ее дразнить, как подросток, что она, типа, воображала, ну и так далее. Самое ужасное он сказал под конец:

— Радость моя, на твою побитую рожицу я имел возможность насмотреться, точно тебе говорю. Верочка сказала, что ты малость порозовела, а то серо-зелененькая была. Давай вылезай оттуда, поговори со мной лучше.

И тут Катя заревела в голос и начала уже не только попой дрыгать, но ногами и руками всячески отмахиваться, демонстрируя крайнюю степень обиды и огорчения. Хотя на самом деле ей было не обидно, а стыдно. Он видел ее в таком виде! Он теперь про нее знает, какая она некрасивая, уродливая, отвратительная!

Всех этих материй толстокожий Демидов понять, ясное дело, не мог, но очень разволновался, потому что даже толстокожий может сообразить, что чем-то сильно девушку обидел. Он начал бестолково ее расспрашивать, на что хоть она обиделась, и уговаривать не переживать так сильно, потом стал сюсюкать, как с трехлеткой. Катя рыдала все с той же страстью.

Но мозг у Демидова в экстремальных ситуациях всегда находил правильное решение, нашел и сейчас. Олег принялся рассказывать Кате о том, как они скоро будут вместе встречать Новый год в его новом доме за кольцевой автодорогой, как соберут всех, кого она захочет увидеть, или не позовут никого, если никого увидеть не захочет, или вообще все будет иначе, опять же как она захочет. Они будут топить печку-голландку, наварят ведро глинтвейна и всю ночь будут пить этот глинтвейн, заедая сыром и оливками. А на Новый год она получит подарочек, но он пока ей не скажет какой, но она может и заказать себе подарочек сама, хотя это уже будет не совсем подарочек, поэтому настоящий подарочек, про который он ей пока не расскажет, все равно будет ей вручен.

И под этот его ласковый бубнеж Катя успокоилась и осмелела, и высунула нос и здоровый глаз наружу, а Демидов смотрел на нее и улыбался ненатуральной каменной улыбкой, а в глазах его была такая тревога — за нее тревога! — что Катино сердце сладко запело, и она высунула из-под одеяла всю избитую физиономию, вытащила руки, и они осторожно обнялись.

— Спасибо тебе, Олег, — тихонечко сказала Катя ему в ухо.

— Спасибо тебе, — ответил так же тихо Демидов.

— За что мне-то?

— За то, что не бросила меня тут одного.

А потом уже обычным своим ироничным тоном продолжил:

— Да и мамке я обещал тебя показать в нормальном виде.

— Олег, я ее боюсь, — захныкала Катя. — Она у тебя барственная какая-то, а я всего лишь системный администратор…

— И политесу не обучена? — заржал Демидов. — Не парьтесь, леди, это она сейчас барственная стала, всего-то лет десять как. А до того была простой медсестрой в районной поликлинике. А потом деньжат у меня взяла и открыла патронажное агентство, и теперь у нее такие же медсестры служат. Она тут, кстати, наезжала с инспекцией, решила убедиться, что уход за тобой на должном уровне. Разнос учинила. Думаю, скорее для профилактики.

— Когда? — ужаснулась Катя. — Когда это было, Демидов?

— Ну когда… Сразу же после того переполоха, который здесь твоя сослуживица устроила.

Он запнулся.

— Извини, это я так шутить пытаюсь… Катюш, я ведь виноват перед тобой, не поверил той девочке, а она ведь говорила…

Катя непонимающе смотрела на него, и он, вздыхая, продолжил:

— Девочка эта, Виктория, кажется? Она ведь сразу тогда сказала, что может быть еще попытка, а я подумал, что она сочиняет все и утрирует. Как у подростков бывает? Чтобы все было по-серьезному, с опасностями, а не просто тривиальный несчастный случай. Если бы я хоть прислушался к ней, хоть бы допустил такую возможность!.. Кать, я бы тут трехсменную вахту организовал из бывших бойцов спецназа, прямо под дверью палаты бы сидели. Как подумаю, что жизнь твоя на волоске опять была и уже по моей вине, так самому себе морду набить хочется. Я теперь в великих должниках и у Вики, и у твоей красавицы Киреевой.

— Что ты, Олег, не прав ты совсем! — заволновалась Катя. — Ты не должен так думать! Эта Валентина обвела бы вокруг пальца твой спецназ и в палату ко мне все равно бы вошла. Она бы просто сказала, что идет выполнять назначение врача, что ей нужно сделать дополнительную инъекцию или что-то в этом роде. Разве твой охранник не пропустил бы?

— Может, и не пропустил. Да, впрочем, что теперь об этом… Спасибо, что защищаешь меня. А выпишут — глаз с тебя не спущу. Плохо, что ты мне про открытки ничего не рассказала. Обидно, честное слово.

— Олег, не обижайся, я ведь их приготовила в тот день к твоему приезду, чтобы как раз и показать. Но видишь, как все случилось… А когда меня выпишут, не знаешь? Спроси, ладно? А лучше попроси, чтобы побыстрее. А то мне без компьютера как-то…

— Что?! Без компьютера?! — притворно рассвирепел Демидов. — Не без меня, любимого, а без компьютера?!

— Я неправильно выразилась, — поспешила исправиться Катя. — Но дома все равно лучше.

— Денька два полежишь, и выпустят, — смилостивился Демидов. — И готовься, мамуля на обед ждет. С «финиками» она тебя уже лицезрела, желает теперь без них увидеть.

— Я боюсь! — закапризничала Катерина.

— Ну что ж поделать, — сказал он философски. — Деваться теперь тебе некуда. Придется терпеть, козявка.

— Не смей называть меня козявкой!

— Как скажешь, козявочка.

И Катя вдруг поняла, что нету больше апатии и злого уныния нет, а на душе легко и хочется жить.

Она полюбовалась еще немножко на елочку, улыбнулась, вспомнив, что Демидов обещал заехать на минутку после обеда, а до обеда всего ничего, и потащилась опять к кровати. Все-таки чувствовала она себя еще погано.

Мобильник ей вернули, но сама она никому не звонила, из деликатности не желая отвлекать народ от работы или от семьи.

Вчера с ней говорила Путято. Новость, которую та сообщила, порадовала, хоть и с изрядной долей горечи. Борик поставил в известность следственные органы, что на Катины метры не претендует и из ее квартиры выписывается — в доказательство того, что к покушению на жизнь бывшей жены никакого отношения не имел и не имеет.

Потом Путято поинтересовалась Катиным здоровьем, пожелала поскорее поправиться и отсоединилась.

Катя подумала, что эта Марианна все-таки хорошая девчонка. Хотя и вредная.

От Вити, Никиты и начальника Валеры пришли эсэмэски. Оно и лучше.

Зато Киреева звонила каждый день. Катерина от нее уставала, потому что чувствовала себя неважно, а Киреева требовала отдачи, ничего не поделаешь, вот такая она, Киреева, и есть.

Катя решилась было позвонить Вике, но передумала, потому что говорить все равно особенно не о чем, если только не перебирать подробности последних криминальных событий, а этого не хотелось. Вика тоже что-то молчала. И Генка молчал. Хотя он никогда и не звонил.

«Вот и хорошо, — думала Катя. — У ребят своя жизнь, почти уже взрослая, свои интересы. Вот и ладно». Но было грустно.

А потом пришла Вика.

Длинный вытянутый серо-голубого цвета свитер, джинсы, на ногах топорщатся бахилы. Была она какая-то то ли стесненная, то ли чем-то сильно озабоченная. Подошла к кровати, поздоровалась, потыкала указательным пальцем в Катино плечо, сказала: «Прикольно выглядишь, теть Кать», — и отправилась любоваться елочкой.

Катя облокотилась на подушки, начала предлагать ей конфеты из коробки и виноград, потом спросила, как дела, почему Генка не пришел, и вообще, что нового на воле. Вика немного оживилась.

— Ты знаешь, теть Кать, этот наш новый директор, он не козел, точно! Он из бывших эмчеэсовцев, короче. Вот. Он с кем-то из своих договорился, и Лильку с остальными ребятами взяли в их эмчеэсовское училище, здесь в Москве, прикинь! Прямо среди года! Они уже перебрались в ту общагу, им форму выдали. Прикольно!.. Туда, вообще-то, экзамены полагаются, но наш Меркулов сказал, что ребята сдали такие экзамены, что другим и не снилось, а теорию как-нибудь подтянут. Здорово, правда, теть Кать?

— Здорово, — улыбнулась Катя. — Действительно, очень здорово. А что Гена?

— Гена? У Геныча бабушка нашлась, — ненатурально весело сообщила Виктория Кате. — Объявилась. Типа, папашкина мамаша. Она и раньше знала про Генку, но он ей не очень-то нужен был, пока она совсем одна не осталась, а тут туркнуло ее в темечко, решила объявиться. Сейчас они по нотариусам ходят, оформляет она на него что-то.

Нехорошая тишина повисла между ними. Горькая.

Катя прокашлялась и начала:

— Викусь. Я тебя поблагодарить хочу. Ты ведь мне жизнь спасла, Вика. Я это никогда не забуду. Спасибо тебе.

Вика обернулась от окна, скривила губы то ли в улыбке, то ли в гримасе.

— Не стоит благодарности, теть Кать, ну что ты.

— Я решила тебе подарок сделать, Вика. Теперь у тебя будет своя комната в моей квартире. Самая большая, семнадцать квадратов. Как только выпишусь, сразу же займемся оформлением, идет?

— Знаешь что… — начала Вика глухо, а потом с неожиданной злостью выкрикнула: — Засунь себе эти семнадцать квадратов, знаешь куда?

Катя смотрела на Вику. Вика не смотрела больше на Катю, а смотрела в окно.

Снег.

Больно, больно сердцу, как больно. Как же она с ней расстанется, с этой нескладной девочкой, не особенно красивой, колючей и самоуверенной, и вредной, и хитроватой, и еще такой, и сякой, и разэтакой?..

А почему обязательно расстаться? Так же будет в гости приходить, так же будем чай пить на кухне и болтать о ерунде. Что изменится-то?

А то. А то и изменится, что жить теперь Катя будет совсем в другом месте, а то другое место, во-первых, на другом конце Москвы, и даже не в Москве вовсе, а, во-вторых, не будет Катюша там полновластной хозяйкой, а будет мужней женой, и мужу этому не понравится, что какая-то детдомовка болтается постоянно у него в доме. Несмотря на всю его благодарность.

«И Вику я предам», — невесело заключила Катя.

Тут приоткрылась дверь, и в палату вдвинулся он, ее будущий муж и домохозяин Демидов. «Странно, что шагов слышно не было», — подумала она, а еще она подумала, что придется что-то решать и прямо сейчас. «Тут-то мы и проведем для тебя тест-драйв, сэр рыцарь. Проверку на вшивость, говоря простым и доступным языком».

А сэр рыцарь, окинув их быстрым взглядом, заметил, конечно же, и красноту носов, и глаза на мокром месте. В полной тишине подошел к кровати, чтобы поцеловать невесту в щечку, положил на тумбочку в стопку еще одну коробку конфет, улыбнулся Вике и похлопал ее по плечу. Посмотрел внимательно на одну, на другую, шумно вздохнул, сел в гостевое кресло и, задумчиво глядя на Катю, наконец произнес:

— А помнишь, козявочка, мы собирались с тобой экономить на подгузниках? Как ты считаешь, может, нам сэкономить и на трехколесном велосипеде заодно?

Вика, не понимая толком, о чем он говорит, почему-то начала волноваться и переводила взгляд с одного на другого, а Катя сидела спокойно, лишь костяшки пальцев, которыми она сжала край пододеяльника, побелели. Демидов же невозмутимо закончил:

— Конечно, она старовата для твоей дочери, но мы будем всем говорить, что в юности ты вела разнузданный образ жизни и родила в тринадцать лет.

— Демидов, — угрожающе начала Катя, привставая, — только попробуй скажи, что это ты так по-уродски шутишь!

— Ну какие уж тут шутки, девочка моя, если ребенок ходит в мороз хрен знает в чем. Пойдем, ребенок, купим тебе нормальную шкурку. И не смей больше расстраивать мать.

И тут Катя посмотрела на Вику, а Вика нерешительно сделала крохотный шажок в ее сторону и вопросительно произнесла: «Мама?», а Катя тихо кивнула и шмыгнула носом, а Вика бросилась к ней и сунула мокрую мордочку в Катину подушку, потому что заливаться слезами, хоть бы даже и счастливыми, на виду у всех считала постыдным. По Катиному лицу тоже проложили дорожки слезы.

Она гладила Викусю по макушке и с такой благодарностью смотрела на своего Демидова, что он готов был усыновить и удочерить еще пару-тройку таких подростков-переростков, лишь бы его Катя была счастлива.

— Катюх, ну как вы тут? Скоро уже выпишут-то? А то Новый год через неделю, чего тут делать в Новый год! — усевшись на гостевом стуле, произнесла ожидаемую фразу Киреева. Продолжила она, уже обращаясь к Валерии, которая замешкалась при входе:

— Лер, ну что вы там топчетесь, где сумка? Или вы теперь уже сумки перепутали? Катюх, ты себе не представляешь, как я с ней мучаюсь. Ей же ничего совсем нельзя доверить! Вроде не старая… А, Лера? Ведь не старая пока, а такое вытворяет!

Надежда Михайловна, как всегда, фонтанировала энергией, Валерия источала обычный свой сдержанный скепсис, и им обеим Катя была жутко рада.

Бурова принялась извлекать из сумки провизию. Катюша их предупреждала, что еды у нее полно, а аппетита, напротив, мало, и просила ничего ей не приносить, но они так и не смогли справиться с инстинктами, притащив литровый пакет кефира, три апельсина, гроздь бананов и шоколадку «Вдохновение».

Киреева, закинув небрежно ногу на ногу, наблюдала, как провизия перемещается из сумки в холодильник, и одновременно с этим продолжала жаловаться и негодовать на безответственность некоторых личностей, с виду как бы ответственных и вполне серьезных:

— Это ужасное создание своей безалаберностью поставило под удар реализацию всего нашего плана!

Валерия сконфуженно хмыкнула.

— По плану у нас было: заказать молебен Богородице о вашем, Кать, выздоровлении и поставить свечки к иконам. Одну — к Казанской, а вторую — святому Пантелеймону-целителю, так нам бабульки в храме подсказали. А это чудовище что сделало?

— Надежда Михайловна, погодите, — прервала ее с улыбкой Катя, — я что-то немножко пропустила. Какой план? Какие бабульки?

— Обычные бабульки, храмовые. А! Вы ведь не с самого начала все знаете. Ну так вот, в тот день, когда я эту белобрысую дрянь здесь у вас, так сказать, дезактивировала… Не перебивайте меня, Катя, хватит уже! Поблагодарили разик, и будет! Что вы теперь, век поминать мне это станете?! Моя бы воля, придушила бы заразу на этом самом месте, но не вовремя ей помощь подоспела, — и Киреева от души расхохоталась.

Валерия снова хмыкнула, Катя тоже улыбнулась неуверенно. За последнюю неделю жизнь ее дважды была на волоске, дважды ее спасали от смерти, и второй раз — вот эта несентиментальная, весьма практичная, себе на уме особа, которая Кате очень нравилась, несмотря на то что она несентиментальна, меркантильна и сильно себе на уме.

Отсмеявшись, особа продолжила:

— Катюх, мы тут подумали, что доктора — докторами, а подстраховаться не помешает.

— Да она решила, что сглазили вас или порчу навели, вот и потащила меня в церковь! — доложила язвительно Валерия.

— Да? — Катя была удивлена. — И что в церкви?

— Там все нормально, — повысила голос Надежда Михайловна. — Там-то все нормально, а вот у некоторых не в порядке с ориентацией на местности, — и она вновь выразительно посмотрела на Бурову. Потом, развернувшись к Катерине, продолжила:

— Мы торопились к вам поскорее попасть, поэтому Богородице я пошла ставить свечку сама, а к Пантелеймону отправила вот это чудовище, — кивнула она в сторону Леры и ядовито ее вопросила:

— Горе мое, тебе к какой иконе сказали свечку поставить? Которая при входе справа! А что сделала ты?

— А я право с лево иногда путаю, — непривычно виноватым тоном ответила Валерия.

— У! — замахнулась на нее Надежда Михайловна. — И как только ты машину водишь!

Бурова обиженно сопнула носом.

— Вы, Надежда Михайловна, и так в тот день всю дорогу меня пилили. А теперь-то к чему вспоминать? Все же нормально, Катерина, вон, на поправку идет.

Киреева вознамерилась было поставить дерзкую на место, но Катя, желая пресечь расправу, ее перебила:

— И куда же в результате вы, Лера, свечку поставили?

— Слева была икона Георгия Победоносца, — желчно ответила за нее Надежда Михайловна. — Объясните мне, Валерия, какое отношение сей великий воин имеет к исцелению от болезней?

И тут Валерия неожиданно хихикнула:

— Ну так все и сходится, Надежда Михайловна. Вам раньше надо было мне объяснить, кого с кем я там перепутала. Может, Пантелеймон-целитель так оперативно не помог бы вам с той профурсеткой справиться, а Георгию что ж не помочь, когда это по его части.

— Лера! — строго прикрикнула на нее Надежда Михайловна. — Прекратите потешаться над серьезными вещами! Хотя, по сути, ты, возможно, права. Ладно, прощаю. Выкрутилась. Ой! — вдруг вскрикнула она. — Я же вам, Катюх, забыла пояс с молитвами отдать! Что же вы, Лера, мне не напомнили?!

Киреева принялась шарить в сумке по кармашкам. Вещь нашлась, была рассмотрена со всех сторон, а затем торжественно размещена под Катиной подушкой.

Потом Киреевой захотелось, чтобы Катя срочно съела что-нибудь из принесенных ими продуктов, и отправила Леру к холодильнику.

Общение продолжалось.

— Кстати, начальник ваш рвался прийти, но я ему запретила.

— Решили, что я в его присутствии от своих увечий буду морально страдать? — хмыкнула Катя.

— Решили, что он сам может получить увечья. Ваш Демидов мне показался, как бы это сказать, несколько прямолинейным, — ответила Киреева, раздирая апельсин с намерением тут же скормить его Кате.

С самого начала Кате хотелось спросить, почему Надежда Михайловна выглядит так странно. Так необычно. Так не по сезону. Она была в темных очках. Темных и огромных, которые давно уже никто не носит, и модница Киреева в первую очередь.

Катя не утерпела все-таки и осторожно спросила, почему очки?

— Да… — неохотно отозвалась Надежда Михайловна, вставая, чтобы пойти помыть липкие от апельсина руки, — не обращайте внимания, Катюш, ерунда приключилась. Стукнулась нечаянно об дверной косяк, попало по переносице, вот теперь оба глаза в фонарях, как у клоуна. К празднику пройдет. Надеюсь.

Катя перевела взгляд на Валерию. Валерия, сощурившись и собрав губы куриной гузкой, произнесла:

— Про дверной косяк она раньше не говорила. Она такая со вчерашнего дня и молчит, как партизан, не признается. Я думаю, со Светкой Горюновой все-таки подралась. Небось, Светка проникла нелегально к ним на этаж и шарахнула из засады бейсбольной битой. Так все и было, да, Надежда Михайловна? Признавайтесь, это Светка вас так отделала? Что, слабо справиться без помощи великого воина?

Как же, признается она. Нашли дуру.

Вчера, когда Киреева возвращалась после чаепития от Буровой и поднималась по запасной лестнице с четвертого на пятый, на площадке между этажами решила постоять у окошка и покурить.

Она достала зажигалку и уже нацелилась извлечь сигарету из пачки, но тут на площадке пятого этажа появилась красавица Трофимова. Надежда Михайловна смогла отследить момент, когда красавица зацепилась шпилькой за разлохмаченную кромку коврового покрытия, и теперь с интересом ждала, какой оборот примут события дальше.

Дальше Трофимова пошатнулась, потеряв равновесие, потом, как мельница, замахала руками, а затем, смешно перебирая ногами, засеменила вниз, стремительно набирая скорость.

Первая мелькнувшая мысль Киреевой была: «Юристка не беременная», вторая мысль: «А вдруг все-таки беременная?!»

«А какая, фиг, разница?» — додумала на ходу она третью мысль, кенгуриным прыжком подскочила к нижней ступеньке пролета и раскрыла широко руки, словно готовилась принять в объятия дорогого друга.

Четвертая и все последующие мысли были высказаны ею вслух и очень громко. Но они были не совсем литературные. И это было уже после того, как ее переносица повстречалась с твердым фарфоровым лбом мисс Юстиции.

Content

Осинкина Рина Убить админа

Рина Осинкина Убить админа