Пэм Дженофф

Пропавшие девушки Парижа

Моим родным и близким

«В военное время правда имеет столь высокую ценность, что ее должна охранять гвардия лжи».

Уинстон Черчилль

Глава 1

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

Если бы не катастрофическая ошибка – катастрофичнее в жизни Грейс Хили была только одна, – она никогда бы не наткнулась на этот чемодан.

Во вторник в девять двадцать утра Грейс должна была бы ехать на первом из двух автобусов, на которых она обычно добиралась из Адской кухни[1], где она жила в меблированных комнатах, до места работы в деловой части города, в Нижнем Ист-Сайде. И она спешила на работу. Только не из того района, где находились меблированные комнаты, которые она с некоторых пор называла своим домом. Она мчалась в южном направлении по Мэдисон-авеню, на ходу собирая в низкий пучок свои вьющиеся волосы. Несмотря на холод, Грейс на минутку сняла пальто, чтобы стянуть с себя светло-зеленый кардиган. Иначе Фрэнки заметит, что на ней тот же самый наряд, в котором она приходила на работу предыдущим днем, и у него возникнет немыслимый вопрос: а дома ли ночевала Грейс?

Она замедлила шаг у магазина дешевых товаров, рассматривая себя в витрине. Жаль, что он закрыт, а то бы она купила пудру для затушевки засосов на шее и какие-нибудь духи, чтобы перебить запах выпитого накануне бренди, смешанный с восхитительно-порочным ароматом лосьона Марка, вдыхая который, она каждый раз испытывала головокружение и стыд. Сидевший на углу пьянчужка постанывал во сне. Взглянув на его серое безжизненное лицо, Грейс почувствовала некую солидарность с ним. Из соседнего переулка донесся грохот: кто-то барабанил по мусорному контейнеру, который громыхал в унисон с глухим стуком в ее собственной голове. Казалось, весь Нью-Йорк позеленел от похмелья. А может, это у нее в глазах позеленело.

По Мэдисон-авеню метался порывистый февральский ветер, заставлявший бесноваться флаги на небоскребах. В канаве выплясывала скомканная старая газета. Колокола церкви Св. Агнессы пробили половину десятого. Грейс ускорила шаг, переходя почти на бег, отчего шея под воротником взмокла. Впереди маячила громада Центрального вокзала. Еще немного, и она повернет налево, на 43-ю улицу, а там сядет на автобус-экспресс, который следует в центр по Лексингтон-авеню.

Но по приближении к перекрестку она увидела, что доступ на 43-ю улицу закрыт. Три полицейских автомобиля перегородили Мэдисон-авеню, блокируя проход и проезд в южном направлении. «Авария», – поначалу заподозрила Грейс, заметив на другой стороне улицы покореженный черный «студебекер» с дымящимся капотом. С некоторых пор легковых автомобилей на улицах Среднего Манхэттена заметно прибавилось, и они боролись за место под солнцем с автобусами, такси и грузовиками, развозившими товары. Правда, второго участника аварии видно нигде не было. На углу была припаркована одинокая машина «скорой помощи», но приехавшие на ней медики не бегали и не суетились, а стояли, привалившись к своему транспорту, и курили.

Грейс направилась к одному из полицейских с обрюзглым лицом, выступавшим над высоким воротом его синей формы с золотыми пуговицами.

– Прощу прощения. Улица еще долго будет перекрыта? Я опаздываю на работу.

Полицейский глянул на нее пренебрежительно из-под козырька фуражки, словно выражал до сих пор бытующее в обществе мнение, что работающая женщина – это нелепость, какой свет не видывал, хотя во время войны женщины успешно заменяли на фабриках и заводах ушедших на фронт мужчин.

– Здесь вы не пройдете, – официозно заявил он. – Ни сейчас, ни в скором времени.

– А что случилось? – спросила Грейс, но полицейский уже отвернулся. Она шагнула вперед, вытягивая шею.

– Женщину машина сбила насмерть, – объяснил стоявший рядом с ней мужчина в шерстяном берете.

Увидев растрескавшееся лобовое стекло «студебекера», Грейс вдруг почувствовала, как к горлу подступила тошнота.

– Какой ужас, – с трудом выдавила она из себя.

– Я сам не видел, – отозвался мужчина. – Но кто-то сказал, что она умерла мгновенно. По крайней мере, не мучилась.

По крайней мере. После гибели Тома слишком уж часто Грейс слышала эту фразу. По крайне мере, она еще молода. По крайней мере, детей нет – как будто без детей горе перенести легче. (Дети, думала она порой, не были бы ей обузой; в них навечно сохранилась бы частичка Тома).

– Никогда не предугадаешь, где тебя настигнет конец, – философски рассудил мужчина в берете. Грейс промолчала. Смерть Тома тоже была внезапной: он перевернулся на джипе, когда ехал с военной базы на железнодорожный вокзал в Джорджии, чтобы отправиться в Нью-Йорк и повидаться с ней перед тем, как его часть будет переброшена в другое место. Гибель Тома причислили к военным потерям, но в действительности это был просто несчастный случай, который мог бы произойти где угодно.

Сверкнула вспышка репортерского фотоаппарата. Грейс на мгновение зажмурилась и, приставив ладонь козырьком ко лбу, принялась вслепую выбираться на воздух из образовавшейся вокруг толпы, душившей ее сигаретным дымом, запахами пота и духов.

Отойдя от полицейского оцепления, Грейс бросила взгляд через плечо. С западной стороны 43-я улица тоже была перекрыта. Значит, там она пройти не сможет, рассудила Грейс. Если вернется по Мэдисон-авеню до вокзала и обойдет его с другой стороны, это займет как минимум еще полчаса, а она и так уже опоздала на работу. Грейс снова стала проклинать минувшую ночь. Если бы не Марк, она теперь не стояла бы здесь. Делать нечего: придется идти через Центральный вокзал – единственное место, где не должна ступать ее нога, ведь она дала себе слово.

Грейс повернулась лицом к Центральному вокзалу, отбрасывавшему огромную тень на тротуар. Через его двери в обе стороны постоянно текли потоки пассажиров. Она представила нутро вокзала, главный вестибюль, в который через витражные окна пробивается дневной свет. Там под большими часами встречались друзья и влюбленные. Невыносимо ей было видеть не сам вокзал, а людей, что там находились. Ожидающие девушки тискают в руках сумочки, сосредоточенно водя языками по зубам, чтобы на них не просочилась красная помада, которой они накрасили губы. Чистенькие выкупанные дети немного нервничают при виде своих отцов, которых они не помнят, потому что были совсем малышами, когда те уходили на войну. Солдаты в измятых за время пути формах спрыгивают на платформу с поникшими маргаритками в руках. Радость воссоединения с любимыми, которой ей не суждено испытать.

Плюнуть бы на все и поехать домой, подумала Грейс. Понежиться в ванне, может быть, чуток прикорнуть. Однако ей нужно быть на работе. В десять Фрэнки встречается с одной французской семьей, и Грейс должна вести запись их беседы. А после на прием придут Розенберги: им нужны документы на жилье. Грейс любила свою работу именно за то, что это давало ей возможность погрузиться в чужие проблемы. Но сегодня ответственность давила на нее тяжким грузом.

Нет, на работу придется ехать, и сейчас путь туда только один. Расправив плечи, Грейс зашагала к Центральному вокзалу.

Она вошла в здание. Впервые с того дня, когда она прибыла сюда из Коннектикута. В своем лучшем гофрированном платье и маленькой шляпке, восседающей на безупречно завитых «победных локонах»[2]. Том не приехал, как ожидалось, на трехчасовом поезде из Филадельфии, где он должен был сделать пересадку, и она предположила, что он опоздал на стыковку. Со следующим поездом он тоже не приехал, и ее охватила смутная тревога. Она просмотрела доску объявлений рядом с информационной стойкой в центре зала, где люди оставляли сообщения, – на тот случай, если Том прибыл раньше и она каким-то образом с ним разминулась. Связаться с ним или узнать что-либо о нем не представлялось возможным. Оставалось только ждать. Она съела хот-дог, а вместе с ним и помаду на губах; хот-дог оказался прокисшим. По второму, потом по третьему разу прочитала заголовки в газетах, что продавались в киоске. Поезда прибывали, высаживали на платформу пассажиров – солдат, в числе которых мог бы быть Том. Но его среди них не было. К тому времени, когда в восемь тридцать подкатил последний поезд, Грейс уже места себе не находила от беспокойства. Том никогда не заставил бы ее мучиться ожиданием. Что случилось? Наконец она заметила, что к ней приближается рыжеволосый лейтенант, которого она видела на церемонии присяги Тома. По его угрюмому лицу она поняла, что произошло непоправимое. Она до сих пор словно наяву ощущала прикосновение незнакомых рук, которые подхватили ее, когда у нее подкосились колени.

Центральный зал выглядел так же, как и в тот вечер. Атмосфера деловитости. Нескончаемый поток пассажиров – жителей пригородов и путешественников, которым невдомек, какую страшную роль вот уже много месяцев играл этот вокзал в ее сознании. «Просто пройди через зал», – твердила она себе. Широкий выход на дальней стороне манил к себе, словно маяк. Никто не просит, чтобы она остановилась и предалась воспоминаниям.

Что-то дернуло ее за ногу – странное ощущение, будто ее царапнули пальчики ребенка. Грейс остановилась, обернулась. На нейлоновом чулке бежала стрелка. Неужели Марк порвал? С каждым шагом разрыв увеличивался, превращаясь в дырищу в пол-икры. Нужно поскорее снять чулки.

Грейс устремилась к лестнице, что вела в общественный туалет на нижнем этаже. Проходя мимо одной из скамеек, она споткнулась, чуть не упала. Нога подвернулась, лодыжку пронзила боль. Прихрамывая, она подковыляла к скамейке и приподняла ногу, полагая, что каблук, который она не прочно закрепила, опять отлетел. Однако каблук был на месте. А вот из-под самой скамейки, мимо которой она проходила минуту назад, что-то торчало – то, обо что она споткнулась. Коричневый чемодан, небрежно задвинутый под сиденье. Грейс бросила раздраженный взгляд вокруг, недоумевая, кто мог так безответственно оставить на дороге свой багаж. Но поблизости никого не было; люди проходили мимо, не обращая внимания на чемодан. Возможно, его владелец отошел в уборную или к газетному киоску. Грейс глубже запихнула чемодан под сиденье, чтобы больше никто об него не споткнулся, и поспешила в туалет.

У входа в дамскую комнату на полу сидел мужчина в заношенной до дыр военной форме. На долю секунды Грейс обрадовалась, что гибель в автомобильной аварии избавила Тома от участия в войне, с которой он возвратился бы раздавленным ее ужасами. В памяти Грейс он навсегда останется здоровым и крепким – красивым парнем. Ему не суждено вернуться домой в шрамах, как многие солдаты, которых она видела; ему не суждено храбриться, скрывая свою надломленность. Грейс достала из кармана последние несколько монет, стараясь не думать о желанном кофе, без которого ей теперь придется обойтись, и вложила деньги в заскорузлую ладонь мужчины. Она просто не могла пройти мимо.

Грейс прошла в туалет, закрылась в кабинке и сняла чулки. Затем, встав перед зеркалом, пригладила свои иссиня-черные волосы и подкрасила губы. Восковой привкус помады «Коти»[3] заставил ее вспомнить минувший вечер. За соседней раковиной женщина младше ее по возрасту разглаживала пальто на своем выступающем округлом животе. Казалось, теперь беременные встречаются на каждом шагу – результат множественных радостных воссоединений с возлюбленными, вернувшимися домой с войны. Грейс почувствовала на себе взгляд женщины. Та, конечно же, заметила, что у нее взъерошенный вид. И сразу все поняла.

Памятуя о том, что она окончательно опоздала на работу, Грейс поспешила из туалета и снова пошла через зал к выходу. Она обратила внимание, что чемодан, о который она споткнулась несколько минут назад, по-прежнему стоит под скамейкой. Замедлив шаг, Грейс приблизилась к нему и огляделась, проверяя, не объявился ли где-то рядом его хозяин.

За чемоданом никто не возвращался, и тогда Грейс опустилась на корточки, рассматривая находку. Чемодан как чемодан, ничего особенного. С закругленными углами, с затасканной перламутровой ручкой. Тысячи таких проносят через вокзал каждый день. Ну, этот разве что немного посимпатичнее. Только вот его никуда не несут: он стоит себе и стоит под скамейкой. Бесхозный. Может, кто-то потерял свой багаж? Грейс помедлила из осторожности, вспомнив одну историю времен войны – о саквояже, в который была заложена бомба. Но война закончилась. Угроза вторжения и прочие опасности, которые некогда, казалось, поджидали за каждым углом, остались в прошлом.

Грейс поискала на чемодане метки, указывающие на его владельца. На боку мелом было написано имя. С чувством неловкости она вспомнила, что некоторых клиентов Фрэнки, которым удалось спастись от нацистов, вынуждали писать свои фамилии на чемоданах, теша их ложной надеждой, что они воссоединятся со своими вещами. На этом чемодане белело одно слово: Тригг.

Грейс задумалась: как быть – сообщить носильщику или просто уйти? Она опаздывала на работу. Однако любопытство возобладало. Возможно, внутри есть бирка. Она потыкала застежку. И тут же услышала щелчок, будто запор под ее пальцами открылся сам собой. Грейс на несколько дюймов приподняла крышку и обернулась: вдруг ее сейчас поймают. Потом заглянула в чемодан. Аккуратные стопки вещей. В верхнем углу щетка для волос с серебряной спинкой и незавернутый брусок лавандового мыла «Ярдли». Идеально отглаженные предметы женской одежды. На дне – пара детской обуви, но других детских вещей нет.

Внезапно она осознала, что непростительно вмешивается в чужую личную жизнь (а как иначе назвать ее поступок?). Грейс быстро отдернула руки от чемодана, почувствовав, как что-то полоснуло ее по указательному пальцу.

– Ой! – непроизвольно вскрикнула она.

Полоска крови, чуть больше дюйма длиной, проступившая на пальце, быстро ширилась, красные капельки укрупнялись. Грейс сунула палец в рот, облизывая ранку, чтобы остановить кровотечение. Потом здоровой рукой полезла в чемодан, проверяя, обо что она порезалась – о лезвие или о нож. Под одеждой лежал конверт, наверно, с четверть дюйма толщиной. Она поранила руку об острый край бумаги. «Не трогай», – потребовал внутренний голос. Не в силах повиноваться ему, она открыла конверт.

Внутри лежала стопка фотографий, аккуратно перетянутая кружевной ленточкой. Грейс развязала ее. Капелька крови упала с пальца на ленточку, безнадежно испортив кружево. В стопке находилось штук десять фотографий. Каждая – портрет молодой женщины. Все они были настолько не похожи друг на друга, что вряд ли их связывали родственные узы. Некоторые были запечатлены в военной форме, другие – в отутюженных блузках или блейзерах. На вид все женщины не старше двадцати пяти лет.

Фотографии обжигали руки, словно она держала что-то слишком интимное, порочное. Грейс хотелось подальше убрать снимки, позабыть, что она их видела. Но темные глаза девушки на верхней фотографии притягивали взор. Кто она?

И тут с улицы донесся вой сирен. Грейс приняла это на свой счет: полиция едет арестовать ее за то, что она залезла в чужой чемодан. Грейс принялась судорожно перетягивать фотографии кружевом, чтобы убрать конверт на место. Но лента ровно не завязывалась, ей не удавалось вложить снимки в конверт. Сирены выли все громче. Времени не было. Грейс незаметно сунула фотографии в свою сумочку и ногой задвинула чемодан под скамью, подальше от посторонних глаз.

И зашагала к выходу, чувствуя, как дергается порезанный палец.

– Знала же, – бормотала она себе под нос, – что нельзя идти через вокзал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Глава 2

Элеонора

Лондон, 1943 г.

Директор кипел от ярости.

Широкой, как медвежья лапа, ладонью он грохнул по длинному столу – так сильно, что даже на его дальнем конце чашки задребезжали, из них выплеснулся чай. Шутки и болтовня, которые обычно слышались на утреннем совещании, мгновенно стихли. Директор побагровел.

– «Сгорели» еще два агента, – бушевал он, не удосуживаясь понизить голос. Проходившая по коридору одна из машинисток остановилась, заглянула в комнату и, вытаращив глаза, поспешила прочь. Элеонора быстро поднялась из-за стола и захлопнула дверь, раскроив облако сигаретного дыма, плававшее над ними.

– Так точно, сэр, – пролепетал капитан Майклс, атташе ВВС Великобритании. – Агенты, сброшенные близ Марселя, были арестованы буквально через несколько часов после прибытия на место. Не имея от них известий, мы предположили, что они убиты.

– Кто эти агенты? – спросил Директор. Грегори Уинслоу, начальник Управления спецопераций, в прошлом был полковником сухопутных войск. Он воевал еще в Первую мировую и был отмечен множеством наград. В свои почти шестьдесят лет внешне он оставался статным и величавым. В штаб-квартире все называли его просто «Директор».

Капитана Майклса его вопрос привел в замешательство. Для тех, кто руководил операциями на расстоянии, полевые агенты были безымянными фигурами на шахматной доске.

В отличие от Элеоноры, сидевшей рядом с ним.

– Гарри Джеймс. Уроженец Канады, выпускник колледжа Магдалины Оксфордского университета. Эван Питерсон, служил в Королевских ВВС. – Она наизусть знала биографии всех агентов, которых они забрасывали в тыл врага.

– За этот месяц уже вторая череда арестов. – Директор жевал мундштук нераскуренной трубки.

– Третья, – тихо поправила его Элеонора. Ей не хотелось, чтобы Директор разозлился еще больше, но лгать она тоже не могла. Почти три года миновало с тех пор, как Черчилль санкционировал создание Управления спецопераций (УСО), перед которым он поставил задачу «воспламенить Европу» путем подрывной деятельности. За это время в Европу было заброшено почти триста агентов для проведения диверсий на военных заводах и путях железнодорожного сообщения. Большинство в составе подразделения «Сектор Ф» были отправлены в Европу, чтобы расшатать местную инфраструктуру и вооружить французских партизан в преддверии открытия второго фронта, о чем давно ходили слухи.

Но за стенами штаб-квартиры на Бейкер-стрит работа УСО не получала высокой оценки. Эм-ай-6[4] и другие традиционные правительственные агентства негодовали, считая, что диверсии УСО подготовлены непрофессионально и ставят под угрозу срыва их собственные секретные операции. К тому же успешность работы УСО трудно было соизмерить в количественном выражении – как в силу их засекреченности, так и потому, что их эффективность невозможно было объективно оценить до высадки союзных войск на европейском континенте. А в последнее время управление преследовали неудачи: провалы агентов следовали один за другим. Неужели масштабность операций сделала их заложниками собственного успеха? Или причина крылась в чем-то совсем ином?

Директор повернулся к Элеоноре, которая внезапно оказалась в роли добычи, привлекшей внимание льва.

– Тригг, в чем дело, черт возьми? Агенты плохо подготовлены? Допускают ошибки?

Элеонора была немало удивлена. В УСО она пришла работать секретарем вскоре после создания организации. Ей стоило немалых трудов заполучить это место: она была женщиной, да к тому же еще и полькой по национальности – польской еврейкой. Мало кто считал, что она вправе служить здесь. Нередко она сама удивлялась тому, что ей, уроженке маленькой деревушки близ Пинска, удалось пробиться в коридоры власти в Лондоне. Но она убедила Директора дать ей шанс и, благодаря своим знаниям и профессионализму, пристальному вниманию к малейшим деталям и энциклопедической памяти, завоевала его доверие. На протяжении всех лет службы в УСО ее должность и жалованье оставались неизменными, но теперь она скорее исполняла обязанности советника. Директор требовал, чтобы во время совещаний она сидела не на дальнем конце стола вместе с другими секретарями, а по правую руку от него. (На этом он настаивал, подозревала она, отчасти потому, что был глуховат на правое ухо, в чем он больше никому не признавался. И после совещаний она всегда при закрытых дверях представляла ему полный отчет о рассмотренных вопросах, дабы он что-нибудь не упустил.)

Однако сегодня Директор впервые предложил ей высказать свое мнение при других.

– При всем уважении, сэр, дело не в плохой подготовке или в плохом исполнении. – Элеонора вдруг остро осознала, что к ней прикованы взгляды всех присутствующих в комнате. Она гордилась своей способностью сохранять неприметность в управлении, привлекать к себе как можно меньше внимания. Но теперь с нее, так сказать, сдернули покрывало, и мужчины смотрели на нее с откровенным скептицизмом.

– А в чем? – спросил Директор. Выдержкой он никогда не отличался, а сейчас его терпение и вовсе было на исходе.

– В том, что все наши агенты – мужчины. – Элеонора тщательно подбирала слова, не позволяя ему торопить себя. Она стремилась донести до него свою мысль в наиболее корректной мягкой форме, чтобы не обидеть. – Во французских городах почти не осталось молодых мужчин. Они либо призваны в ЛФВ[5], либо служат в ополчении коллаборационистского режима Виши, либо сидят в тюрьмах за отказ служить в них. Поэтому наши агенты сразу бросаются в глаза.

– И что же прикажете делать? Пусть уходят в подполье?

Элеонора покачала головой. Агенты не могут прятаться. Чтобы добывать информацию, они должны взаимодействовать с местным населением. Источник наиболее ценных сведений – повседневные наблюдения обычных граждан: официантка в Лотреке подслушала болтовню подвыпивших офицеров; жена фермера заметила изменения в расписании поездов, что катили мимо полей. К тому же агентам необходимо налаживать контакты с reseau – участниками местных сил Сопротивления, чтобы поддержать их усилия в борьбе с немецкими оккупантами. Нет, агенты «Сектора Ф» не могут действовать, прячась в подвалах и пещерах.

– Как же быть? – напирал Директор.

– Есть еще один вариант… – Она запнулась под его взглядом, в котором сквозило нетерпение. Элеонора не имела привычки лезть за словом в карман, но ее предложение было столь дерзким, что она боялась его озвучить. Она сделала глубокий вдох. – Посылать женщин.

– Женщин? Не понимаю.

Эта идея возникла у нее несколько недель назад, когда она наблюдала, как одна из девушек в центре связи быстро и уверенно декодировала сообщение, поступившее от агента, который действовал на территории Франции. Какие таланты пропадают впустую, подумала тогда Элеонора. Ей бы передавать сообщения из-за линии фронта. Идея эта была столь чужеродной, что несколько дней никак не могла созреть в голове у Элеоноры. Она не собиралась излагать сейчас свою полусформировавшуюся мысль, но пришлось – как-то само собой получилось.

– Да. – Элеонора слышала истории про женщин-агентов, хитрых оперативниц, которые работали в одиночку на востоке, передавая сообщения, устраивая побеги военнопленных. Такие случаи имели место и в Первую мировую войну; возможно, тогда их было даже куда больше, чем многие полагают. Но вот разработка официальной программы по подготовке и внедрению в стан врага агентов-женщин – это нечто совсем иное.

– И что они будут делать? – спросил Директор.

– То же, что и мужчины, – ответила Элеонора, внезапно раздосадованная тем, что она вынуждена объяснять очевидное. – Работать курьерами. Передавать сведения по рации. Вооружать партизан, взрывать мосты. – На внутреннем фронте женщины взяли на себя самые разнообразные роли, не только работая медсестрами и служа в частях местной обороны. С таким же успехом они могли бы быть и агентами. Почему это так трудно понять?

– Женский сектор? – подал голос Майклс скептическим тоном.

Проигнорировав его реплику, Элеонора посмотрела прямо в лицо Директору.

– Подумайте об этом, сэр, – сказала она. По мере того, как выдвинутая ею идея крепла в ее сознании, росла и ее убежденность в собственной правоте. – Молодых мужчин во Франции раз-два и обчелся, а женщины всюду. На улицах, в магазинах, в кафе. Что касается женщин, которые уже работают здесь… – Элеонора помедлила, размышляя об операторах радиосвязи, которые неутомимо трудились в УСО. В своей области они были безупречны: обладали необходимыми навыками и знаниями, были всецело преданы делу, которому служили. Но в силу тех же самых качеств, благодаря которым они слыли непревзойденными профессионалами, на роль разведчиц они были непригодны. Они слишком вжились в свой образ – из таких хороших оперативниц не подготовишь; к тому же они видели и знали слишком много, чтобы забрасывать их в стан врага. – Они тоже не подойдут. Нужно набирать свежие кадры.

– Но где мы их найдем? – спросил Директор, по-видимому проникаясь ее идеей.

– Там же, где находим мужчин. – Действительно, у них не было кадрового резерва оперативников. – Будем искать среди военнослужащих женской вспомогательной службы, корпуса медсестер, в университетах и профессиональных училищах, на фабриках и на улицах. – По анкетным данным невозможно определить, что вот этот человек станет идеальным агентом, и дипломы разведчиков тоже нигде не выдают. При подборе агентов зачастую руководствуются интуицией. – Будем подбирать такие же кандидатуры – находчивых, умеющих приспосабливаться, в совершенстве владеющих французским, – добавила Элеонора.

– Но их придется обучать, – указал Майклс, намекая, что это непреодолимое препятствие.

– Как и мужчин, – заметила Элеонора. – Разведчиками не рождаются.

– А потом? – спросил Директор.

– А потом – заброска в тыл противника.

– Сэр, – вмешался Майклс. – Женевская конвенция прямо запрещает участие женщин в боевых действиях. – Мужчины за столом закивали, ухватившись за этот довод.

– Женевская конвенция много чего запрещает, – парировала Элеонора. Ей были известны все темные закоулки УСО, все уловки и лазейки, к которым прибегало управление, чтобы «срезать углы» и обойти закон в отчаянных условиях военного времени. – В качестве прикрытия можно зачислить их в Корпус медсестер.

– Мы подвергли бы риску жизни жен, дочерей и матерей, – не сдавался Майклс.

– Мне это не нравится, – заявил один из военных с дальнего конца стола. Элеонору охватило нервное беспокойство. Директор был не самый волевой лидер. Если остальные поддержат Майклса, он может пойти на попятную.

– Вы предпочитаете каждые две недели отправлять на заклание к немцам с полдюжины наших мужчин? – язвительно осведомилась Элеонора, изумляясь собственной смелости.

– Что ж, надо попробовать, – с несвойственной ему решительностью положил конец спору Директор и затем обратился к Элеоноре: – Устраивайте офис в Норджби-Хаусе – это здесь рядом, на нашей улице. И дайте мне знать, что вам нужно.

– Я? – удивилась Элеонора.

– Идея ваша, Тригг. Вы и возглавите всю эту чертовщину.

Памятуя о потерях, что они обсуждали не далее как несколько минут назад, Элеонора поморщилась: ее покоробил выбор слов Директора.

– Сэр, – вмешался Майклс. – Я не думаю, что мисс Тригг обладает соответствующей квалификацией. Не в обиду ей будет сказано, – добавил он, качнув головой в ее сторону. Мужчины с сомнением смотрели на Элеонору.

– Я не обиделась. – Она давно приучила себя не реагировать на пренебрежительное отношение мужчин, с которыми ей приходилось работать.

– Сэр, – поддержал Майклса армейский офицер, сидевший на дальнем конце стола, – я тоже считаю, что для этого дела мисс Тригг – не самый удачный выбор. Учитывая ее происхождение… – Головы вокруг стола закивали, скептицизм в лицах сопровождался ропотом. Элеонора чувствовала на себе пытливые взгляды участников совещания, ставивших под сомнение ее преданность. Чужачка, словно говорили их лица, нельзя ей доверять. Несмотря на все ее заслуги перед УСО, в ней до сих пор видели врага. Для них она оставалась пришлой, иностранкой. И вовсе не потому, что она не пыталась стать своей. Элеонора приложила немало усилий, чтобы ассимилироваться, избавиться от акцента. Подала документы на получение британского гражданства. Заявление ее не было удовлетворено – непонятно, на каком основании; даже Директор, при всех его допусках и возможностях, не сумел выяснить причину отказа. Несколько месяцев назад она представила документы на повторное рассмотрение, приложив к ним рекомендательное письмо от Директора в надежде, что это поспособствует принятию решения в ее пользу. Ответа она пока не получила.

Элеонора прочистила горло, собираясь взять самоотвод, но Директор ее опередил.

– Элеонора, организуйте свой офис, – распорядился он. – И немедленно приступайте к вербовке и подготовке девушек. – Он поднял руку, пресекая дальнейшие возражения.

– Слушаюсь, сэр. – Она сидела с высоко поднятой головой, не желая прятать глаза от всех, кто смотрел на нее.

После совещания Элеонора дождалась, когда все остальные уйдут, и затем подошла к Директору.

– Сэр, мне кажется…

– Ерунда, Тригг. Все знают, что для этого дела вы, так сказать, самая подходящая кандидатура. Даже вояки. Пусть они не желают этого признавать или не совсем понимают, почему это так.

– Сэр, даже если это так, я ведь «посторонняя». У меня нет связей.

– Да, вы – «посторонняя», и поэтому, в частности, идеально подходите для данной работы. – Он понизил голос. – А эти «политические соображения» мне надоели. Вы не допустите, чтобы личные убеждения или какие-то другие интересы влияли на ваше суждение.

Она кивнула, понимая, что он прав. У нее нет ни мужа, ни детей, ни каких-то сторонних увлечений. Для нее на первом месте всегда был и остается служебный долг.

– Вы уверены, что не хотите направить меня на задание? – спросила Элеонора, заранее зная, какой услышит ответ. Ей льстило, что Директор назначил ее руководителем операции по вербовке и подготовке агентов-женщин, но все же это было не столь почетно, как разведдеятельность в тылу противника.

– Без оформления кучи документов это невозможно. – Разумеется, он был прав. В Лондоне ей, вероятно, удалось бы скрывать свое происхождение. Но получить разрешение на ее заброску в тыл противника, особенно сейчас, когда еще не решен вопрос о ее гражданстве, это совершенно другое дело. – В любом случае здесь вас ждет куда более важная работа. Вы теперь руководитель отдела. Ваша задача – вербовать девушек. Обучать их. Этим должен заниматься человек, которому они могут доверять.

– Мне? – Элеонора знала, что женщины, служившие в УСО, считают ее человеком холодным и неприветливым, не из тех, кого хочется пригласить на чашку чая или пообедать вместе, кому хочется доверить свои тайны.

– Элеонора, – продолжал Директор тихим неумолимым голосом, пронизывая ее взглядом, – немногие из нас теперь находятся там, где мы рассчитывали оказаться, когда началась война.

«Что верно, то верно», – отметила она про себя. Пожалуй, Директор даже не догадывается, насколько он прав. Она подумала о его предложении. Ей представлялся шанс заполучить в свои руки реальную власть и попытаться исправить все те ошибки, что совершались на ее глазах на протяжении многих месяцев, а она, не обладая необходимым влиянием, была вынуждена беспомощно смотреть на это со стороны. Теперь же она смогла бы принести гораздо больше пользы, пусть и не «на поле боя».

– Вам предстоит оценивать возможности девушек и использовать их с максимальной эффективностью, – сказал Директор, словно все уже было решено, словно она дала согласие. Элеонору раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, предложение возглавить новый отдел было заманчивым. В то же время она понимала, сколь огромная стоит перед ней задача, многосложная, как хитрые карточные комбинации. За последнее время произошло столько провалов агентов-мужчин. И хотя Элеонора была убеждена, что в тыл противника следует направлять женщин, но их обучение и подготовка – задача грандиозного масштаба. Ее выполнение потребует от нее полной самоотдачи, неимоверных затрат душевных сил. Может ли она себе это позволить?

Потом ее взгляд упал на стену – на фотографии погибших агентов УСО, молодых парней, которые пожертвовали всем ради будущей победы в войне. Она представила сотрудников немецкой Службы безопасности (Sicherheitsdient) в их французской штаб-квартире на авеню Фош в Париже. СД возглавлял Ганс Криглер, бывший комендант одного из концентрационных лагерей. Элеонора читала его досье и знала, что это был коварный и жестокий человек. По некоторым сведениям, он вынуждал местных жителей давать признательные показания, угрожая убить их детей, и живьем подвешивал пленников на крюки для мясных туш, выбивал из них информацию и оставлял умирать. Наверняка в эту самую минуту он планировал захват новых агентов.

Элеонора знала, что выбора у нее нет: она обязана взяться за эту работу.

– Хорошо. Но я должна иметь полномочия принимать решения, – добавила она. Всегда важно первой выдвинуть свои условия.

– Полномочия у вас будут.

– И отчитываться я буду непосредственно перед вами. – Обычно спецотделы курировал кто-то из заместителей Директора. Элеонора краем глаза посмотрела на Майклса, топтавшегося в коридоре. Ни он, ни остальные мужчины не обрадуются, что она будет находиться на особом положении у Директора, хотя он и без того ее всегда выделял. – Только перед вами, – подчеркнула она.

– Обойдемся без бюрократии, – пообещал Директор. – Вы подчиняетесь только мне.

Она различила нотки отчаяния в его голосе: он остро нуждался в ее помощи.

Глава 3

Мари

Лондон, 1944 г.

Мари никак не ожидала, что в секретные агенты ее завербуют – кто бы мог подумать! – в туалете. Впрочем, она вообще помыслить не могла, что кто-то станет ее вербовать.

Часом ранее Мари сидела за столиком у окна в «Таун-Хаусе», тихом кафе на Йорк-стрит, куда она частенько захаживала, чтобы насладиться несколькими минутами покоя после безумолчной трескотни, что целый день стояла в тусклой пристройке, принадлежавшей Военному министерству, где она работала машинисткой. Через два дня наступали выходные. Думая о них, Мари улыбалась. Воображение рисовало ей пятилетнюю Тесс и ее кривой зуб, который наверняка уже стал более заметен. С дочерью она виделась только по субботам и воскресеньям, и каждый раз ей казалось, что с момента их последней встречи не неделя прошла, а годы пролетели. Мари хотелось быть за городом вместе с Тесс, играть с ней у ручья, искать камешки. Но кто-то должен был оставаться здесь и зарабатывать, чтобы их старый дом в районе Мэйда-Вейл не отняли за долги или он окончательно не обветшал, если, конечно, прежде его не уничтожит бомба.

Вдалеке раздался грохот, отчего тарелки на столе задребезжали. Мари вздрогнула, инстинктивно хватаясь за противогаз, который больше никто не носил с собой с тех пор, как прекратились массовые ночные бомбежки. Она посмотрела в окно. На улице мальчишка восьми-девяти лет под дождем пытался соскрести с тротуара угольную крошку. У нее будто что-то опустилось в животе. Где его мать?

Мари вспомнила тот день более двух лет назад, когда она приняла решение отправить Тесс в деревню. Поначалу она даже мысли не допускала о том, чтобы расстаться с дочерью. Но потом в многоквартирный дом, стоявший через дорогу от их жилища, попала бомба; погибли семеро детей. Боже милостивый, ведь Тесс тоже могла погибнуть. На следующее утро Мари принялась делать соответствующие приготовления.

По крайней мере, Тесс теперь находилась с тетушкой Хейзел. Та приходилась Мари кузиной, женщиной была суровой, малышку любила. А Тесс нравился старый дом священника с его несметными шкафами, затхлыми подвалами и чердаками. В хорошую погоду она носилась без присмотра по болотистым пустошам, в плохую – помогала Хейзел с работой на почте. Мари претила сама мысль о том, чтобы посадить дочь на поезд и отослать в сельскую глушь к чужим людям – в холодный монастырь или бог знает куда еще. В прошлом году подобное она наблюдала почти каждую пятницу, когда отправлялась на север навестить Тесс: матери, едва сдерживая слезы, поправляли на своих крохах пальтишки и шарфики; малыши льнули к старшим братьям и сестрам; дети, садясь в поезд с чемоданами, которые были больше их ростом, плакали в голос и пытались улизнуть через окна вагонов. Те два часа, что Мари проводила в дороге, дабы обнять дочь, были для нее почти невыносимы. По воскресеньям свой отъезд она неизменно откладывала до позднего часа, пока Хейзел не напоминала, что ей желательно успеть на последний поезд, иначе она не вернется домой до комендантского часа. Ее дочь здравствовала, находилась в безопасности, с родными. Но оттого разлука с Тесс легче не переносилась, а сегодня только среда.

Может, пора уже забрать дочь к себе? Этот вопрос мучил Мари все последние месяцы. Она видела, что дети мало-помалу возвращаются в город. Ночные налеты немецкой авиации давно прекратились, лондонцы больше не ночевали на станциях метро, жизнь более-менее нормализовалась. Однако война отнюдь не близилась к завершению, и Мари чувствовала, что худшее еще впереди.

Отбросив в сторону сомнения, она достала из сумки книгу. Томик стихов Бодлера, которые она любила; его элегантные рифмы переносили ее в более счастливые времена – в ту пору детства, когда она с матерью летом отдыхала на побережье Бретани.

– Прошу прощения, – почти сразу же обратился к ней кто-то. Мари подняла глаза от книги, раздосадованная тем, что ей помешали. Перед ней стоял мужчина лет сорока – худощавый, внешне непримечательный, в твидовом пиджаке, в очках. На соседнем столике, из-за которого он поднялся, лежала на тарелке нетронутая булочка. – Мне стало любопытно, что вы читаете.

«Пытается заигрывать?» – подумалось Мари. К женщинам всюду приставали с тех пор, как город наводнили американские солдаты. Они вываливались из баров в самый разгар рабочего дня, перекрывали тротуары, шагая по трое в ряд, своим громогласным хохотом разрывая тишину улиц.

Однако акцент у мужчины был британский, а кроткое выражение лица не содержало намека на непристойность. Мари показала ему обложку книги.

– Почитайте мне немного, пожалуйста, – попросил мужчина. – Боюсь, сам я французским не владею.

– Право, не думаю… – с сомнением в голосе начала она, удивленная странной просьбой.

– Прошу вас, – перебил он ее почти умоляющим тоном. – Вы окажете мне услугу.

«Почему для него это так важно? – недоумевала Мари. – Возможно, он потерял кого-то из близких и родных французской крови или сам воевал во Франции».

– Ладно, – уступила она. Прочтет ему несколько строк, от нее не убудет. И она принялась читать стихотворение «N’importe où hors du monde (Anywhere Out of the World: Куда угодно – лишь бы прочь из этого мира)». Поначалу ее голос звучал смущенно, но постепенно окреп, обрел уверенность.

Продекламировав несколько строф, Мари остановилась.

– Ну как? – Она ждала, что незнакомец попросит ее продолжить.

А он спросил:

– Вы изучаете французский?

– Нет, – покачала она головой, – но я говорю по-французски. Моя мама была француженка, и, когда я была маленькой, каждое лето мы проводили во Франции. – В действительности, лето для нее было спасением от отца, агрессивного пьяницы, который не мог устроиться работу, а если устраивался, долго на одном месте не задерживался. Он злился на ее мать за то, что та происходила из благородной состоятельной семьи; он злился на Мари за то, что та не родилась мальчиком. Поэтому Мари с матерью на лето уезжали во Францию. Поэтому Мари в восемнадцать лет сбежала в Лондон из дома в Херефордшире, где она выросла, и затем взяла фамилию матери. С годами отец становился только злее и раздражительнее, и она знала, что, оставшись в доме, в котором она дрожала от страха все свое детство, долго бы она не прожила.

– У вас потрясающий выговор, – заметил мужчина. – Почти идеальный.

«Как он может судить, если сам не владеет французским?» – удивилась Мари.

– Вы работаете? – полюбопытствовал он.

– Да, – выпалила она от неожиданности. Уж больно внезапно он перевел разговор на другую тему, да и вопрос задал слишком личный. Мари торопливо вскочила на ноги и принялась рыться в кошельке, выуживая монеты. – Простите, мне пора.

Мужчина тоже поднялся, и, когда она снова глянула на него, то увидела, что он протягивает ей визитную карточку.

– Простите, если я обидел вас. Просто я хотел предложить вам работу. – Мари взяла визитку. Бейкер-стрит, 64, – это все, что было на ней напечатано. Ни фамилии, ни названия учреждения. – Спросите Элеонору Тригг.

– Зачем мне это? – озадаченно промолвила она. – У меня же есть работа.

Мужчина чуть качнул головой.

– Это другое. Важная серьезная работа и как раз для вас. Вам за нее будут хорошо платить. К сожалению, это все, что я вправе вам сказать.

– Когда мне следует туда подойти? – спросила Мари, хотя идти по указанному адресу вовсе не собиралась.

– Прямо сейчас. – Она думала, что ей назначат время. – Пойдете?

Мари оставила на столе несколько монет и, не отвечая, пошла прочь из кафе, желая поскорее удалиться от навязчивого незнакомца. На улице она раскрыла зонт и, чтобы защититься от холода, плотнее укуталась в свой бордовый шарф из набивной ткани. Она завернула за угол и, замедлив шаг, глянула через плечо – хотела убедиться, что незнакомец из кафе за ней не следует. Она посмотрела на визитку в руке: оформлена строго, в черно-белой цветовой гамме. Солидная.

Она могла бы сразу ответить незнакомцу отказом, сообразила Мари. В сущности, еще не поздно выбросить визитку и пойти своей дорогой. Но ее раздирало любопытство: что за работа, по какой линии? Может, это что-то более интересное, чем стучать на машинке с утра до вечера. К тому же это, по словам незнакомца, хорошо оплачиваемая работа, а деньги ей очень нужны.

Спустя несколько минут Мари стояла в конце Бейкер-стрит. У красного почтового ящика она помедлила. На Бейкер-стрит, вспомнилось ей, находился легендарный дом Шерлока Холмса. Эта улица ей всегда представлялась таинственной, окутанной туманом. Но протянувшийся перед ней квартал ничем не отличался от других ему подобных. Скучные административные здания с магазинами на первых этажах. Чуть дальше – кирпичные дома, из жилых переоборудованные в конторы. Она дошла до дома № 64 и остановилась в нерешительности. «Бюро межслужебных исследований», – сообщала вывеска у двери. Что бы это значило?

Она еще не постучала, а дверь уже сама собой распахнулась, и высунувшаяся из нее рука, которая, казалось, ни к кому не была присоединена, махнула влево.

– Орчард-Корт, Портмэн-сквер. За угол и прямо по улице.

– Прошу прощения… – Мари протянула визитку, хотя она не заметила никого, кто мог бы ее увидеть. – Меня зовут Мари Ру. Мне сказали, чтобы я пришла сюда и спросила Элеонору Тригг. – Дверь закрылась.

– Все занятнее и занятнее, – пробормотала она, вспомнив любимую книжку Тесс – иллюстрированное издание «Алисы в Стране чудес», которую Мари читала дочери, когда навещала ее. За углом тоже стояли в ряд дома ленточной застройки. Мари зашагала по улице в направлении Портмэн-сквер и, увидев здание с табличкой «Орчард-Корт», постучала. Ответа не последовало. Создавалось впечатление, что все это – некая очень странная шутка. Она повернулась, намереваясь отправиться домой и забыть этот дурацкий розыгрыш.

У нее за спиной со скрипом отворилась дверь. Она резко обернулась и столкнулась лицом к лицу с седовласым дворецким.

– Да? – Он холодно смотрел на нее, будто на бродячего торговца, который ходит от дома к дому, пытаясь всучить их обитателям всякую ерунду. От волнения у нее отнялся язык, поэтому она просто протянула ему визитку.

– Входите. – Свое приглашение он сопроводил соответствующим жестом. Теперь тон у него был нетерпеливый, словно ее здесь давно ждали, а она опоздала. Дворецкий повел ее через холл с высоким потолком, с которого свисала люстра, – возможно, некогда это была передняя некоего особняка.

– Подождите здесь. – Дворецкий открыл дверь с правой стороны и быстро скрылся за ней.

Мари стояла в растерянности, чувствуя себя здесь чужой и лишней. С верхнего этажа донеслись шаги. Она повернулась и увидела, что по витой лестнице спускается симпатичный парень с густой шевелюрой белокурых волос. Заметив ее, он остановился.

– Вы тоже из здешнего Балагана? – полюбопытствовал он.

– Не понимаю, о чем вы.

– Случайно забрели? – улыбнулся парень и, не дожидаясь ответа, добавил: – Балаганом мы называем все это. – Широким жестом он обвел холл.

Вернувшийся дворецкий кашлянул. Суровое выражение его лица навело Мари на мысль, что ей не следовало вступать в разговор с блондином. Тот, не сказав больше ни слова, исчез за углом, нырнул в одну из дверей, которых, казалось, здесь тьма тьмущая.

Дворецкий повел ее по коридору и открыл дверь в уборную, выложенную ониксовой и белой плиткой. Мари обескураженно обернулась: она не просила проводить ее в туалет.

– Ждите здесь.

Дворецкий закрыл дверь, оставив ее в одиночестве. Мари даже не успела возмутиться. Она смущенно топталась на месте, вдыхая затхлость плесени, которую не перебивал даже запах чистящих средств. Ей предложили подождать в туалете! Теперь у Мари было одно желание – уйти отсюда как можно скорее, но она не представляла, как это сделать. Она присела на краешек ванны, стоявшей на когтеобразных ножках, и аккуратно скрестила лодыжки. Миновало пять минут, потом – десять.

Наконец дверь со щелчком отворилась, и в ванную вошла женщина со строгим лицом. Она была старше Мари лет на десять, а может, и на все двадцать. Поначалу Мари показалось, что у нее короткая стрижка, но, приглядевшись, она увидела, что темные волосы женщины собраны на затылке в тугой пучок. Косметикой она не пользовалась, украшений не носила, а ее накрахмаленная белая сорочка была безукоризненно отутюжена, почти по-военному.

– Элеонора Тригг, – отрывисто представилась женщина. – Я отвечаю за набор новых сотрудников. Простите, что приходится принимать вас здесь. Нам не хватает помещений.

Странное объяснение, – подумалось Мари, – ведь дом огромный, столько дверей. Но потом она вспомнила блондина, которому дворецкий выказал свое недовольство за то, что он вступил с ней в беседу. Возможно, те, кто приходят сюда, не должны встречаться друг с другом.

Элеонора скользила по Мари холодным безжалостным взглядом, оценивая ее, словно вазу или ювелирное украшение.

– Значит, вы решились? – спросила она уточняющим тоном, будто они заканчивали долгий разговор, а не познакомились всего полминуты назад.

– Решилась? – недоуменно повторила Мари.

– Да. Вы должны решить, готовы ли вы рисковать жизнью, а я – можно ли это допустить.

У Мари гудела голова.

– Простите… Боюсь, я не совсем вас понимаю.

– То есть вы не знаете, что это за организация? – Мари покачала головой. – Зачем же вы пришли?

– Какой-то человек в кафе дал мне визитку, и… – Мари замялась, понимая, сколь нелепо звучит ее объяснение, ведь она даже имени его не спросила. – Я, пожалуй, пойду. – Она выпрямилась во весь рост.

Женщина твердой рукой взяла ее за плечо.

– Не спешите. Пусть вы не знаете, зачем вы сюда пришли, но это не значит, что вам здесь не место. Зачастую мы находим свое назначение там, где меньше всего ожидали его найти – или не находим. – Стиль общения у нее был бесцеремонный, неженственный и безапелляционно жесткий. – Не вините того, кто направил вас сюда. Он не был уполномочен раскрыть вам подробности. Наша работа строго засекречена. Даже многие высокопоставленные чиновники Уайтхолла не имеют представления о том, чем мы занимаемся.

– А чем конкретно вы занимаетесь? – осмелилась поинтересоваться Мари.

– Мы – отделение Управления спецопераций.

– А-а, – протянула Мари, хотя этот ответ Элеоноры Тригг ничего не прояснил.

– Проводим секретные операции.

– Как дешифровщики в Блетчли[6]? – Она была знакома с одной девушкой, которая перешла туда из машинописного бюро.

– Что-то вроде. Только мы занимаемся реальными операциями. В тылу противника.

– В Европе? – Элеонора кивнула. И тогда Мари поняла: ее хотят забросить за линию фронта, в самое пекло войны. – То есть я стану шпионкой?

– У нас не принято задавать вопросы, – отрезала Элеонора. Значит, подумала Мари, ей здесь не место. Ее всегда отличала любознательность. Она слишком пытлива, говорила ее мать. Подростком Мари вечно изводила родителей вопросами, чем сильно раздражала отца. – Мы не шпионы, – добавила Элеонора, словно сама эта мысль была для нее оскорбительна. – Шпионаж – вотчина Эм-ай-6. А мы в УСО скорее занимаемся подрывной деятельностью, готовим диверсии на железных дорогах, уничтожаем телеграфные линии, заводское оборудование и все такое, чтобы воспрепятствовать продвижению немцев. А еще мы помогаем местным партизанам оружием и оказываем поддержку в их борьбе с оккупантами.

– Никогда о таком не слышала.

– Разумеется. – В голосе Элеоноры слышались довольные нотки.

– Но почему вы решили, что я гожусь для такой работы? У меня ведь нет соответствующей квалификации.

– Чепуха. Вы умны, обладаете необходимыми способностями. – Как эта женщина может судить о ее уме и способностях, если они только что познакомились? Наверно, впервые в жизни Мари давали столь лестную характеристику. Отец всегда внушал ей, что она никчемная дура. И Ричард, ее муж, скрывшийся в неизвестном направлении, относился к ней как к мимолетному увлечению, и вот к чему это все привело. Мари никогда не считала себя ни умной, ни одаренной способностями, но теперь выпрямила спину, расправила плечи. – Вы владеете французским языком. Вы – именно тот человек, который нам нужен. Вы играете на музыкальных инструментах? – осведомилась Элеонора.

Странный вопрос, подумала Мари, хотя, казалось бы, теперь уже ничто не должно ее удивлять.

– В детстве играла на фортепиано, в школе – на арфе.

– Возможно, это пригодится. Откройте рот, – велела Элеонора неожиданно резким тоном. Мари была уверена, что она ослышалась. Но лицо Элеоноры было серьезно. – Рот, – снова скомандовала она с настойчивостью и раздражением в голосе. Мари неохотно подчинилась. Элеонора осматривала ее ротовую полость, словно стоматолог. Мари кипела от негодования, возмущенная бесцеремонностью женщины, с которой она познакомилась несколько минут назад. – Ту заднюю пломбу придется удалить, – решительно заявила Элеонора, отступая назад.

– Удалить?! – чуть ли не взвизгнула в испуге Мари. – Но это очень прочная пломба. Мне ее поставили всего год назад, и за немалые деньги.

– В том-то и дело. Пломба слишком дорогая. Она сразу выдаст в вас англичанку. Мы заменим ее на фарфоровую. Такие в ходу у французов.

И тогда в голове у Мари все сложилось: интерес незнакомца в кафе к ее познаниям во французском языке, замечание Элеоноры относительно ее пломбы.

– Вы хотите, чтобы я выдала себя за француженку?

– Да, в числе прочего. Вы пройдете курс спецподготовки, затем вас отправят на задание, – при условии, что вы овладеете необходимыми навыками. – Элеонора говорила так, будто Мари уже дала согласие. – Это все, что я могу пока сказать. Секретность крайне важна для наших операций.

Отправят на задание. Операции. У Мари кружилась голова. С трудом верилось, что в этом элегантном особняке, всего в нескольких шагах от магазинов и суеты Оксфорд-стрит, разрабатывается стратегия и тактика тайной войны против Германии.

– Через час сюда подъедет машина, и вас отвезут в центр спецподготовки, – сказала Элеонора, словно все уже было решено.

– Прямо сейчас? Я не могу так сразу! Мне нужно уладить свои дела, собрать вещи.

– У нас так заведено, – ответила Элеонора. Возможно, подумалось Мари, они специально не отпускают домой завербованных, чтобы у тех не было возможности передумать. – Мы обеспечим вас всем необходимым и от вашего имени уведомим Военное министерство.

Мари в изумлении уставилась на Элеонору. Она ведь не говорила, где работает. И тогда она поняла, что этим людям, кто бы они ни были, слишком много известно про нее. Встреча в кафе была не случайной.

– Долго я буду отсутствовать? – спросила Мари.

– Это зависит от характера задания и множества других обстоятельств. Вы можете уволиться в любое время.

Уходи, настаивал внутренний голос. Мари ввязывалась в нечто более грандиозное и серьезное, чем ей представлялось. Но ноги словно приросли к полу, ее снедало любопытство.

– У меня есть дочь. Ей пять лет. Она живет с моей тетей близ Или.

– А муж?

– Погиб на войне, – солгала она. В действительности, отец Тесс, Ричард, был безработным актером, подвизался в массовках в театрах Вест-Энда; он исчез сразу же после того, как родилась Тесс. В восемнадцать лет Мари сбежала из отцовского дома в Лондон и сразу же польстилась на первое гнилое яблоко, что упало к ее ногам. – Пропал без вести под Дюнкерком. – Такое объяснение, даром что откровенная ложь, было предпочтительнее вероятной правды: что он находился в Буэнос-Айресе, тратил остатки ее наследства, доставшегося ей от матери, поскольку, когда они только поженились, она переложила все деньги на их совместный счет, предназначенный для покрытия расходов на жилье.

– О вашей дочери есть кому позаботиться? – Мари кивнула. – Хорошо. Иначе вы не смогли бы сосредоточиться на учебе, все время беспокоились бы за нее.

Она всегда будет тревожиться за Тесс, заметила про себя Мари. Сразу видно, что у Элеоноры своих детей нет.

Мари подумала про дочь, живущую теперь в деревне, про свои визиты туда по выходным, которые прекратятся, если она примет предложение Элеоноры. Какая мать решилась бы на такое? Она поступила бы ответственно, если б осталась в Лондоне, поблагодарила бы Элеонору и вернулась бы к привычной жизни, насколько жизнь могла быть привычной во время войны. Тесс она воспитывала одна. Если она по какой-то причине не сможет вернуться, у ее дочери не останется никого, кроме стареющей тетушки Хейзел, которая, конечно же, не сможет долго заботиться о ней.

– Платить вам будут десять фунтов в неделю, – добавила Элеонора.

В пять раз больше того, что Мари зарабатывала машинисткой. Она устроилась на самую высокооплачиваемую работу, какую сумела найти в Лондоне, но этих денег все равно не хватало. Даже с учетом подработки, из-за которой она не смогла бы навещать Тесс по выходным, она все равно не получала бы столько, сколько предложила ей Элеонора. Мари произвела в уме расчеты. До сего дня практически все свое жалованье она еженедельно отдавала Хейзел на содержание Тесс. Теперь же у нее еще будут оставаться деньги на то, чтобы подремонтировать дом – прежде об этом не могло быть и речи. Она представила, как покупает дочери новое платье и, может быть, несколько игрушек на Рождество. Тесс не была избалованным ребенком, никогда ничего не клянчила, но Мари частенько жалела, что не в состоянии дать дочери того, что сама она в детстве принимала как должное. В сущности, из-за работы, будучи привязанной к Лондону, она так и так не могла все время быть с Тесс. И, говоря по чести, Мари влекли таинственные приключения, что сулила ей Элеонора. Здесь, в Лондоне, она чувствовала себя никчемной, целыми днями просиживая за печатной машинкой. А ведь она могла бы приносить реальную пользу, внести свой вклад в победу, – если, как отметила Элеонора, она обладает необходимыми качествами.

– Что ж, ладно. Я готова. Только мне нужно позвонить тете и сообщить, что я не смогу к ним приезжать.

– Исключено, – категорично заявила Элеонора, качая головой. – Никто не должен знать, куда вы отправляетесь – или вообще куда-то уезжаете. Мы телеграммой уведомим ваших родных, что вас направили в командировку.

– Я не могу просто взять и уехать, ничего им не сказав.

– Именно так вы и должны поступить: просто взять и уехать. – Элеонора спокойно смотрела на нее. Выражение ее лица не изменилось, но Мари заметила искорки сомнения в глубине ее глаз. – Если вы не готовы пойти на это, я вас больше не задерживаю.

– Я должна поговорить с дочерью. Я никуда не поеду, пока не услышу ее голос.

– Хорошо, – наконец смягчилась Элеонора. – Только не говорите, что уезжаете. Можете воспользоваться телефоном в соседней комнате. Долго не болтайте. Не более пяти минут. – Тон Элеоноры подразумевал, что Мари теперь находится у нее в подчинении, принадлежит ей на правах собственности. Мари охватили сомнения: а не совершила ли она ошибку, приняв ее предложение? – Ни слова об отъезде, – повторила Элеонора. Мари чувствовала, что ее подвергают некоему испытанию, – возможно, одному из многих, которые ей предстоит пройти.

Элеонора направилась к выходу, жестом велев Мари следовать за ней.

– Подождите, – остановила ее та. – Еще кое-что. – Элеонора обернулась. В ее чертах начинало сквозить раздражение. – Вы должны знать, что мой отец происходит из семьи немцев. – Мари внимательно смотрела на Элеонору. В глубине души она надеялась, что эта информация заставит Элеонору изменить свое решение насчет Мари, для каких бы целей ее ни вербовали.

– Знаю, – кивнула Элеонора.

– Но откуда?

– Вы каждый день сидите в одном и том же кафе, верно? – Мари кивнула. – Между прочим, зря. Ужасная привычка. Никаких привычек и шаблонов. В общем, вы приходили, садились и читали книжки на французском. Один из наших людей обратил на это внимание и подумал, что вы, возможно, подходящая кандидатура. Мы проследили за вами до места вашей работы, выяснили, кто вы такая. Проверили по нашей картотеке и решили, что вы нам подходите, во всяком случае, в качестве кандидатуры для рассмотрения. – Мари была ошеломлена: она даже не догадывалась, сколь бурная деятельность происходит за ее спиной. – У нас есть специально обученные люди, которые занимаются подбором подходящих для нас девушек по всей стране. Но в конечном итоге кто нам подходит, а кто – нет, решаю я. Каждая из девушек проходит через меня. – В ее голосе слышались покровительственные нотки.

– И вы считаете, что я вам подхожу?

– Возможно, – осторожно ответила Элеонора. – У вас есть необходимые данные. Но в период подготовки вам предстоит доказать, что вы способны их применять. Таланты и навыки на бумаге не имеют цены, если вам не хватает смелости проявить их в деле. Вы принадлежите к какой-то политической партии?

– Нет. Мама считала…

– Достаточно, – резко перебила ее Элеонора. – Отвечайте кратко, не болтайте лишнего. – Еще один тест. – Вы никогда не должны рассказывать о себе или о своем прошлом. В период обучения вам будут присвоены новые личные данные.

И получится, сообразила Мари, что до сей поры ее вовсе не существовало.

Элеонора открыла дверь туалета. Мари прошла в кабинет с высокими книжными шкафами. На письменном столе из красного дерева стоял черный телефон.

– Можете звонить отсюда. – Элеонора осталась стоять в дверях, даже не делая вид, будто не намерена слушать ее разговор. Мари позвонила на коммутатор и сказала, чтобы ее соединили с почтовым отделением, где каждый день работала ее тетя. Она надеялась, что та еще не ушла домой. Женщину, которая ей ответила, она попросила пригласить к телефону Хейзел.

– Мари! – раздался в трубке переливчатый голос. – Что-то стряслось?

– Все хорошо, – поспешила заверить Мари тетю, хотя ей отчаянно хотелось открыть истинную причину своего звонка. – Просто хотела справиться о Тесс.

– Сейчас позову. – Прошла одна минута, вторая. Быстрее, молила про себя Мари. Неужели по истечении пяти минут Элеонора выхватит у нее трубку?

– Алло! – Услышав писклявый голос дочери, Мари ощутила, как ее сердце расширяется от избытка чувств.

– Ну, как ты поживаешь, родная?

– Мама, я помогаю тете Хейзел разбирать почту.

Мари улыбнулась, представляя, как девочка открывает-закрывает ящички для корреспонденции.

– Умница.

– А через два дня я снова тебя увижу. – Тесс, хоть и малышка, имела четкое понятие о времени. Мама, она знала, всегда приезжает в пятницу. Только в эту пятницу мама не приедет. У Мари болезненно сжалось сердце.

– Передай трубку тете. Тесс, я тебя люблю, – добавила она.

Но девочка уже убежала.

К телефону снова подошла Хейзел.

– Она здорова? – спросила Мари.

– Абсолютно. Научилась считать до ста и складывать числа. Такая умница. Представляешь, на днях она… – Хейзел осеклась, видимо, почувствовав, что лишь расстраивает Мари, рассказывая ей про достижения ее дочери, которых та добивалась в отсутствие матери. Мари кольнула ревность. Когда Ричард бросил ее, оставив одну с новорожденной дочерью, Мари была в ужасе. Но, пестуя, баюкая малышку долгими ночами, она душой срослась с Тесс. А потом ей пришлось отослать дочь из Лондона. Она проклинала эту чертову войну, которая лишала ее счастья наблюдать, как растет Тесс. – Да в выходные сама все увидишь, – с теплотой в голосе добавила Хейзел.

Слова тети болью отозвались в животе, словно ее ударили под дых.

– Мне пора.

– До скорой встречи, – ответила Хейзел.

Опасаясь, как бы не выдать своей тайны, Мари повесила трубку.

Глава 4

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

Покинув Центральный вокзал, через сорок пять минут Грейс уже сходила с автобуса на Деланси-стрит. Фотографии, что она забрала из чемодана, казалось, обжигали ее даже сквозь сумку. Она все ждала, что ее вот-вот догонит полиция или еще кто-нибудь и потребует вернуть снимки.

Но теперь, когда она шла по оживленным улицам Нижнего Ист-Сайда, где она работала последние несколько месяцев, утро ей казалось почти нормальным. На углу, как обычно, торговал хот-догами Морти. Он поприветствовал ее взмахом руки. Чистильщики окон перекрикивались между собой, делясь впечатлениями о проведенных выходных, и свистели женщинам, что шли внизу по тротуару. Нос Грейс щекотали обалденно аппетитные запахи, выплывавшие из гастрономической лавки «Реб Сассел».

Вскоре она приблизилась к одному из офисных зданий (прежде это был жилой дом) на Орчард-стрит и стала взбираться по лестнице. После крутого подъема она, как всегда, запыхалась – не отдышаться. Фирма «Бликер и сыновья», оказывавшая юридические услуги иммигрантам, находилась на четвертом этаже, над лавкой галантерейщика и бухгалтерской конторой, занимавшей два этажа. Название фирмы, вытравленное на стеклянной двери на верхней лестничной площадке, не отражало истинное положение вещей: насколько было известно Грейс, возглавлял ее – и прежде и теперь – один только Фрэнки. На лестнице змейкой тянулась очередь из пятнадцати беженцев; впалые щеки, теплые пальто, одежда в несколько слоев, словно они боялись расстаться со своими вещами. Осунувшиеся лица измучены заботами. Все прячут глаза. Грейс отметила, что от беженцев исходит запах немытых тел, и тут же устыдилась своих мыслей.

– Прошу прощения, – произнесла она, аккуратно обходя сидящую на полу женщину, у которой на коленях спал ребенок. Она скользнула в офис. Их контора занимала всего одну комнату. На краешке обшарпанного стола сидел Фрэнки, плечом прижимая к уху трубку телефона. Он широко улыбнулся ей и махнул рукой в знак приветствия.

– Простите за опоздание, – извинилась Грейс, как только он повесил трубку. – Возле Центрального вокзала случилась авария, пришлось идти в обход.

– Семью Мец я передвинул на одиннадцать, – сообщил Фрэнки без всякого упрека в голосе.

Подойдя к нему ближе, Грейс увидела, что щека у него мятая, на ней отпечатались края бумаги.

– Опять всю ночь здесь проторчали, да? – укоризненно спросила она. – И не отпирайтесь, на вас тот же костюм. – И тут же пожалела о своих словах. Сама-то она тоже явилась на работу во вчерашнем наряде. Дай бог, чтобы он не заметил.

Фрэнки вскинул ладони, признавая ее правоту, и коснулся скулы под самым виском, на котором в темных волосах серебрилась седина.

– Виноват. Пришлось задержаться. Готовил документы для Вайсманов: им нужно оформить вид на жительство и получить жилье. – Фрэнки был неутомим, помогая людям, словно его собственное благополучие не имело никакого значения.

– Ну все, документы подготовлены. – Грейс старалась не думать о том, чем она занималась, пока он работал всю ночь. – Вам нужно поспать.

– Как-нибудь обойдусь без ваших нотаций, мисс, – проворчал он с более явственным, чем обычно, бруклинским акцентом.

– Отдых вам необходим. Езжайте домой, – настаивала Грейс.

– А им что сказать? – Он мотнул головой в сторону очереди, выстроившейся в коридоре.

Грейс глянула через плечо на нескончаемую череду страждущих, заполнивших лестничный колодец. Порой ее это жутко угнетало. Клиентуру Фрэнки составляли главным образом европейские евреи, приезжавшие сюда, чтобы поселиться у родственников, которые сами ютились в переполненных многоквартирных домах в Нижнем Ист-Сайде; иногда создавалось впечатление, что он не юридические услуги оказывает, а исполняет обязанности социальной службы. Фрэнки не отказывал в помощи никому из беженцев: пытался отыскать их родственников или имущество, а также получить документы о предоставлении гражданства – зачастую за чисто символическую плату. Но Грейс он жалование выдавал исправно, и она нередко задавалась вопросом, как ему удается платить за электроэнергию и аренду помещения.

И как самому удается не загнуться. Воротник его белой рубашки пожелтел, сам он, как всегда, весь был покрыт испариной, отчего казалось, будто он сияет. Фрэнки было под пятьдесят. Закоренелый холостяк («Да кому я нужен?» – любил шутить он), Фрэнки всегда имел неряшливый вид и даже в десять часов утра выглядел таким же утомленным, как и в пять вечера. Расческа редко касалась его волос. Но сердиться на него было невозможно, потому что его карие глаза лучились теплом, а мимолетная улыбка была столь заразительна, что Грейс невольно и сама начинала улыбаться.

– Позавтракали хотя бы, – сказала она. – Давайте сбегаю куплю вам бублик.

Фрэнки отмахнулся.

– Лучше найди-ка мне телефон социальной службы в Куинсе, – попросил он. – А я хочу освежиться до начала приема.

– Вот заболеете, и что тогда будут делать наши клиенты? – пожурила его Грейс.

Но Фрэнки в ответ лишь улыбнулся и пошел в уборную. Проходя мимо мальчишки, сидевшего на лестничной площадке, он взъерошил ему волосы и сказал:

– Подожди еще минутку, ладно, Сэмми?

Грейс взяла пепельницу, что стояла на углу стола, выбросила из нее окурки и затем вытерла со стола нападавший пепел. Они с Фрэнки в каком-то смысле нашли друг друга. Она тогда снимала узкую комнатушку близ реки Уэст-Ривер, в одном из домов, что стояли в переулке, отходившем от 54-й улицы. Денег у нее было немного, она их быстро потратила и принялась искать работу, фактически не владея никакими профессиональными навыками. Только на машинке печатать умела – в школе научилась, посещая уроки машинописи. Бухгалтерской конторе, что находилась в этом здании, требовался секретарь. Она пришла по объявлению и по ошибке забрела в юридическую фирму Фрэнки. Он сказал, что ищет помощника (так ли это было, она до сих пор не знала), и на следующий день Грейс приступила к работе.

Очень скоро она убедилась, что на самом деле Фрэнки мог бы прекрасно обойтись и без нее. Помещение, что он арендовал под офис, было маленьким – им с трудом удавалось разместиться в нем вдвоем. Несмотря на то что бумаги, казалось, были навалены беспорядочными кучами, Фрэнки в считаные секунды находил нужный документ. Работа была изнурительная, но он вполне мог бы справиться один, как, впрочем, справлялся многие годы до появления Грейс. Да, она была совершенно не нужна ему. Но он почувствовал, что Грейс остро нуждается в заработке, и нашел ей место в своей фирме. За это она его любила.

В кабинет вернулся Фрэнки.

– Готова? – спросил он. Грейс кивнула, по-прежнему мечтая поехать домой, принять ванну, поспать или хотя бы выпить кофе. Но Фрэнки решительно шел к своему столу, ведя за собой мальчика-подростка с лестничной площадки.

– Сэмми, это Грейс, мой товарищ. Грейс, позволь представить тебе Сэма Альтшулера.

Грейс устремила взгляд мимо мальчика на дверь. Она ждала, что придет целая семья или что мальчика хотя бы будет сопровождать кто-то из взрослых.

– Мать? Отец? – одними губами уточнила она у Фрэнки незаметно для Сэмми.

Тот печально покачал головой.

– Садись, сынок, – ласково сказал он Сэмми, который на вид был не старше десяти лет. – Чем мы можем тебе помочь?

Сэмми настороженно смотрел на них из-под длинных ресниц, не зная, можно ли им доверять. Грейс заметила, что в правой руке он держит маленький блокнотик.

– Ты любишь писать? – поинтересовалась она.

– Рисовать, – ответил Сэмми с ярко выраженным восточноевропейским акцентом. Он протянул ей блокнот, показывая свой набросок – очередь на лестнице.

– Чудесный рисунок, – похвалила Грейс. Детали и выражения лиц были переданы поразительно точно.

– Так чем мы можем тебе помочь? – повторил свой вопрос Фрэнки.

– Мне нужно где-то жить. – Говорил он на ломаном, но вполне понятном английском, который, вероятно, выучил самостоятельно, как все смышленые дети.

– Здесь в Нью-Йорке у тебя есть родственники? – осведомился Фрэнки.

– Двоюродный брат. Он снимает квартиру в Бронксе вместе с несколькими парнями. Но там надо платить два доллара в неделю, если я хочу жить с ними.

«Где же он жил до сих пор?» – подумала Грейс.

– А где твои родители? – спросила она, не удержавшись.

– С папой я расстался в Вестерборке. – Вестерборк – это транзитный лагерь, вспомнила Грейс. Об этом она узнала от одной семьи, которой они помогали несколько недель назад. – Мама прятала меня, сколько могла, в женских… – Он запнулся, подбирая подходящее слово. – В бараках. Но потом ее тоже забрали. Больше я ее не видел.

Грейс внутренне содрогнулась, пытаясь представить, как ребенок боролся за выживание, оказавшись в столь чудовищном положении.

– Возможно, они живы, – попробовала она приободрить мальчика. Фрэнки сверкнул на нее предостерегающим взглядом поверх головы Сэмми.

Выражение лица мальчика оставалось неизменным.

– Их увезли на восток, – отвечал он монотонным голосом. – Оттуда не возвращаются.

«Как жить на свете ребенку, потерявшему всякую надежду?» – ужаснулась Грейс.

Она попыталась сосредоточиться на практической стороне вопроса.

– Знаешь, в Нью-Йорке есть специальные дома для проживания детей.

– Нет, в детский приют я не пойду, – запаниковал Сэмми. – В сиротский дом не пойду.

– Грейс, можно тебя на минутку? – Фрэнки жестом пригласил ее отойти в угол комнаты, подальше от Сэмми. – Мальчик два года провел в Дахау. – Грейс похолодела, представляя, каких ужасов пришлось насмотреться маленькому Сэмми. – И потом еще полгода в лагере для перемещенных лиц, – продолжал Фрэнки, – пока он наконец не добрался сюда по документам другого мальчика, тот умер. Он ни за что не согласится жить в каком-нибудь учреждении, где ему снова могут причинить боль.

– Но он нуждается в опекунах, ему необходимо учиться… – возразила Грейс.

– Ему необходимо безопасное пристанище, – мягко ответил Фрэнки. Всего-то, с грустью подумала она, только бы выжить. Никто даже не говорит про то, что у ребенка должна быть семья, чтобы его любили. Будь у нее своя квартира, она забрала бы Сэмми к себе.

Фрэнки вернулся к мальчику.

– Сэмми, мы начнем готовить документы о признании твоих родителей умершими, чтобы ты мог получать пособие по программе социального обеспечения, – объявил он ему сухим деловым тоном. Не потому что Фрэнки была безразлична судьба мальчика. Он помогал клиенту (хоть и совсем юному) получить то, то ему было необходимо.

– Сколько времени это займет? – спросил Сэмми.

– Процедура эта не быстрая, – нахмурился Фрэнки, доставая из бумажника пятьдесят долларов. Грейс едва не охнула. По меркам их малодоходного предприятия это была огромная сумма, с которой Фрэнки едва ли мог позволить себе расстаться. – На какое-то время тебе этого должно хватить, чтобы оплачивать проживание вместе с твоим двоюродным братом. Деньги держи при себе, никому их не отдавай на хранение. Зайди ко мне через пару недель – или раньше, если у тебя что-то не сложится с братом, ясно?

Сэмми с сомнением смотрел на деньги.

– Я не знаю, когда смогу вернуть вам долг, – сказал он серьезным не по годам тоном.

– А ты продай мне свой рисунок? – предложил Фрэнки. – И мы будем в расчете. – Мальчик аккуратно вырвал из блокнота листок с рисунком и взял деньги.

Грейс со щемящим сердцем смотрела вслед покидающему кабинет Сэмми. Она читала в газетах и слышала в «Новостях» истории – сперва их было мало, потом становилось все больше и больше – об убийствах и зверствах, творившихся в Европе, а здесь люди ходили в кино и жаловались на дефицит нейлоновых чулок. Но лишь после того, как она поступила на работу в фирму Фрэнки и увидела лица пострадавших от войны, она начала осознавать подлинный масштаб несчастий. Она старалась держать дистанцию со своими клиентами, понимая, что, если приоткроет для них свое сердце, хотя бы на щелочку, боль уничтожит ее. Но потом она встречала кого-то вроде Сэмми и уже не могла совладать со своими чувствами.

Фрэнки встал рядом и положил руку ей на плечо.

– Это тяжело, я знаю.

Она повернулась к нему:

– Как вам это удается? Как вы это выдерживаете? – Фрэнки много лет помогал людям восстанавливать из руин свою жизнь.

– Верный способ – уйти с головой в работу. Кстати, Беккерманы уже ждут.

Следующие несколько часов представляли собой череду собеседований. Одни велись на английском, другие она переводила с французского и на французский, используя весь свой багаж школьных знаний; с некоторыми беженцами Фрэнки общался на беглом немецком языке, которому, по его словам, он выучился у бабушки. Грейс лихорадочно записывала под диктовку Фрэнки все, что требовалось сделать для каждого клиента. Но в коротких паузах между встречами она мыслями возвращалась к чемодану, который нашла на вокзале утром. Почему его бросили? Что случилось: хозяйка чемодана (одежда и туалетные принадлежности, что лежали в нем, убедили Грейс, что он принадлежит женщине) забыла его по случайности или она заранее знала, что не вернется за своими вещами? Может быть, чемодан специально оставили, чтобы его забрал кто-то другой?

– Давай, может, прервемся на обед? – предложил Фрэнки около часу дня. Конечно, имел он в виду следующее: Грейс пойдет обедать, а он продолжит работать, в лучшем случае съест то, что она ему принесет. Но спорить она не стала. У нее самой с утра крошки во рту не было, вспомнила Грейс, спускаясь по лестнице.

Спустя десять минут она уже ступала на плоскую крышу здания, где она любила обедать, если погода позволяла. Оттуда открывался панорамный вид на Средний Манхэттен, раскинувшийся к востоку от реки. Город начинал походить на гигантскую стройплощадку: на всем пространстве от центральной части острова, где возводились небоскребы, до самой окраины Ист-Виллиджа, где вырастали многоквартирные жилые дома, высились строительные краны. Из магазина тканей «Заринс Фэбрик» вышла на обеденный перерыв стайка девушек – все длинноногие и модные, несмотря на годы вещевого и продуктового дефицита. Некоторые из них даже курили. Сама Грейс к курению относилась отрицательно, но ей хотелось бы хоть чуть-чуть соответствовать им. Казалось, они абсолютно уверенны в том, что находятся на своем месте. А она чувствовала себя приезжей, у которой вот-вот истечет срок визы.

Грейс протерла покрытый копотью подоконник и села, думая о фотографиях в своей сумочке. За утро ей несколько раз приходило в голову, что она, возможно, выдумала их, но, когда она полезла в сумку, чтобы взять несколько монет на обед, то увидела, что снимки, аккуратно обвязанные кружевной ленточкой, лежат там же, куда она их сунула. Ей хотелось принести фотографии с собой и просмотреть их за обедом, но на крыше обычно бывало ветрено, и она побоялась, что они разлетятся.

Грейс развернула хот-дог, который купила с лотка на улице. Конечно, она с бо́льшим удовольствием съела бы сэндвич с яйцом и листьями салата, какой обычно брала с собой из дома. Ей нравилось, что в ее жизни существовала некая упорядоченность, она придавала ей силы. Теперь же эта упорядоченность была нарушена. Пустившись во все тяжкие минувшим вечером, она сместила один кирпичик в мозаике своего жизненного уклада (всего один, но главный), и сразу вся конструкция, казалось, рухнула.

Она посмотрела вдаль, в сторону одного из районов за пределами центра города, и взгляд наткнулся на некое высотное здание, стоявшее на берегу Ист-Ривер. Здание дорогого отеля, в котором она провела минувшую ночь, Грейс не видела, но хорошо представляла его в своем воображении. Все началось довольно невинно. По дороге домой с работы Грейс зашла в ресторан «У Арнольда» на 53-й улице, мимо которого она ходила десятки раз, потому что на ее полочке в холодильнике совместного пользования, что стоял на общей кухне в меблированных комнатах, кончились продукты. Она собиралась просто попросить, чтобы ей завернули что-нибудь с собой на ужин – например кусочек жареного цыпленка с картофелем. Но барная стойка из красного дерева, мягкое освещение и тихая музыка создавали манящую уютную атмосферу. Она представила, как снова ужинает в одиночестве, сидя в своей тесной каморке, и ее такая тоска взяла.

– Принесите, пожалуйста, меню, – попросила Грейс метрдотеля. У того глаза на лоб полезли. Грейс направилась к бару, стараясь игнорировать взгляды мужчин, которые с удивлением смотрели на женщину, пришедшую ужинать в ресторан без спутника.

А потом она заметила его. За барной стойкой с самого краю боком к ней сидел мужчина в элегантном сером костюме. Широкоплечий, с коротко постриженными курчавыми каштановыми волосами, уложенными в прическу с помощью помады. В ней всколыхнулся давно позабытый интерес. Мужчина повернулся, встал, и лицо его внезапно оживилось.

– Грейс?

– Марк… – Она не сразу сообразила, кто этот человек. Он был из другого мира. Марк Дорф учился вместе с Томом в Йельском университете и жил с ним в одной комнате.

К ней возвращались воспоминания, и она осознала, что для Тома Марк был не просто соседом по комнате. Он считался его лучшим другом. Его всегда можно было видеть среди моря парней в синих шерстяных блейзерах на важных университетских мероприятиях и вечерах встреч выпускников, хотя он был старше Тома на два года. Марк даже на свадьбе ее присутствовал. Но в принципе она никогда с ним толком не общалась – это был их первый настоящий разговор с глазу на глаз.

– Не знал, что ты живешь в Нью-Йорке, – произнес он.

– А я здесь и не живу. В общем-то. – Она судорожно подбирала верные слова. – То есть живу, но временно. А ты?

– А я в Вашингтоне. Сюда приехал на несколько дней, по работе. Завтра возвращаюсь. Я ужасно рад тебя видеть, Грейси. – Это уменьшительное имя придумали ей родные, а затем и Том, но ее всегда коробило, когда она слышала «Грейси» из уст мужа. Такое обращение казалось ей уничижительным, будто ей напоминали, чтобы она знала свое место. Но сейчас, когда она услышала его, ее словно теплом обволокло, и она поняла, как ей этого не хватало на протяжении всех тех месяцев, что она жила одна в Нью-Йорке. – Как ты живешь?

И снова этот самый вопрос, который неизменно повергал ее в трепет с тех пор, как погиб Том. Все, кто знал о постигшем ее горе, в разговоре с ней всегда пытались придать своим голосам «правильную» степень участливости, подбирая некий сердечно-ненавязчивый тон. Однако в чертах Марка сквозила обеспокоенность, выдавая его искреннюю заинтересованность.

– Дурацкий вопрос, – добавил он, не дождавшись от нее ответа. – Извини.

– Все нормально, – быстро сказала Грейс. – Справляюсь. – Ей действительно стало легче. В Нью-Йорке она не видела мест, которые напоминали бы о Томе, что позволяло ей отрешиться от прошлого, по крайней мере, на время. В сущности, отчасти затем она и переехала в Нью-Йорк – чтобы избавиться от оцепенения, чтобы забыться. Однако сейчас, когда она осознала это, ее кольнуло чувство вины.

– Прости, что не был на похоронах. Я тогда еще не вернулся из-за океана. – Марк опустил голову. Черты у него не совершенные, отметила Грейс. Ореховые глаза посажены чуть ближе, чем нужно, подбородок острый. Но в совокупности они создавали эффект красивого лица.

– Все происходило как в тумане, – призналась она. – Но твои цветы… – Его огромный букет выделялся среди остальных. – Это было очень любезно с твоей стороны.

– Это самое малое, что я мог сделать. Том погиб так нелепо. Обидно. – По его лицу Грейс видела, что он глубоко переживает гибель друга. Марк отличался от других парней в Йеле, вспомнила Грейс, и ей так казалось не потому, что Том считал его своим лучшим другом. Он был чуть степеннее других, но эта степенность была обусловлена уверенностью в себе, а не робостью. – Мы собираемся учредить стипендиальный фонд, который будет носить его имя.

Прошлое, казалось, наступало на нее со всех сторон, и Грейс внезапно охватило острое желание умчаться прочь.

– Что ж, рада была повидаться.

– Погоди. – Марк тронул ее за руку. – Не уходи пока. Приятно поговорить с кем-то, кто знал Тома.

Грейс ничего приятного в этом не находила, но села, позволив бармену налить ей солидную порцию бренди. В какой-то момент Марк ближе придвинулся к ней на табурете, но с его стороны это не выглядело ни наглостью, ни самонадеянностью. И с той минуты вечер начал обретать некую мягкую расплывчатость. Позже она сообразила, что на самом деле тот ресторан был больше похож на бар. Чем она думала, когда решила зайти туда? Ведь года еще не прошло, как она стала вдовой; негоже ей вести беседы с незнакомыми мужчинами.

Впрочем, Марк – не незнакомец. Он знал Тома, действительно знал, и она, слушая его рассказы, невольно увлеклась.

– В общем, Тома я нашел на крыше общаги, и он совершенно не помнил, как туда попал. Переживал только, что на занятия опоздает, – закончил Марк очередную историю, которая должна была ее рассмешить.

А вместо этого Грейс ощутила жжение в глазах, и в следующую секунду из них потекли слезы.

– О! – Она прикрыла рукой рот.

– Прости, – поспешил извиниться он.

– Ты не виноват. Просто мы с тобой сидим здесь и смеемся…

– А Том – нет. – Марк понимал ее как никто другой. Он вытер размазавшуюся по ее щеке помаду, задержав ладонь на ее лице чуть дольше, чем следовало.

Потом, вспомнилось ей, Марк перевел разговор на другую тему. Стал рассуждать то ли о музыке, то ли о политике, а может, и о том, и о другом. Лишь позже она осознала, что он ничего не рассказывал о себе.

Усилием воли Грейс оторвала взгляд от дальней дали, где находился тот отель, и вытеснила из головы картины минувшей ночи. Что было, то прошло. Рано утром, пока Марк спал, она потихоньку выскользнула из его шикарного номера и поймала такси. Больше она его не увидит.

Грейс задумалась о муже. Воспоминания, которые она обычно гнала от себя, теперь стали желанны, отвлекая ее от провокационных мыслей. С Томом она познакомилась, будучи школьницей старших классов, во время летних каникул, когда отдыхала с семьей на Кейп-Коде. Он во всех отношениях был идеален: белокурый, обаятельный, сын одного из массачусетских сенаторов, будущий студент одного из университетов «Лиги плюща», великолепный, каким только может быть капитан футбольной команды. Ей с трудом верилось, что он проявил к ней интерес. Сама она была дочерью бухгалтера, младшей из трех сестер. Обе старшие сестры вышли замуж и имели свои семьи, жили в четверти мили от Вестпорта в штате Коннектикут, где они и выросли. Внимание Тома стало для нее живительным глотком воздуха, вырвало из удушающей рутины маленького городка, посулило избавление от вечных игр в бридж и встреч в ротарианских клубах, которые были уготованы ей в будущем, останься она там.

Сразу же, как только Грейс окончила школу, они с Томом поженились и поселились в съемном доме в Нью-Хейвене. Том учился в университете, после защиты диплома планировал перебраться в Бостон. Они обсуждали, как будут проводить отложенный медовый месяц: может, отправятся в круиз в Европу на корабле «Куин Элизабет II» или каком-нибудь другом океанском лайнере. Но потом японцы разбомбили Перл-Харбор, и Том твердо решил, что по окончании университета он поступит в офицерскую школу. Он проходил подготовку на военной базе Форт-Беннинг и вскоре должен был получить назначение.

– Мне дали увольнительную на выходные, – сообщил он по телефону в тот последний вечер, как всегда организуя все самостоятельно. – Я мог бы приехать в Коннектикут, это не займет много времени, но лучше давай встретимся на Манхэттене. Проведем вместе выходные, а потом ты проводишь меня из Нью-Йоркской гавани.

Тогда она слышала его голос в последний раз. Джип, на котором он ехал на железнодорожный вокзал, не сбавил скорость на крутом повороте и разбился. Глупейшая авария, которую можно было бы предотвратить. Грейс часто с легкой завистью смотрела на желтые ленточки, на цветы, что носили другие женщины. Не просто как внешние атрибуты солдатских вдов, а с гордостью и со значением. Как свидетельства того, что утраты и страдания были не напрасны.

После похорон Тома Грейс ненадолго вернулась в Вестпорт. Ее подруга детства, Марша, желавшая помочь Грейс, любезно предложила ей погостить в доме своей семьи, расположенном в Хэмптонсе. Грейс испытала огромное облегчение, отдалившись от сочувственных взглядов родных и уехав из города своей юности, который находился слишком близко от ее отчего дома. Однако на курорте был мертвый сезон, и тишина побережья ее оглушала, поэтому она уехала в Нью-Йорк. Правда, родителям сказала, что какое-то время, пока не придет в себя, поживет у Марши, поскольку знала, что они никогда не отпустили бы ее одну в большой город. Марша, поддерживая план подруги, переправляла Грейс все письма, что приходили от ее родных. С тех пор миновал почти год, но Грейс домой возвращаться пока не собиралась.

Она доела свой обед и вернулась в контору. Утренние приемные часы закончились, и очередь из оборванных беженцев рассеялась. Фрэнки она нигде не увидела, но он оставил Грейс ворох корреспонденции: ей предстояло напечатать кучу писем в разные городские инстанции от имени их клиентов. Она взяла верхнее письмо, пробежала его глазами, затем вставила лист бумаги в машинку и под ее монотонный стрекот с головой ушла в работу.

Напечатав первый документ, Грейс потянулась за следующим, но потом опустила руку. Открыв свою сумку, она достала конверт с фотографиями и веером разложила их перед собой. Двенадцать девушек, все – молодые красавицы. Возможно, члены какой-то женской организации. Хотя на многих была военная форма, и у каждой, несмотря на улыбку, стиснуты зубы, а глаза – серьезны. Снимки были с любовью перевязаны кружевной ленточкой. Видимо их часто брали в руки, потому что они были потрепаны и изогнуты по форме ладони. Грейс сунула пальцы под фотографии, и ей показалось, что она ощущает исходящую от них энергию.

Она перевернула один снимок и увидела на обратной стороне небрежно начерканное имя. Мари. Мадлен, гласила надпись на следующем фото. Джин, Джози. И т. д. и т. п. Словно ей представляли гостей на светском приеме. Так кто же они – эти девушки?

Грейс подняла глаза. Фрэнки вернулся и уже с кем-то говорил по телефону, сердито размахивая руками. Можно бы показать фотографии ему, спросить совета. Наверно, он подсказал бы, что делать. Но как объяснить, что она из любопытства сунула нос в чужой чемодан да еще и прихватила из него то, что ей не принадлежит?

Грейс легонько провела пальцем по первому снимку, который она увидела. Это была фотография молодой темноволосой красавицы по имени Джози. Не смотри, казалось, требовал внутренний голос. Разглядывая фотопортреты девушек, Грейс вдруг почувствовала, что ее охватывает стыд. Что она себе позволяет – крадет снимки, спит с чужими мужчинами? Ее это вообще не касается. Нужно вернуть фотографии в чемодан.

Фрэнки направился к ней. Грейс торопливо собрала карточки и сунула их в свою сумку. Неужели заметил? Она затаила дыхание, ожидая, что Фрэнки вот-вот спросит про снимки, но он сказал:

– Нужно зарегистрировать кое-какие документы в суде.

– Я отнесу, – сразу вызвалась она.

– Тебя это точно не затруднит?

– Мне это будет только на пользу: заодно ноги разомну, – ответила Грейс. – Занесу по пути домой.

– Ладно. Только выйди пораньше, там нужно быть к половине пятого. Клерки из канцелярии не имеют привычки долго засиживаться на работе. – Грейс кивнула. Как раз в этом и состоял ее план: чем скорее она покинет офис, тем скорее заскочит на Центральный вокзал и избавится от фотографий.

Спустя почти два часа Грейс вышла из станции метро Центрального вокзала, второй раз за день направляясь туда, где поклялась себе никогда больше не бывать. По эскалатору она поднялась в центральный зал. Вечерело, и вокзал теперь окрашивался в цвета угасающего дня. Усталые и помятые жители пригородов двигались медленнее, разъезжаясь по домам.

На ходу вытаскивая из сумки конверт с фотографиями, Грейс зашагала к скамейке, у которой она наткнулась на чемодан. Сердце бешено колотилось. Она быстро сунет снимки в чемодан и быстренько уйдет, пока кто-то ее не заметил и не начал задавать вопросы. И со всей этой ерундой будет покончено.

Она дошла до скамейки и обернулась, украдкой проверяя, не наблюдает ли кто за ней из спешащей мимо толпы. Потом присела на корточки и заглянула под скамейку.

Чемодан, в котором она нашла фотографии, исчез.

Глава 5

Мари

Шотландия, 1944 г.

Мари снилось то утро, когда они с Тесс пекли булочки. Теплую пышную выпечку она положила в выстланную бумагой корзину, которую велела Тесс отнести в сад, где они с дочерью собирались устроить пикник. Мари взяла одну булочку и уже хотела сунуть ее в рот, как вдруг раздался грохот, отчего ее рука застыла в воздухе.

Мари разбудил громкий стук в дверь.

– Что такое?

Не успела она подняться с койки, как дверь распахнулась, и ее окатили ведром ледяной воды. Ночная сорочка и постельное белье мгновенно пропитались студеной влагой, возмущенное тело от холода покрылось гусиной кожей.

Зажегся яркий свет.

– En français![7] – рявкнул женский голос.

Мари села в постели, пытаясь понять, где она находится. В Шотландии, вспомнила она. Около полуночи такси, на котором она ехала от железнодорожного вокзала, высадило ее перед окутанным туманом особняком. Караульный на входе провел ее в комнату, где стояли несколько коек, и удалился, не дав ей никаких указаний.

Мари спустила ноги на пол. Рядом стояла какая-то женщина в сером платье, сверлившая ее сердитым взглядом.

– Вы должны отвечать по-французски, даже во сне. Одного знания языка недостаточно. Вы должны думать по-французски, сны смотреть на французском. Одевайтесь и на улицу, на пробежку. На все про все у вас пять минут. – Женщина повернулась и вышла из комнаты, а Мари сидела и дрожала от холода.

А в следующее мгновение быстро вскочила на ноги и обвела взглядом соседние пустые койки. Их было шесть. Они стояли в два ряда у голых бежевых стен, как в дортуаре. Все, кроме той, на которой спала она, были аккуратно заправлены. Но самих девушек в комнате она не увидела. Мари вспомнила, что слышала их дыхание в темноте, когда, стараясь никого не разбудить, переодевалась в казенную ночную сорочку. Но теперь они давно уже встали и куда-то ушли, как, очевидно, и полагалось. Почему же ее никто не разбудил?

Мари заторопилась. Мокрую сорочку повесила на шипящую батарею. В чемодане, что стоял в ногах кровати, лежали два одинаковых комплекта одежды – хлопчатобумажные брюки и рубашки оливкового цвета – и пара черных сапог на резиновой подошве. Мари натянула на себя один комплект, сверху надела столь же невзрачную куртку, которую ей выдали, и, покинув спальню, вышла в затхлый коридор Арисейг-Хауса – серого каменного особняка, в котором Управление спецопераций разместило учебный центр. Еще не рассвело, однако в холле уже сновали агенты, в основном мужчины, но попадались и женщины. Все они, вероятно, спешили на занятия или по поручениям.

Едва Мари вышла на улицу, ее обжег колючий предрассветный февральский воздух Северо-Шотландского нагорья. Одежда на ней была сухая, но она еще не успела согреться после ледяного душа, и ее стала бить дрожь. Как же ей сейчас не хватало теплого шарфа, который сразу по прибытии у нее конфисковали как «слишком английский», по мнению встретившего ее сотрудника учебного центра. Туман рассеялся, и теперь она увидела, что особняк стоит на отлогом склоне возвышенности, расположившись на голом участке древней лесистой местности, которая еще не пробудилась от зимней спячки. За задним фасадом земля постепенно спускалась к темным неподвижным водам озера, на противоположном берегу которого вздымались холмы. В погожий день это место, наверно, больше напоминало загородный дом отдыха, а не секретный учебный центр.

Мари неуверенно огляделась, а потом заметила небольшую группу женщин, собравшихся на газоне перед домом. Никто из них не произнес ни слова, когда она подошла к ним.

Внезапно земля под ногами Мари загудела. Она вздрогнула, приготовившись ощутить толчок. Ей сразу вспомнилось, как несколько лет назад немецкая авиация бомбила Лондон и они ночами укрывались в метро и бомбоубежищах. Однако земля затихла.

– Это просто учения, – шепнула ей одна из девушек. – Кто-то экспериментирует со взрывчаткой. – Это объяснение, призванное успокоить Мари, только еще больше ее растревожило. Они учились обращаться с настоящей взрывчаткой, отчего миссия, к которой их готовили, казалась еще более реальной.

Не говоря ни слова, девушки подхватились и побежали по тропинке, тянувшейся вдоль берега озера. Колонну возглавляла, задавая темп, хрупкая девушка с короткими тонкими ногами, на вид – лет двадцати, не больше. Она совершенно не соответствовала представлениям Мари о женщинах-агентах, если она вообще когда-то задумывалась об этом. Но бежала девушка на удивление быстро. Остальные уверенно следовали за ней вереницей, в которой они, словно по негласной договоренности, заняли каждая свое место. А Мари силилась не отстать.

Их маршрут пролегал по узкой тропинке, что вела к вершине высокого холма или, может быть, горы. Подъем становился круче. Вершина еще даже не маячила в поле зрения Мари, а она уже задыхалась. Смотрела на убегающую в поднебесье тропинку, и сомнения, что возникли у нее при вербовке, одолевали ее с новой силой. Никто, даже она сама, никогда не считал ее особенно сильной или способной на великие свершения. Почему она решила, что сумеет оправдать оказанное ей доверие?

Чтобы не думать об усталости, Мари рассматривала качающиеся впереди головы. Все пять женщин, как и она, были одеты в брюки цвета хаки и сапоги. Бежали они непринужденно, – вероятно, тренировались уже некоторое время и находились в куда более подходящей физической форме, чем она.

Они выскочили на каменистое плато.

– Отдыхаем, – распорядилась лидер группы. Все разом остановились. Некоторые вынули фляжки и стали пить. В чемодане Мари рядом с одеждой тоже лежала фляжка, но в спешке она даже не подумала взять ее с собой.

Не прошло и минуты, как лидер группы крикнула:

– Вперед! – Девушки убрали фляжки и снова ринулись вверх по тропинке. Тишину нарушал только топот их ног.

Спустя несколько часов, как показалось Мари, они наконец-то достигли вершины холма. Туман начал подниматься, зачирикали воробьи, приветствуя друг друга. Мари смотрела на небо, зарозовевшее над Арисейг-Хаусом, и искрящуюся гладь лежавшего внизу озера. Прежде она никогда не бывала на Северо-Шотландском нагорье. При других обстоятельствах она сочла бы это место идиллическим уголком.

Не задерживаясь на гребне, девушки припустили вниз по холму. Казалось бы, спускаться – не подниматься, но извилистая каменистая тропинка существенно затрудняла бег. Внезапно Мари споткнулась о камень и подвернула ногу. Лодыжку пронзила боль. Она вскрикнула, зашаталась, пытаясь удержать равновесие. Ее первое занятие – и сразу полный провал. Не останавливайся, подначивала себя Мари и, стиснув зубы, продолжала спуск. Однако пульсирующая боль с каждым шагом усиливалась. Она все больше отставала, расстояние между ней и остальной группой увеличивалось на глазах. Она просто не могла угнаться за ними.

Девушка, возглавлявшая группу, вероятно, что-то почувствовала. Она замедлила бег, пропуская остальных вперед. Мари ждала, что ее сейчас отчитают за слабость и медлительность. А девушка одной рукой обхватила Мари за плечо, и, хотя ростом она была меньше, ей каким-то образом удалось приподнять Мари, так что ее больная нога почти не касалась земли.

– Побежали, – сказала девушка. – Представь, что мы танцуем в модном клубе в Лондоне. – Идея эта была столь нелепой и далекой от того, чем они здесь занимались, что Мари невольно улыбнулась сквозь боль. Прилагая, казалось, сверхчеловеческие усилия, они рванули вперед. Худенькая девушка почти тащила Мари на себе, возвращаясь в голову вереницы. Каждый шаг по бугристой земле лишь усугублял мучения Мари. На помощь ей пришла еще одна из девушек, стала поддерживать ее с другой стороны. Мари старалась как могла меньше опираться на них, чтобы не быть им чрезмерной обузой. Втроем они плавно неслись с холма, как единое целое.

Когда они достигли газона перед Арисейг-Хаусом, лидер группы отняла руку от Мари – так резко, что та чуть не упала. Вторая женщина, помогавшая ей, тоже отступила.

– Спасибо, – поблагодарила Мари, хватаясь за низкую каменную стенку, окружавшую усадьбу по периметру. – Нога, по-моему, не сломана. – Морщась, она попробовала встать на травмированную ногу, затем села на низкую ограду. – Но вот лед, пожалуй… Здесь есть медпункт?

Худенькая девушка покачала головой.

– Не успеешь. Пробежка заняла больше времени, чем обычно, из-за того что пришлось помогать тебе. Мы опаздываем на завтрак. – Она даже не потрудилась скрыть раздражение в голосе. – А завтраки, обеды, ужины лучше не пропускать, потому что в промежутках есть нечего. Держать продукты в казармах запрещено, так что либо ешь сейчас, либо ходи голодной. – У нее акцент северянки, решила Мари. Из Манчестера, может быть, или из Лидса. – Кстати, я – Джозефина. Меня все здесь зовут Джози. – Голову ее покрывала шапка коротко обчекрыженных темных кудряшек, кожа имела более смуглый оттенок, чем у других, – по цвету напоминала растопленную карамель.

– Мари.

Джози протянула Мари руку, помогая ей подняться, затем жестом показала на ее все еще влажные волосы.

– Я вижу, ты приняла душ Пуаро. – Мари в недоумении склонила набок голову. – Она окатила тебя водой за то, что ты проспала. – Темные глаза Джози заискрились весельем. Мари подумалось, что соседки по комнате специально не разбудили ее, – на правах старослужащих допустили, чтобы она вымокла. – Мадам Пуаро учит нас быть истыми француженками. Школьная директриса и сержант-инструктор в одном лице.

Мари последовала за остальными девушками в особняк. Под столовую переоборудовали огромный бальный зал, заставив его деревянными столами во всю длину комнаты. Атмосфера здесь была вполне цивилизованная, что особенно ощущалось после ранней пробежки по колдобинам в темноте да по холоду. Столы были сервированы льняными салфетками и приличным фарфором. Официанты наливали кофе из серебряных сосудов. Кое-где уже сидели агенты – мужчины и женщины. Мужчины расположились отдельно. Так принято или по собственному выбору? – задалась вопросом Мари.

Она заняла свободное место за женским столиком, рядом с Джози. После пробежки ее мучила жажда, и она первым делом схватила бокал с водой, отхлебнув из него слишком большой глоток, так что чуть не облилась. Потом взяла ломтик багета. Пища была французская, но самая простая – никаких изысков. Словно их специально приучали к тому, чем им придется довольствоваться на чужбине.

– Сколько нас всего? – полюбопытствовала Мари. И тут же подумала: а не дерзость ли это – включать себя в их число, если она только что прибыла? – Я имею в виду женщин.

– У нас не принято задавать вопросы, – отчитала ее Джози, как и Элеонора, когда она вербовала Мари. Но потом все же ответила: – Примерно сорок, включая тех, кого уже забросили, и тех, кто пропал без вести.

Мари резко вскинула голову, повернула ее туда-сюда, оглядываясь.

– Пропал без вести?

– Да, в ходе операции. Числятся в списках погибших.

– Что с ними сталось?

– Никто не знает.

– Но мы же просто радистки, во имя всего святого! Неужели это так опасно?

Джози запрокинула голову и рассмеялась, да так громко, что привлекла внимание мужчин за соседним столом.

– А ты что же, собираешься выходить в эфир из студии Би-би-си? Ты будешь радировать из оккупированной Франции, и немцы будут делать все, чтобы тебе помешать. – Потом лицо ее стало серьезным. – Полтора месяца.

– Прости, не поняла?

– Средняя продолжительность жизни радиста во Франции. Полтора месяца.

Мари похолодела. Она в общем понимала, что работа, на которую она устроилась, таит в себе опасность, но ей и в голову не приходило, что она может погибнуть. Если б она знала, сколь высока вероятность того, что она не вернется к Тесс, она никогда не дала бы согласия. Нужно убираться отсюда, немедленно.

Напротив Мари сидела блондинка примерно ее возраста. Она потрепала ее по руке.

– Меня зовут Брия. Не реагируй на ее страшилки, дорогая.

– По-французски, – сердито напомнила от двери мадам Пуаро. Даже в общении между собой они должны были играть роль, которую им предстояло исполнять после заброски в тыл врага. – Полезные привычки приобретаются прямо сейчас.

Джози одними губами повторила последнюю фразу, передразнивая мадам Пуаро.

Внезапно раздался пронзительный свист. Мари чуть не подпрыгнула на месте. Обернувшись, она увидела в дверях столовой дюжего полковника.

– Завтрак окончен! Всем вернуться в казармы для досмотра личных вещей! – Нервно перешептываясь, девушки поднялись из-за стола.

Мари проглотила последний кусочек багета и поспешила за остальными в коридор. Они поднялись по лестнице в свою комнату, похожую на дортуар. Только она успела сдернуть с батареи свою ночную сорочку и сунуть ее под подушку, как в комнату без стука ворвался полковник в сопровождении своего адъютанта.

Джози как-то странно смотрела на Мари. Ожерелье, сообразила она. Крошечный медальон в форме бабочки на простой золотой цепочке. Это украшение подарила ей Хейзел, когда родилась Тесс. Мари спрятала его – в нарушение строгого приказа, предписывавшего агентам перед началом учебы сдать все свои личные вещи. Сегодня утром, пытаясь побыстрей обсохнуть и одеться, она впопыхах забыла снять медальон.

Джози без лишних слов занесла руки за шею Мари, сняла с нее украшение и убрала его к себе в карман. Мари собралась было выразить протест. Если у Джози найдут ее ожерелье, его конфискуют, а у самой Джози будут неприятности.

Своим телодвижением она обратила на себя внимание полковника. Он подошел к ее чемодану, раскрыл его и, покопавшись, вытащил верхнюю одежду, которую она аккуратно положила почти на самое дно. Полковник взял ее платье, осмотрел воротник, на котором она зашила маленькую дырочку, и выдернул нитку.

– Это не французские стежки. Они сразу же вас выдадут.

– Я не собиралась носить его здесь, – выпалила Мари, слишком поздно сообразив, что лучше было бы смолчать.

– Если вас схватят в этом платье, будет еще хуже, – рявкнул он, рассерженный ее ответом. – А эти чулки… – Полковник поднял вверх чулки, в которых она приехала накануне вечером.

Мари пришла в замешательство. Чулки были французского производства, с прямым швом по всей длине сзади. Что не так?

– Так они же французские! – воскликнула она, не сдержавшись.

– Были французские, – пренебрежительным тоном поправил ее полковник. – Теперь во Франции таких не достать. Там теперь вообще нет нейлона, если уж на то пошло. Девушки рисуют стрелки на ногах йодом. – В Мари всколыхнулся гнев. Она еще и суток здесь не провела. Откуда ей знать про такие вещи?

Полковника поддержал адъютант. С тумбочки у койки Мари он схватил карандаш, который вообще-то ей не принадлежал.

– Немцы сразу увидят, что карандаш английский. Стоит вам его достать, и вы мгновенно себя выдадите. Вас арестуют и, скорей всего, казнят.

– Где? – неожиданно вмешалась Джози. Все взгляды обратились на нее. «У нас не принято задавать вопросы», – указала она Мари за завтраком, буквально несколько минут назад. А теперь словно умышленно отвлекала внимание на себя. – Где меня должны убить? Мы до сих пор не знаем, куда нас пошлют!

Мари восхищалась смелостью Джози.

Полковник подступил почти вплотную к Джози, гневно глядя на нее сверху вниз.

– Может, вы и принцесса, но здесь вы никто. Просто еще одна девица, не способная выполнить свою работу. – Джози стойко выдержала его взгляд. Прошло несколько секунд. – Через пять минут занятие по радиосвязи, не опаздывать! – гаркнул он. Затем развернулся на каблуках и вышел. Адъютант последовал за ним.

– Спасибо, – поблагодарила Мари Джози, когда другие девушки покинули спальню, отправившись на занятие.

– Держи. – Джози вернула Мари ее ожерелье, потом подошла к своему ящику с одеждой и, порывшись в нем, достала шерстяные рейтузы. – Во Франции такие есть, так что тебе за них не влетит. У меня это последняя пара. Смотри не порви.

– Он назвал тебя принцессой, – заметила Мари, пока они заново укладывали свои вещи, переворошенные во время досмотра. – Это правда? – Она напомнила себе, что не должна задавать лишних вопросов. Им не полагалось обсуждать свое прошлое.

– Мой отец был вождем одного суфийского племени. – Мари никогда бы не подумала, что Джози индианка, но это объясняло смуглость ее кожи и угольно-черный цвет красивых глаз.

– Тогда почему ты вообще воюешь за Британию? – удивилась Мари.

– Многие наши ребята воюют. Есть целая эскадрилья, в которой летчики-истребители наши парни – сикхи, индусы, только об этом не говорят. Вообще-то, меня здесь быть не должно, – тихо проговорила она. – И вовсе не из-за отца. Мне только в следующем месяце исполнится восемнадцать. – Джози оказалась еще моложе, чем думала Мари.

– А как относятся к этому твои родители?

– Их нет в живых, они погибли во время пожара, когда мне было двенадцать лет. Мы с братом – его зовут Аруш, мы близнецы – остались вдвоем. В детский дом идти не захотели, жили сами по себе. – Мари внутренне содрогнулась: именно этого она больше всего страшилась, покидая Тесс, – что ее дочь останется сиротой. Тем более что у Тесс даже не было ни брата, ни сестры. – Аруш пропал без вести во время боев в Арденнах. А я сама работала на фабрике, когда услышала, что идет набор девушек. Пришла к ним и убедила взять меня. Если я попаду туда, то, возможно, мне удастся выяснить, что стало с моим братом. – Глаза Джози пылали решимостью. Вопреки всему, видела Мари, она продолжала надеяться, что найдет брата живым. – А ты? Какую тиару ты носишь, когда не воюешь против немцев?

– Никакую, – отвечала Мари. – У меня есть дочь.

– Замужем, значит?

– Да… – начала Мари. Ложь, которую она придумала после ухода Ричарда, слетела с губ сама собой. Но потом она поправилась: – То есть нет. Он бросил меня, когда родилась дочь.

– Вот урод. – Они обе усмехнулись.

– Только не говори никому, ладно? – попросила Мари.

– Не скажу. – Джози вновь приняла серьезный вид. – Раз уже мы с тобой делимся секретами, признаюсь тебе, что моя мама – еврейка. Впрочем, кому какое до этого дело?

– Немцам будет до этого дело, если они узнают, – вставила реплику Брия, случайно подслушав их разговор, когда заглянула в дверь. – Поторопитесь. Опоздаем на занятие.

– Сама не понимаю, зачем я здесь, – поведала Мари Джози, когда они снова остались вдвоем. Записалась она на военную службу главным образом из-за денег. Но какой от них толк, если это будет стоить ей жизни?

– Этого никто из нас не понимает, – ответила Джози. В это Мари верилось с трудом: Джози казалась такой сильной и целеустремленной. – Мы все напуганы и одиноки. Вот ты один раз произнесла это вслух, а теперь забудь и больше не повторяй. Считай, что здесь ты из-за дочери, – добавила Джози. – Ты сражаешься за нее и за тот мир, в котором она будет жить. – И тогда Мари поняла. Дело не только в деньгах. Она хочет, чтобы Тесс росла в более справедливом мире. Это – воистину достойная цель. – В минуты сомнений представляй свою дочь взрослой женщиной. Думай о том, как будешь рассказывать ей о своем участии в войне. Или, как говорила мама, «сотвори историю, которой можно гордиться».

Джози права, осознала Мари. Всю жизнь ей внушали – сначала отец, потом Ричард, – что она, родившись девочкой, как человек ничего не стоит. Мама ее любила, но сама, будучи бесправной, была не способна вселить в нее уверенность, заставить изменить свое мнение о себе. Теперь у Мари появился шанс сотворить новую историю для своей дочери. Если удастся. Внезапно Тесс – единственный сдерживающий фактор – превратилась в движущую силу, которая повела ее к новым свершениям.

Глава 6

Элеонора

Шотландия, 1944 г.

Элеонора стояла у входа в спальню девушек и слушала дыхание спящих.

Она не планировала ехать на север в Арисейг-Хаус. Добираться из Лондона было нелегко: две пересадки, затем ночной поезд, доставивший ее утром в горы Шотландии. Она все надеялась, что солнце пробьется сквозь облака и разгонит их. Но горы по-прежнему окутывала темная мгла.

По прибытии Элеонора без предупреждения проскользнула в Арисейг-Хаус, только предъявив документы дежурному. Всему свое время: время быть на виду и время прятаться от людей. Сейчас лучше спрятаться, решила Элеонора. Она хотела сама увидеть, как проходит обучение ее подопечных, в обычных условиях, без специальных приготовлений.

Прохладным мартовским утром девушки только что завершили занятие по радиосвязи и переходили в класс для изучения приемов владения оружием и рукопашного боя. Элеонора наблюдала за ними из-за дерева. Молодой офицер демонстрировал серию приемов, позволяющих освободиться от удушающего захвата. Рукопашный бой – одна из дисциплин, которые Элеоноре удалось отстоять с большим трудом; все остальные в Норджби-Хаусе считали, что женщинам это не нужно, что вряд ли им случится оказаться в таком положении, когда эти навыки потребуются. Но Элеонора твердо стояла на своем, обращалась напрямую к директору, доказывая, что женщины будут попадать точно в такие же ситуации, что и мужчины, и должны уметь защищаться.

Она наблюдала, как инструктор указывает на уязвимые места (горло, пах, солнечное сплетение). Затем он отдал распоряжение, которое Элеонора услышать не могла, и девушки разбились на пары для рукопашного боя. Джози – порывистая юная девушка сикхского происхождения с севера страны – боролась против Мари. Она сразу же выполнила удушающий захват. Мари оборонялась несмело, словно пробуя собственные силы. Она нанесла несильный удар в солнечное сплетение. Не только Мари боролась без огонька, почти все девушки чувствовали себя неловко при выполнении упражнений, предполагавших телесный контакт с противником.

Это усилило сомнения Элеоноры – сомнения, побудившие ее приехать в Арисейг-Хаус, чтобы лично проверить, как идет обучение. Прошло три месяца с заброски первой из женщин-диверсантов в Европу. На данный момент их уже отправили более двух десятков; они действовали в различных районах Северной Франции и Голландии. С самого начала дела шли не очень гладко. Одну из женщин арестовали сразу после заброски. Еще одна уронила в реку радиопередатчик и несколько недель не могла передавать донесения, пока не доставили новый. Другие, даже после нескольких месяцев обучения, оказались не способны выдать себя за француженок в соответствии с присвоенными им легендами, так что их пришлось отозвать.

Элеонора отчаянно боролась за создание подразделения девушек-диверсантов. Это была ее идея, и она ее всячески отстаивала. Она потребовала, чтобы девушки проходили такую же подготовку, что и мужчины, столь же жесткую и тщательную. А теперь, наблюдая за ходом занятия, она думала, что, возможно, правы были ее оппоненты, а не она. Может, девушки просто не имели необходимых способностей?

Ее размышления прервал шорох. Она обернулась. У нее за спиной стоял полковник Макгинти – начальник Арисейг-Хауса.

– Мисс Тригг, – обратился он к ней. Они встречались один раз, когда полковник приезжал в Лондон на совещание по подведению итогов операции. – Адъютант доложил мне о вашем прибытии.

Увы, недолго она оставалась в тени. С тех пор как Элеонору назначили руководителем женского подразделения, ее репутация и роль в УСО стали таковы, что действовать скрытно почти не получалось.

– Я бы предпочла, чтобы девушки не знали о моем приезде, во всяком случае пока. И, когда закончу наблюдать за занятиями, хотела бы также ознакомиться с их личными делами.

Полковник кивнул:

– Конечно. Я распоряжусь.

– Как у них успехи?

Макгинти пожевал губами.

– Пожалуй, неплохие – для женщин.

«Недостаточно хорошие», – хотела крикнуть Элеонора, но сдержалась. Эти женщины должны быть готовы к выполнению заданий. А задания – доставка донесений, налаживание контактов с местными жителями, которые могли предоставить надежные тайники для оружия и убежища для скрывающихся агентов, – были не менее опасными, чем у мужчин. Она направляла их на территорию оккупированной Франции, а некоторых даже в район Парижа – в самое змеиное гнездо, находившееся под неусыпным контролем Ганса Криглера и его зловещей разведслужбы, СД, которая занималась в первую очередь выявлением и арестом иностранных агентов – таких, как ее девушки. Чтобы не попасться и выжить, они должны обладать недюжинной смекалкой, силой и необходимыми навыками.

– Полковник, – наконец произнесла Элеонора. – Немцы не станут относиться к женщинам более гуманно, чем к мужчинам. – Она говорила медленно, пытаясь скрыть свое расстройство. – Они должны быть к этому готовы.

Эту группу агентов необходимо было отправить в тыл противника в самое ближайшее время. Но забросить их до того, как они овладеют необходимыми навыками, значит, вынести им смертный приговор.

– Согласен, мисс Тригг.

– Если нужно, удвойте интенсивность занятий.

– Они и так занимаются каждую свободную минуту. Но, как и среди мужчин, есть непригодные для этой работы.

– Таких отчисляйте, – резко ответила она.

– Тогда никого не останется. – Его слова, прозвучавшие как насмешка, отражали мнение военных Норджби-Хауса о том, что оперативная работа женщинам не по плечу. Полковник слегка поклонился и зашагал прочь.

«Неужели он прав?» – думала Элеонора, переходя вслед за курсантками от площадки рукопашного боя к стрельбищу. Не может быть, чтобы ни одна из них не подходила для разведопераций.

Следующее занятие проводил другой инструктор. Он показывал, как перезаряжать пистолет-пулемет «Стэн» – огнестрельное оружие малых размеров, которое легко спрятать. Не исключено, что кому-то из ее подопечных действительно придется применять его в боевой обстановке. Женщинам, которые действовали в качестве связных или радисток, оружие, как правило, не выдавали. Но Элеонора настояла, чтобы их научили обращаться с теми видами оружия, которые, возможно, попадут им в руки в тылу противника. Издалека она продолжала следить за ходом занятия. Вот Джози уверенно и быстро зарядила пистолет, затем показала Мари, как это делается. Джози была моложе, но, по-видимому, взяла Мари «под крыло». Мари держала пистолет неловко, два раза уронила обойму, прежде чем вставила ее в пистолет. У наблюдавшей за ней Элеоноры возникли сомнения.

Несколько минут спустя, в половине двенадцатого, прозвенел звонок. Девушки нестройной группой двинулись со стрельбища к сараю на краю участка. «Ни одной свободной минуты» – такова была установка на курсах подготовки женского спецподразделения. Чтобы не оставалось времени на беспокойство, на размышления о том, что их ждет впереди, на свидания с нежелательными последствиями.

Элеонора шла за девушками на некотором удалении, чтобы ее не заметили. Сарай, в котором до сих пор валялись клоки сена и стоял едва ощутимый запах навоза, представлял собой филиал «Магазина игрушек» Черчилля – предприятия в Лондоне, где разрабатывались различные устройства для секретных агентов. Здесь девушки изучали разные хитрые изобретения – косметический набор со встроенным компасом, фотоаппарат в виде губной помады, – которые им должны были выдать непосредственно перед заброской в тыл противника.

– Не трогать! – Окрик начальника «магазина игрушек» профессора Дигглсби предназначался одной из курсанток, которая слишком близко подошла к столу со взрывными устройствами. В отличие от остальных инструкторов, он был не военным, а ученым. Седовласый джентльмен в очках с толстыми линзами. До выхода на пенсию Дигглсби работал в колледже Магдалины Оксфордского университета. – Сегодня мы будем изучать бомбы-ловушки.

– А-а-а! – вдруг завопила на весь сарай девушка по имени Аннетт, кидаясь к выходу. Элеонора отступила назад, чтобы ее не увидели, и прильнула к окну, пытаясь понять, что стряслось. Девушки разбежались по сараю, подальше от одного из столов, на углу которого стояла на задних лапах крыса, почему-то не выражавшая ни малейшего беспокойства.

Но Мари не убежала. С метлой в руках, которую она взяла в углу, Мари осторожно подкралась к столу, чтобы не вспугнуть крысу, и размахнулась, собираясь прихлопнуть тварь.

– Стоп! – вскрикнул профессор Дигглсби, бросаясь вперед. Он взял крысу в руки, та не шевелилась.

– Дохлая. – Мари протянула руку.

– Нет, не дохлая, – поправил ее инструктор, поднимая крысу повыше, чтобы видели все. Девушки с опаской пододвинулись ближе. – Это – бомба-ловушка. – Он передал крысу курсанткам, чтобы те хорошенько ее рассмотрели.

– Прямо как настоящая! – воскликнула Брия.

– Вот и немцы так подумают, – ответил профессор Дигглсби. Он забрал у девушек крысу и перевернул ее, показывая на брюхе вместилище для небольшого количества взрывчатки. – Пока ближе не подойдут. – Дигглсби вывел всех из сарая, отошел на несколько метров в сторону, на соседнюю площадку, и поставил крысу на землю. – Стойте, где стоите, – предупредил он, вернувшись к группе. Дигглсби нажал кнопку детонатора, который держал в руке, и крыса взорвалась. Девушки охнули от изумления.

Профессор Дигглсби сходил в мастерскую и принес нечто похожее на экскременты.

– Мы закладываем детонаторы в самые неожиданные предметы. – Девушки взвизгнули от отвращения. – Это тоже не настоящее, – добродушно объяснил профессор.

– Вот же дерьмо! – заметила Джози. Некоторые из девушек хихикнули. Профессор Дигглсби неодобрительно посмотрел на них, но Элеонора невольно улыбнулась.

Лицо инструктора стало серьезным.

– Эти бомбы на вид, может, и смешные, – сказал он, – но они призваны спасти вам жизнь и уничтожить противника.

Профессор Дигглсби снова завел девушек в сарай, чтобы продолжить занятие по изучению скрытых бомб. Элеонора вернулась в особняк, попросила проводить ее в кабинет, где хранились личные дела курсанток, и принести ей чаю. Остаток дня она просидела за узким столом у картотечного шкафа на третьем этаже Арисейг-Хауса, просматривая документы.

На каждую из девушек велось досье, с подробными записями о каждом дне обучения с момента зачисления. Элеонора прочитала все записи, запоминая подробности. В отношении ее подопечных применялось собирательное название – «девушки», будто это была единая группа, но на самом деле все они были очень разные. Одни находились в Арисейг-Хаусе всего несколько недель, другие заканчивали здесь обучение, ожидая, когда их переведут в училище, которое располагалось в особняке Бьюли в Гемпшире, где им предстояло пройти заключительный этап подготовки перед отправкой за линию фронта. У каждой имелись свои причины для поступления на службу. Брия, русская по происхождению, пылала ненавистью к немцам за то, как они расправились с ее родными в местечке близ Минска. Морин, девушка из рабочей семьи, жила в Манчестере. После гибели мужа она решила занять его место.

Джози, хоть и самая младшая, была самой способной в группе, а может, и самой лучшей из всех курсанток, когда-либо завербованных УСО. Навыки Джози сформировались в постоянной борьбе за выживание в условиях улицы. Движения ее рук, которым наверняка доводилось красть продукты, были проворные и уверенные. А бегала и пряталась она со сноровкой, свойственной человеку, которому частенько случалось удирать от полиции, чтобы не попасть в участок или в сиротский приют. Она обладала поразительной смекалкой, а также природной интуицией, которая дается от рождения. Упорство и стойкость Джози в рукопашном бою заставили Элеонору вспомнить темные моменты собственного прошлого.

Когда Элеоноре было пятнадцать лет, в их местечке близ Пинска учинили погром. Она пряталась в сарае, пока русские беспощадно уничтожали их поселок, насилуя жен и матерей, убивая детей на глазах их родителей. С тех пор она спала с ножом под подушкой, а по ночам, когда никто не видел, точила его. Она беспомощно наблюдала, как ее мать отдавалась русскому офицеру, который остался в их поселке после того, как погромщики двинулись дальше. Мать пошла на это, чтобы прокормить Элеонору и ее младшую сестру Татьяну, сказочно красивую девочку с алебастровой кожей и голубыми глазами. Но этому подонку матери оказалось мало. Проснувшись однажды ночью, Элеонора увидела, что он стоит склонившись над кроватью ее сестры. Она не колебалась ни секунды. Морально она была готова к такому моменту и точно знала, что делать.

Потом в поселке говорили, что у них куда-то пропал русский капитан. Жителям было невдомек, что его труп закопан в нескольких шагах от их дома, что его убила юная особа, той же ночью покинувшая поселок вместе с мамой и сестрой.

Однако попытка спасти Татьяну запоздала. Та сильно пострадала в результате зверского надругательства русского офицера и скончалась вскоре после того, как они приехали в Англию. Если б Элеонора знала, что он задумал, и сумела предотвратить нападение, ее младшая сестра, возможно, теперь была бы жива.

С тех пор Элеонора и ее мать никогда не упоминали о Татьяне. Пожалуй, лучше уж пусть так. Наверно, как подозревала Элеонора, если б мать позволила себе предаться воспоминаниям о дочери, которой она лишилась, она обвинила бы Элеонору, совсем не такую красивую и добрую, как Татьяна, в том, что она дала отпор русскому офицеру. Горе каждый переживает по-своему, размышляла теперь Элеонора. Мама пыталась забыть о жизни на родине, сменила фамилию на более английскую и из еврейского района Голдерс-Грин вместе с дочерью переселилась в более приличный Хэмпстед. Для Элеоноры, которая с тех пор, как они покинули родину, ощущала себя беглянкой, УСО стало подходящим пристанищем. Но истинное дело всей своей жизни она обрела только в отделе подготовки женщин-агентов.

Сейчас Элеонора скрупулезно анализировала каждое досье. В них фиксировались достижения курсанток в ходе обучения: девушки уверенно осваивали искусство меткой стрельбы, технику радирования и другие навыки, необходимые при выполнении боевых заданий в тылу противника. Но будет ли этого достаточно? В каждом случае именно Элеоноре предстояло определить, способна та или иная из девушек справиться с возложенной на нее задачей. Штаб УСО может принять решение об их заброске за линию фронта исходя из соображений целесообразности и необходимости оказания срочной поддержки. Но Элеонора ни за что не даст согласия на отправку агента, если он к тому еще не готов. И если это будет означать провал всей операции, значит, так тому и быть.

Некоторое время спустя в дверях появился адъютант начальника учебного центра.

– Мэм, сейчас время ужина, предлагаю вам спуститься в столовую.

– Пожалуйста, распорядитесь, чтобы ужин мне принесли сюда.

А вот досье на Мари. В принципе, основные навыки она освоила, судя по записям инструктора. Но сосредоточенности и решительности не хватает. А этому нельзя научить, в том числе путем взысканий. Элеонора вспомнила, как Мари мучилась на занятиях по владению оружием и по рукопашному бою. Может, зря ее взяли? Внешне хрупкая, светская девушка; такая и недели не протянет в суровых условиях опасности. Но она – мать-одиночка, одна растит дочку в Лондоне, во всяком случае, растила до войны. А для этого требуется твердость характера. Завтра она испытает Мари еще раз, решила Элеонора, и тогда станет ясно, оставить ее или лучше отправить домой.

Было уже почти одиннадцать вечера, давно прозвучал сигнал отбоя в казармах. От долгого чтения у Элеоноры рябило в глазах. Значит, пора заканчивать. Она отложила досье и, двигаясь бесшумно, спустилась из кабинета в казармы.

В дверях спальни курсанток Элеонора остановилась и прислушалась: девушки дышали почти в унисон. В темноте она различила Мари и Джози, занимавших соседние койки. Они лежали лицом друг к другу, словно и во сне продолжали разговор. Они во всем были очень разные – и по происхождению, и по месту проживания, – а здесь сдружились. Но им недолго быть вместе, скоро разлетятся в разные места. Они не могут рассчитывать друг на друга, ведь за линией фронта им придется полагаться только на самих себя. Как они воспримут новость завтра, как будут обходиться друг без друга?

За спиной Элеоноры остановился адъютант, что приносил ей ужин.

– Мэм, вам звонят из Лондона.

Она прошла в кабинет, который он ей указал, подняла трубку:

– Тригг слушает.

Сквозь шумы на линии прорвался голос Директора.

– Ну, как там девушки? – начал он без предисловий. – Готовы? – Обычно Директор не имел привычки допоздна засиживаться на работе. По его голосу Элеонора поняла, что дело не терпит отлагательств.

Что ему сказать? За эту программу отвечала она, и если что-то пойдет не так, спрашивать будут с нее. Элеонора словно наяву слышала, как мужчины в штабе злорадствуют: мы же говорили. Но гораздо важнее ее репутации и гордости была судьба этих девушек. От уровня их фактической подготовки зависело, сумеют ли они остаться в живых и выполнить задание.

Она отбросила сомнения.

– Будут готовы.

– Вот и хорошо. Они нам нужны. Решение о взрыве моста принято. – У Элеоноры сжалось сердце. УСО осуществило десятки рискованных диверсий, но взрыв моста под Парижем станет самой опасной и самой важной из операций. И одной из ее подопечных суждено в ней исполнить не последнюю роль. – Хорошо, что вы там и сможете лично донести до нее эту новость. Объявите завтра?

– Да. – Разумеется, она не будет посвящать ее в детали, просто скажет, что ее отправляют на задание. Остальное та узнает позже, когда это будет необходимо.

Потом она вспомнила спящих девушек, и ее вновь охватили сомнения.

– Я не знаю, готова ли она, – призналась Элеонора.

– Должна быть готова. – Откладывать нельзя.

На другом конце линии раздался щелчок. Элеонора положила трубку и на цыпочках вернулась в спальню.

Джози свернулась калачиком, как ребенок, держа палец у рта, словно по привычке, от которой она наверняка давно избавилась. Элеоноре вспомнилась сестра, которую она потеряла много лет назад, и в ней всколыхнулся материнский инстинкт. Сестру ей уберечь не удалось, но этих девушек она может защитить. Они нужны ей для выполнения задания – опасного, возможно, смертельно опасного, – но она хотела, чтобы они вернулись домой целыми и невредимыми. Только это имело значение. Но сумеет ли она обеспечить и то, и другое?

На губах Джози играла едва заметная улыбка. О чем она грезила во сне? Юная девушка, девичьи сны. Пусть побудет такой еще немного, хотя бы несколько часов.

Элеонора на цыпочках вышла из спальни, тихонько притворив за собой дверь.

Глава 7

Мари

Шотландия, 1944 г.

Мари по-прежнему ненавидела утренние пробежки.

Она находилась в Арисейг-Хаусе почти полтора месяца, и каждый день начинался с одного и того же: пять миль в гору и с горы. Часть пути они бежали вдоль озера, а затем преодолевали пугающий подъем по крутому склону до вершины, которую девушки между собой называли «Пик». Пятки у Мари растрескались и кровоточили; волдыри на ступнях, образовавшиеся от бега в непросыхающих сапогах, постоянно были на грани воспаления. От одной только мысли об утреннем кроссе у нее начинали ныть кости.

Но, направляясь на завтрак после умывания, Мари отметила про себя, что она больше не плетется в хвосте группы. За недели тренировок она набрала скорость и обрела выносливость, какой в себе даже не подозревала. Ей нравилось бежать рядом с Джози, это давало им возможность поговорить. Ни о чем конкретном, конечно, – так, просто время от времени перекидывались парой слов. Джози в раннем детстве часто проводила лето в горах Камбрии, и во время пробежки она обращала внимание Мари на какие-нибудь особенности шотландского пейзажа или рассказывала истории о войне, которые ей случалось слышать.

За недели подготовки в учебном центре Мари многое узнала о Джози. И не только благодаря совместным занятиям и трапезам: они подолгу беседовали бессонными ночами. Джози поведала ей о своем детстве, как они с братом жили на улицах Лидса, отбиваясь от мерзавцев, которые хотели использовать в своих интересах беззащитных детей. Мари поделилась с ней подробностями о своем прошлом, о том, как ее бросил Ричард, оставив без пенса за душой. Правда, ей было неловко жаловаться на свою судьбу Джози, которая с детских лет была вынуждена вести борьбу за существование. Ее собственное детство тоже было не сахар, но, во всяком случае, ей не приходилось выживать на улицах, как Джози. При других обстоятельствах их пути никогда бы не пересеклись, но здесь они стали близкими подругами.

В обеденном зале они заняли свои обычные места за женским столом: Джози – в голове, Мари и Брия – по обе стороны от нее. Мари аккуратно развернула салфетку, расстелила ее на коленях и тотчас же приступила к еде, памятуя о том, что мадам Пуаро, как всегда, наблюдает за ними. Завтраки, обеды и ужины были частью занятий. Французы, как узнала Мари вскоре после прибытия в учебный центр, соус на тарелке промокают хлебом. И никогда не просят сливочное масло: оно у них давно кончилось. Даже во время еды девушки, казалось, сдавали своеобразный экзамен. Малейшая оплошность могла привести к провалу.

Мари вспомнилось, как однажды за ужином спустя несколько дней после ее приезда в Арисейг-Хаус им подали очень хорошее вино. «Не пей, – шепнула ей Джози. Рука Мари, в которой она держала бокал, замерла на весу. – Это ловушка». Очевидно, Джози имеет в виду, что вино отравлено, промелькнуло в голове у Мари. Она поднесла бокал под нос, понюхала вино, как ее учили. Серного запаха она не ощутила. Кинув взгляд вокруг, Мари заметила, что девушкам уже наливают по второму, потом по третьему бокалу. У тех щеки раскраснелись, они оживленно болтали, словно им было плевать на все и вся. Мари поняла, что этот тест был устроен с целью посмотреть, утратят ли они бдительность, когда опьянеют.

– Ты чего так торопишься? – заметила Джози за завтраком. – На свидание, что ли?

– Рассмешила. Мне нужно пересдать шифрование.

Джози понимающе кивнула. Мари уже провалила экзамен на одном из предыдущих занятий по радиосвязи. Третьего шанса ей не представится. Не сдаст сегодня – и всё, значит, не способна освоить рацию. С вещами на выход, пожалуйста.

И что в этом плохого? – размышлял Мари за завтраком. Она не по собственной воле выбрала эту странную трудную жизнь. Сейчас она просто хотела провалить экзамен и уехать домой, чтобы повидать Тесс.

Со дня прибытия в Арисейг-Хаус Мари усердно занималась с утра до ночи. Большую часть времени она проводила за радиопередатчиком, осваивая навыки радиотелеграфистки (их называли РТ). Но познавала она и многое другое – то, о чем раньше даже представления не имела: как организовать передачу информации через тайник и путем непосредственного контакта, в чем различие между этими двумя способами (первый предполагал некое условленное место, где один агент оставлял сообщение для другого; второй – тайную личную встречу), как выбрать подходящее место встречи – такое, где женщина может находиться по другим причинам, не вызывая подозрений.

Но если с физическими нагрузками Мари теперь справлялась легче, все остальные дисциплины давались ей с трудом. Сколько б она ни занималась, до успеха было далеко. У нее дрожали руки, когда она устанавливала взрывчатку; она была безнадежна в рукопашном бою, плохо стреляла. Пожалуй, больше всего опасение вызывало то, что она не могла уверенно лгать, придерживаясь своей легенды. Если она не способна пройти проверку на прочность во время учебного допроса с применением весьма ограниченного арсенала средств принуждения, на что она могла рассчитывать в реальной обстановке? Ее единственной сильной стороной был французский язык, которым она владела лучше всех еще до прибытия в учебный центр. На всех других фронтах она терпела фиаско.

Внезапно Мари охватила жуткая тоска по дому. Зря она поступила на военную службу, это была ошибка. В сущности, что ей мешает снять военную форму, вернуть ее, дать обязательство о неразглашении полученных сведений и отправиться домой к Тесс. Такие сомнения были ей не внове. Они терзали ее на протяжении долгих часов занятий и по ночам, когда она штудировала учебный материал и спала. Разумеется, ими она больше ни с кем не делилась. Другие курсантки не знали колебаний, а, если в чем-то и были не уверены, свои мысли они держали при себе. Ее товарищи демонстрировали решимость, сосредоточенность, целеустремленность, и Мари следовало бы брать с них пример, если она надеялась остаться в их рядах. Она не должна была показывать свой страх. Это было недопустимо.

– Начальство приехало, – внезапно сообщила Джози. – Видать, что-то затевается.

Вслед за Джози Мари подняла взгляд к балкону, с которого обозревалась вся столовая. Там стояла высокая женщина, и она смотрела прямо на них. Элеонора. Мари больше ни разу не видела ее с того вечера полтора месяца назад, когда ее приняли на службу. Однако на протяжении всех этих наполненных одиночеством долгих недель обучения она часто думала об Элеоноре. Почему та решила, что Мари пригодна для диверсионной деятельности или что она захочет этим заниматься?

Мари встала и помахала Элеоноре, словно давней подруге. Но та холодно смотрела на нее, будто впервые видела. Помнила ли Элеонора их первую встречу в туалете, или Мари для нее всего лишь одна из безликих девушек, которых она завербовала? У Мари запылало лицо, словно ее отхлестали по щекам. Но потом она поняла: ей не полагалось вспоминать свою прошлую жизнь и тех, кто в ней был. Еще один тест провален. Мари опустилась на свое место.

– Ты с ней знакома? – поинтересовалась она у Джози.

– Встречались, когда она меня вербовала, – кивнула та. – В Лидсе. Она сказала, что якобы приехала на конференцию.

– Меня тоже она нашла, – добавила Брия. – В машинописном бюро в Эссексе. – Судя по всему, каждую девушку Элеонора отобрала лично.

– Это Элеонора разработала для нас учебную программу, – тихим голосом поведала Джози. – И она решает, кто из нас будет заброшен и с каким заданием.

Элеонора облечена такой огромной властью, отметила про себя Мари. Вспомнив, какой холодной и надменной та показалась ей в их первую встречу в Лондоне, Мари подумала, что, возможно, отказ Элеоноры ответить на ее приветствие – плохой знак.

– Мне она нравится, – заявила Мари. Элеонора, при всей ее внешней суровости, обладала сильным волевым характером, и это вызывало у Мари восхищение.

– А мне – нет, – ответила Брия. – В ней столько чванства и высокомерия. По ее мнению, мы ей в подметки не годимся. Сама надела бы форму и летела во Францию, если считает, что справится лучше.

– Да она пыталась, – тихо сказала Джози. – Раз десять просилась, чтобы ее отправили, как я слышала. – Джози имела обширную сеть связей и источников информации. Ей удавалось заводить дружбу со всеми, от работников кухни до инструкторов, которые снабжали ее ценными сведениями. – Но ответ был всегда один и тот же. Она должна оставаться в штаб-квартире, потому что она незаменима здесь: ее миссия – подготовить нас к выполнению заданий.

Наблюдая за Элеонорой, которая, стоя на балконе, казалось, чувствовала себя здесь чужой, не в своей тарелке, Мари подумала, что, наверно, было бы одиноко стоять на ее месте и что Элеоноре, возможно, хотелось бы быть одной из них.

Девушки быстро доели свой завтрак и через пятнадцать минут уже входили в аудиторию, где стояли в три ряда по четыре стола, на каждом – приемопередатчик. Инструктор уже вывесил задание – сложное сообщение, которое следовало закодировать и отослать. Элеонора, заметила Мари, сидела в углу комнаты, внимательно наблюдая за ними.

Мари заняла свое место за радиопередатчиком и надела наушники. Рация представляла собой некий странный аппарат наподобие радиоприемника, по которому можно слушать музыку или передачи Би-би-си. Только она была уложена плашмя в чемоданчик и имела больше круглых ручек и круговых шкал. В верхней части панели находился маленький ключ для передачи радиограмм, в нижней – такой же ключ для приема. С правой стороны – розетка для блока питания, слева – кармашек с комплектом запчастей и четырьмя кристаллами, которые вставляли в пазы для фиксации той или иной частоты.

Остальные девушки принялись работать с сообщением, которое висело на доске, а Мари пробежала глазами текст на листке бумаги, что оставил ей инструктор для пересдачи экзамена. Это были строки из пьесы Шекспира:

«Лишиться даже той частицы славы,

Что на его могла прийтись бы долю.

Да, не желай подмоги нам, кузен,

А лучше объяви войскам, что всякий,

Кому охоты нет сражаться, может

Уйти домой; и денег на дорогу,

И пропуск мы дадим. Мы не желаем

Пасть рядом с тем, кто трусит умереть

Бок о бок с нами, как товарищ верный. —

Сегодня день святого Криспиана»[8].

Прежде сообщение следовало закодировать с помощью шифра. Шифры лежали в маленькой сумочке. Каждый был напечатан на отдельном квадратике шелка размером дюйм на дюйм. Каждый клочок шелка содержал так называемый «ключ» – одноразовый шифр, меняющий одну букву на другую (например, «а» на «м», «о» на «в» и т. д.), так что для непосвященного человека все сообщение превращалось в абракадабру. Каждый шифровальный ключ использовался для кодирования только один раз. Мари поменяла в тексте буквы на кодовые, что были указаны в шифре, записала закодированное сообщение, затем, как ее учили, чиркнула спичкой и сожгла шелковый ключ.

Потом начала отбивать сообщение телеграфным ключом. Она несколько недель училась набирать буквы азбукой Морзе и практиковалась так много, что морзянка ей даже снилась. Но ей до сих пор не удавалось печатать быстро, гладко и без ошибок, как это требовалось в реальной обстановке.

Однако работа с приемопередатчиком заключалась не только в кодировании и владении азбукой Морзе. Буквально в первые дни учебы инструктор по радиосвязи, молодой лейтенант, откомандированный УСО из Блетчли-парка, отвел Мари в сторону.

– Мы должны зафиксировать ваш почерк и присвоить вам личные проверочные коды.

– Не понимаю.

– Видите ли, приемопередатчики взаимозаменяемы: если у кого-то есть катушки и кварцевые резонаторы, он всегда сумеет выйти в эфир. Любой, кому удастся раздобыть эти элементы, сможет вести радиообмен. Если донесение пришло действительно от вас, в штаб-квартире это смогут определить только по вашим личным проверочным кодам и почерку. Начнем с почерка, – продолжал инструктор. – Набейте мне сообщение о погоде.

– Незашифрованное?

– Да, просто наберите. – Его просьба Мари показалась странной, но она без лишних слов отстучала строчку о том, как быстро здесь меняется погода: то ураганные ветры, то яркое солнце. Потом подняла на него глаза. – Продолжайте. Пишите о чем угодно, кроме личных данных. Текст должен состоять из нескольких строк, чтобы мы могли идентифицировать ваш почерк.

Озадаченная, Мари повиновалась.

– Вот, пожалуйста, – сказала она, заполнив страницу чепухой – рассказом о том, как минувшей весной неожиданно разразилась метель, похоронившая под снегом цветущие нарциссы.

Набранный ею текст распечатал телетайп, стоявший в передней части аудитории. Инструктор взял распечатку и показал ей.

– Видите, вот это ваш почерк: вы давите на первую часть слова, делаете длинные паузы между предложениями.

– И вы определили это всего по одному сообщению?

– Да, хотя для сравнения у нас есть другие ваши учебные тексты. – До той минуты Мари не задумывалась о том, что на нее ведут досье, хотя, конечно же, определенный смысл в этом был. – Но, в принципе, от сеанса к сеансу почерк не меняется. Ваш почерк столь же уникален, как ваша манера письма или подпись; по нему определяют, что радиограмму передали вы, и никто другой. Сила удара по телеграфному ключу, время и расстояние между буквами создают особенности индивидуального стиля. У каждого радиста свой собственный неповторимый почерк, по которому мы определяем, что вы – это вы.

– Могу я чуть изменить свой почерк, чтобы подать сигнал, если что-то пошло не так?

– Нет, очень трудно радировать в несвойственном тебе стиле. К примеру, вы ведь, когда пишите, не думаете, какую манеру письма избрать. Пишите, и все. И если захотите написать что-то в неузнаваемой манере, вам придется использовать недоминантную руку. То же самое с почерком радиста: вы вырабатываете его неосознанно и изменить не можете. Но если что-то пойдет не так, сигнал можно подать другим способом. Для этого существуют личные проверочные коды.

И инструктор принялся объяснять, что каждый агент имеет личный проверочный код. Это – некая аномалия в тексте радиограммы, по которой адресат устанавливает, что данное сообщение пришло именно от нее. В частности, Мари всегда должна допускать «ошибку», на месте тридцать пятой буквы набивая «п» в своем донесении. Ее второй проверочный код – замена каждой второй «о» на «а» в тексте. Первый проверочный код называют «обманным», объяснил инструктор.

– Немцам известно, что мы используем проверочные коды, и они попытаются выведать у вас ваш код. На допросе вы можете выдать им свой «обманный код». – Представив себя на допросе, Мари внутренне содрогнулась. – Однако подлинность сообщения подтверждает именно второй – настоящий – код. Вот его вы не должны выдавать ни при каких обстоятельствах.

Мари завершила свой повторный тест, убедившись, что включила в передаваемый текст и обманный код, и настоящий. Затем обернулась. Элеонора сидела на том же месте в углу и, как ей показалось, наблюдала только за ней. Подавив чувство неловкости, Мари начала выполнять задание с доски. Работая с более длинным текстом и новым шифровальным ключом, что был напечатан на другом шелковом лоскутке, она постепенно набирала темп и спустя пять минут закончила набивать сообщение. Довольная собой, она подняла голову.

Элеонора вырвала из телетайпа распечатку текста Мари и решительным шагом подошла к ней. Вид у нее был сердитый.

– Нет, так не пойдет! – заявила Элеонора раздраженным тоном, чем немало озадачила Мари: ведь она все сделала абсолютно правильно. – Вы должны не просто стучать телеграфным ключом, как по клавишам пианино. Этого недостаточно. Ваша задача – осуществлять радиообмен и «говорить» естественно, чтобы был слышен ваш индивидуальный «голос».

Мари хотела возразить, сказать, что именно это она и сделала, или хотя бы спросить, что конкретно Элеонора имеет в виду. Но та, не давая ей опомниться, выдернула из рации телеграфный ключ.

– Зачем это?! – воскликнула Мари. Не отвечая, Элеонора взяла отвертку и стала дальше демонтировать приемопередатчик, раздирая его на части с такой свирепостью, что болты и шурупы отлетали на пол, закатываясь под столы. Остальные девушки наблюдали за ней в ошеломленном молчании. Даже инструктор опешил.

– О! – вскричала Мари, хватаясь за разобранные части. В этот момент она на физическом уровне ощутила свою тесную связь с рацией, на которой она работала со дня прибытия в учебный центр.

– Мало уметь работать с рацией, – надменно произнесла Элеонора. – Вы должны научиться ремонтировать ее, собирать с нуля. У вас десять минут на то, чтобы собрать приемопередатчик. – И Элеонора удалилась. А Мари захлестнул гнев. Элеонора не просто наказывала ее за недавний порыв в столовой; она стремилась вывести ее из строя.

Мари смотрела на демонтированные компоненты приемопередатчика и пыталась вспомнить инструкцию, которую она заучивала на первых занятиях по радиосвязи, пыталась представить в своем воображении нутро рации. И не могла.

– Начни вот с этого, – посоветовала Джози, подходя к ней. Она поправила завалившуюся на бок часть основания рации и стала придерживать ее, пока Мари крепила к ней несущую плату. Остальные девушки тем временем тоже встали со своих мест и, ползая на четвереньках, принялись собирать разлетевшиеся компоненты и крепеж.

Держи. – Джози дала Мари круглую ручку, которая вкручивалась в передатчик. Тонкими пальцами она проворно затянула винт, который никак не поддавался Мари. Джози показала на один болт, который она плохо прикрутила.

Наконец приемопередатчик был собран. Но заработает ли он? Мари постучала телеграфным ключом и стала ждать. Раздался тихий щелчок: код, который она ввела, был зарегистрирован. Рация снова работала.

Мари подняла голову, глазами ища Элеонору: хотела посмотреть на ее реакцию. Но Элеонора уже ушла.

– За что она тебя так ненавидит? – шепотом спросила Джози, когда остальные вернулись на свои места.

Мари не ответила. Спина ее словно одеревенела. Не спрашивая разрешения, она покинула аудиторию и пошла по коридору, заглядывая во все двери, пока не нашла Элеонору в одном из пустых кабинетов. Та изучала какие-то документы.

– Почему вы так строги ко мне? Вы меня ненавидите? – подступила к ней Мари, повторяя вопрос Джози. – Приехали сюда только для того, чтобы разделаться со мной?

Элеонора подняла голову от папки.

– Ничего личного. Либо у вас есть качества, необходимые для успеха, либо – нет.

– И, по-вашему, у меня таких качеств нет?

– Не важно, что я думаю. Я читала ваше досье. – До сей минуты Мари не задумывалась о том, что написано о ней в досье. – Вы обрекаете себя на провал.

– Французским я владею не хуже других, даже в сравнении с мужчинами.

– Быть не хуже мужчин недостаточно. Они не верят, что мы пригодны для такой деятельности, значит, мы во всем должны быть лучше их.

– С каждым днем я наращиваю скорость и кодирую… – не унималась Мари.

– Речь идет не о технических навыках, – перебила ее Элеонора. – Главное здесь характер, боевой дух. Возьмем, к примеру, вашу рацию. Это не просто устройство. Ваша рация – продолжение вас самой.

Мари не сразу заметила у ног Элеоноры сумку, которую та теперь взяла и протянула ей. В сумке лежали вещи Мари, в которых она прибыла в учебный центр: верхняя одежда и даже ожерелье, подаренное Тесс. Те самые вещи, которые она поместила в шкафчик, что стоял в ногах кровати. Их вытащили и упаковали.

– Здесь все ваши принадлежности, – сказала Элеонора. – Можете сменить военную форму на свою одежду. Через час перед домом будет ждать машина, готовая доставить вас назад в Лондон.

– Вы меня выгоняете? – изумилась Мари. Она и сама не ожидала, что будет так сильно разочарована.

– Я даю вам возможность уйти. Право выбора за вами.

Она могла бы уехать в любое время, осознала Мари, ведь она не военнослужащая. Но Элеонора держала перед ней дверь открытой, так сказать. Предлагала ей уйти.

Наверно, это очередной тест, решила Мари. Однако лицо Элеоноры оставалось серьезным. Она действительно предоставляла ей шанс вернуться к прежней жизни. Воспользоваться им? Завтра она уже могла бы быть в Лондоне и в выходные – с Тесс.

Но ее снедало любопытство.

– Можно задать вам вопрос?

– Один, – недовольно кивнула Элеонора.

– Если я останусь, что конкретно мне предстоит делать там, куда меня забросят? – В учебном центре она постигала множество наук, но до сих пор плохо представляла, в чем будет состоять ее миссия.

– Если коротко, вести радиообмен: передавать информацию в Лондон о проводимых и готовящихся операциях и получать сообщения о выброске с воздуха людей и грузов. – Мари кивнула: это она и сама сообразила за недели учебы. – Видите ли, мы всячески пытаемся усложнить жизнь немцам – замедляем работу их военных заводов, устраиваем диверсии на железной дороге. В общем, делаем все, что в наших силах, дабы облегчить продвижение наших войск, когда начнется наступление. Ваша работа в радиоэфире крайне важна для поддержания непрерывного взаимодействия между Лондоном и нашими людьми в Европе. Но у вас могут быть десятки других поручений. Поэтому мы должны подготовить вас к любым неожиданностям.

Мари потянулась за сумкой, но что-то ее остановило.

– Я собрала приемопередатчик. С помощью других девушек, – быстро добавила она.

– Молодец. – Выражение лица Элеонора немного смягчилось. – И с крысой вы ловко расправились на занятии по взрывотехнике. – Мари тогда и не догадывалась, что Элеонора за ними наблюдала. – Остальные испугались. А вы – нет.

– У нас дома в Лондоне их полно, – пожала плечами Мари.

– Я думала, с ними ваш муж разбирается. – Элеонора смотрела на нее ровным взглядом.

– Разбирался, то есть разбирается… – Мари запнулась. – У меня нет мужа. Он ушел, когда родилась наша дочь.

Элеонора не выразила удивления, и Мари подумалось, что ее признание не стало для Элеоноры новостью: та наверняка выяснила все о ее семейном положении еще в процессе вербовки. Вряд ли Джози проболталась.

– Я бы вам посочувствовала, но, если он оказался мерзавцем, думаю, вам без него гораздо лучше.

И Мари снова посетила одна мысль. В ее жизни бывали периоды, когда она особенно остро ощущала свое одиночество, ночами терзалась сомнениями, пытаясь понять, почему Ричард ушел и как ей выжить без его помощи. Но в ночной тиши, баюкая у груди Тесс, она совершенно четко осознала, что обязана рассчитывать только на себя.

– Пожалуй. Простите, что раньше вам не сказала.

– Выходит, вы все-таки способны придерживаться своей легенды, – сухо заметила Элеонора. – У каждого из нас есть свои секреты, – добавила она, – но мне вы никогда не должны лгать. Лишь владея полной информацией, я сумею уберечь вас от гибели. Впрочем, теперь это уже неважно. Вы, если не забыли, уезжаете? – Элеонора протянула Мари сумку с ее вещами. – Идите переоденьтесь и сдайте свое снаряжение до прихода машины. – Она снова уткнулась в документы, которые изучала до появления Мари, и та поняла, что разговор окончен.

Мари вернулась в казарму. Занятие по радиосвязи закончилось, у девушек был перерыв. Джози ждала ее, складывая одежду на своей аккуратно заправленной кровати.

– Ну как ты? – спросила она. В ее голосе слышался лишь слабый намек на участливость.

Мари пожала плечами, не зная, что ответить.

– Элеонора сказала, что я могу уехать, если хочу.

– И что ты решила?

Понурившись, Мари грузно опустилась на краешек кровати.

– Уеду, наверно. Сама я сюда никогда не рвалась. Это не мое.

– Не твое, потому что ты никогда не понимала, зачем тебе это нужно, – бесстрастно поправила ее Джози, продолжая складывать одежду. Она фактически повторила, только в других выражениях, то, что сказала Элеонора, и это задело Мари за живое. – Всегда должно быть какое-то «зачем». Вот, например, я. У меня никогда не было своего дома. И здесь меня все устраивает. Кстати, они только этого и ждут, – добавила Джози. – Чтобы мы сдались. Не Элеонора, конечно. Мужики. Хотят, чтобы мы доказали их правоту, – что у женщин кишка тонка.

– Возможно, они правы, – проронила Мари.

Не отвечая, Джози вытащила из-под кровати небольшой чемодан.

– Ты что делаешь? – внезапно встревожилась Мари. Не может быть, чтобы Джози отчислили из школы: она же из них самая толковая и умелая. Но Джози принялась укладывать вещи в чемодан.

– Я понадобилась им раньше, – объяснила Джози. – Они не могут ждать, когда я окончу учебку. Я прямо отсюда отправляюсь за линию фронта.

– Не может быть, – ошеломленно промолвила Мари.

– Может. Уезжаю завтра утром. Собственно, к этому все и шло. Не зря же нас здесь готовят.

Мари кивнула. Время от времени кто-то из девушек покидал школу, отправляясь в тыл врага. Но Джози была их оплотом. Как они будут тут без нее?

– В конце концов, я же не умирать еду, – добавила Джози, криво улыбнувшись.

– Просто это так скоро.

Слишком скоро. Джози не имела права говорить что-то о своем задании, но Мари поняла, что только крайняя необходимость заставила Элеонору приехать за ней сюда из Лондона.

Опомнившись, Мари полезла в свой солдатский сундучок.

– Вот, возьми. – Она протянула Джози ячменную булочку, которую по ее просьбе испек один поваров (ради этого ей пришлось пойти даже на подкуп). – Это тебе на день рождения. – Через два дня Джози исполнялось восемнадцать лет. Только теперь уже свой день рождения она встретит не здесь. – С корицей. Как тебе брат всегда дарил.

Джози на несколько секунд утратила дар речи. Глаза ее увлажнились, на щеку скатилась слезинка. Мари испугалась, что она ее обидела.

– С тех пор как он ушел на фронт, я уже и не ждала, что кто-то еще может вспомнить про мой день рождения. – Джози едва заметно улыбнулась. – Спасибо. – Она разломила булочку пополам и одну половинку дала Мари. – Видишь, тебе никак нельзя бросать учебку, – сказала Джози, смахивая с губ крошки. – Кто-то же должен опекать новичков. – Она жестом показала на пустые койки. Мари промолчала, но в шутке Джози была доля истины. Три девушки в их группе прибыли в учебный центр позже Мари – на место агентов, которых забросили за линию фронта. – На мое место придет новенькая. – Невыносимая мысль. Но Джози права, рассудила Мари. Девушке, которая займет ее место, потребуется помощь. И Мари должна помочь новенькой адаптироваться в новых тяжелых условиях, как в свое время ей самой помогали Джози и другие «ветераны». – Теперь девушки нуждаются в тебе больше, чем когда-либо. И дело вовсе не в том, сколько ты здесь пробыла, – добавила Джози. – Ты заметно выросла с тех пор, как впервые вошла сюда. Ты тогда не могла ни до Пика добежать, ни спрятать свою английскую контрабанду. – Они обе улыбнулись, вспоминая те случаи. – Ты справишься, – твердо сказала Джози. – Ты сильнее, чем думаешь о себе. Ладно, займемся взрывными устройствами. Посмотрим, что за сюрприз нам сегодня приготовил профессор Дигглсби. – Джози пошла из казармы. Она не стала дожидаться Мари, не позвала ее за собой. Как будто она уже уехала.

Мари неподвижно сидела на кровати, глядя на темные воды озера. За открытыми всем ветрам холмами простиралось серое небо. Ей казалось, что, если она не будет шевелиться, ничего не изменится. Джози не отправят на задание, и она не будет поставлена перед ужасным выбором: уехать или остаться. Несмотря на суровые условия учебной подготовки, они здесь создали для себя свой отдельный мирок, в котором удавалось позабыть про опасность и страдания за его границами. Только теперь этот мир был разрушен.

Она взглянула на сумку со своими вещами – реликтами из другой эпохи. Она могла бы вернуться к прежней жизни, как о том мечтала многие недели. Но, скользя взглядом по казарме, Мари осознала, что она стала частью чего-то более значимого. За долгие дни суровой учебы вместе с другими девушками она сплелась с ними в некий единый кусок плотной ткани, из которой нельзя вырвать ни одной ниточки.

Мари отдернула от вещей руку.

– Еще не время, – прошептала она. Затем закрыла сумку и пошла на занятие по взрывотехнике.

Глава 8

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

Чемодан исчез.

Грейс стояла в главном зале Центрального вокзала, в водовороте вечерних толп народа, и тупо смотрела под скамью, где утром заметила бесхозный багаж. На мгновение ей подумалось, что он ей привиделся. Тогда откуда у нее в руке пачка фотографий? Нет, за то время, что она была на работе, кто-то забрал тот чемодан или перенес его в другое место.

В принципе ее не должно было удивлять, что чемодана больше нет под скамейкой. Он кому-то принадлежал, а прошел почти целый день. Вполне естественно, что хозяйка вернулась за своим багажом. Но теперь, с его исчезновением, тайна чемодана и фотографии интриговали ее еще больше. Грейс глянула на снимки в своей руке, и ей стало стыдно: зачем она вообще их взяла?

– Простите, – обратилась Грейс к проходившему мимо носильщику.

Тот остановился, рукой коснулся фуражки в знак приветствия.

– Мэм?

– Я ищу один чемодан.

– Если он в пункте хранения багажа, я вам его принесу. – Он протянул руку. – Ваш билет, пожалуйста?

– Нет, вы не так поняли. Это не мой багаж. Сегодня утром под скамейкой стоял чемодан. Вон там. – Она показала на то место, где видела чемодан. – Я пытаюсь выяснить, куда он делся. Коричневый, с надписью на боку.

Носильщик пришел в смятение.

– Если это не ваш чемодан, зачем вы его ищете?

Хороший вопрос, заметила про себя Грейс. Она хотела сообщить про фотографии, но передумала.

– Я пытаюсь отыскать его владельца, – наконец произнесла она.

– Если билета нет, я ничем не могу вам помочь. Спросите в бюро находок, – подсказал носильщик.

Бюро находок находилось этажом ниже, в тихом затхлом уголке, где, в сравнении со столпотворением центрального зала, казалось, был совершенно другой мир. За прилавком сидел, читая газету, немолодой мужчина с седыми бакенбардами, в жилете и с козырьком на голове.

– Я ищу чемодан. Коричневый. На боку – надпись, сделанная мелом.

Старик сместил в угол рта потухшую сигару.

– Когда вы его потеряли?

– Сегодня, – ответила Грейс. В принципе так оно и было.

Служащий исчез в глубине помещения. Она услышала, как он роется в контейнерах. Вскоре старик возвратился к прилавку, качая головой.

– Такого нет.

– Вы хорошо посмотрели? – Вытягивая шею, Грейс устремила взгляд мимо его плеча – пыталась разглядеть груды сумок и прочих потерянных вещей у противоположной стены.

– Да. – Старик вытащил из-под прилавка регистрационный журнал, открыл его. – Все бесхозные вещи приносят сюда. Чемоданов сегодня не поступало.

Тогда зачем, изумилась Грейс, он ходил его искать?

– А часто теряют такие крупные вещи, как чемодан?

– Вы не поверите, чего только люди не забывают, – отвечал старик. – Дорожные сумки, коробки. Велосипеды. Даже собак.

– И все это приносят сюда?

– Все, кроме собак. Тех отправляют в городское бюро находок. Скажите ваше имя и как вас найти. Если кто-то принесет ваш чемодан, мы с вами свяжемся, – добавил он.

– Грейс Флемминг, – представилась она, непроизвольно назвав свою девичью фамилию. И осеклась, внезапно охваченная стыдом. Неужели она так скоро вычеркнула Тома из своей жизни, будто они никогда не были женаты?

Грейс торопливо записала адрес меблированных комнат в журнале, в той графе, где указал старик. Потом отступила от прилавка и зашагала к лестнице. Поднявшись в центральный зал, она подошла к той скамейке и остановилась, глядя на то место, где утром стоял чемодан. Наверно, его хозяйка все-таки вернулась за своим багажом. Грейс представила, как женщина открывает чемодан и видит, что фотографии исчезли, и ее захлестнуло чувство вины.

Она стояла в нерешительности, не зная, что делать с фотографиями. Можно отдать их в бюро находок, ведь к ней они не имеют отношения. И дело с концом. Но снимки весомо лежали в ее руке, напоминая, что это она вытащила их из чемодана. Его владелица, вероятно, недоумевает, куда подевались ее фотографии. Наверно, даже расстроилась, что потеряла их. Нет, решила Грейс, раз это она взяла фотографии, она и обязана их вернуть.

Но как? Чемодан исчез, и Грейс понятия не имела, кто его хозяйка или кто мог его забрать. Нет, кое-что ей все же известно, поправилась она, вспомнив имя, написанное мелом на боковине чемодана: Тригг. А еще ей вспомнилось, что на фотографиях есть водяной знак. Она украдкой открыла конверт, словно опасалась, что за ней наблюдают. Водяной знак действительно был: О’Ниллз, Лондон. Чемодан приехал из Англии, во всяком случае, фотографии были оттуда. Пожалуй, следует отнести их в консульство Великобритании.

Однако часы в середине зала показывали половину шестого. Час пик подходил к концу, толпа пассажиров редела. Консульство наверняка уже закрылось, рассудила Грейс. На нее внезапно накатила усталость. Ей хотелось поскорее добраться до дома, до своей комнаты в общежитии, где она отсутствовала почти два дня, принять горячую ванну и забыть об этом случае.

У Грейс заурчало в животе. Она покинула вокзал и направилась к кафе, что находилось через улицу. «У Руфи» – провозглашала светящаяся вывеска над входом. Правда, две последние буквы на ней не горели. Сегодня никакого ужина в модном ресторане, урезонила себя Грейс. И вообще пора бы привыкнуть не питаться в подобных заведениях. Лучше купить продукты и приготовить простой ужин на кухне меблированных комнат. Заодно и деньги бы сэкономила. Бережливость была ей не свойственна, но умение готовить – навык, который она оттачивала последние месяцы, живя в городе, – никуда не делось.

Грейс заняла место за почти пустой барной стойкой кафе.

– Сэндвич с поджаренным на гриле сыром и пепси, пожалуйста, – сказала она официантке с золотистыми волосами после того, как в уме прикинула, сколько у нее мелочи в кошельке и хватит ли ей денег, чтобы расплатиться.

Пока официантка наливала ей напиток из сифона, Грейс подняла глаза к телевизору, что висел над стойкой бара. На экране мелькнул Центральный вокзал. В новостях говорили про женщину, которую утром перед вокзалом насмерть сбила машина.

– Сделайте громче, – встрепенулась Грейс, в спешке позабыв про правила учтивости.

– Авария произошла в десять минуть десятого утра… – вещал диктор. Всего за несколько минут до того, как к тому месту подошла Грейс.

Потом на экране появилось лицо какой-то женщины: темные волосы, зачесанные назад, суровость в чертах.

– Личность жертвы удалось установить, – сообщил диктор. – Ею оказалась гражданка Великобритании Элеонора Тригг.

Вспомнив имя, мелом написанное на чемодане, Грейс похолодела. Она взяла фотографии из чемодана той самой женщины, которую сбила машина.

Глава 9

Мари

Англия, 1944 г.

Мари сидела в своей комнате в казармах на авиабазе Тангмер. На ней был шерстяной дорожный костюм, который ей предстояло носить не один день, и потому она как могла старалась не потеть. Ожидая в одиночестве, Мари в очередной раз проверила свои документы: удостоверение личности, продовольственные карточки, разрешение на передвижение по стране и на работу. Все это были фальшивки, которые не должны были вызывать ни малейших подозрений.

Мари готовилась к заброске не первый раз. Трое суток назад ночью она тоже ждала вылета, глядя, как над землей зловеще стелется низкий туман. Она знала, что сегодня никуда не полетит, но все равно с сознанием долга исполнила все, что от нее требовалось: взяла сумку, вышла к ожидавшей ее машине, доехала до самолета, где ей было объявлено, что вылет отменяется.

Теперь Мари снова ждала в своей комнате, надеясь, что дождь, которым пахло в ночном воздухе, не помешает вылету. Почти месяц миновал с того дня в Арисейг-Хаусе, когда Элеонора предоставила ей шанс покинуть учебный центр и уехать домой. Часто Мари мучилась вопросом, верный ли выбор она сделала. Каждый вечер перед сном она говорила себе, что завтра спросит, действует ли еще то предложение. Но морозные утренние часы в шотландских горах, туман, поднимающийся над холмами, когда девушки, с одеревеневшими спинами, совершали марш-бросок вокруг озера, проникли к ней в душу. Ей самой судьбой было предначертано быть здесь, и назад дороги не было.

Удерживала ее не только красота сельской Шотландии, которую рано или поздно ей предстояло покинуть. И деньги тоже отошли на второй план. После отъезда Джози в Мари что-то изменилось. Она с остервенением вгрызалась в учебу. Старалась быстрее запоминать шифровальные коды, быстрее отстукивать сообщения.

– Возможно, вам придется радировать из уборной, и, чтобы никто ничего не заподозрил, делать это нужно очень быстро, как будто вы просто сходили в туалет, – объяснил однажды инструктор.

Мари успешно прошла трехдневное испытание на выживание в естественной среде, куда она отправилась без провианта и потому была вынуждена питаться тем съедобным, что удавалось поймать или насобирать в зарослях. Она чувствовала, что остальные курсантки наблюдают за ней, равняются на нее. Словно в их глазах она заняла место Джози. Мари полностью сосредоточилась на своей роли и достижении успеха, так что позабыла про страх.

А неделю назад перед утренней пробежкой ее вызвали в штаб Арисейг-Хауса и приказали собирать вещи. Ее отъезд был столь внезапным, что она даже не успела попрощаться ни с кем из девушек. Никаких объяснений она не получила – просто села в черный седан с неразговорчивым водителем. Удаляясь все дальше от скалистого берега, Мари невольно думала, что, возможно, ее везут домой. Однако ее доставили на базу ВВС в сельском районе на западе Суссекса. Последние приготовления состояли в заполнении бессчетного количества документов, что само по себе было странно, ведь операция была сверхсекретная.

На следующее утро после ее прибытия на авиабазу раздался стук в дверь.

– Элеонора.

Элеонору Мари не видела со дня ее визита в Арисейг-Хаус. Та, со временем поняла Мари, была не просто начальником службы вербовки, как она представилась ей при первой встрече. В действительности Элеонора в УСО отвечала за все, что имело отношение к женщинам-агентам.

Она велела Мари следовать за ней. Они пришли в здание, стоявшее неподалеку от казармы, где ночевала Мари. Элеонора завела ее в какой-то кабинет и достала бутылку вина. Спиртное, в середине дня? Очень странно, удивилась Мари.

Но Элеонора и не думала распивать с ней алкоголь. Она развернула газету, в которую была завернута бутылка, и плеснула вино на первую страницу.

– Ого, в Лионе смена продовольственных карточек! – Элеонору интересовали новости, а не завернутый в них напиток. – Вы должны следить за развитием событий в стране. Лучше вообще никакой информации, чем устаревшая; вам она обеспечит провал вдвое быстрее. И вы не должны недооценивать важность сведений из открытых источников, – продолжала Элеонора. Мари склонила набок голову. – То есть те, что имеются в открытом доступе, – из газет, от местных жителей. Такой метод получения разведданных мы называем «сбором обломков». Информация по крупицам поступает из самых обычных источников. Например, то, что вы наблюдаете собственными глазами, – передвижение поездов и войск. Допустим, если вы видите, что компания немецких солдат сорит франками, значит, их часть скоро передислоцируют.

Элеонора подняла глаза от газеты.

– Вы – Рене Демар, продавщица из Эперне. Это городок к югу от Реймса, – начала она без предисловий.

Мари поняла, что это ее легенда. От волнения и страха у нее участилось сердцебиение.

– Значит, вы все-таки направляете меня за линию фронта?

– Это всегда входило в мои планы. Я просто должна была убедиться, – сказала Элеонора.

– Насчет меня? – Элеонора кивнула. Мари хотела спросить, уверилась ли она в ней, но даже теперь она страшилась услышать ответ.

– Итак, ваша легенда… – продолжала Элеонора. Возбуждение Мари быстро сменилось нервозностью. Легенда – последний этап перед заброской во вражеский тыл. Узнав об этом в ходе подготовки, Мари немало удивилась. Ей казалось, что было бы разумнее заранее ознакомить девушек с их легендами, чтобы они срослись со своими новыми личинами. Однако в школе УСО не хотели, чтобы в период учебы агенты обсуждали между собой свои легенды, узнавая друг о друге детали и подробности, которые им не следовало знать. – Ваша семья погибла во время одного из первых авианалетов, – объяснила Элеонора. – И вы переселились в квартиру, которая принадлежала вашей почившей тете.

– А если они запросят подтверждение в архивах Эперне…

– Исключено. Мэрия разрушена пожаром. – Этот город был выбран специально – из-за отсутствия архивов в ратуше. Надо же, как все продумано до мелочей. – Если вас арестуют, придерживайтесь этой легенды. Не получится – можете выдать только свое имя и звание, не более того. Вы должны продержаться сорок восемь часов, чтобы другие успели избежать ареста.

– А потом?

– Потом вас сломают. Регион, в который вы отправляетесь, отчасти находится под контролем высокопоставленного немецкого чина Ганса Криглера. Он возглавляет Sicherheitsdient, СД, – службу немецкой контрразведки. Они беспощадны, их цель – ликвидировать всех наших агентов, всех до единого. Не ждите к себе снисхождения только потому, что вы женщина. Вас будут пытать, если арестуют, и, как только решат, что выбили из вас все, что вы знаете, убьют. Если до этого дойдет, лучше сами с собой покончите. – Элеонора смотрела на нее ровным немигающим взглядом. Мари силилась не выдать лицом свои чувства. Хоть ее уже и предупреждали об опасности, слушать об этом было нелегко. – На место вас доставит «Лисандр», – добавила Элеонора.

– Я буду учиться прыгать с парашютом? – спросила Мари. Она слышала, что некоторых девушек забрасывали с самолета.

– Нет времени, – покачала головой Элеонора. – Вас уже ждут не дождутся. – Джози тоже отозвали из школы в спешном порядке, вспомнила Мари. Чем вызвана такая срочность? – Вы будете обеспечивать радиосвязь в структуре Веспера. Его сеть – одна из наиважнейших для нас, она покрывает Париж и большую часть территории, которую союзные войска намерены использовать в качестве плацдарма для вторжения. Группа Веспера проводит весьма активную подрывную деятельность, и они остро нуждаются в постоянной радиосвязи. В то же время это один из районов Франции с наибольшей плотностью фашистских войск. За вами будут охотиться и СД, и полиция. – Резким от напряжения голосом Элеонора чеканила каждое слово, зрачки ее сузились в сосредоточенности. – Это ясно?

Мари кивнула, осмысливая услышанное. Но в животе осело некое странное ощущение. И это все, что ей сообщили о задании? В каком-то смысле спокойнее было ничего не знать.

– Вы будете работать с самим Веспером, – сказала Элеонора. – Он воевал в Марселе, участвовал во многих сражениях. Он – превосходный командир. Он ожидает, что вы проявите все свои способности.

– Не только он, – ляпнула Мари, слишком поздно осознав, что совершила ошибку. Она никогда прежде не шутила с Элеонорой и ждала, что та разозлится на нее за фамильярность.

Но Элеонора улыбнулась:

– Полагаю, это комплимент.

Мари тогда поняла, что Элеонора сама по себе человек не грубый и не придирчивый. С девушками она была излишне строга потому, что нельзя было допустить случайных происшествий, которые будут стоить жизни самим агентам и многим другим.

Стук в дверь вывел Мари из раздумий: она вспоминала разговор с Элеонорой, состоявшийся несколько дней назад.

– Да?

Она встала и двинулась к двери, но та уже приоткрылась.

– Катафалк подан, – объявил мужской голос. Мари поморщилась: слишком уж символичное прозвище для автомобиля, который повезет ее к самолету. Мужчина вошел в комнату и взял чемоданчик с ее рацией, которая прибыла вместе с ней из Шотландии.

Элеонора ждала в темноте перед казармами. Мари удивилась, увидев, что прямо над ее рукой мерцает огонек сигареты. Не сказав ни слова, Элеонора направилась к черному «воксхоллу». Мари подошла следом, отдав свой багаж водителю. Вместе с Элеонорой они сели на заднее сиденье.

– Комендантский час в Париже теперь начинается в половине десятого, – сообщила та, когда машина тронулась с места и они покатили в темноте по территории авиабазы.

Ночной воздух щекотал нос. Мари чихнула. Она сунула руку в карман, и ладонь наткнулась на что-то незнакомое. Она достала квитанцию от портного и обрывок билета в кинотеатр. На французском языке. Маленькие пустячки, призванные создать атмосферу достоверности.

– Держите. – Элеонора передала ей сумочку, в которой лежали компактная пудра, помада и кошелек. Мари сообразила, что это не косметика, а устройства, подобные тем, что она видела в мастерской профессора Дигглсби в Арисейг-Хаусе, – приспособления, которые, возможно, понадобятся ей, чтобы выжить в боевой обстановке.

Они миновали часового, держащего фонарь, и затормозили на краю аэродрома. Мари вылезла из машины и подошла к багажнику. Водитель уже выгружал ее багаж. Она взяла чемоданчик с рацией, но Элеонора тронула ее за руку, велев оставить приемопередатчик.

– Я не понимаю…

– Рация – слишком тяжелый груз для «Лисандра». Ее сбросят отдельно.

– Но… – встревожилась Мари. За последние месяцы она привыкла к тому, что ее рация всегда с ней, прикипела к ней душой. Для нее это был своего рода щит, без которого она чувствовала себя уязвимой. Она неохотно поставила на землю чемоданчик с рацией и посмотрела на взлетную полосу, где стоял маленький «Лисандр». Как такой самолет сможет благополучно переправить ее во Францию, если он не способен поднять в воздух тридцатифунтовый[9] приемопередатчик?

– Ее сбросят другим рейсом, – пообещала Элеонора.

– Как я найду свою рацию? – с сомнением в голосе спросила Мари.

– Вам ее принесут, – заверила ее Элеонора. – Не волнуйтесь. Там ребята очень толковые.

И кто такие эти «ребята»? – подумала Мари. Ей назвали только одно кодовое имя: Веспер. Она никого не знала.

Они стояли на краю аэродрома. Влага с травы, просачивалась сквозь нейлоновую ткань чулок Мари у щиколоток. Над полем витал тошнотворно сладкий сырой аромат раннего дикого шиповника. Элеонора удостоверилась, что манжеты на блузке Мари подвернуты как надо. Она, как всегда, была спокойна, бесстрастна. Но рука ее немного дрожала, когда она стала поправлять на Мари воротник, и над ее верхней губой едва заметно блестела испарина – крошечные признаки того, что она нервничает. Лучше бы Мари их не видела, ибо это испугало ее как ничто другое.

Наконец Элеонора повела ее к самолету. На его борту мелом было выведено: очередность. И далее шли имена, для Мари все незнакомые.

– Что это? – осведомилась она.

– Порядок очередности эвакуации людей, если они прибудут на взлетную площадку. Самолет может взять на борт только троих и ждать не больше минуты. – Мари похолодела. В то время как она отправляется за линию фронта, другие, коих бессчетное множество, пытаются оттуда вырваться. Интересно, когда придет ее очередь лететь домой, к Тесс? Она должна была верить, что в конце концов вернется к дочери, иначе вообще не полетела бы.

– Вот, возьмите. – Элеонора вручила ей аккуратную стопку франков, перетянутую резинкой. – Половина жалованья выдается при заброске, на приобретение того, что вам потребуется. Остальное будет выплачено в фунтах стерлингов по возвращении. И еще… – Элеонора протянула ей руку раскрытой ладонью вверх. Мари поняла, что ее просят отдать напоминание о Тесс – ожерелье-бабочку, которое она тайком носила.

Нехотя Мари сняла ожерелье с шеи. Затем помедлила. Это была единственная вещь, связывавшая Мари с ее прежней жизнью и согревавшая ее на протяжении всех одиноких месяцев суровой жизни в учебном центре. Теперь у нее отнимали и это. Но Мари понимала, что выбора нет: она обязана расстаться со своим ожерельем.

– Я сохраню его для вас, – пообещала Элеонора таким тоном, будто имела в виду нечто намного большее. Мари позволила ей забрать ожерелье. – Лучше наденьте вот это. Оно вам больше подойдет. – Элеонора протянула ей ожерелье с серебряным медальоном в виде птички. Мари удивилась. Но это был не подарок. Элеонора чуть скрутила медальон, и он открылся. Внутри лежала капсула с цианистым калием. – Последний друг, – провозгласила Элеонора. – Капсулу разжевать нужно быстро. Немцы мгновенно узнают запах и попытаются заставить вас выплюнуть яд. – Мари содрогнулась. Конечно, этому ее учили. Если она окажется в плену и не сумеет молчать, она обязана покончить с собой. Но она не была уверена, что решится на самоубийство.

– Спасибо. – Мари напоследок еще раз взглянула на Элеонору.

Та приняла чопорный вид, в ответ лишь чуть качнув вниз подбородком.

– Для меня лучшая благодарность – выполненное задание. – Она пожала Мари руку, на секунду дольше задержав ее в своей ладони. Потом повернулась и зашагала по полю прочь.

Мари с опаской приблизилась к самолету. Прежде она никогда не летала, и даже этот маленький самолет – металлическая конструкция со стеклянным куполом наверху – казался ей странным и пугающим.

В кабине сидел незнакомый мужчина. Нетерпеливым жестом он велел ей подниматься на борт. Мари ожидала увидеть военного летчика, но волосы у пилота были длинноватые, курчавились у ворота коричневой летной куртки в американском стиле. На лице щетинились бакенбарды. И с этим человеком ей придется лететь во Францию? Протискиваясь в узкую дверцу самолета, Мари оглянулась через плечо на Элеонору. Но та уже исчезла где-то за полем.

Мари устроилась на узком сиденье за спиной у пилота и стала нащупывать привязные ремни, но таковых не обнаружила. Не успела она сесть в самолет, как наземная команда закрыла его дверь снаружи.

– Планы изменились, – сообщил ей пилот, даже не удосужившись представиться. Говорил он с ирландским акцентом.

– И что это значит? – У Мари по телу побежали мурашки.

– Вы будете садиться вслепую. – Пилот повернулся к панели управления с десятками незнакомых приборов разного калибра. В лобовое стекло Мари увидела, как начал вращаться пропеллер на носу фюзеляжа. Самолет покатил вперед по неровной земле. Мари кидало из стороны в сторону.

– Вслепую? – повторила она, не сразу постигнув смысл его слов. Это означало, что она будет сама по себе: никто ее не встретит и не поможет ей, как обычно, связаться с группой, к которой она прикомандирована. – Но ведь меня должны встречать.

– В боевых условиях трудно придерживаться плана. Вероятно, что-то случилось, и им теперь небезопасно приходить.

Тогда каким образом, недоумевала Мари, ей удастся благополучно добраться до условленного места? На минуту у нее возникло желание потребовать, чтобы они повернули назад, и отказаться от заброски. Но самолет набирал скорость, мотор ревел все громче. И вдруг земля будто ушла из-под нее. Мари едва не вскрикнула. Впервые испытывая столь непривычное ощущение, она почти позабыла про страх. Мари устремила взгляд в окно, надеясь узреть вдалеке Элеонору. Но и она, и «воксхолл» уже исчезли. Расстояние между Мари и Англией увеличивалось с каждой секундой. Путь назад был отрезан.

Самолет взмыл ввысь под крутым углом, и у Мари в животе словно что-то резко опустилось. Впервые ей пришло в голову, что она, возможно, страдает воздушной болезнью. Стараясь дышать неглубоко, как ее учили в школе, она смотрела на неясные очертания затемненных домов внизу, и ей представлялось, что если она приглядится, то в северной стороне, на востоке Англии, увидит старый дом священника и Тесс, спящую под толстым клетчатым одеялом на жилом чердаке, где скаты кровли поддерживают стропила.

Ни Мари, ни пилот больше не пытались завести разговор: невозможно было перекричать неумолчное дребезжание мотора, от которого у Мари болезненно стучали зубы. Воздух в кабине охлаждался, становился почти морозным. Внизу земля стелилась иссиня-черной простыней, которую прорезала, словно плотная череда сигнальных огней, серебристая лента: это в сиянии луны сверкали, в нарушение всех правил светомаскировки, воды Ла-Манша.

Самолет внезапно опустился, резко накренился влево. Мари вцепилась в сиденье, чтобы не потерять равновесие при неожиданном толчке. Не думала она, что в полете трясет, как на ухабах. Она пыталась скрывать свою нервозность, но ее прошиб холодный пот.

– Что-то не так? – крикнула Мари пилоту. Она силилась разглядеть его лицо, выискивая признаки паники.

Он покачал головой, не отрывая глаз от приборной панели.

– В этой малышке чувствуешь каждую воздушную яму. Это особенность «Лисандра». Маленький, малоскоростной, немцы могли бы подстрелить его из рогатки. – Он похлопал по панели управления. – Зато я могу посадить его на задницу комара или на пятьсот ярдов дерьма.

Мари покоробила грубая речь пилота, но тот и не подумал извиниться.

По приближении к французскому побережью пилот снизил скорость. Самолет опустился ниже и его, казалось, поглотил густой туман. Пилот выглядывал из окна, пытаясь лучше рассмотреть лежащую внизу землю. «Это он так ориентируется на местности?» – изумилась Мари.

– Очевидно, придется возвращаться, – сказал пилот.

– А нельзя подождать, когда туман рассеется? – спросила Мари, испытав одновременно облегчение и разочарование.

Пилот покачал головой:

– К рассвету мы должны вернуться в воздушное пространство союзных войск. Если нас заметят в небе над Францией, самолет не сумеет подняться высоко или выжать большую скорость, чтобы улететь из-под огня. – У Мари от страха мороз пробежал по коже. Она может погибнуть, даже не приступив к выполнению задания. Пилот морщил лоб, сосредоточенно глядя вниз. – Хотя мы уже на месте или где-то рядом. Попробую сесть.

– Надежды не внушает, – брякнула она, не подумав.

Пилот обернулся, искоса посмотрел на нее:

– Держитесь крепче.

Самолет пошел на снижение и затем внезапно под острым углом устремился к земле носом вперед. Мари испугалась, что они сейчас разобьются. Земля приближалась с ужасающей быстротой. Мари ухватилась за сиденье и закрыла глаза, готовясь к худшему.

Как ее учили, она сгруппировалась, приготовившись к удару о землю. Но в последний момент пилот выровнял самолет, мягко посадил его и, ловко управляя машиной, плавно заскользил по неровному полю. Если б Мари своими глазами не увидела землю, она ни за что не поверила бы, что они совершили посадку.

Громко завизжали тормоза, самолет остановился. Их, должно быть, за милю слышно, хотя сесть они должны были незаметно. Но вокруг тишина. Пилот открыл дверцу и прощупал взглядом темноту.

– На обратный рейс пассажиров нет.

«Хорошо это или плохо?» – подумала Мари, вспомнив объяснение Элеоноры про имена, выведенные мелом на боковой части фюзеляжа.

– Идите на восток, к железнодорожной станции, – продолжал пилот. – Не высовывайтесь, двигайтесь быстро, держитесь деревьев. За станцией должен стоять прикованный цепью синий велосипед с корзиной. Дальнейшие инструкции найдете в руле.

– Должен стоять? – переспросила Мари. Откуда он это знает? – А если его там нет, что тогда?

– Это участок Веспера, – твердо отвечал пилот. – Все будет в полном порядке.

Если б все было в полном порядке, хотела возразить Мари, тогда ее встретили бы здесь. Но она промолчала, чувствуя, что, сказав это, зашла бы слишком далеко.

Мари медлила, плохо представляя, как она пойдет одна по незнакомой местности. Пилот выжидающе смотрел на нее, и ей ничего не оставалось, как вылезти из самолета.

– Если б мог, я проводил бы вас, – извиняющимся тоном произнес пилот, когда она поднялась с кресла. – Но «Лисандр»…

– Я все понимаю. – С каждой минутой промедления возрастал риск, что стоящий в открытом поле самолет будет обнаружен.

– Желаю удачи… – Его голос оборвался на вопросительной ноте. Они не представились друг другу. Это было первое правило, которое усвоила Мари: никаких имен, чтобы не скомпрометировать друг друга. Может, это своеобразный тест?

– Рене, – наконец промолвила она, назвавшись новым именем, что дала ей Элеонора.

Пилот дважды моргнул, словно не поверил ей. Ее первая попытка использовать свою легенду безнадежно провалилась.

– А я Уильям. Все зовут меня Уиллом. – По его искреннему тону она поняла, что он представился своим настоящим именем. Возможно, для пилотов действуют другие правила – или просто он рискует меньше, чем она. Уилл мотнул головой в сторону деревьев. – Вам пора.

– Да, конечно. – Мари выбралась из самолета и зашагала прочь, спиной чувствуя его взгляд. Когда она обернулась, дверца самолета уже была закрыта. Взревел мотор, и «Лисандр» покатил вперед, набирая скорость. Он простоял на земле всего три минуты.

В кромешной тьме Мари зашагала по полю, ощупью пробираясь под сень деревьев. От сырой земли навстречу ей поднимался душистый запах нарциссов, и она на мгновение словно перенеслась в детство, снова стала маленькой девочкой, резвящейся на просторах сельской Франции. Но идти нужно быстро, так сказал пилот. Мари завертела головой, пытаясь вспомнить, в какую сторону он махнул, когда велел ей двигаться на восток. Достала фонарь. Но, вспомнив, чему ее учили в Арисейг-Хаусе, светить им не стала, а вытащила компактную пудру. В ее донную часть был вмонтирован компас. Мари выдвинула его, пытаясь рассмотреть направление стрелки при свете луны. Нет, не видно. Тогда она нашла в сумочке зажигалку, поднесла ее к компасу и высекла пламя всего на несколько секунд, чтобы разглядеть, где на шкале отмечен север.

Повернувшись на восток, Мари зашагала через лес. Она споткнулась о камень, и боль в лодыжке напомнила ей ту первую пробежку ранним утром в Арисейг-Хаусе, когда она упала. Тогда ей на помощь пришла Джози. Жаль, что сейчас ее нет рядом. Мари выпрямилась и продолжила путь.

– Стоять! – приказал ей чей-то голос по-французски. Мари замерла на месте: всё, попалась. Она понятия не имела, немцы это или французские полицейские из числа сочувствующих фашистам. Встреча с теми и другими не сулила ничего хорошего. Достать цианистый калий? Не ожидала она, что травиться придется так скоро.

Мари повернулась. Из тени выступил высокий мужчина могучего телосложения. Она оцепенела, увидев нацеленный на нее пистолет.

– Дура! – проворчал он по-английски. – Ишь, какая послушная! Убегать надо или отбиваться, но ни в коем случае не подчиняться.

Не дожидаясь от Мари ответа, он крепко взял ее под локоть и потащил за собой через лес. Не в силах терпеть прикосновение незнакомого мужчины, Мари инстинктивно вырвала у него свою руку.

– Идемте! – скомандовал он, словно обуздывал норовистую лошадь. – Ну, или хотите, торчите здесь, пока вас не схватит милиция.

Мари колебалась. Она не имела сведений о ком-либо из тех, с кем ей предстояло вступить в контакт. Пилот сказал, что ее вообще никто не должен встречать. Кто этот человек? Его послали за ней или это ловушка?

Но мужчина понуждал ее идти за ним, и Мари поняла, что выбора у нее нет. Они молча ступали через озаренный луной лес. Его силуэт вырисовывался на фоне неба.

Наконец они остановились на краю вырубки, откуда, вероятно, начинались фермерские угодья. Мари увидела маленький сарай для садового инвентаря, без единого окна.

– Ваши апартаменты, – произнес ее провожатый. – Мари в недоумении уставилась на него. – Сегодня заночуете здесь.

– Но я получила инструкции идти на железнодорожную станцию и найти там велосипед. И где Веспер? Мне сказали, что я буду работать с ним.

– Тише! – гневно прицыкнул на нее мужчина. У него были глубоко посаженные синие глаза и массивный лоб. – Никогда не произносите вслух это имя, да и другие имена тоже.

Забыв про осторожность, Мари продолжала:

– Мне нужно с ним поговорить. И еще нужно найти свою рацию.

– Вам придется подчиниться приказу и остаться здесь. – Он вскинул руку, пресекая дальнейшие вопросы. – Утром за вами придут.

Мужчина повозился с замком и впустил ее в сарай. Там было темно, тепло и душно. В нос ей ударил тяжелый запах навоза. Кровати и туалета она тоже не заметила.

Без лишних слов ее провожатый вышел из сарая и затворил дверь. Мари услышала, как поворачивается в замке ключ: ее заперли.

– Вы что, заперли меня? – крикнула она через дверь, с трудом веря в происходящее. Только теперь она сообразила, что даже имени его не знает. Это мог быть кто угодно. Она доверила свою жизнь незнакомому человеку. Как можно быть такой наивной? – Если вы думаете, что я позволю запереть себя какому-то связному, вы глубоко заблуждаетесь. Я требую, чтобы меня сию минуту отвели к Весперу! – настаивала она, игнорируя его предостережение не называть имен.

– Это для вашего же блага – на тот случай, если кто-нибудь сюда придет. Сидите тихо и не высовывайтесь. И, ради бога, не орите! – Мари услышала, как удаляются его шаги, и затем наступила тишина.

Отворачиваясь от двери, она заметила, как что-то шмыгнуло рядом в темноте. Мышь или крыса? Ей сразу вспомнилось, как в учебном центре она однажды чуть не уничтожила замаскированную под крысу бомбу-ловушку. Вот уж они потом с Джози вдоволь насмеялись. Если б Джози была сейчас здесь с ней… Мари опустилась на пол. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

Глава 10

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

Грейс пробудилась ото сна, и на минуту ей показалось, что это самый обычный день. В единственное окно ее крошечной комнаты на четвертом этаже струился яркий солнечный свет, отбрасывавший тени на покатый потолок. Меблированные комнаты находились на окраине Адской кухни. Пожалуй, приличной женщине лучше бы поселиться на квартал подальше от реки Гудзон, но и этот район был вполне неопасный. Грейс удалось снять комнату относительно дешево, по той причине, что старик, живший здесь до нее, скончался неделей раньше. Перед тем, как заселиться, она устроила в квартире генеральную уборку, тщетно пытаясь выветрить въевшийся в стены запах табака и изгнать ощущение, что рядом все еще кто-то живет. Но домашний уют наводить она не стала, поскольку это подразумевало бы, что она намерена остаться здесь навсегда, а ей не хотелось признавать горькую правду, что она не желает возвращаться домой.

Грейс повернулась на бок и на тумбочке, что стояла возле узкой кровати, увидела конверт со снимками, примостившийся подле фотографии Тома, на которой он был запечатлен в парадной военной форме в день окончания курсов боевой подготовки. И ей сразу вспомнился минувший вечер: сообщение в новостях о женщине (Грейс теперь знала, что ее звали Элеонора Тригг), которую насмерть сбила машина, и осознание того, что найденный чемодан принадлежал погибшей. Грейс пыталась убедить себя, что череда тех странных событий, возможно, ей приснилась. Однако фотографии, аккуратной стопкой лежавшие на тумбочке, словно замерший в ожидании ребенок, надежды на это не оставляли.

Минувшим вечером после того, как она услышала по телевизору в кафе о погибшей женщине, Грейс не переставала удивлять себя. Во-первых, она покинула кафе, не дождавшись, когда ей принесут ее сэндвич с сыром. Во-вторых, поймала такси, даже не подумав о том, что поездка домой обойдется ей дорого. Сидя в такси, которое, рискуя угодить в аварию, резво лавировало по запруженным транспортом городским дорогам, Грейс пыталась сложить обрывки информации в единую картину. В голове не укладывалось, что хозяйка чемодана, в котором она рылась, оказалась той самой женщиной, что погибла на улице под колесами автомобиля.

В принципе ничего удивительного, рассудила теперь Грейс. Элеонору Тригг сбила машина, потому она и не вернулась за своим багажом, который стоял без присмотра посреди зала на Центральном вокзале. Но почему она вообще его там оставила? То, что погибшая оказалась англичанкой, добавляло загадочности.

Еще больше обескураживало то, что потом чемодан исчез. Конечно, не исключено, что кто-то его попросту украл – заметил, что он долго стоит бесхозным, и присвоил себе. Но что-то Грейс подсказывало, что это не обычная кража: тот, кто забрал чемодан, по-видимому, знал что-то и об Элеоноре Тригг, и о девушках с фотографий.

«Прекрати», – одернула бы ее мать. Грейс, словно наяву, слышала интонации ее голоса. Грейс всегда отличалась слишком живым воображением. Его подпитывали книги о Нэнси Дрю и другие детективы, которыми она зачитывалась в подростковом возрасте. Отец Грейс, поклонник научной фантастики, эксцентричные истории дочери находил забавными. Но и он сейчас бы сказал, что объяснение лежит на поверхности: вероятно, Элеонора Тригг путешествовала с кем-то из родственников или друзей, и те после аварии забрали ее чемодан.

Грейс села в постели. Фотографии на тумбочке, казалось, взывали к ней. Она без спроса взяла снимки из чужого чемодана, и теперь с ними надо было что-то делать. Грейс умылась, оделась и спустилась по лестнице в общий холл, где на стене висел телефон, которым домовладелица Гарриет время от времени разрешала пользоваться жильцам. Поддавшись порыву, Грейс сняла трубку и попросила телефонистку соединить ее с ближайшим к Центральному вокзалу отделением полиции. Если Элеонора путешествовала не одна, полиция поможет связаться со спутником или спутницей погибшей, которым Грейс вернет фотографии.

Несколько секунд линия молчала, а потом тишину с треском разорвал мужской голос:

– Полиция. – Судя по чавкающим звукам, ответивший что-то жевал.

– Я хотела бы поговорить с кем-нибудь о женщине, которую вчера у Центрального вокзала сбила машина, – тихо произнесла в трубку Грейс, чтобы ее не слышала домовладелица, комната которой находилась сразу же за холлом.

– Это дело ведет Макдугал, – ответил полицейский. – Макдугал! – заорал он в телефон так громко, что Грейс отвела трубку от уха.

– Что у вас? – раздался в телефоне другой голос, с ярко выраженным бруклинским выговором.

– Я звоню по поводу женщины, которую у вокзала сбила машина. Элеонора Тригг. Ее кто-то сопровождал в поездке?

– Нет, мы до сих пор разыскиваем ее ближайших родственников, – сообщил Макдугал. – Вы ей родственница?

Не отвечая на его вопрос, Грейс задала ему свой:

– Кто-нибудь приходил за ее вещами, например за чемоданом?

– При ней не было вещей. Так с кем я говорю? Дело еще не закрыто, и, если вы задаете вопросы, я должен знать, как вас зовут…

Грейс положила трубку на рычаг. Чемодана Элеоноры в полиции нет, и ее родственников, которым Грейс могла бы отдать фотографии, они тоже не нашли. Пожалуй, лучше обратиться в консульство Великобритании, как она и планировала минувшим вечером. Она забежит туда по пути на работу. Это займет некоторое время, так что надо поторопиться, иначе она опять опоздает в контору.

Часом позже Грейс подходила к британскому консульству, располагавшемуся в административном здании на Третьей авеню, где всегда толпился народ. Оно стояло в неудобной близости от гостиницы, в которой Грейс провела ночь с Марком два дня назад. На углу мальчишка в рваных брюках и кепке продавал газеты. Он напомнил Грейс Сэмми, который, надеялась она, неплохо устроился у своего двоюродного брата. Она купила «Пост», расплатилась с газетчиком. Заголовок на первой полосе гласил: «Трумэн предупреждает о советской угрозе на Востоке». Меньше года назад все еще боялись Гитлера. Но теперь Сталин насаждал коммунизм в ослабленных войной странах, которые не могли противиться перекраиванию карты Европы.

Грейс пролистала газету. В нижней половине девятой страницы она увидела фотографию Элеоноры Тригг, ту самую, что показывали в программе новостей предыдущим вечером. Рядом было помещено еще одно фото – зернистое неясное изображение улицы, на которой она погибла, хотя, слава богу, не само место ужасной аварии. Грейс пробежала глазами статью, но ничего нового из нее не почерпнула.

«Это не твои проблемы», – напомнила себе Грейс. Она разгладила юбку и вошла в консульство, желая поскорее избавиться от фотографий и отправиться на работу.

Вестибюль британского консульства ничем примечательным не отличался: несколько стульев с жесткими спинками, низенький столик с давно засохшим горшечным растением. Один из стульев занимал одинокий мужчина в костюме и котелке; вид у него был такой, будто он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Секретарь приемной – немолодая женщина с собранными в узел седыми волосами, в очках, сидящих на кончике носа, – печатала на «Ремингтоне».

– По какому вопросу? – спросила она, не поднимая головы от пишущей машинки, когда Грейс приблизилась к ней.

Грейс понимала, как выглядит ее приход: неизвестная женщина явилась в серьезное учреждение без предварительной записи. Здесь она была никто.

Но за месяцы работы вместе с Фрэнки, помогая иммигрантам, Грейс научилась обходить препоны государственной бюрократии и добиваться того, что ей нужно, от усталых чиновников. Собравшись с духом, она протянула конверт.

– Я случайно нашла эти фотографии и полагаю, что они принадлежат гражданке Великобритании. – Принадлежали, поправилась она про себя.

– А от нас вы что хотите? – неприветливым тоном отрывисто спросила женщина, по выговору – истая англичанка. Не дожидаясь ответа, с нескрываемым раздражением в голосе она добавила: – В Нью-Йорк каждый день приезжают тысячи британцев. И мало кто из них отмечается в консульстве.

– Эта дама не придет отмечаться в консульство, – заявила Грейс более резким тоном, чем намеревалась. Она показала газету. – Фотографии принадлежали Элеоноре Тригг, женщине, которую вчера у Центрального вокзала сбила машина. Она была британкой. Если у нее есть семья или ближайшие родственники, наверно, они захотели бы забрать эти фотографии.

– Я не уполномочена сообщать сведения личного характера о британских гражданах, – официозно изрекла секретарь. – Оставьте фотографии здесь. Они побудут у нас, пока за ними кто-то не придет. – Женщина нетерпеливо протянула руку.

Грейс колебалась. Удача сама плыла к ней в руки. Отдаст фотографии и с чистой совестью пойдет своей дорогой. Только она уже сроднилась с этими фотографиями, чувствовала себя за них в ответе. Она просто не могла оставить снимки людям, которым до них не было совершенно никакого дела. Грейс отдернула руку.

– Я предпочла бы поговорить с кем-то из начальства. Например, с консулом.

– Сэра Мичема сейчас нет на месте. – А если бы и был, он все равно бы вас не принял, подразумевал тон секретаря.

– Тогда, будьте добры, запишите меня на прием. – Выражая свою просьбу, Грейс заранее знала, что ей откажут.

– Консул – очень занятой человек. Он не занимается подобными делами. Не хотите оставить нам фотографии – оставьте свои координаты, на тот случай, если кто-то о них спросит. – Грейс взяла карандаш, что протянула ей секретарь, и начеркала адрес и телефон меблированных комнат. Направляясь к выходу, она практически слышала, как листок с ее контактами летит в мусорную корзину.

Что ж, не получилось, думала Грейс, выходя из консульства. Она повертела в руках конверт, надеясь найти на нем еще какие-нибудь зацепки. Потом глянула на часы, что висели на здании, стоявшем через улицу. Половина десятого. Она опять опаздывала на работу. Пожалуй, надо бы рассказать Фрэнки о том, что случилось. Может, он посоветует, как ей быть дальше.

Грейс стала спускаться по ступенькам. Мимо нее прошел пожилой мужчина с навощенными усами. На нем был костюм в тонкую полоску. Он поднимался в здание консульства.

– Прошу прощения? – окликнула его Грейс, действуя по первому побуждению. – Вы – сэр Мичем?

В лице мужчины промелькнуло замешательство, словно он не совсем был уверен в том, что он – это он.

– Да, – подтвердил консул. И тут же в чертах его отразилось раздражение. – Что вам угодно?

– Пожалуйста, уделите мне пару минут. Мне очень нужно задать вам несколько вопросов.

– Простите, но у меня нет времени. Я опаздываю на совещание. Соизвольте записаться на прием у секретаря, и вице-консул, я уверен…

– Это по поводу Элеоноры Тригг, – перебила его Грейс.

Консул прочистил горло, кашлянул. Было очевидно, что это имя ему знакомо.

– Полагаю, вы слышали в новостях, что с ней случилось. Очень печально. Вы ее подруга?

– Не совсем. Но у меня есть то, что принадлежит ей.

Консул торопливо махнул рукой, приглашая Грейс вернуться в здание.

– У вас две минуты, – сказал он, ведя ее через вестибюль. Увидев Грейс вместе с консулом, секретарь приемной вытаращила глаза от удивления.

Они вошли в одно из помещений в непосредственной близости от вестибюля. Комната имела элегантное убранство: коричневые кожаные кресла, столики из темного дуба, тяжелые портьеры из красного бархата, перетянутые золотыми шнурами. Нечто вроде бара или клуба, который в настоящий момент был закрыт.

– Чем могу служить? – спросил сэр Мичем, даже не пытаясь скрыть досаду в голосе.

– Элеонора Тригг была гражданкой Великобритании, ведь так?

– Да. Вчера вечером нам позвонили из полиции. При ней был британский паспорт. Мы пытаемся найти ее родственников, чтобы передать им тело.

Грейс возмутил его равнодушный казенный тон.

– Вы ее знали?

– Лично не знал. Но слышал о ней. Во время войны я был откомандирован в Уайтхолл. Она работала на наше правительство, служила в канцелярии одного из отделений УСО – Управления спецопераций.

Грейс никогда не слышала про Управление спецопераций, и ей хотелось расспросить о нем консула, но тот нетерпеливо поглядывал на большие стоячие часы в углу комнаты. Ее время истекало.

– Я нашла фотографии, – сообщила Грейс, умышленно умалчивая о том, как они попали к ней в руки. Она вытащила снимки из конверта и веером разложила их перед консулом, как игральные карты. – Утром я принесла их сюда в консульство, потому как уверена, что они принадлежат мисс Тригг. Вам знакомы эти женщины?

Консул надел очки, рассматривая фотографии. Потом отвел взгляд.

– Никогда их не видел. Никого. Возможно, это ее подруги или даже родственницы.

– Но ведь на некоторых военная форма, – указала Грейс.

Консул пренебрежительно отмахнулся:

– Скорей всего, они просто служили в корпусе медсестер. – Грейс покачала головой. Серьезные лица девушек с сурово сжатыми губами подразумевали нечто большее. Консул поднял на нее глаза.

– От меня-то вы что хотите?

Грейс замялась. Сюда она пришла лишь для того, чтобы вернуть фотографии. Но теперь ей хотелось получить некоторые ответы.

– Мне любопытно, кто эти девушки – и что их связывает с Элеонорой Тригг.

– Понятия не имею, – твердо сказал сэр Мичем.

– Вы могли бы послать запрос в Лондон и попытаться выяснить, – дерзнула предложить Грейс.

– Нет, не мог бы, – холодно отвечал консул. – Когда УСО закрыли, его архивы передали в ваше Военное министерство в Вашингтоне. – Где, – добавил он, – я уверен, они засекречены. – Он поднялся. – Боюсь, я должен идти.

– Что она делала в Нью-Йорке? – не унималась Грейс, тоже вставая.

– Вот этого я уж точно не знаю, – ответил сэр Мичем. – Как я сказал, с некоторых пор мисс Тригг перестала работать на британское правительство. Куда бы она ни поехала, это было ее личное дело. Только ее. И вас, я уверен, оно тоже не касается.

– А если никого не найдут? – спросила Грейс. – Кто мог бы забрать тело Элеоноры?

– Тогда, вероятно, городские власти похоронят ее за счет государства. Консульство не располагает средствами на такие расходы. – Женщина, которая служила вашей стране – пусть даже секретарем – достойна лучшего, хотелось возразить Грейс. Она собрала снимки, сунула их в конверт. Консул протянул руки: – Если бы вы отдали нам эти фотографии, я уверен, мы смогли бы присовокупить их к ее личным вещам.

Машинально подчинившись его требованию, Грейс стала отдавать ему конверт. И вдруг опустила руку.

– Каким образом?

Седые брови сэра Мичема взметнулись над очками.

– Простите, это вы о чем?

– Если у нее нет ближайших родственников, как вы присовокупите их к ее личным вещам?

Консул был разгневан: он не привык, чтобы ему перечили.

– Мы наведем справки. А пока фотографии побудут у нас. – По его тону Грейс поняла, что никаких справок наводить они не станут. – Это уже не ваша забота. – Он протянул руку за конвертом.

Грейс медлила. С одной стороны, она хотела избавиться от фотографий – отдать их и уйти. С другой – совесть не позволяла ей бросить снимки на произвол судьбы.

– Я передумала, – ровно произнесла Грейс. – Оставлю их у себя. – Она встала, собираясь уйти.

– Но мне кажется… – растерялся консул. – Вы так стремились их вернуть. Ради этого в консульство пришли. Я не хотел бы, чтобы они вас обременяли.

– Они меня не обременят. – Грейс выдавила улыбку сквозь стиснутые зубы. – Фотографии я нашла. Они – мои.

– Вообще-то, – в голосе консула зазвучали стальные нотки, – фотографии принадлежат Элеоноре. – Несколько секунд они не мигая смотрели друг на друга. Потом Грейс повернулась и покинула консульство.

На улице она в задумчивости замедлила шаг. Снимки она не отдала, а что с ними делать, по-прежнему не знает. Ладно, позже сообразит. А сейчас пора на работу.

Сжимая в руке фотографии, Грейс сошла на тротуар, вливаясь в толпу спешащих на работу людей на Третьей авеню.

– Грейс, – окликнул ее мужской голос. Она остановилась, уверенная, что ослышалась: здесь знакомых у нее не было. На мгновение она решила, что это за ней выскочил сэр Мичем, чтобы все-таки забрать у нее снимки. Однако акцент был американский, а не британский. Оклик, более настойчивый, повторился:

– Грейс, подожди!

Она повернулась на голос, и в ту же секунду на нее налетел проходивший мимо бизнесмен. Фотографии рассыпались по тротуару. Грейс присела на корточки, стала их собирать.

– Я не хотел тебя напугать. – Этот мужской голос был ей знаком. – Давай помогу.

Грейс подняла голову и обалдела, натолкнувшись взглядом на человека, которого не рассчитывала когда-либо увидеть снова.

– Марк.

На нее нахлынули воспоминания: шуршание белых хрустящих гостиничных простыней; ощущение невесомости, будто она плыла над кроватью; прикосновение мужских рук, которые принадлежали не Тому.

И вот он снова перед ней. Марк помог ей подняться с корточек, рукавом своего серого шерстяного пальто карябая ей руку. Грейс смотрела на него. Улыбка озаряла все его лицо, ореховые глаза лучились. Из-под широких полей его фетровой шляпы выглядывала волнистая прядь темных волос. Он чмокнул ее в щеку, будто они давние друзья, и запах его одеколона перенес ее в позапрошлую ночь, туда, где она вообще не должна была бы оказаться.

Вспомнив про фотографии, Грейс принялась торопливо подбирать их с тротуара.

– Давай помогу, – снова предложил Марк. Ему, как и ей, неловко? Ведь он переспал с женой своего погибшего лучшего друга.

– Я сама, – отмахнулась Грейс, не желая, чтобы Марк увидел снимки девушек и начал задавать вопросы. Но он кинулся к обочине, ловко поймав одну из фотографий, которую чуть не сдуло в сточную канаву.

Грейс собрала все снимки и выпрямилась.

– Почему ты здесь? – выпалила она, чувствуя, как у нее горят щеки. Тогда при встрече Марк сказал ей, что это его последний день в Нью-Йорке. Однако он до сих пор оставался в городе.

– Пришлось задержаться по делам. – В подробности вдаваться он не стал.

Несколько секунд они стояли друг перед другом в смущенном молчании. Ее взгляд непроизвольно упал на воротник его твидового пальто, соприкасавшегося со свежевыбритой шеей. Говорить больше было не о чем.

– Мне пора. – Грейс отступила от него на шаг, который, как ни странно, дался ей с трудом.

– Подожди. – Марк тронул ее за руку, и это легкое прикосновение слишком живо напомнило ей ту ночь, что они провели вместе. – Я надеялся, что мы условимся о новой встрече. Но, когда проснулся…

– Тише! – сердито осадила его Грейс, глянув через плечо. Та встреча была ошибкой, и она вовсе не хотела, чтобы об ее ошибке слышал кто-то еще.

– Прости. Но раз уж мы случайно столкнулись, позволь мне сказать. Я надеялся, что снова тебя увижу? – Он закончил фразу на высокой ноте, отчего она прозвучала как вопрос.

Зачем? – подумала Грейс. Чтобы провести вместе еще одну ночь? Вряд ли между ними могло бы быть что-то большее.

– Нет, я…

– Позволь хотя бы угостить тебя завтраком, – настаивал Марк.

– Мне нужно бежать на работу. – Она сунула конверт в сумку.

– Ты работаешь? – Услышав удивление в его голосе, Грейс разозлилась. А почему, собственно, она не должна работать? Не такое уж это необычное явление. Хотя теперь, с возвращением мужчин из Европы, многие женщины прекратили свою трудовую деятельность – либо по собственному выбору, либо по принуждению. Впрочем, сообразила она, Марк удивился не потому, что недооценивает ее способности и интеллект. Просто в ту их встречу они мало рассказывали о себе. И это радовало: они говорили о войне, о Томе, но ее личность и реалии ее мира благополучно оставались вне поля зрения. По большому счету Марк совершенно ее не знал.

И она предпочла бы ничего не менять.

– Да, работаю, – ответила Грейс. – И мне нужно бежать, я опаздываю. Но за предложение спасибо.

– Тогда, может быть, кофе? – не сдавался Марк.

– Я правда не могу. – Она снова попыталась уйти.

– Грейси, – окликнул он.

Она обернулась.

– У тебя проблемы со слухом? Я же сказала: нет.

Но Марк просто протягивал ей карточку – одну из фотографий, что она забыла поднять с земли.

– Ты выронила. Миленькая, – отозвался он о девушке на фото.

– Прости. Не по делу нагрубила, – смягчилась Грейс. Она взяла снимок и спрятала его в сумку.

– Не по делу, – согласился Марк. Они оба усмехнулись. – У тебя правда нет времени на кофе? – спросил он с мольбой во взоре.

Вообще-то, решила Грейс, чашку кофе неплохо бы выпить. Тем более что Марк исключительно учтив. Просто в консульстве, из-за беседы с консулом, она провела больше времени, чем планировала. Фрэнки сильно рассердится, если она снова опоздает? Пожалуй, она рискнет еще раз испытать его терпение.

– У меня есть пятнадцать минут, – сказала Грейс.

Марк широко улыбнулся.

– Это лучше, чем ничего.

Она последовала за ним в «Вулвортс», размещавшийся в соседнем здании. Они нашли два свободных места в конце барной стойки из «формайки».

– Ну вот, даже не в кабинке, – проворчал Марк. Не обращая внимания на его недовольство, Грейс заняла один из табуретов. На стене за стойкой два ярких рекламных плаката убеждали их попробовать кока-колу и сигареты «Честерфилд».

– Два кофе, пожалуйста, – попросил Марк официантку и затем обратился к Грейс: – И что-нибудь поесть? – Она покачала головой. Позавтракать ей бы не мешало, но это отняло бы больше времени.

– Давно ты в Нью-Йорке? – полюбопытствовал Марк, когда перед ними поставили дымящиеся чашки.

– Почти год. – Она чувствовала, что приближается годовщина со дня смерти мужа: погода теперь стояла такая же, как в тот день.

– С тех пор, как погиб Том, – заключил Марк.

Грейс попыталась глотнуть кофе, но горячая жидкость обожгла губы, и она снова поставила чашку на стойку.

– Примерно. Мы с ним условились провести здесь выходные. Я ждала его, а потом мне сообщили.

– И ты осталась.

– Как-то так, – кивнула Грейс. Она, конечно, осталась, но не сразу. Сначала поехала на похороны в Бостон, потом – к родителям в Вестпорт. Только там от чрезмерно участливых взглядов она задыхалась, а от постоянных соболезнований ей хотелось вопить. Ее не хватило и на неделю. Через несколько дней она укатила к Марше в Хэмптонс.

– Ты сказал, что в Нью-Йорке задержался по работе? – спросила Грейс, демонстративно меняя тему разговора.

– Да, я – адвокат. Слушание нашего дела затянулось, и я продлил свое пребывание в «Джеймсе». – Она покраснела, вспомнив его роскошный люкс.

– Так что это за фотографии? – продолжал Марк, прежде чем она успела спросить, в каком виде права он специализируется и чем конкретно занимается. Он кивком показал на ее сумку, в которую она поглубже упрятала конверт. – Они имеют отношение к твоей работе?

Грейс медлила с ответом. Ей отчаянно хотелось обсудить с кем-нибудь ситуацию со снимками, получить совет, как ей быть дальше. А ореховые глаза Марка всматривались в ее лицо с такой искренней заинтересованностью и заботой, и Грейс подумала, что ему можно доверять. Она сделала глубокий вдох.

– Ты слышал про женщину, которую у Центрального вокзала сбила машина? – тихо спросила Грейс.

– Только что прочел в газете, – кивнул Марк.

– А я своими глазами видела.

– Как ее сбили?

– Не совсем. Я подошла сразу же после аварии, когда там уже были полиция и «скорая».

– Наверно, жуткое было зрелище.

– Жуткое. Но это еще не все. – И Грейс поведала Марку о том, как ей пришлось идти окольным путем через Центральный вокзал, где она наткнулась на бесхозный чемодан. Он положил локоть на стол, ладонью подпер подбородок и так сидел, внимательно слушая ее. – Когда я заглянула в чемодан, надеясь найти там какие-нибудь опознавательные знаки, то обнаружила эти снимки, – добавила она в оправдание своего любопытства. Грейс достала фотографии и показала их Марку. – Я попыталась вернуть их на место, но чемодан исчез. Потом я узнала, что он принадлежал женщине, которая погибла в аварии. Она была англичанкой. Сначала я просто хотела найти способ вернуть фотографии их владельцу. Затем и пришла в британское консульство.

– Но в консульстве ты снимки не оставила. Почему?

Грейс смешалась.

– Не знаю. Я хотела убедиться, что они попадут в надлежащие руки. Правда, я беседовала с консулом. Этих девушек он не знает, но сказал, что Элеонора во время войны работала на британское правительство. В каком-то Управлении спецопераций.

– Я слышал о таком. УСО. Кажется, так его называют.

– Да, именно так он его назвал.

– Это британское ведомство, которое во время войны отправляло в Европу агентов для выполнения секретных заданий – диверсии и все такое. Чем Элеонора занималась в УСО?

– В канцелярии служила, по словам консула. Он мало что об этом знает. Сказал только, что по окончании войны архивы управления были переданы в Военное министерство в Вашингтоне. В общем, я так и не выяснила, кто эти девушки, и по-прежнему не знаю, кому можно вернуть ее фотографии.

– И что ты теперь намерена делать? – осведомился Марк.

– Не знаю, – удрученно произнесла Грейс. – Разве что дать объявление в «Таймс». – Как будто у нее на это есть деньги. Фрэнки как-то раз помещал объявление в газете, когда одна из его клиенток искала мужа, с которым ее разлучили во время войны. – А сейчас мне нужно бежать на работу. Я и так уже сильно опоздала. Да и у тебя, наверно, свои дела есть.

– Сегодня днем я должен быть в Вашингтоне, – подтвердил Марк. Оставив на барной стойке несколько монет, он последовал за Грейс из кафе. – Разбирательство по моему делу окончено.

– О, – выдохнула она, внезапно охваченная разочарованием.

Выйдя на улицу, они остановились и несколько секунд стояли в молчании: обоим явно не хотелось расставаться.

– Ты говоришь, по словам консула, эти архивы в Военном министерстве, – неожиданно произнес Марк. – У меня там, пожалуй, есть кое-какие связи. Я мог бы навести справки, если хочешь.

– Нет, – резко ответила Грейс. – То есть спасибо, конечно. Ты очень любезен. Но это моя проблема. Я и так отняла у тебя много времени.

– Или, – продолжал Марк с улыбкой, – ты могла бы приехать и сама этим заняться.

– Я? – Грейс ошеломленно уставилась на него. Для нее пребывание в Нью-Йорке после потери мужа уже было целым приключением. Но чтобы еще и в Вашингтон поехать… Нет, это была бы вообще непростительная блажь. – Нет, я не могу…

– Почему? – в лоб спросил Марк, словно бросая ей вызов. – В консульстве ты ничего не добилась. Здесь тебе больше ничего не удастся выяснить. В противном случае фотографии так и будут лежать у тебя угнетающим грузом. Почему ты не хочешь рискнуть? А вдруг нам удастся что-то узнать.

Нам. Грейс поморщилась.

– Зачем тебе это? – спросила она.

– Может, мне тоже любопытно. Или, возможно, я просто не хочу расставаться с тобой, – выпалил он. Грейс была удивлена. Прежде она несколько раз общалась с Марком, и он ей нравился, главным образом потому, что он нравился Тому, а для нее этого было вполне достаточно. Равно как и ночи, проведенной в его объятиях, в которые ее толкнули одиночество и солидная порция спиртного. Но теперь Марк намекал, что их мимолетная связь значит для него нечто больше, чем она могла представить.

Грейс отдернула руку.

– Та меня совсем не знаешь.

– И я хотел бы это исправить, – сказал Марк. – Приезжай как-нибудь в Вашингтон. Тебе же интересно узнать про Элеонору и девушек?

– Да, конечно. – Грейс не планировала мчаться в Вашингтон первым же поездом ради каких-то безумных поисков. Перед ней стояла другая задача: понять, должна она остаться в Нью-Йорке или вернуться домой и там решить, как ей жить дальше.

– Ну что, едешь? – Он пронизывал ее уговаривающим взглядом.

Грейс хотелось сбежать от него, от девушек, от всей этой абсурдной ситуации. Но еще больше ей хотелось получить ответы.

– Когда?

– Сегодня.

– Мне надо на работу.

– Тогда завтра. Возьми выходной или отгул, если есть, или скажи, что заболела. Всего на один день. Зато выяснишь все, что тебя интересует. – Не дожидаясь от нее ответа, Марк продолжал: – Давай сделаем так: ты улаживаешь здесь свои дела, ставишь в известность босса. Я сегодня возвращаюсь на двухчасовом поезде. Но завтра утром тоже есть поезд – в семь. Садись на него. Я буду ждать на платформе Юнион-Стейшн. Надеюсь, приедешь. – Он приподнял шляпу. – До встречи. – Марк говорил так, будто она уже ответила согласием и их завтрашняя встреча – дело решенное.

Грейс смотрела, как он удаляется широким шагом, и ее начинали терзать сомнения. Расставание с ним не должно ее расстраивать. Напротив, она должна радоваться, ведь с его уходом она может забыть про совершенную глупость и снова попытаться наладить свою жизнь здесь. Новая встреча с Марком была бы ошибкой, а встреча в Вашингтоне – ошибкой вдвойне.

Именно поэтому она примет его предложение.

Глава 11

Мари

Франция, 1944 г.

Предрассветную тишь нарушило шуршание за стенами сарая. Изнуренная Мари мгновенно встрепенулась, резко села и выпрямила спину. Душа от страха ушла в пятки. Кости ныли оттого, что всю ночь она просидела в холоде на жестком сыром земляном полу, привалившись к грубой деревянной стене. Сзади на платье расплывалось мокрое пятно от влаги, сочившейся из земли.

Шум повторился. Звуки были похожи на те, что производил олень, наведывавшийся к ним в сад близ Конкарно, где они с матерью отдыхали каждое лето. Но это был не олень. Поступь более тяжелая, под ногами трещат сучья. Мари вскочила с пола, думая, что за дверью притаился немец. Она пыталась вспомнить, как их учили действовать в таких случаях. Тело покрылось гусиной кожей.

Но ключ в замке повернулся, и дверь отворилась. В проеме появился тот самый рослый злой тип, который привел ее в сарай накануне вечером. Мари разгладила на себе юбку. Ей было ужасно стыдно, что из угла, где она попыталась аккуратно справить нужду, теперь несется вонь испражнений. Конечно, она предпочла бы сходить в туалет в другом месте, но выбирать не приходилось, поскольку дверь была заперта, а уборной сарай оборудован не был.

Ее провожатый не произнес ни слова – просто жестом велел ей следовать за ним. Мари повиновалась, на ходу собирая в низкий узел свои белокурые волосы. Во рту стоял кислый привкус, в животе урчало от голода. Небо на востоке розовело, воздух был сырой и влажный. Поскольку в сарай ее привели посреди ночи, значит, просидела она там всего несколько часов, рассудила Мари. Но из-за того, что она томилась ожиданием и переживала, вернется ли он за ней, когда вернется, как ей быть, если он не появится, ей показалось, что времени прошло гораздо больше.

Теперь она увидела, что сарай утопал в лощине за тополями. Они стали взбираться на холм.

– Ну как – пережили ночь? – спросил мужчина по-английски, так тихо, что она едва его расслышала.

– Да. Но не благодаря вам, – громко добавила Мари, выплескивая свое раздражение: уж очень она зла была на него за хамское обхождение.

Он резко повернулся, больно схватил ее за запястье и тихо скомандовал сиплым голосом:

– Не ори!

– Не трогайте меня! – Мари попыталась высвободить руку, но он держал ее крепко, будто клещами.

Взгляд его вспыхнул.

– Я не позволю, чтобы меня схватили только потому, что вы не способны держать язык за зубами. – Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Затем мужчина снова зашагал, ведя ее через лес совсем не в том направлении, как ей казалось, откуда они пришли минувшей ночью. Мари краем глаза разглядывала своего спутника: короткая стрижка, квадратная челюсть. Штаны и рубаха, как у французского крестьянина, однако, судя по его молодцеватой выправке и походке, он был военным или бывшим военным.

Деревья расступились, открывая ее взору просеку и на дальнем краю – здание безымянной железнодорожной станции, маленькое, не больше, чем сарай, в котором она ночевала. Провожатый Мари кинул прощупывающий взгляд в обе стороны, подобно человеку, который постоянно должен беспокоиться о том, чтобы его не обнаружили и не выследили. Потом снова взял ее за руку. Мари вырвалась от него.

– Не смейте больше хватать меня.

Нежелательное прикосновение чужих рук неизменно навевало воспоминания о детстве: если отец больно сжимал ее руку, затем обычно следовали пощечина или удар.

Мари думала, что сейчас услышит очередную отповедь, но ее спутник кивнул в знак согласия.

– Тогда не отставайте.

Он пошел через просеку и завернул за здание станции, где одиноко стоял велосипед.

– Садитесь. – Мужчина показал на раму.

Мари медлила. Утреннее солнце поднялось над деревьями довольно высоко. Она считала, что глупо средь бела дня колесить на велосипеде по просторам сельской Франции: они обязательно привлекут к себе внимание. С другой стороны, выразив несогласие, она бы еще больше разгневала своего спутника. А кроме него и того жалкого сарая, она здесь больше никого и ничего не знала. Мужчина крепко держал велосипед, помогая ей сесть на раму, затем сам вскочил на сиденье, уверенно взялся за руль. Оказавшись в кольце его длинных мускулистых рук, Мари заерзала, испытывая неловкость от такой тесной близости человека, которого она не знала. Он начал крутить педали, и они покатили по узкой неровной тропинке.

На краю просеки тропинка перешла в проселочную дорогу, с обеих сторон обрамленную низкими стенами из крошащегося камня. Внизу под ними простиралась долина, устланная пышной зеленой растительностью и опрятными возделанными полями. Тут и там краснели крыши деревенских домиков, кое-где стояли особняки. Из долины к ним поднимался влажный дурманящий аромат жимолости. Пологие холмы и маршрут, которым летел «Лисандр» минувшим вечером, навели Мари на мысль, что они находятся в регионе Иль-де-Франс, где-то к северу-западу от Парижа, в самом центре территории, оккупированной нацистами.

Они миновали фермерский дом, во дворе которого молодая женщина развешивала выстиранную одежду. Мари охватил страх. До последнего часа она пряталась под покровом темноты. Теперь же они оказались на всеобщем обозрении. Наверняка она чем-то себя выдаст. Но женщина просто улыбнулась им, – очевидно, приняла их за молодую парочку, совершающую утреннюю прогулку на велосипеде.

Через несколько минут спутник Мари резко съехал с центральной дороги, так что она чуть не свалилась с велосипеда. Мари схватилась за руль. Он затормозил перед каким-то особняком.

– Зачем мы сюда приехали? – отважилась спросить она.

– Это одна из наших конспиративных квартир, – объяснил он. Мари с удивлением смотрела на величавый дом с двухскатной щипцовой крышей и слуховыми окнами: она думала, что местные партизаны обитают в пещерах и лесах, в лучшем случае – в сараях, наподобие того, в котором она провела ночь. – Дом пустует. Немцы заняли бы его, если бы не эта штука. – Он показал на некий предмет, что лежал перед ней, вклинившись между двумя каменными плитами. Взрывное устройство, узнала Мари, вспомнив занятия в учебном центре. Невзорвавшаяся бомба, которую немцы сбросили перед оккупацией. – В саду таких еще с полдюжины.

В комнатах она не заметила беспорядка, тонкое столовое белье и фарфор были в целости и сохранности, мебель не зачехлена. В столовой, что размещалась с левой стороны, стоял сервированный стол, словно с минуты на минуту за ним должны были собраться гости. Очевидно, хозяева покинули дом в спешке, рассудила Мари, вспомнив l’exode – бегство миллионов жителей Северной Франции перед вторжением немецкой армии четыре года назад. Лишь тонкий налет пыли на всех поверхностях свидетельствовал о том, что в доме никто не живет.

Сверху доносились поскребывание и тихий смех. Спутник Мари, не дожидаясь ее, ринулся наверх по широкой лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки. Она поспешила следом. Он открыл дверь в одну из комнат, которая некогда служила кабинетом. За широким дубовым столом, который временно использовался в качестве обеденного, собралась горстка мужчин, все примерно одного возраста с Мари. Тяжелые портьеры были задвинуты, на столе мерцали несколько свечей. К потолку поднимались заставленные книгами полки.

В кресле у окна сидел Уилл – пилот, который доставил Мари во Францию минувшей ночью. Она удивилась, увидев его. Что помешало Уиллу вернуться в Англию после того, как он высадил ее и улетел? Это было единственное знакомое лицо, и Мари направилась к нему. Но, подойдя ближе, она заметила, что глаза у него закрыты и он дремлет.

Мари в нерешительности встала у стены. Вероятно, группа специально собралась на верхнем этаже пустующей виллы – в целях конспирации. Тем не менее они смеялись и шутили столь непринужденно, словно отдыхали в парижском кафе. В комнате витал восхитительно гостеприимный дух кофе и яичницы. Вспомнив холодный темный сарай, где она провела последние несколько часов, Мари внезапно разозлилась. Она сверкнула сердитым взглядом в сторону своего провожатого, который теперь стоял у окна напротив. Ведь он мог бы сразу привести ее сюда. А он почему-то оставил ее ночевать бог знает где. Может, это было некое испытание?

Один из мужчин наконец обратил на нее внимание.

– Проходите, проходите, – произнес он – с валлийским акцентом, определила Мари. У него были пышные усы – не самый удачный атрибут внешности для того, чтобы выдать себя за француза. – Не ждите приглашения. Отведайте ветчины, пока ее не умяли. – Мари подумала, что она ослышалась. В Англии о ветчине не вспоминали с самого начала войны. А здесь вот вам, пожалуйста: толстые свежие ломтики на почти пустой тарелке взывают к ней. Мужчина протянул ей тарелку: – Угощайтесь. Мы не каждый день так питаемся. Одному из наших ребят удалось купить ветчину на черном рынке близ Шартра, и весь кусок нужно съесть. Хранить ее негде, а таскать с собой рискованно.

Мари подошла ближе к столу. На нем были выставлены продукты, которые при других обстоятельствах сочли бы несочетаемыми: печеные бобы (слишком по-английски, не преминула бы раскритиковать Элеонора), хлеб, сыр, фрукты.

У Мари заурчало в животе, и это напомнило ей, что она не ела со вчерашнего дня. Она взяла ломтик ветчины с тарелки, которую протянул ей усатый мужчина. Поискала глазами вилку и, таковой не найдя, кончиками пальцев сунула ветчину в рот.

Мужчина с пышными усами налил ей кофе.

– Альберт, – представился он, протягивая ей руку. Мари робко пожала ее, памятуя о том, что у нее теперь жирные пальцы.

Но Альберт поднес руку Мари к губам и поцеловал ее. Она покраснела.

– Bonjour, – произнесла Мари в ответ, не зная толком, как реагировать на его учтивость. Неужели он флиртует с ней? – Enchanté[10].

Альберт вскинул брови, и она испугалась, что сделала что-то не так.

– У вас безупречное произношение. Вы француженка?

– Наполовину, по маме, – отвечала Мари. – Я выросла в Англии, но в детстве каждое лето проводила в Бретани.

– Ваш навык нам пригодится. У нас почти у всех французский ужасный.

– За всех не говори, – возразил рыжеволосый юноша, сидевший рядом с Альбертом. Сам он не представился.

– Так, значит, вы связная? – осведомился Альберт, не обращая на него внимания.

– Non! – в испуге воскликнула Мари. Ее страшила сама мысль, что она, рискуя быть схваченной, должна дефилировать по французским городам и весям, передавая различные сообщения. – Радистка.

– А-а, пианистка. – Сравнение резануло ей слух. Но она вспомнила, что в учебном центре на одном из занятий кто-то назвал приемопередатчик пианино. – Держать вас в подполье, с вашим-то знанием языка, – это нерациональное использование ресурсов, – посетовал он. – Впрочем, Веспер, наверно, знает, что делает.

– К слову о Веспере, будьте так любезны, хотя бы пальцем покажите в его сторону, – попросила Мари. Альберт приподнял брови. – Мне хотелось бы поговорить с ним по поводу связного, что встретил меня ночью и утром привел сюда. – Она понизила голос, чтобы сам связной ее не слышал.

– По поводу связного? – Альберт запрокинул голову и разразился громким хохотом. Разговор за столом мгновенно стих. – Связного? – Он мотнул головой в сторону ее провожатого, стоявшего у окна. – Дорогая, так это и есть Веспер!

Остальные вместе с Альбертом засмеялись над ее ошибкой. Человек, который запихнул ее в сарай, а потом привел сюда, был не какой-то там рядовой связной, а сам Веспер – легендарный командир диверсионной группы, о котором говорила ей Элеонора. Мари глянула в сторону связного, который оказался Веспером. Она была уверена, что он слышал ее разговор с Альбертом. Мари почувствовала, как от стыда у нее горят щеки. Откуда ей было знать, что этот человек – Веспер, если он не соизволил представиться?

– Тсс! – внезапно шикнул Веспер, вскидывая руку. Веселье прекратилось. С улицы донесся заунывно-пронзительный вой. Сирены. Агенты переглянулись. Их мгновенно посуровевшие лица омрачила тревога.

Один Альберт, сохраняя невозмутимость, пренебрежительно махнул рукой.

– Когда Криглер со своими мясниками соберется за нами, – спокойно произнес он, – о своем приближении он не станет оповещать сиренами. – Несколько человек невесело хохотнули.

Сирены вопили громче. Прошла секунда, другая. Наконец вой начал удаляться: полицейский автомобиль промчался мимо, преследуя другую добычу.

– Я слышал, в Пикардии кого-то арестовали, – произнес один из мужчин, когда звук сирен растворился вдали. – Двоих агентов, на явочной квартире.

Мари содрогнулась. Пикардия находилась чуть севернее, не так далеко от них. Возможно, тем агентам явочной квартирой служил такой же роскошный особняк, подумала она, и они перед арестом тоже смеялись и веселились в обществе друг друга.

– О таких вещах не болтают, – взмахом руки урезонил его Альберт. Словно невезение было заразительно – и могло коснуться их.

– Наверняка, вели себя неосторожно, – не унимался тот. Остальные согласно закивали, стремясь отмежеваться и дистанцироваться от тех, кого постигло злосчастье.

– Не говори о том, чего не знаешь наверняка, – резко осадил его Веспер. Мари надеялась, что он опровергнет слух об аресте, а он подтвердил. Помрачнел, сдвинув брови. – Они были из наших лучших агентов. – По голосу Веспера Мари определила, что для него это личная потеря и он тяжело ее переживает. – Арестовать могут любого, в любое время. Поэтому не теряйте бдительности. – Веспер отвернулся, и остальные, теперь притихшие и серьезные, расселись вокруг стола. Один из мужчин закурил сигарету, и помещение наполнил зловещий запах тлеющего табака.

Неожиданно с лестницы донесся топот. Альберт вскочил на ноги и ринулся к двери. Рука Веспера инстинктивно опустилась на пояс, словно для того, чтобы выхватить оружие. Мари похолодела, вспомнив, как буквально несколько секунд назад он предупреждал, что арестовать их могут в любое время.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла элегантно одетая женщина со «Стэном» под мышкой, который она несла словно дамскую сумочку. Это была Джози.

При виде подруги Мари почувствовала, как у нее радостно забилось сердце. Она не думала, что когда-нибудь снова увидит Джози, и, уж во всяком случае, не ожидала встретиться с ней так скоро. Мари встала, собираясь окликнуть подругу, но вовремя опомнилась.

– Черт возьми, ну и напугала ты нас! – воскликнул Альберт. – Мы ждали тебя не раньше чем через два дня.

– Нам сообщили, что учебный лагерь маки в лесу раскрыт, – объяснила Джози. – Там стало небезопасно. Нам пришлось рассеяться.

Мари поспешила к Джози. Та начала разбирать свое оружие на маленьком столике у двери. От «Стэна» исходил слабый запах жженого пороха, и у Мари возник вопрос: почему из пистолета стреляли?

– Джози.

– Привет, – тепло улыбнулась та, подняв голову. Она чмокнула Мари в щеку. – Я рада, что ты благополучно добралась. – Джози наморщила носик. – Здесь есть уборная, если хочешь освежиться. – Мари сконфузилась, но потом нашла себе оправдание: естественно, она выглядит не лучшим образом – да и как может быть иначе, если она провела ночь в ужасном сарае? Однако Джози уже несколько недель жила в походных условиях, но волосы у нее были аккуратно уложены, платье отутюжено, туфли с открытой пяткой как новенькие – ни потертостей на них, ни грязи. Даже ногти у нее были безупречные – розовые, идеальной овальной формы.

– Ты должна выглядеть вполне пристойно, когда отправишься на люди, – добавила Джози. Интересно, куда ей предстоит отправиться? – подумала Мари.

В туалетной комнате Мари пригладила волосы и умылась, недовольно отметив, что от едкого камфорного мыла щеки ее приобрели пунцовый цвет. Перелет и ночевка в сарае наложили отпечаток на ее внешность: кожа пожелтела, под глазами пролегли темные круги.

Когда Мари вернулась из уборной, Джози уже разобрала пистолет-пулемет и теперь мягкой белой ветошью ловко протирала детали оружия. Мари внимательно рассматривала подругу.

– Как у тебя дела?

– Лучше не бывает. – Вид у Джози был бодрый. На щеках играл здоровый румянец, глаза блестели. – Разъезжаю по сельским районам, вооружаю партизан, учу их обращаться с нашим оружием.

– Значит, с рацией ты не работаешь? – На занятиях по технике радиосвязи в Арисейг-Хаусе Джози показывала отличные результаты; жаль, если эти ее навыки не находят здесь должного применения. Впрочем, Джози была умницей и во всем остальном, настоящий подарок для местного подполья. В сравнении с подругой Мари все больше чувствовала себя профнепригодной.

– Работаю время от времени, – отвечала Джози. – Просто в боевых условиях приходится проявлять гибкость. Мы должны делать все, что от нас потребуется.

Казалось, Джози повзрослела на несколько лет с тех пор, как Мари видела ее в последний раз, стала еще более уверенной в себе. Здесь она была в своей стихии. Мари сомневалась, что она когда-либо будет чувствовать себя так же.

– Твой график – вторник-четверг, – сказала Джози, назвав дни, в которые Мари должна выходить на связь с Лондоном.

Мари представила, как Элеонора ждет ее выходов в эфир. Она надеялась, что ее радиограммы будут четкими и ясными. Какие сведения ей придется передавать?

– Я буду радировать отсюда?

– Оттуда, где будешь жить, – покачала головой Джози. – Веспер тебе скажет. – Мари устремила взгляд через комнату туда, где стоял Веспер, и стала внимательно его разглядывать. Он был на несколько лет старше остальных, предположила она. Высокие скулы, синие глаза. Некоторые его сочли бы красивым мужчиной, и она с ними согласилась бы, если бы он с самого начала не вызвал у нее антипатии.

– Он контролирует всю деятельность по подготовке к операции, что ведется в Париже и северной части Франции, десятки и десятки агентов и, может быть, сотню местных контактов.

Мари была озадачена. В учебном центре им говорили, что во Франции агенты действуют маленькими группами, обычно тройками – командир, радист и связной. Работают они отдельно друг от друга, чтобы в случае провала одной группы остальные могли бы продолжать действовать. А теперь получается, что всеми руководит Веспер. Один человек – и так много знает. Разве это не опасно?

Голоса в другой стороне комнаты зазвучали громче. За столом над картой склонились Веспер, Альберт и Уилл, разбуженный приходом Джози. Они о чем-то спорили на повышенных тонах.

– Двоюродные братья, – сообщила Джози, мотнув головой в сторону Веспера и Уилла. Мари удивилась. Эти двое и внешне и поведением были совершенно не похожи друг на друга. Бесшабашность и приветливость Уилла являли разительный контраст с суровой сдержанностью кузена. – Ну да, знаю, ни за что не скажешь. Ты с ним держи ухо востро, – добавила Джози, кивнув на Уилла. – Симпатяга и отпетый бабник. Говорят, у него всюду есть девушки, даже в одном из публичных домов Парижа.

– Джози! – Изумленная Мари прикрыла рот рукой.

Ее подруга пожала плечами.

– За долгие месяцы одиночества здесь всякое может случиться. Ты, главное, головы не теряй и от дела не отвлекайся.

– Я думала, Уилл вернулся в Англию.

Джози покачала головой.

– Сразу после взлета у него возникли проблемы с механикой. Пришлось сесть на другом нашем аэродроме. Мы оттащили его самолет для ремонта в безопасное место. – Мари содрогнулась. Слава богу, что они приземлились до того, как его самолет сломался.

Мужчины за столом перешли на крик.

– Нам нужно найти еще одну явку близ Мант-ла-Жоли, – доказывал Веспер.

– Это перегиб, – возразил Уилл. – Времени прошло мало. После провала предыдущих явок нельзя так скоро требовать от местных, чтобы они снова совали головы в петли. Мы должны сплотить свои ряды и затихнуть на время.

– Исключено! – взвился Веспер. – У нас приказ взорвать мост в течение месяца. Мы должны быть готовы.

– Тогда хотя бы предупреди местных о том, что грядет. Пусть уведут свои семьи в безопасное место, – настаивал Уилл.

– Чтобы об операции узнали все кому не лень? – спросил Веспер.

– О чем они спорят? – спросила Мари у Джози.

Та передернула плечами:

– Они всегда спорят. Лучше в их разборки не встревать.

Но Мари снедало любопытство. Не удержавшись, она придвинулась к спорящим.

– Из-за чего шум? – смело спросила Мари, поражаясь собственной дерзости.

Веспер бросил в ее сторону раздраженный взгляд.

– Никаких вопросов. Чем меньше знаете, тем лучше для вас – и для всех остальных тоже.

Но Уилл ответил:

– Прямо сейчас мы разрабатываем сеть явочных квартир и тайников на участке отсюда до Мант-ла-Жоли. Планируется опасная операция, и агентам, которые примут в ней участие, после где-то надо будет укрыться. Но местные теперь боятся помогать нам. В одном из городков, Ней-сюр-Сен, немцы провели масштабную карательную операцию за помощь партизанам. По приказу шефа СД Криглера мужчин расстреляли, а женщин и детей заперли в церкви и подожгли. – Мари едва сдержалась, чтобы не охнуть. – Погибли все жители городка.

– Именно поэтому я сам отправлюсь на поиски новых адресов, – объяснил Веспер. – Попробую убедить местных жителей.

– С твоим-то французским? – прицокнул языком Альберт. – Одному тебе нельзя.

– Я могу пойти с вами, – вызвалась Мари, тотчас же пожалев о своих словах.

Веспер был удивлен ее предложением не меньше, чем она сама.

– Исключено! – отрезал он, насупившись. – Вы только что прибыли. Опыт у вас нулевой. Это слишком опасно.

– У нее блестящий французский, а ты двух слов связать не можешь, – укоризненно заметил Альберт. Мари была поражена. Руководитель диверсионной группы, действующей во Франции, и не говорит по-французски. Как такое может быть?

Не отвечая, Веспер задумчиво смотрел на нее. Предпочитает передвигаться в одиночку или его просто не устраивает ее компания? В любом случае ее ждет отказ, рассудила Мари, испытывая одновременно разочарование и облегчение.

– Только до Мант-ла-Жоли, – наконец снизошел он. Мари увидела удивление на лицах всех, кто был в комнате. Они не ожидали, что он согласится. – Пойдемте.

Веспер направился к выходу. Мари через плечо бросила взгляд на Джози. Ненадолго они с ней воссоединились, а теперь кто знает, когда снова встретятся. Ей хотелось подбежать к Джози, попрощаться с ней, услышать напоследок слова напутствия или добрый совет. Но Джози лишь махнула подруге рукой, и Мари поняла, что ей ничего не остается, как поспешить за Веспером.

Она бегом спустилась с лестницы, выскочила на улицу и кинулась за Веспером, замедлив шаг только у невзорвавшейся бомбы в саду. Веспер не стал садиться на велосипед, а пошел пешком через поле, что простиралось напротив особняка. Ни он, ни она не заговаривали. Поступь у Веспера была размашистая. Мари чуть ли не бежала, чтобы не отставать от него. Она чувствовала, что под платьем с нее градом льет пот. Ощущение было не из приятных.

Какое-то время они шли молча. Вдалеке церковные колокола пробили десять раз.

– Плететесь еле-еле, – упрекнул ее Веспер, когда поле кончилось у проселочной дороги.

– А чего вы ждали? – огрызнулась она. Гнев и страх, сопровождавшие ее последние несколько дней, вспыхнули с новой силой. – Вы же бросили меня на ночь в холодном сарае без пищи и воды. Я изнурена.

– Я за две недели ни разу как следует не выспался, – отвечал он. – Издержки нашей работы, приходится много бегать. Но у вас будет возможность отдохнуть и поесть, как только вы воссоединитесь со своей рацией. Странно, что вы вызвались помочь обычному связному, – добавил он, меняя тему разговора.

Мари покраснела.

– Откуда мне было знать, что меня встретил сам знаменитый Веспер, – парировала она, пытаясь выдать своей недавний конфуз за некий безобидный пустячок. – Надо же, какая честь!

Веспер удивился, словно с ним никто никогда не шутил.

– Ерничать не обязательно, – чопорно произнес он. – Кстати, у меня есть еще одно имя – Джулиан.

– Как вам удается здесь существовать без знания французского? – сорвалось с языка Мари прежде, чем она успела вспомнить наставление Элеоноры не задавать лишних вопросов.

– Как командир группы, я редко взаимодействую с местным населением. Это было бы слишком опасно, если меня поймают. Поэтому я обычно не высовываюсь, действую через своих парней.

– И женщин, – указала Мари. – Или вы считаете, что мы здесь лишние?

– Я считаю, что участие женщин необходимо для успеха операции, если они хорошо подготовлены – и преданы делу. – Последняя фраза, подчеркнутая интонационно, была адресована непосредственно ей. Вопрос, заложенный в его словах, отражал ее собственные сомнения.

Мари решила не вступать в полемику.

– Вы сказали, что мы идем в Мант-ла-Жоли?

– Вообще-то, в соседний городок – Рони-сюр-Сен. Сейчас в этом районе у нас нет конспиративных квартир, не считая той виллы, но она слишком большая и заметная – весьма ненадежное убежище для скрывающихся агентов. Мы пытаемся найти явку, но нельзя же просто так прийти в город и спросить, не желает ли кто, рискуя жизнью, укрыть наших людей. Приходится начинать с малого. Найдем кого-то из местных, кто готов выступить в качестве почтового ящика для наших сообщений, а уж потом спросим, согласны ли они прятать агентов.

Ответить Мари не успела. Из-за угла донесся рокот, а вскоре показался большой коричневый военный грузовик, который ехал к ним. Внутренне сжавшись, Мари шагнула в сторону деревьев. Джулиан схватил ее за руку, и на этот раз, до смерти напуганная, она не стала сопротивляться.

– Расслабьтесь, – шепнул он. – Мы обычная французская парочка, вышли с утра прогуляться. – Потупив взор, усилием воли она заставила себя идти как ни в чем не бывало. Мгновением позже грузовик исчез за углом, и Джулиан грубо выпустил ее руку.

– Вы в курсе, что, по легенде, вы – француженка?

– Разумеется.

– Вот и ведите себя как местная.

Мари понурила голову.

– Простите. Наверно, вы думаете, что мне лучше вернуться на виллу, а вы возьмете с собой кого-нибудь другого. Может быть, Джози…

– Возвращаться поздно, – сказал Джулиан. Они приближались к городку, представлявшему собой хаотичное скопление домиков из известняка; с одной стороны тянулся извилистый канал. – Мы уже пришли. – Мари удивило, что населенный пункт, в который они направлялись, располагался так близко от виллы – на удалении буквально нескольких миль. Джулиан остановился перед каменным мостом, низко нависавшим над каналом. – Это один из районов, где у нас мало контактов среди местных жителей. В этом городке мы вообще никого не знаем, но нам сказали, что, возможно, здешние горожане симпатизируют Сопротивлению и готовы помочь. Нам нужно найти дом или кафе, где можно оставлять сообщения – и где один из наших агентов сможет пересидеть ночь, если придется.

– Нет, не кафе, – отвергла его вариант Мари, устремляя взгляд в город вдоль петляющей мощеной дороги, которая в самом конце упиралась в небольшую площадь. – Книжный магазин, – медленно добавила она, обдумывая пришедшую в голову идею. Обмен сообщениями можно производить, просматривая книги или даже делая закладку в каком-то конкретном издании. – Если в городе такой есть.

– Книжный магазин, – повторил Джулиан, уловив направление ее мысли. – Блестяще! – Теперь он смотрел на нее с одобрением. Мари зарделась. – Книжный магазин у них есть, сразу за площадью. Немцы туда никогда не заходят, они ненавидят книги. – Потом улыбка погасла на его губах. – Это придется сделать вам – уговорить владельца магазина.

– Мне одной? – уточнила Мари. Во Франции она всего ничего – не более полусуток.

– Да. Мужчина, разгуливающий по магазинам средь бела дня, вызовет слишком много вопросов.

Мари кивнула. Местные жители начнут недоумевать, почему он не на фронте.

– Но ведь я пошла с вами только для того, чтобы переводить. Вы же видели, с каким трудом мне удалось сохранить спокойствие, когда мимо нас проезжал военный грузовик.

– Вас зачем прислали – дело делать или прохлаждаться? – вспылил Джулиан.

Ее обязанности, хотела возразить Мари, заключаются в том, чтобы вести сеансы радиосвязи из потайного места. А она в первые же сутки своего пребывания в тылу врага сначала стала переводчиком, а теперь вот еще и оперативником. Но потом она вспомнила слова Элеоноры: та говорила, что агенты должны быть хорошо подготовлены для выполнения любых заданий, ведь им могут поручить все что угодно. Нечто подобное сказала и Джози: они должны делать все, что потребуется. Она здесь на боевом задании, и это – одно из поручений, которое она должна выполнить.

– Я знаю, что вы нервничаете, – смягчился Джулиан. – Страх – естественная реакция, и это хорошо, что вы боитесь. Страх не дает нам забыть про осторожность – и помогает остаться в живых. Но вы должны приручить свой страх, научиться обуздывать его. Идите. Спросите у хозяина, есть ли у него «Одиссея» Гомера в оригинале.

– И как он поймет, что это сигнал?

– У нас разработан целый ряд вопросов, с помощью которых мы проверяем, симпатизирует ли Сопротивлению тот или иной человек. Например, у торговца рыбой мы можем спросить, легко ли сейчас достать треску, у цветочницы – поинтересоваться тюльпанами. Обычно речь идет о товаре, которого не бывает в данное время года или который трудно достать. – Джулиан протяжно выдохнул, выражая свое нетерпение. – Сейчас нет времени вдаваться в подробности. Если он уже помогал нам раньше, он вас поймет.

Мари направилась в город, миновала школу, во дворе которой в перерыве между уроками играли дети. Книжный магазин находился сразу же за площадью в северной стороне. Он располагался на нижнем этаже дома с балконами. Между распахнутыми васильковыми ставнями разместился ящик с засохшими маками. На фасаде – поблекшая желтая вывеска: Librairie des Marne. В самом магазине, занимавшем крошечное помещение, было тихо. Из покупателей – всего один мальчик, рывшийся на полке с комиксами. Воздух был пропитан запахом старой бумаги.

Мари дождалась, когда мальчик расплатился и ушел, и приблизилась к продавцу, сидевшему за конторкой в глубине помещения. Это был сухопарый морщинистый старик. Его голову увенчивала корона седых волос; очки, казалось, восседали прямо на его пушистых усах. Она заметила на стене знак отличия за участие в Первой мировой войне. Владелец книжной лавки был ветераном – и, возможно, патриотом.

– Добрый день. Я ищу одну книгу.

– Вот как? – удивился старик. – Ныне читающие люди – большая редкость. Большинство мои книги покупают на растопку.

Владелец магазина очень обрадовался, что к нему в кои-то веки заглянул настоящий покупатель, и Мари, глядя на его довольное лицо, жалела, что придется разочаровать старика.

– «Илиаду» в оригинале. – Хозяин лавки принялся перебирать книги на полке за его спиной. – То есть «Одиссею», – быстро поправилась она.

Старик медленно повернулся к ней.

– Вам ведь не нужна эта книга, да?

– Не нужна.

Он вытаращил глаза: видимо, распознал сигнал.

– У вас можно оставить посылку? – спросила Мари.

– Non, – яростно замотал головой старик, устремив взгляд на кафе, что находилось на другой стороне узкой мощеной улочки. За витринным стеклом завтракали несколько эсэсовцев. – У меня новые соседи. Извините.

У Мари участился пульс. Немцы наверняка видели, как она вошла в книжный магазин.

Поборов страх, она предприняла новую попытку.

– Месье, посылка была бы очень небольшая. Коротенькое письмецо, которое я заложила бы в одну из книг. Вы даже ничего не заметили бы. – Про то, чтобы он прятал агентов в своей лавке, она даже не заикнулась, понимая, что это слишком.

– Мадемуазель, наверху живут моя дочь с сыном, а ему еще годика нет. Если бы речь шла только обо мне и моей жене, я бы не волновался. Но я обязан думать о внуке.

Мари вспомнила про Тесс, которая теперь жила в Восточной Англии. Оставить ребенка – это одно, сознательно подвергнуть его опасности – совсем другое. Она не вправе требовать такой жертвы от бедного старика. Мари направилась к выходу. Но потом представила, как Веспер ждет ее на окраине городка, надеясь, что она вернется к нему с хорошими новостями. Она не могла его подвести.

– Месье, нам очень нужна ваша помощь. – В ее голос закралось отчаяние.

Владелец магазина покачал головой, затем, покинув конторку, подошел к двери и повесил табличку «Закрыто».

– Прощайте, мадемуазель. – Он исчез за дверью в глубине магазина.

Мари медлила, решая, стоит ли пойти за ним. Нет, она его не убедит, рассудила Мари, и своей назойливостью лишь привлечет к себе ненужное внимание. Подавленная, она пошла из магазина. Задание она провалила.

Выйдя на улицу, Мари тем же путем вернулась к мосту. Джулиана она не увидела там, где они расстались. Неужели он бросил ее? На мгновение она почти обрадовалась: ей не придется сообщать ему о своей неудаче. Но без него куда ей податься?

Потом она все же углядела Джулиана. Он прятался в деревьях. Она зашагала к нему вдоль канала.

– Ну как?

– Не согласился, – покачала головой Мари.

Она ждала, что Веспер выбранит ее, а он сказал:

– Ничего удивительного. В этом районе немцы неоднократно устраивали карательные акции. Народ боится помогать подполью.

– Может, попытать счастья в другой лавке? – предложила она.

– Сегодня рискованно к кому-то еще обращаться. Книжника мы уже дернули, а если и дальше будем ходить по городу с расспросами, пойдут разговоры.

– Что же будем делать?

– Отведу вас на вашу квартиру. В принципе, я собирался поручить это другому агенту, но, поскольку мы уже здесь, я сам вас провожу. А мы перегруппируемся и составим новый план. – Мари кольнуло разочарование. Она надеялась, что они вернутся на виллу и она снова увидится с Джози. – Пойдемте.

Мари ждала, что Веспер направится в лес, и немало удивилась, когда он взял курс на город, откуда она только что пришла.

– Вы, кажется, говорили, что вам нельзя здесь появляться, – заметила она, не спеша идти за ним.

Джулиан обернулся.

– Вы всегда задаете так много вопросов? – В его голосе слышалась нескрываемая досада. – Я сказал, что меня не должны здесь видеть. И, если вы не будете шуметь, меня никто не увидит.

Вместе с Джулианом Мари снова вернулась в городок. Только теперь они пробирались переулками, обходя центральную площадь.

– Квартира, из которой вы будете радировать, тоже находится в этом городке, – шепотом поведал он. – Живя здесь, вы заодно понаблюдаете за местными жителями, посмотрите, к кому из них можно обратиться по поводу явки.

– А мою квартиру нельзя использовать в качестве явки?

– Слишком видное место, – покачал головой Джулиан. – Агентам скрываться там небезопасно. – В таком случае, в недоумении подумала Мари, чем же это пристанище безопасно для нее? – Для разных целей – разные явки, – объяснил Джулиан. – Для передачи сообщений, для радистов, для скрывающихся агентов. Каждая явочная квартира имеет свое предназначение и не зависит от остальных.

Они свернули в очередной переулок и остановились у черного хода одного из домов.

– Здесь. – Джулиан достал ключ, отпер замок и стал подниматься по крутой лестнице.

На самом верху, где лестница кончалась, он открыл какую-то дверь, до того низенькую, что им обоим пришлось сгибаться в три погибели, чтобы пройти в нее. Они оказались на чердаке с покатой крышей. Комната была обставлена скудно: кровать, умывальник и, в принципе, больше ничего. Но все же это лучше, чем сарай, где она провела минувшую ночь, утешила себя Мари.

– Думаю, это ваше. – Движением головы Джулиан показал в угол комнаты, где стоял знакомый чемоданчик.

– Моя рация! – Мари кинулась через комнату. Открыв чемоданчик, она провела ладонями по приемопередатчику и обрадовалась, убедившись, что он не сильно пострадал при десантировании. Антенна немного погнулась, но Мари с легкостью выпрямила ее одним пальцем. Телеграфный ключ едва не отваливался: он неплотно сидел после того, как Элеонора разворотила ее радиостанцию, а за время переброски разболтался еще больше. Не страшно, решила Мари, она его закрепит.

– Клей у вас есть? – спросила она.

– Нет, но я через кого-нибудь передам. – Мари про себя отметила, что нужно найти сосновую живицу или смолу – на тот случай, если клея не окажется. Теперь она поняла, что Элеонора, разворотив ее рацию в Арисейг-Хаусе, готовила ее именно к такому сценарию. – Для выхода в эфир вам нужно провод кинуть за окно, – сказал Джулиан, показывая на тополь, на котором начинали распускаться почки.

Мари выглянула в окно и заметила нечто знакомое на другой стороне улицы. Книжный магазин, обомлела она. Явочная квартира находилась над кафе, в котором она видела эсэсовцев.

– Но ведь эсэсовцы… – начала она. – По-вашему, здесь безопасно?

– Им в голову не придет, что вы можете быть здесь.

– А если узнают?

– Не узнают – если будете осмотрительны. Хотите есть? – спросил Джулиан.

– Да, – призналась Мари. Ломтик ветчины на завтрак в компании Альберта и других агентов превратился в далекое воспоминание. Джулиан прошел к буфету и достал оттуда полбулки хлеба и завернутый в бумагу сыр. Это он принес продукты, подумала Мари, или у кого-то еще есть ключ?

Джулиан положил еду на стол, налил два стакана воды и один протянул ей. Рука его дрожала, так что даже вода расплескалась.

– Вам нездоровится? – спросила Мари.

– Просто устал. – Он попытался улыбнуться. – Каждый день ночевка на новом месте, долгие недели одиночества… Все это накладывает отпечаток.

Однако руки просто от усталости не трясутся, рассудила Мари.

– Давно это у вас?

Улыбка сошла с его лица.

– Несколько лет. Я был ранен в начале войны, шрапнелью задело нервные окончания. Но в последние месяцы дрожь усилилась. Никому не говорите, прошу вас. Если ребята узнают…

– Обещаю.

– Спасибо.

Они молча жевали хлеб с сыром. На чердаке становилось холоднее.

– Ничего, если я огонь в камине разведу? – спросила Мари, опасаясь, что ее опять заставят сидеть в холоде и темноте, как в том сарае.

– Можно, – кивнул Джулиан. – Все знают, что в этой квартире живут. – Мари принялась затапливать камин, а Веспер откинулся на спинку стула, вытянул ноги в черных сапогах и внизу сложил их крест-накрест. С тех пор, как они познакомились, она впервые видела его в столь расслабленной позе.

– Что теперь? – поинтересовалась она.

– Вы останетесь здесь, будете передавать по рации донесения. Их тексты вам будет приносить кто-нибудь из агентов или Уилл, пилот, что доставил вас сюда. – Джулиан не упомянул, что Уилл ему двоюродный брат – то ли умышленно умолчал, то ли считал, что в его мире, где все подчинено одной-единственной цели, это несущественная информация. – Он офицер по воздушным перевозкам, но на земле также координирует и сеансы радиосвязи. Сам я вряд ли приду, – добавил Джулиан. – Мои парни… и женщины, – поправился он на этот раз, – разбросаны по всей Северной Франции в радиусе двухсот миль. Я постоянно навещаю то одних, то других – контролирую, все ли делается как надо. – И тогда Мари поняла, какой огромный груз ответственности он несет на своих плечах. – Да, вот еще что. Будьте крайне осторожны, когда станете выходить в эфир. Люди СД знают о нашем существовании и пытаются засечь наши радиостанции. – Элеонора говорила то же самое, вспомнила Мари, прямо перед ее отлетом. – Долго не радируйте и следите, чтобы поблизости не было фургонов с радиопеленгаторами. И вообще обращайте внимание на любые подозрительные детали, которые могут указывать на то, что за вами охотятся. – Мари кивнула. Она слышала, что по улицам разъезжают фургоны со специальным оборудованием для пеленга радиосигналов. Правда, ей с трудом представлялось, что полиция этого сонного городка располагает подобными средствами. – Но в эфир в любом случае вы должны выходить по графику, – продолжал Джулиан. – Информация обязательно должна быть передана. Сведения, которые мы направляем в Лондон, имеют важнейшее значение. Там должны знать: мы делаем все возможное, чтобы немцы отреагировали так, как нужно нам, когда начнется высадка.

– Когда это произойдет? – Это был основополагающий вопрос – дерзкий даже для нее.

– Не знаю, – отвечал Джулиан несколько сокрушенно. – И никто не должен знать. Служебная необходимость, помните? Так безопасней для всех. Высадка состоится. Это известно наверняка. И наша задача – обеспечить ее успех. – Он произнес это без хвастовства, но ясно и твердо, как человек, который отвечает за каждое слово. И тогда Мари осознала, что его сдержанность происходит не от заносчивости или недоброжелательности, а от того, что на нем лежит ответственность за всю операцию. Она взглянула на Веспера в новом свете, восхищаясь его волевыми качествами. И все же ей не давала покоя мысль, разумно ли сводить все концы на одном человеке. – Это все, что вы – или кто-то еще – должны знать.

Вообще-то, все они рискуют жизнью. И потому вправе знать больше.

Джулиан поднялся со стула.

– Мне пора. Оставайтесь здесь, ведите себя естественно, вовремя передавайте донесения, которые вам будут доставлять связные.

Мари тоже встала.

– Подождите. – Джулиан ей не очень нравился. Он ей казался вспыльчивым, грубым и одержимым. Но он был одним из немногих, кого она здесь знала, и Мари не горела желанием оставаться одна в чужой квартире, да еще в окружении немцев.

Однако выбирать не приходилось: он должен уйти, она – остаться.

– До свидания, Мари. – Джулиан вышел за дверь, снова оставив ее в одиночестве.

Глава 12

Грейс

Вашингтон, 1946 г.

На следующее утро Грейс ехала в поезде, следовавшем на юг, в Вашингтон.

Предыдущим днем, расставшись с Марком, она помчалась на работу. По дороге Грейс все еще размышляла о встрече с консулом. Поначалу она стремилась просто вернуть фотографии в чемодан. Но, когда узнала, что этот чемодан принадлежал Элеоноре, которая работала на британское правительство, вопросов у нее прибавилось. Кто те девушки на снимках, как они связаны с Элеонорой? Есть ли информация об этом в тех архивных папках УСО, что переправили в Вашингтон? Грейс все меньше верила в то, что отыщет там ответы на свои вопросы, а вместе с этим крепли и ее сомнения относительно разумности предпринятой поездки и встречи с Марком.

До конца рабочего дня Грейс не говорила Фрэнки о том, что ей нужен выходной.

– Что-то случилось? – встревожился он, когда она наконец решилась озвучить свою просьбу. Морщины на его лбу сразу прорезались глубже. Грейс поняла, почему он обеспокоился: за всё время работы у него она не пропустила ни одного дня.

– Нет-нет, ничего страшного, – заверила она Фрэнки. – Просто семейные обстоятельства, – твердо добавила она, надеясь тем самым положить конец дальнейшим расспросам.

– Ты знаешь, самый лучший лекарь – это работа, – заметил он. В Грейс всколыхнулось чувство вины. Фрэнки подумал, она берет отгул из-за того, что ее снедает скорбь по Тому. А она уезжает из города в погоне за разгадкой тайны, не имеющей к ней ни малейшего отношения, в компании мужчины, с которым не должна встречаться. – Ты вернешься послезавтра? – Одновременно вопрос и мольба.

– Надеюсь. – Она не видела причины задерживаться в Вашингтоне дольше.

– Отлично, – улыбнулся он. – А то я уже привык, что ты всегда под рукой.

Грейс улыбнулась про себя. Ей было приятно, что Фрэнки, пусть и неохотно, признал, что зависит от нее.

– Спасибо. – Она благодарила его и за то, что он отпускает ее на день с работы, и за многое другое: за то, что нашел для нее место в своей фирме, за понимание. – Постараюсь вернуться побыстрее. Обещаю.

Поезд «Конгрешнл лимитед», синий экспресс обтекаемой формы, мчался через ширь Чесапикского залива. Грейс обвела взглядом вагон. Кресла с прямыми спинками, но удобные, обитые мягкой кожей. В сверкающие окна из толстого листового стекла она видела солнечные блики на искрящихся водах залива – восхитительное зрелище. Мимо по проходу разносчик катил тележку с кофе и легкими закусками. Грейс отказалась, качнув головой. Она старалась не разбрасываться деньгами: возможно, в поезде питание стоило дорого. Грейс достала сэндвич с яйцом и салатом, который взяла с собой из дома.

Разворачивая бутерброд, она смотрела из окна на один из пригородов в Мэриленде – недавно выстроенные одноэтажные домики с пологими крышами на опрятных тупиковых улочках. Городки, подобные этому, повсюду росли как грибы, с тех пор как солдаты стали возвращаться домой с войны, обзаводиться семьями и вместе с женами переселяться из больших городов в сельскую местность. Грейс представляла, как женщины в этих домах моют посуду и наводят порядок, проводив детей в школу. И ее терзали противоречивые чувства – стыд, тоска и облегчение оттого, что сама она избавлена от такой участи.

Позавтракав, Грейс скомкала вощеную бумагу, в которую был завернут сэндвич, и вытащила фотографии девушек. Теперь ей казалось, что в их глазах сквозит некая тайна. На обороте каждого снимка одним и тем же беглым почерком было написано имя. Джози. Брия. Чей это почерк – Элеоноры или чей-то еще?

В начале двенадцатого поезд вкатил на вокзал Юнион-Стейшн. Марк встречал ее на перроне. Чисто выбритый, в накрахмаленной белой сорочке и полуприталенном пиджаке классического кроя. В руках он держал элегантную серую фетровую шляпу. Увидев ее, Марк, казалось, удивился. Сомневался, что я приеду, догадалась Грейс. Марк поцеловал ее в щеку – вроде бы в привычной манере, но как-то по-особенному. Сама того не желая, она с наслаждением вдыхала знакомый аромат его лосьона.

– Ну как доехала, нормально? – спросил он.

Грейс кивнула, усилием воли заставив себя отступить от него на шаг.

– Ну что, какой у нас план? – осведомилась она, следуя вместе с ним через просторный мраморный зал вокзала. Его высокий сводчатый потолок, декорированный восьмиугольными кессонами с золотыми вставками в каждом гипсовом углублении, вызвал у нее восхищение.

– Я навел справки по поводу архивов УСО, – сообщил Марк. Они вышли на улицу. Здесь было чуть теплее, чем в Нью-Йорке. Над макушками голых деревьев Грейс различила купол Капитолия. Прежде она только раз видела здание Конгресса США, в детстве, когда приезжала в Вашингтон вместе с родителями. Грейс остановилась на мгновение, восторгаясь его спокойным величием.

Марк подвел ее к ожидавшему такси и открыл дверцу.

– Рассказывай, что удалось выяснить, – попросила Грейс, когда он сел рядом и захлопнул за собой дверцу машины.

– Помнишь, мы говорили, что УСО – британское ведомство, которое во время войны направляло в Европу агентов с секретной миссией.

– Помню. И зачем их посылали в Европу? Шпионить?

– Не совсем. Их забрасывали туда в помощь французским партизанам; они организовывали доставку оружия, срывали операции фашистских войск и так далее. – «А как с этим связана Элеонора?» – удивилась Грейс. – В общем, я навел справки, – продолжал Марк. – У одного моего старого армейского приятеля, Тони, сестра работает в Пентагоне. Она подтвердила слова консула: после войны часть архивов УСО перевезли сюда.

– Это странно.

– Сразу по окончании войны происходило много странного. Но, может быть, в тех папках есть что-то об Элеоноре.

– Или о девушках с фотографий, – добавила Грейс. – Возможно, они тоже были как-то связаны с УСО. – Вся эта история теперь казалась гораздо масштабнее, чем просто судьба Элеоноры. Грейс достала из сумки снимки.

Марк придвинулся к ней ближе.

– Можно взглянуть?

Она отдала ему фотографии.

– Если сумеем выяснить, кто они такие… – неуверенно промолвила Грейс. – Но как мы получим доступ к архивам? Кто нас туда пустит?.. – Она резко выдохнула, так что от ее дыхания челка взметнулась вверх.

– Обожаю, когда ты так делаешь, – улыбнулся Марк. Грейс почувствовала, как ее щеки опалил жар. Ей нужна информация об Элеоноре и девушках, строго напомнила она себе. Иначе ее вообще бы здесь не было. – Ты права, их архивы не в общем доступе, – продолжал он. – Но Тони сказал, что его сестра нас проведет.

– Думаешь, проведет?

– Скоро узнаем.

Такси описало широкий круг перед зданием Юнион-Стейшн и, петляя между машинами, выехало на центральную дорогу. Не один месяц миновал со дня окончания войны, но напоминания о ней были заметны по всему городу: мешки с песком, сложенные у стен домов, обрывки светомаскировочной пленки на окнах. На обочинах перед безликими зданиями государственных учреждений курили мужчины в поношенных костюмах. Мальчишки в зимних пальто играли в бейсбол на просторах Молла[11], между музеями расхаживали туристы – мелкие признаки того, что город возвращается к нормальной жизни.

Такси вкатило на перекинутый через Потомак широкий длинный мост, везя их в Виргинию. Впереди показался Пентагон. В газетах Грейс видела фотографии этого сооружения; его возвели специально для разросшегося за время войны гигантского министерства сухопутных войск США. Вблизи здание поражало своими размерами: каждая сторона пятиугольника была длиннее нескольких городских кварталов. С одной стороны над лесами все еще возвышался строительный кран. Неужели им действительно все это нужно, ведь война-то кончилась?

Такси въехало на огромную автостоянку и затормозило перед входом одного из корпусов Пентагона. Майк расплатился с водителем и вышел из машины. Взглянув на американский флаг, развевающийся над дверью, Грейс замешкалась: что она здесь забыла?

– Ты хочешь узнать про Элеонору Тригг или нет? – От Марка веяло спокойствием и уверенностью, и его непоколебимость придала ей решимости. Грейс выбралась из автомобиля.

Они вошли в здание. Марк снял шляпу и назвал свое имя дежурному солдату. Грейс обвела взглядом строгий вестибюль и подумала, что сейчас их выпроводят отсюда.

Но спустя несколько минут появилась стройная брюнетка в зауженной книзу облегающей юбке. На год-два младше Грейс, выглядела она невероятно эффектно; самой Грейс такой изысканности во внешнем виде никогда не удавалось добиться. Гладкие темные волосы коротко пострижены – по последней моде; губы – красный бантик идеальной формы; фигура еще более точеная, чем у Авы Гарднер. Она прошла мимо Грейс, протягивая руку Марку. За ней тянулся шлейф слабого аромата жасмина.

– Рэкел. А вы, должно быть, Марк.

– Каюсь, – шутливо произнес он с тем же обольстительным блеском в глазах, который видела Грейс в тот вечер, когда они случайно встретились. – Тони много рассказывал о вас.

– Лгал, – в том же игривом тоне отвечала ему Рэкел. Господи помилуй, подумала Грейс, чувствуя, как ее кольнула ревность, которую она не вправе была испытывать. Неужели они флиртуют прямо в ее присутствии? – А вы, должно быть, Грейс, – добавила Рэкел, словно только теперь заметила спутницу Марка. По крайней мере, ее она тоже ждала, отметила про себя Грейс. Ответить она не успела, так как Рэкел снова обратилась к Марку: – Следуйте за мной. – Она развернулась на одной ноге и, цокая каблучками, повела их по коридору мимо бесконечной вереницы одинаковых дверей. По пути им встретились несколько мужчин в военной форме, все с медалями и знаками отличия, лица суровые. Том бы на все это взирал со священным трепетом, с грустью подумалось Грейс. Внезапно ее охватила тоска по Нью-Йорку и уютному беспорядку в крошечном офисе Фрэнки.

– Времени у нас мало, – тихо сказала Рэкел, когда мужчины прошли и они снова остались в коридоре одни. – Брайан – архивариус – сейчас на обеде. В нашем распоряжении самое большее час.

Грейс колебалась. Она не предполагала, что они будут украдкой пробираться в архив. Но поворачивать назад было поздно. Рэкел открыла какую-то дверь и торопливо вывела их на «черную» лестницу.

– Документы засекречены? – спросил Марк.

Рэкел покачала головой.

– Но и не в общем доступе. – Консул говорил, вспомнила Грейс, что на архивы УСО наложен гриф секретности. Эти ли документы он имел в виду? – Брайан сказал, что в начале года их без предварительного уведомления прислали из Лондона. Он не думает, что кто-то их просматривал.

– Почему эти документы доставили сюда? – поинтересовалась Грейс, когда они достигли лестничной площадки и стали спускаться по следующему пролету. Этот вопрос не давал ей покоя. Зачем нужно было отправлять британские документы за океан?

– Понятия не имею, – ответила Рэкел. Они спустились на нижний этаж, и она завела их в хранилище. За воротами из проволочной сетки высились башни из коробок. – Нужные вам документы должны быть где-то там. – Рэкел неопределенно махнула рукой в правую сторону, где на полках стояли штук двенадцать коробок. – Только потом все верните на свои места. Я приду за вами через полчаса. – Рэкел повернулась и вышла, оставив их одних в помещении, заваленном коробками.

Грейс вопросительно посмотрела на Марка.

– За такое короткое время мы все это не осилим. С чего начнем?

Марк провел ладонью по одной из коробок, смахивая пыль.

– Каждый возьмет по половине. Главное – понять, по какому принципу они систематизированы.

Грейс заскользила взглядом по боковинам коробок. На каждой от руки была написана и обведена кружком одна-единственная буква.

– Что бы это значило? – Марк пожал плечами. И тогда Грейс вспомнила про фотографии в сумке. Она быстро вытащила их. В нижней части каждого снимка имелась маркировка в виде маленького штампика. – Помнится, консул говорил, что Элеонора работала в каком-то отделе УСО. – Ну да, конечно, на штампе в нижней части каждого фото стояла пометка «Сектор Ф».

Пока она соображала, Марк уже пошел вдоль стеллажа, рассматривая коробки и кипы документов.

– Здесь. – Грейс встала рядом с ним и посмотрела вверх. По крайней мере пять коробок были помечены буквой «Ф».

– Та же буква, что и на фотографиях, – произнесла Грейс. – Интересно, что она означает?

Марк снял коробки с полки на пол и, опустившись на корточки, вскрыл одну из них. Ворот его рубашки оттопырился, обнажая незагорелую шею, над которой курчавились каштановые волосы. Грейс невольно приклеилась к ней взглядом, но тут же молча одернула себя: Прекрати. Безумие, что произошло между ними в Нью-Йорке, осталось в прошлом. Марк был другом Тома и просто в качестве услуги помог ей получить доступ к архивам УСО. Только и всего.

Грейс присела на корточки перед другой коробкой, смахнула с нее пыль, закашлявшись, затем открыла. Там лежали досье, на каждом – ярлык с фамилией. Грейс взяла в руки верхнюю папку и увидела в ней черно-белое фото наподобие тех, что лежали в чемодане Элеоноры. Только на нем был запечатлен мужчина. В досье перечислялись названия мест в оккупированной Европе и задания, которые предположительно выполнял агент по поручению УСО.

– «Ф» – это французский сектор, – поделился соображениями Марк. – По-видимому, все эти люди были заброшены во Францию во время войны.

Грейс пролистала следующее досье, затем – еще одно.

– Но у меня одни мужчины.

– У меня тоже.

Вполне объяснимо, рассудила Грейс. Те операции, которые, по словам Марка, готовило УСО, обычно осуществляют мужчины. И кроме буквы «Ф» на коробках и фотографиях, другой привязки к Элеоноре не было. На секунду Грейс подумалось, что она зря приехала в Вашингтон. Сегодня же вечером сядет на поезд до Нью-Йорка и завтра утром снова выйдет на работу.

– Нашел! – крикнул Марк, прерывая ее раздумья. Грейс выпрямилась во весь рост и подошла к нему. Из одной коробки он вытаскивал толстую стопку папок. – Регина Энджелл, – вслух прочитал он надпись на верхней папке. Потом переключился на другие. – Трейси Эдмондс. Стефани Терноу.

Грейс взяла у Марка одну из папок, открыла ее. Внутри она увидела фотографию – как те, что везла с собой Элеонора. Имя под снимком было написано тем же убористым почерком, что и на фотографиях Элеоноры. Значит, некоторые из агентов УСО все же были женщины.

Но ни одно из имен на папках не совпадало с теми, что были на фотографиях, осознала Грейс, большим пальцем быстро перебирая документы в коробке. Разочарованная, она опустила плечи.

– Имена не совпадают. Не те папки.

– Сколько же девушек работало на УСО?

– Здесь примерно тридцать, – ответила Грейс, продолжая просматривать папки. – Плюс еще двенадцать с фотографий Элеоноры, если они тоже работали на УСО. – Ее удивило, что агентов-женщин было так много. Она вытащила одну из папок – с пометкой «Сэлли Райдер» на ярлыке. Внутри лежало нечто вроде личного досье – листок с фото и биографическими сведениями, а также информация об образовании и квалификации. Список был внушительный: строчка за строчкой перечислялись различные учебные заведения, которые окончила девушка, результаты тестов и испытаний по различным дисциплинам – и все написано одним и тем же почерком – тем самым.

Грейс пробежала глазами досье. Родилась в Херефордшире, говорилось в нем. Указывался также последний известный контакт – не в Англии, а в Америке. Не раздумывая, Грейс достала карандаш, клочок бумаги и переписала телефон. Далее шел список мест: Париж, Лилль. По заданию УСО женщины принимали участие в различных операциях на территории оккупированной Европы. В последней записи значилось: Шартр, 1944 г. После – ничего.

Грейс закрыла папку и принялась листать другие. В каждой содержались такие же исходные данные: родной город, контактная информация. Наибольший интерес вызывал список мест: Амьен, Бовэ. Девушки выполняли задания в разных регионах Франции.

Обращало на себя внимание еще одно: часть записей была вымарана.

– Кто-то не слабо постарался, – бросил Марк через плечо.

– Может быть, досье девушек на фотографиях в какой-то другой коробке?

Но Марк покачал головой.

– По «Сектору Ф» всего семь коробок. В остальных – досье только на мужчин. – Он подсел к Грейс и тоже принялся рыться в ее коробке. – Что это? – Марк вытащил тонкую бумажную папку, которая была втиснута между двумя личными досье. – Странно, – заметил он, листая лежавшие в ней документы.

– Что это?

– Радиограммы. Несколько межведомственных документов, телеграммы. По всем правилам они не должны бы лежать в этой коробке, вместе с личными досье. Наверно, кто-то по ошибке сунул.

Грейс взяла у него бумажную папку, надеясь, что она прольет свет на личности девушек с фотографий. Записи в некоторых документах, заметила она, были сделаны уже знакомым ей почерком: «От начальника отдела по вербовке и организации подготовки агентов Э. Тригг».

Элеонора была не какой-то там секретарь. Она руководила целым направлением деятельности УСО.

В дверь архива постучали. Грейс обернулась и увидела у входа Рэкел.

– Рэкел, – удивился Марк. – Мы не ждали тебя так скоро. – Они пробыли в архиве не более пятнадцати минут.

– Брайан уже на парковке, – с запинкой объяснила Рэкел. Должно быть, архивариус пораньше вернулся с обеда. – Быстро уходим. – Она вывела их через запасной выход. Они стали подниматься по другой лестнице, и через несколько минут Рэкел выпустила их на погрузочную площадку. – Я вызову вам такси. Зря я с вами связалась. Меня ведь могут уволить.

– Спасибо, – поблагодарил Марк, надевая шляпу. – Передай Тони… – Но Рэкел уже убежала, захлопнув за собой дверь.

– Жаль, что ничем не смог тебе помочь, – сказал Марк через несколько минут, когда они сели в такси. – Ехать сюда аж из Нью-Йорка ради нескольких минут в архиве. Там можно было бы провести несколько часов.

– Согласна. Но, по крайней мере, у нас есть это. – Грейс вытащила из-под пальто узкую папку с радиограммами.

Марк вытаращил глаза, пораженный ее дерзостью.

– Украла.

– Скажем там, позаимствовала. Я не специально, само собой получилось. Просто испугалась, когда Рэкел пришла раньше времени, и непроизвольно сунула папку под пальто. – Так же, как фотографии на вокзале. Мало она уже создала себе проблем, присвоив то, что ей не принадлежит? – Прости, бес попутал. – Ведь это друг Марка помог ей получить доступ к архивам УСО, и она надеялась, что он не сильно разозлится.

Но Марк улыбнулся.

– Отваги тебе не занимать. Я потрясен. Можно взглянуть? – Он придвинулся к ней. Грейс дала ему папку. Марк пропустил первые несколько листов, которые уже видел в архиве. – На всех документах имя Элеоноры, – заметил он. – Такое впечатление, что она была начальником или кем-то в этом роде.

– А вовсе не клерком, как утверждал консул, – ответила Грейс. Относительно чего еще ошибался – или лгал – сэр Мичем? – Однако мне не дают покоя девушки с фотографий. Хоть досье на них и нет, может так быть, что они все-таки тоже агенты?

Марк вытащил два скрепленных вместе листа и пробежал его глазами.

– Здесь полный список агентов-девушек. Вроде бы.

– Девушки с фотографий в нем есть?

Он кивнул и показал на одно из знакомых имен – Айлин Нирн, затем на еще одно – Джози Уоткинс. Теперь у тех девушек появились фамилии, они стали реальными людьми.

– То есть в списке они есть, а личных досье на них нет, – задумчиво промолвила Грейс. – Что бы это значило? – Примерно с десяток имен – тех самых, что стояли на фотографиях, – были отмечены обозначением «NN».

– И как это расшифровывается?

Марк перелистнул страницу. Здесь были пояснения условных обозначений.

– «Nacht und Nebel», – прочитал он. – «Ночь и туман».

– И что это значит?

– Была у немцев такая программа, в результате которой люди буквально исчезали без следа. – Марк закрыл папку и обратил на Грейс помрачневшее лицо. – Мне очень жаль, Грейс, – мягко произнес он, одной рукой обнимая ее за плечи. – Но это значит, что все эти девушки погибли.

Глава 13

Элеонора

Лондон, 1944 г.

Первое, что должно было насторожить Элеонору, это отсутствие ошибок.

Она сидела одна в своем кабинете в Норджби-Хаусе, снова и снова листая карточки в картотечном ящике, словно в тысячный раз просматривала один и тот же фильм. Каждая карточка размером три на пять дюймов содержала сведения об одной из девушек-агентов: биографическая справка, ее сильные стороны и наклонности, последнее местопребывание. Читать их не было нужды – все досье она знала наизусть. Специально Элеонора ничего не заучивала. Просто стоило ей увидеть какие-то данные об агенте или новости из Франции, эта информация неизгладимо впечатывалась в ее мозг.

Элеонора протерла глаза и обвела взглядом свой кабинет – слишком лестное название для не имевшего окон бывшего чулана, где прежде хранился уборочный инвентарь. Но это была единственная свободная комната, как заявил ей работник административно-хозяйственного отдела штаб-квартиры, когда она пришла туда с запиской от Директора с распоряжением о предоставлении помещения для ее отдела. Элеонора сомневалась, что это так, но, не имея возможности доказать обратное, заняла комнатку в подвале, в которую едва умещался стол. Здесь стоял удушающий запах моющих средств, который порой становился совершенно невыносимым. Но само расположение кабинета ее вполне устраивало: он находился рядом с центром радиосвязи, где получали и отправляли радиограммы. Безумолчный стрекот телетайпа за стенкой превратился в привычную колыбельную, которую ей суждено было слышать даже во сне.

И она слышала бы ее во сне, если б когда-нибудь спала. Элеонора фактически поселилась в своем кабинете в Норджби-Хаусе с тех пор, как начала отправлять девушек-агентов во вражеский тыл. Раз в несколько дней она ненадолго наведывалась домой, – чтобы переодеться и заверить мать, что у нее все хорошо. Белла Тоттенберг всегда мечтала жить в Англии и, перебравшись сюда из Пинска почти четверть века назад, чтобы вписаться в английские круги, сменила свою фамилию на Тригг. «Скучную офисную работенку» дочери, как она выражалась, Белла никогда не одобряла и частенько говорила, что Элеонора была бы на своем месте за прилавком одного из крупных универмагов – «Хэрродз» или «Селфриджез». Элеонора не раз порывалась рассказать матери про завербованных ею девушек, которые напоминали ей Татьяну. Но если б даже она была вправе обсуждать это с матерью, та, она знала, не стала бы вникать в смысл ее откровений. Белла Тригг похоронила свое горе в вихре чаепитий и театральных спектаклей, оставив в прошлом мрачные годы, от которых самой Элеоноре никогда не удавалось убежать.

Элеонора по личной инициативе сутками не покидала Норджби-Хаус, позволяя себе немного поспать прямо за столом в перерывах между сеансами радиосвязи, когда они ожидали сообщений от агентов. Ночевать в офисе не было необходимости: радиограммы, почти всегда поступавшие ночью, обычно к утру, отсортированные и расшифрованные, уже лежали у нее на столе. Но ей нравилось самой присутствовать на сеансах радиосвязи, распознавая стиль и манеру радирования девушек. Когда она читала сообщения в реальном времени, ей казалось, что девушки общаются непосредственно с ней.

Элеонора поднялась из-за стола и направилась в центр радиосвязи. В коридоре двое военных о чем-то тихо беседовали. Оба отвели глаза, когда она проходила мимо. Офицеры-мужчины, скептически воспринявшие ее назначение руководителем отдела по подготовке и заброске агентов-женщин, с тех пор теплее к ней относиться не стали. Каждый раз при ее появлении на утреннем совещании возникала заминка, слышались перешептывания. Но пока они не мешали ей делать свою работу и опекать девушек, Элеонора не обращала на это внимания.

Она вошла в помещение, где располагался центр радиосвязи. Здесь стоял тяжелый дух сигаретного дыма и жженого кофе. С полдесятка операторов – все женщины, моложе, чем она, – набивали свои сообщения или горбились над бумагами, декодируя поступившие из вражеского тыла электрические сигналы, которые принимала радиостанция в Грендон-Андервуде; после их по телетайпу передавали в Норджби-Хаус. Добрыми феями называли агенты этих женщин из лондонской штаб-квартиры. За каждой были закреплены от трех до пяти агентов, и они терпеливо, как верные псы, ожидающие возвращения домой своих хозяев, ждали, когда их подопечные выйдут в эфир.

Всю переднюю стену занимала доска, на которой мелом были выведены имена агентов. Элеонора внимательно просмотрела список, выискивая в нем своих девушек. Агенты выходили в эфир по графику два раза в неделю через равные промежутки времени. В ходе радиообменов Лондон сообщал информацию о доставке людей и грузов и получал донесения с мест. Бывало, агенты выходили на связь чаще, если требовалось передать что-то срочное, или реже – если радисту было небезопасно включать приемопередатчик. Сейчас по расписанию должны были состояться сеансы радиосвязи с Рут (ее они переманили из команды дешифровщиков в Блетчли-парке) и с Ханной, у которой во время одного из ночных авианалетов в самом начале войны погиб ребенок.

Имя Мари тоже фигурировало на доске: ее выход в эфир ожидался сегодня вечером. Неделя миновала с тех пор, как ее высадили «вслепую» на поле к северу от Парижа. РТ из соседней диверсионной группы сообщил им, что Мари приземлилась. Три дня назад она пропустила свой первый запланированный сеанс радиосвязи. Опоздания на несколько часов случались: немцы могли локализовать и заблокировать сигнал радиста. Но трехдневная задержка подразумевала нечто более серьезное.

Элеонору охватила паника, но ей снова удалось подавить ее до слабого беспокойства. Она уже на начальном этапе приучила себя не привязываться к завербованным девушкам. Элеонора лично была знакома с каждой из них, знала их биографии, слабые и сильные стороны. Ей вспомнилось, как она в первый раз отправляла на задание одну из своих подопечных, молодую шотландку по имени Энджи, в Эльзас-Лотарингию. В тот момент все, что они планировали, к чему готовились, было приведено в действие, все ее замыслы и усилия обрели форму конкретных результатов. И тогда вдруг Элеонора с ужасом осознала, что эта девушка выходит из-под ее опеки. Она занервничала, запаниковала, была уже на грани того, чтобы отменить ее заброску. В ней всколыхнулось некое неведомое чувство – стремление уберечь. Она назвала бы это материнским инстинктом, если б знала, что это такое. Ей стоило огромных душевных сил, чтобы решиться на последний шаг – отправить Энджи во вражеский тыл.

Со временем легче не стало: она так и не привыкла с легким сердцем посылать девушек навстречу опасности. Элеонора чувствовала, что на ней лежит ответственность за них, за их благополучие. А, как показывала практика, не всем агентам удавалось остаться в живых: некоторые домой не возвращались. Но она была не вправе поддаться сентиментальности. Это помешало бы принимать верные решения.

– Мэм? – окликнула ее одна из радиотелеграфисток, серьезная рыжеволосая девушка по имени Джейн. Элеонора подняла глаза от мешочка с шифрами. – Пришла радиограмма. От Мари.

Элеонора вскочила на ноги и кинулась к столу, за которым работала Джейн. В нижней части страницы она увидела оперативный псевдоним Мари – Ангел. Элеоноре он никогда не нравился, потому как ангел предвещал смерть. Она собиралась дать ей другой псевдоним, но дел было невпроворот, она замоталась, а после уже и времени не осталось.

– У вас есть ключ? – Джейн кивнула, потом вручила Элеоноре листочек с шифром, который должна была использовать Мари для кодировки донесения.

Расшифровывая сообщение, Элеонора подумала, что оно, возможно, искажено, как это нередко случалось с радиограммами других радисток, – из-за плохой погоды, создающей помехи в эфире, или обстоятельств, вынуждающих радисток торопиться. Но эта радиограмма была четкой и ясной: «В гнезде Кардинала. Яйца целы». Элеонора провела пальцами по листу, слыша голос Мари в тексте донесения. Под «Кардиналом» подразумевался Веспер; «яйца целы» означало, что ее рация была доставлена в целости и сохранности.

Сам текст был непримечательный и гладкий – безликий. Его мог передать кто угодно. Нажим на первую букву – визитная карточка Мари – был легче, чем обычно.

Элеонора поискала в сообщении личные проверочные коды Мари – ошибки, которые та была научена включать в передаваемый текст в подтверждение того, что радиограмма пришла именно от нее. Она знала, что «обманный» код Мари – «п» на месте тридцать пятой буквы, но это донесение было не настолько длинным. Также в нем не содержалось ни одной «о», которую следовало заменить на «а» – подлинный проверочный код Мари. Элеонора проклинала инструктора по кодам: тот перемудрил, пытаясь придумать уникальные проверочные знаки, которые было бы трудно обнаружить. Не сумел подобрать для Мари такие коды, которые можно было бы использовать в любой радиограмме.

Элеонора еще раз внимательно изучила текст донесения. Что-то в нем не то.

– Что думаешь? – обратилась она к Джейн.

Радиотелеграфистка – она носила очки в роговой оправе – прочитала сообщение, перечитала его.

– Не знаю, – медленно произнесла она. Но Элеонора по лицу Джейн видела, что та тоже встревожена.

– Это она? – допытывалась Элеонора. Она вспомнила, какой была Мари в тот вечер на авиабазе Тангмер. Девушка нервничала, словно ее терзали сомнения. Но, конечно, все агенты перед заброской колебались. Боже правый, это же естественно!

– Пожалуй, – ответила Джейн – не твердо, но с надеждой в голосе. – Донесение очень короткое. Может быть, она просто торопилась.

– Может быть, – вторила ей Элеонора, без убежденности в тоне. Кроме недостаточно сильного первого удара по телеграфному ключу, других подозрительных примет не было. И все же что-то ее настораживало.

– Как вы поступите? – спросила Джейн, возвращаясь за свой стол. Ответить Мари необходимо было в течение пяти минут, не позднее. Через Джейн Элеоноре надлежало уведомить Мари о доставке оружия, которое планировалось сбросить в следующий вторник, – чтобы команда Веспера обеспечила прием груза и при содействии местного населения припрятала его для партизан. Но если Мари работает под контролем, эта информация попадет к немцам.

Нужно послать ей сообщение личного характера, подумала Элеонора. О чем-то таком, что известно ей одной. Она колебалась. Эфирное время ценилось на вес золота, и рискованно было занимать его дольше, чем требовалось для передачи самой насущной информации. Но она должна была убедиться, что на связь вышла именно Мари – и что все в порядке.

– Передай, что бабочка у меня. – Это был завуалированный намек на цепочку с медальоном, которую она конфисковала у Мари перед ее заброской. Элеонора догадывалась – хотя точно не знала, – что это ожерелье дорого Мари. Возможно, имеет отношение к ее дочери. Наверняка упоминание о нем побудит Мари отреагировать по-особенному.

Джейн зашифровала и отослала сообщение. Элеонора ждала, затаив дыхание. Прошло две минуты, затем – три. Она представляла, как Мари читает ее послание и мысленно приказывала ей убедить их в том, что радиообмен ведет именно она. Пришел ответ: «Спасибо за информацию». Никакой реакции на бабочку, ничего указывающего на то, что это действительно Мари. У Элеоноры упало сердце.

Но почерк теперь был знаком – сильный упор на первое слово, как у Мари.

– На этот раз похоже на нее, да? – заключила Джейн, надеясь, что Элеонора согласится с ней.

– Да, – ответила та. В учебном центре Мари постоянно внушали не рассказывать о себе, не выдавать факты своей биографии и сведения личного характера. Возможно, отписавшись дежурной фразой, она просто следовала этому правилу.

– И что дальше? – Джейн неуверенно смотрела на Элеонору, спрашивая, должна ли она сообщить радиограммой о следующей доставке оружия.

Элеонора медлила. Девушки-агенты прошли хорошую школу, их обучили всему, что могло им пригодиться. Она просто осторожничает, что на нее вовсе не похоже. Она должна верить, что ее подопечные способны выполнять задания и принимать верные решения. В противном случае ничего не получится, все развалится.

Элеонора стояла перед нелегким выбором. Она впилась взглядом в приемопередатчик, словно и впрямь могла услышать и распознать голос Мари. Элеонора была убеждена, что Мари, несмотря на трудности, с которыми ей пришлось столкнуться в Арисейг-Хаусе, – волевая умная женщина, что за период подготовки ее боевой дух окреп и она в состоянии совладать с трудностями, которые ждут ее в тылу врага. Иначе она никогда не отправила бы ее на столь опасную территорию. Элеонора обязана верить: Мари не допустит, чтобы что-то случилось с ее рацией. Прекращение радиообмена с Мари усложнит выполнение боевых задач. Либо ей сейчас отправят сообщение, либо нет – третьего не дано.

Элеонора с вызовом вскинула подбородок.

– Отправляй, – отдала она распоряжение Джейн. И вышла из комнаты.

Глава 14

Мари

Франция, 1944 г.

Мари сидела в одиночестве на чердаке и, коротая часы ожидания до выхода в эфир, старалась не думать о соседстве с немцами, обитавшими прямо за стенкой.

Больше недели прошло с тех пор, как Джулиан привел ее в Рони-сюр-Сен. Больше он не объявлялся, и она частенько думала, где он и что с ним. Крошечная квартирка, где она поселилась, была вполне уютной. В ней имелось два окна: одно, с переднего фасада, выходило на улицу; другое, с заднего, – на канал. Во второе окно сейчас светило предвечернее солнце, отбрасывая причудливые блики на старенькое одеяло, что накрывало кровать.

Как оказалось, немцы не только любили наведываться в кафе на нижнем этаже. Они проживали в этом же здании, в том числе и в соседней квартире, занимавшей вторую половину верхнего этажа; остальные располагались ниже. Когда Мари это обнаружила – однажды поздно вечером, по пути в туалет, что находился в конце коридора, – она подумала, что Джулиан сумасшедший. Или, возможно, ему просто плевать на то, что ее могут арестовать. Но потом она поняла, что эта квартира – идеальная явка: столь вопиющей дерзости немцы точно от них не ждут. И ей доставляло особое удовольствие работать в буквальном смысле у них под носом.

Мари посмотрела на часы. Пять пятнадцать. Близилось время выхода в эфир. Ей предстояло передать сообщение, которое ранее принес незнакомый связной. Труднее всего Мари давалось ожидание, о чем в учебном центре ее никто не предупредил. В течение дня она ждала доставки донесений, которые следовало отправить радиограммой. Ночью слушала радио, надеясь, что Би-би-си по завершении обзора новостей передаст messages personnel[12], содержащие скрытую информацию о прибытии какого-то агента, или иносказательно объявит об открытии второго фронта. Квартиру она покидала не часто. Один раз сходила на рынок, что устраивали по вторникам на площади, второй – в кондитерскую – для отвода глаз, чтобы о ней не дай бог не начали болтать местные жители, у которых затворничество приезжей женщины, поселившейся в квартире на улице Антон, непременно вызвало бы подозрение. Она так редко показывалась на людях, что ей даже не случалось прибегать к псевдониму или легенде, разве что в разговоре с домовладелицей, с которой она сталкивалась несколько раз.

Мари смотрела из окна на окутанные мягким сиянием луга и с тоской думала о Тесс, надеясь, что в Восточной Англии погода стоит хорошая и, поскольку дни стали длиннее, дочь после ужина имеет возможность немного поиграть на улице. Если б только ей позволили взять с собой фото Тесс… Конечно образ дочери жил в ее памяти, хотя внешне та, наверно, уже изменилась с тех пор, как Мари видела ее последний раз.

Она приставила стул к низенькому столику в углу комнаты, где стояла рация, ненадежно замаскированная под граммофон с переворачивающейся крышкой, которая мгновенно скрывала приемопередатчик. Мари достала из комбинации ранее доставленный связным клочок бумаги с уже знакомым ей почерком Веспера. В первую очередь следовало зашифровать сообщение. Мари нащупала за подкладкой в туфле «ключ» – лоскуток шелка с одноразовым шифром. Само донесение для Мари представляло невразумительный набор загадочных терминов и уведомлений, которые понятны были только Весперу и, она надеялась, тем, кто получит его в Норджби-Хаусе. Может, в их числе будет и Элеонора, подумала она. Мари несколько раз прочитала зашифрованный текст, который собиралась отправить. Убедившись в том, что ненужных ошибок она не допустила, Мари сожгла оригинал – некодированное сообщение – над пламенем стоявшей перед ней свечи. Чтобы не обжечь пальцы, последний клочок она бросила прямо на огонь.

В кармашке с запчастями она выбрала кристалл для точной настройки частоты передачи. Вставив его в паз, она принялась отстукивать радиограмму. Телеграфный ключ под давлением ее пальцев щелкал с уверенной целеустремленностью. Радиообмен она теперь вела легко и непринужденно. Мари заметила, что за непродолжительное время пребывания на территории оккупированной Франции радировать она стала гораздо проворнее. Это как с иностранным языком, который учил в школе: попав в языковую среду, ты и сам начинаешь бегло говорить на нем. Она теперь быстро переводила на язык морзянки любое сообщение, не переделывая ни одного слова.

Вдруг внизу раздались взрыв смеха и пение; Мари прервала передачу. Она встала и подошла к окну на заднем фасаде. Шум доносился не с улицы, а из кафе. Правда, Мари заметила, что антенный провод, который она украдкой бросила на дерево вечером следующего дня после прибытия, свалился с верхних ветвей на нижние. Если он висит недостаточно высоко, ее сигнал может не пройти. Мари распахнула окно, собираясь поправить провод.

И замерла с застывшей в воздухе рукой. На балконе квартиры, что находилась этажом ниже, стоял немецкий солдат, с интересом наблюдавший за ней.

Мари выдавила из себя улыбку, взмахнула руками, словно просто вешала белье.

– Bonsoir[13], – крикнула она как можно более беспечным тоном и трясущимися руками закрыла окно.

Мари знала, что нужно немедленно прекратить сеанс радиосвязи. Вроде бы немец ничего не заподозрил, но где гарантия, что он прямо в эту минуту не доносит на нее? Однако сообщение отправить было необходимо, а ей оставалось всего-то сделать несколько ударов телеграфным ключом. С гулко бьющимся сердцем она снова стала яростно стучать. По окончании сеанса Мари перевернула крышку рации, маскируя ее под граммофон. Она надеялась, что сделала это не слишком поздно.

На лестнице раздались шаги. Кто-то поднимался наверх. Неужели ее засекли? Уничтожь рацию или хотя бы кристаллы, мгновенно вспомнились ей инструкции, что она получила в учебном центре. Но она не нашла в себе сил выполнить их. Сидела как затравленный зверек, накрытый ярким светом автомобильных фар.

Шаги зазвучали громче. Выломают дверь или начнут тарабанить, требуя, чтобы она открыла? Мари стиснула в руке ожерелье с капсулой цианида. «Капсулу разжевать нужно быстро», – наказала ей Элеонора. Мари представила, как Тесс в пять лет остается сиротой, и ее захлестнуло чувство вины, которое она упорно давила в себе все последние месяцы. В конце концов, она ведь мать маленького ребенка, который нуждается в ней. Кто позаботится о ее дочери, если с ней что-то случится? Отправившись на вражескую территорию, она поступила безответственно.

Шаги остановились у ее квартиры. Семь, восемь, девять, считала Мари. Стук в дверь.

Она в отчаянии глянула через плечо, жалея, что из квартиры нет другого выхода. В самой комнате спрятаться было негде. Стук повторился. Нехотя она подошла к двери, открыла ее.

И удивилась, увидев на пороге пилота Уилла.

– Ты меня до смерти напугал, – сказала ему Мари.

– Тогда надо было сразу же прекратить сеанс. – Лицо его было серьезно. – Твой стук слышен на весь коридор. – Ирландский акцент в его речи звучал явственней. – Ты окажешь нам медвежью услугу, если тебя арестуют. – Потом взгляд его карих глаз потеплел. – Как ты тут?

Схожу с ума от скуки, одиночества и страха, живя в окружении немцев, хотела ответить она. Однако жаловаться было неприлично.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Мари, постепенно успокаиваясь. – До четверга я в эфир не выйду.

– Я не донесение принес.

– Тогда что тебя привело?

– Джулиану нужна твоя помощь.

– Снова потребовался переводчик? – насторожилась она.

– Кое-что другое, – покачал головой Уилл.

Вспомнив свой неудачный поход в книжный магазин по поручению Джулиана, Мари вдруг занервничала.

– Чего он от меня хочет?

– Слишком много вопросов, – отрезал Уилл. – Идем.

Мари торопливо надела пальто и шляпку, взяла свою сумочку. Но все же, не удержавшись, задала еще один вопрос:

– Если я понадобилась Джулиану, почему он сам за мной не пришел?

– Ему небезопасно сюда приходить.

Небезопасно. Мари овладела тревога: что могло произойти? Как руководитель «Сектора Ф» Джулиан был одним из самых известных подпольщиков в северной части Франции. Немцы готовы пойти на что угодно, лишь бы поймать его. Она вдруг остро осознала, в сколь опасных условиях им приходится действовать, и подумала, что изнывать от скуки в стенах крошечной квартирки – это отнюдь не самое страшное на свете.

Уилл вывел Мари через центральный вход к «пежо», припаркованному у обочины, и открыл для нее дверцу.

– Садись.

Магазины уже закрывались на ночь. Владелец книжной лавки, запирая ставни, посмотрел в их сторону, но ей даже не кивнул. Кафе, что находилось под ее квартирой, заполнялось посетителями. Немцы обступали барную стойку и занимали столики. Мари надеялась, что они не обратили на нее внимания.

Уилл молча завел мотор, и они покатили из города. Мари краем глаза рассматривала его.

– Джулиан говорит, что ты офицер по воздушным перевозкам.

– Слишком громкое определение для того, чем я занимаюсь, – усмехнулся Уилл.

Но Мари знала, что на самом деле у него весьма широкий круг обязанностей. Уилл возглавлял Лунную эскадрилью – группу из нескольких пилотов, которые, наряду с летчиками ВВС, доставляли людей и грузы на территорию оккупированной Франции. Он регулировал время и место посадки самолетов, отслеживал, кого они привозили и кого увозили. Держал под своим контролем фактически все почтовое сообщение между «Сектором Ф» и Лондоном.

– Мой кузен преувеличивает, – добавил он.

– Джози упомянула, что вы с ним родственники.

– Мы росли вместе, как братья, на ферме в Корнуолле, принадлежавшей семье Джулиана, – объяснил Уилл. – Мама растила меня одна. – Мать-одиночка, как и я, подумала Мари, но откровенничать о себе с Уиллом не стала. – Она надолго оставляла меня у сестры, ей ведь надо было зарабатывать. А когда мне было одиннадцать, она умерла от гриппа. – Уилл рассказывал о себе непринужденно, не скрытничал, как к тому были приучены агенты. – В общем, мы с Джулианом выросли вместе. А теперь мы с ним остались вдвоем.

– Вас дома не ждет семья?

– Я всегда был сам по себе, – покачал головой Уилл. – А у Джулиана вроде бы полно родных, и в то же время никого. Он ведь был женат, – сообщил Уилл, отвлекая внимание от себя. И помрачнел. – Его жена и дети находились на пассажирском лайнере «Атения», который потопили немцы. После торпедной атаки никто не выжил.

– О боже, – промолвила Мари. Она и не догадывалась, что за сосредоточенностью и одержимостью Джулиан скрывает такую страшную боль. Ее поражало, как он вообще еще способен жить, ходить, что-то делать. Она подумала о Тесс, и у нее мучительно сжалось сердце. Случись беда с ее дочерью, она сама дня бы не прожила.

– Так что теперь мы с ним остались вдвоем, и ради него я на все пойду. Даже если он не прав.

– Это ты про то, чтобы предупредить местных? – уточнила Мари, вспомнив спор братьев в то утро, когда она прибыла.

Уилл кивнул.

– Нам помогают люди во всех уголках Франции. Владелец химчистки, не жалеющий свои растворители на изготовление фальшивых документов. Хозяйка борделя на улице Малебранш в Париже, которая спрячет нас, когда все остальные побоятся. Маки́… Эти люди жизнями поплатятся за то, что мы делаем. Они вправе знать, что грядет. Нельзя лишить их возможности попытаться защитить себя и свои семьи.

Уилл затормозил перед небольшим заданием железнодорожной станции, где они с Джулианом садились на велосипед на следующее утро после ее прибытия.

– Опять куда-то меня доставляешь, – задумчиво проронила Мари.

– Видать, таков мой удел, – улыбнулся Уилл. Может быть, в один прекрасный день, он отвезет ее домой. Мари побоялась озвучивать столь сокровенную мысль. – Твой поезд через десять минут.

– Мой поезд? – Ее кольнуло разочарование. Когда Уилл сказал, что она понадобилась Джулиану, Мари решила, что она с ним встретится и они вместе куда-то пойдут. – Ничего не понимаю. Куда я еду? И где Джулиан?

– Он после тебя встретит, – ответил Уилл. После чего? Спросить Мари не успела. Уилл вытащил клочок бумаги. – Запомни адрес.

«Монмартр, ул. Эрмель, 273», – прочитала она.

– Монмартр? – Мари в изумлении уставилась на Уилла.

– Да. Джулиан сказал, пора тебе увидеть Париж.

* * *

Три часа спустя Мари вышла из станции метро Клиньянкур на улицу Монмартра, которая круто тянулась вверх. Моросил дождь; мокрый тротуар поблескивал в сиянии луны. В южной стороне купол базилики Сакре-Кер вызывающе белел на фоне ночного неба. Из канализационных водостоков поднималась вонь.

Следуя инструкциям Уилла, Мари на ночном поезде приехала на Северный вокзал и оттуда отправилась на север Парижа. Район представлял собой переплетение узких извилистых мощеных улиц с оживленными кафе и художественными галереями.

Придешь по указанному адресу, велел Уилл, спросишь там Андреа, возьмешь сверток, что он даст, и на вокзале Сен-Лазар встретишься с Джулианом перед самым отправлением одиннадцатичасового поезда.

– Этот сверток – очень ценный груз, – подчеркнул он. Тогда зачем Джулиан посылает ее – радистку, не имеющую опыта связной, тем более что она во Франции всего неделю? – По этому адресу находится кафе. В витрине увидишь птичью клетку. Если канарейки в ней нет, значит, заходить в кафе небезопасно.

По адресу, который дал ей Уилл, стоял под наклоном один из домов ленточной застройки с кафе на первом этаже. Оно называлось «Посланник», как свидетельствовала корявая деревянная вывеска на окне под полосатым навесом. Птичьей клетки в витрине Мари не увидела. Ее охватила паника. Пустая клетка – сигнал опасности, предупредил Уилл. Но он не объяснил ей, что делать, если клетки вообще нет.

Выбора у Мари не было, и она вошла в кафе. Кроме компании мужчин, играющих в карты за столиком в глубине зала, других посетителей не было. Из невидимого граммофона лилась песня «Мой легионер» в исполнении легендарной певицы Мари Дюба. За стойкой зеркального бара мужчина в белом фартуке вытирал бокалы. Он даже не взглянул на нее. Как быть?

Мари села за свободный столик и положила на газету перчатки – пальцами в сторону от себя. Это был опознавательный знак членов Сопротивления, который она выучила в период подготовки. Через несколько минут официант, подойдя к ее столику, положил перед ней меню. Мари медлила в растерянности. Уилл ничего не говорил об этой части плана. Она раскрыла меню. В нем лежал маленький ключ. Мари подняла глаза на официанта. Тот едва заметно качнул головой в сторону дверного проема в глубине зала. Явно намекал, чтобы она пошла туда. А дальше-то что?

Зажав в ладони ключ, Мари встала и, с дрожью в ногах, направилась вглубь кафе. Когда она проходила мимо картежников, один из мужчин посмотрел на нее, и она затаила дыхание: подумала, сейчас он что-то скажет. Но тот просто смерил ее оценивающим взглядом, как это обычно делают французы. Избегая встречаться с ним глазами, она прошествовала в короткий коридор, миновала кухню, туалеты и оказалась в кладовой, в глубине которой находилась узенькая лестница. У Мари зазвенели нервы. Неужели ловушка? Она обернулась, но не увидела официанта, который отправил ее сюда.

Собравшись с духом, она стала подниматься по лестнице. Дверь на верхней площадке была заперта. Мари вставила в замочную скважину ключ. Ключ в замке проворачивался вхолостую. Наконец раздался долгожданный щелчок, и Мари толкнула дверь.

Ее взору предстала узкая почти темная комната – чердак или некое хранилище. В дальнем конце при свете одинокой настольной лампы сидел старик, склонив лицо под защитным козырьком. Над ним клубился сигаретный дым. Почему он сам-то не впустил ее?

Подойдя к нему ближе, Мари увидела, что старик колдует над каким-то устройством, старательно соединяя провода. На ее появление он никак не отреагировал. Может, она сама должна что-то сказать? Хотя в учебном центре ее предупреждали, чтобы она не называла свой псевдоним, пока не спросят. Наконец старик взглянул на нее.

– Поднимите блузку.

– Прошу прощения? – вознегодовала Мари.

Мужчина показал ей сверток в упаковочной бумаге – размером с конверт и в один дюйм толщиной. Потом взял моток клейкой ленты.

– Я должен закрепить это на вас.

Она подняла руки, задрала на себе блузку и отвернулась, сгорая от стыда и унижения. Правда, старик, закрепляя на ней пакет, действовал умело и аккуратно, стараясь лишний раз не касаться ее тела.

– Не делайте резких движений, – предупредил он. – Не вздумайте это намочить, иначе не сработает. И ни в коем случае не спотыкайтесь.

– Почему?

– Взорветесь и убьете всех вокруг. В пакете тротил.

Мари похолодела, вспомнив, как легко детонировали взрывные устройства в Арисейг-Хаусе. Ходили слухи, что один агент на занятии по неосторожности лишился пальца. Неужели Джулиан ждет, что она повезет из Парижа динамит?

Старик затянулся сигаретой. Весьма неосмотрительно с его стороны курить рядом со взрывчаткой, подумала Мари.

– Уходите, – велел он, отпуская ее.

Где-то вдалеке часы пробили десять. Ей следует поторопиться, если она хочет вовремя встретиться с Джулианом и покинуть город до комендантского часа.

Затаив дыхание, Мари робко попятилась, медленно двигаясь к выходу, словно отступала от хищного зверя. Затем стала осторожно спускаться по лестнице, и ей казалось, что, переставляя ноги, она каждый раз делает последний шаг. Она заставила себя как ни в чем не бывало пройти мимо картежников в кафе. С нее градом лил пот, но она пыталась не думать о том, что произойдет, если тротил увлажнится.

На улице она споткнулась, едва не упала. Замерла на месте, ожидая взрыва. Нет, ничего.

Спустя полчаса Мари стояла у входа в вокзал Сен-Лазар. Добиралась она дольше, чем рассчитывала: боялась растрясти или выронить опасный пакет. Даже в такой поздний час вокзал был забит командированными, семьями со спящими детьми, солдатами, которые с важностью расхаживали среди гражданского населения. Всюду громоздился багаж. Мари посмотрела на табло и увидела, что последний обратный поезд отправляется через пятнадцать минут с платформы № 8. Она двинулась туда.

Мари высматривала в толпе Джулиана, желая поскорее отдать ему пакет со взрывчаткой. Наконец она заметила его метрах в двадцати впереди себя. Он ждал ее на платформе. Мари подняла руку, привлекая его внимание. Он перехватил ее взгляд, но не улыбнулся. Лицо его оставалось угрюмым, и вскоре она поняла причину. Между ними стояли сотрудники французской полиции, проводившие досмотр каждого пассажира, который шел на платформу.

Мари запаниковала. Сзади на нее напирала толпа, по приближении к полиции стихийно выстраивавшаяся в некое подобие очереди, из которой она теперь выйти не могла, не привлекая к себе внимания. Однако пухлый пакет Мари не сумела бы спрятать или замаскировать, если кто-то из полицейских решит ее ощупать. Она углядела урну. Может, выбросить пакет туда? Или хотя бы в туалет? Однако очередь быстро продвигалась вперед, она стояла почти у самого поста. Незаметно снять с тела пакет со взрывчаткой не представлялось возможным.

Мари дошла до начала очереди.

– Документы, – потребовал полицейский. Она медлила, понимая, что, если расстегнет пальто и полезет в сумочку, пакет на ней заметят. Пассажиры, стоявшие за ней, заворчали, недовольные задержкой. – Выйти из очереди! – рявкнул полицейский, теряя терпение. Взмахом руки он направил ее к своему коллеге, проводившему более тщательный досмотр.

– Мне нужно в туалет! – взмолилась в отчаянии Мари, ожидая отказа. – Les regles. – Мари неопределенно показала рукой куда-то вниз, намекая, что у нее месячные. Она надеялась, что непристойное слово, как минимум, избавит ее от тщательной проверки. В лице полицейского отразился ужас, и он быстро отослал ее в находившуюся рядом дамскую комнату. Мари понимала, что в туалете она может пробыть всего несколько секунд, иначе привлечет к себе внимание. Зайдя в кабинку, она задрала на себе блузку и, сдерживая вскрики, осторожно отлепила с тела пакет со взрывчаткой. На содранной коже проступила кровь. У нее мелькнула мысль оставить пакет в туалете, чтобы не рисковать. Но Уилл сказал, что тротил крайне необходим, и потому она сунула взрывчатку в потайное отделение на дне сумки. Чтобы пакет полностью вошел, его углы пришлось сильно примять.

Мари покинула туалет и, чувствуя на себе взгляд Джулиана, снова встала в очередь на досмотр. Через несколько минут она дошла до полицейского. Тот принялся ощупывать ее. Мари с трудом заставляла себя стоять смирно, понимая, что усугубит свое положение, если отшатнется или отпрянет. Бесцеремонное прикосновение наглых мужских рук, трогавших ее всюду, даже там, где не надо, возродило детские кошмары – более жуткие, чем побои, – которые, ей казалось, она навечно похоронила в прошлом. Стиснув зубы, Мари пыталась отрешиться от ощущения, что ее лапают холодные грубые ладони. Это все пустяки, убеждала она себя, лишь бы до сумочки не добрался.

Джулиан наблюдал за происходящим с другой стороны поста. Его лицо исказилось от гнева, он стиснул кулаки. Увидев, что Джулиан потянулся за оружием, Мари взглядом умоляла его сохранять спокойствие и не реагировать. Если он утратит самообладание, их обоих ждет арест или еще что похуже. И операция будет провалена.

Спустя, как ей показалось, вечность полицейский убрал с нее свои гнусные руки, взял ее сумочку и заглянул в центральное отделение. В ее вещах он рылся методично. Еще мгновение, и пакет будет обнаружен.

– Дорогая! – Джулиан шагнул вперед, встав между Мари и полицейским. Тот не успел его остановить. – Моя жена беременна, – заявил Джулиан, нарушив собственное правило не пытаться говорить на своем жалком французском. Слова худо-бедно он произнес, но акцент был ужасный. Мари оцепенела. Буквально секунду назад она сказала полицейскому, что у нее месячные. Джулиан не слышал ее объяснения и выдал полицейскому совершенно другую историю. Мари ждала, что их вот-вот уличат во лжи.

– Мне плохо, – пожаловалась она, сгибаясь в три погибели.

– Проходите! – разрешил полицейский, отступая от нее. Джулиан показал свои документы, жестом велев Мари идти к поезду.

– Иди как ни в чем не бывало, – шепнул он ей, и она повиновалась. Шла, не оглядываясь, а сама холодела от ужаса, ожидая, что их остановят.

В поезде Джулиан помог ей сесть и затем покровительственно обнял ее одной рукой. Сердце у нее в груди стучало, как отбойный молоток; Джулиан, подумала Мари, наверно, чувствует его биение. Она затаила дыхание: с минуты на минуту полиция могла ворваться в вагон и арестовать их. А поезд, как назло, все стоял и стоял. Мари молилась, чтобы они скорее поехали. Наконец поезд тронулся. Они с Джулианом сидели не шевелясь.

Света в вагоне не было, и, когда Париж исчез вдали, их поглотила темнота. Мари взглянула на Джулиана; его лицо едва проступало в слабом сиянии луны. Он смотрел на нее. В его глазах отражались беспокойство, облегчение и что-то еще, но, возможно, ей это просто привиделось. Их взгляды встретились. Мари отчаянно хотелось расспросить его обо всем, но они не смели говорить по-английски. Наконец, не выдержав, она оторвала от него взгляд. Он по-прежнему обнимал ее одной рукой, и она решилась положить голову ему на плечо.

Около двух часов ночи поезд затормозил на той станции, с которой Уилл провожал ее в Париж. Неподалеку стоял автомобиль, на котором он ее привез. Джулиан нашел спрятанные его кузеном ключи от машины, и они покатили в Рони-сюр-Сен. Джулиан умело вел машину по ночным дорогам. Они оба молчали, словно опасались, что и здесь кто-то может подслушать их разговор.

И вот они поднялись в квартиру Мари.

– Слава богу. Я уж думал, нам конец, – тихо произнес Джулиан, памятуя о соседстве немцев.

– Потому что ты решил зарядить меня бомбой, не удосужившись предупредить? – съязвила Мари: облегчение, что она испытала, мгновенно сменилось гневом. Она извлекла со дна сумочки пакет с тротилом и отдала ему взрывчатку.

– Я побоялся тебе сказать. Подумал, ты испугаешься и откажешься. А ты справилась блестяще.

Его похвала была ей слабым утешением.

– Я не ребенок. Если ты намерен подвергать риску мою жизнь, я, по крайней мере, имею право знать ради чего.

– Прости. – Он вскинул руки. – Такое больше не повторится. Обещаю. Позволь, я теперь все объясню. Мы должны взорвать железнодорожный мост к югу от Мант-ла-Жоли, – тихо сообщил Джулиан. Она завоевала его доверие, и наконец-то он счел, что может поделиться с ней секретной информацией. Джулиан вытащил из-под пальто карту и расстелил ее на столе. – Мост вот здесь. – Он показал на узкую полоску реки. – Для немцев это важный транспортный участок, они переправляют по нему танки. Если уничтожим его, они лишатся возможности укрепить свою линию обороны в Нормандии. Но раньше времени мост взрывать нельзя, они успеют его отремонтировать. – Значит, главное – правильно рассчитать время. – Сейчас мы собираем взрывчатку. Тротил, что ты сегодня забрала, – это всего лишь десятая доля того, что нам необходимо. Вся наша предыдущая деятельность – вооружение, диверсии – мелочь по сравнению с грядущей операцией.

– В каком смысле?

– Я имею в виду размах операции, ее последствия – и сопряженную с ней опасность. Как только мы взорвем мост, если взорвем, мы уже не сможем оставаться в подполье.

– И что будет потом? – Джулиан склонил набок голову, словно не совсем понимая ее вопрос. – Если мы выйдем из подполья, будем обнаружены, как нам удастся продолжать свою деятельность? Или наша миссия будет завершена?

– Она никогда не будет завершена, – твердо ответил Джулиан, разбивая ее надежду. – Мы затаимся на несколько недель, спрячемся, переждем на явочных квартирах за пределами этого региона. Перебазируемся в другое место.

Мари восхищали его целеустремленность и решимость.

– Но так же не может продолжаться вечно, – тихо заметила она.

– Конечно, не может, – быстро согласился Джулиан. – Здесь никому долго протянуть не удается. – Неужели он и впрямь так считает? – Но если нас схватят, наше место займут десятки других.

– И когда это кончится?

– Когда победим. – Лицо Джулиана выражало твердую непоколебимость. В его представлении иначе и быть не могло.

– Я могла погибнуть сегодня. – В Мари снова вспыхнул гнев.

– Но ты ведь понимала, что тебя ждет, когда шла в агенты? – Мари прикусила губу, чувствуя, что он не прав. Но вот в чем? Этого она не могла определить. – Вообще-то, этот тип взрывчатки довольно стабилен, – добавил Джулиан.

– Мог бы и заранее предупредить, – буркнула Мари, несколько расслабившись.

– Мог бы. Прости. Как бы то ни было, послав тебя в Париж, я получил возможность еще раз встретиться с тобой, – с теплотой в голосе произнес он. Его внезапное признание застало Мари врасплох. Как ни странно, ее тоже к нему влекло. Видя Джулиана теперь, она осознала, что скучала по нему со дня их последней встречи, что само по себе было удивительно, ведь поначалу он ей совсем не понравился.

– На вокзале удачно получилось, что ты вышла из очереди перед самым досмотром, – заметил он, резко меняя тему разговора. – Как тебе это удалось?

– Я сказала, что у меня месячные, – смущенно объяснила Мари. – Джози научила меня, еще когда нас готовили к заброске. По ее словам, этот трюк ей подсказала Элеонора. Та считала, что самый верный способ избавиться от внимания мужчины – упомянуть при нем про критические дни.

– Умно́, – искренне похвалил Джулиан. – Я много слышал про Элеонору. Говорят, она отлично знает свое дело.

– Да. Она завербовала Джози и меня тоже. Она – очень жесткий человек. Не все девчонки от нее в восторге.

– А ты?

– А я, пожалуй, смотрю на нее с восхищением. Она поверила в меня, и я хочу доказать ей, что она не ошиблась в своем выборе.

Мари сняла пальто и шагнула к вешалке.

– У тебя кровь, – заметил Джулиан, подходя к ней ближе.

Мари оглядела себя и увидела на блузке под грудью красные пятна.

– Кожу содрала, когда отрывала пакет, – объяснила она.

Джулиан прошел к раковине, намочил полотенце и вернулся к Мари.

– Рану необходимо обработать. Ты позволишь?

Она кивнула и, чуть приподняв блузку, отвернулась. Он принялся бережно промывать рану, теплыми, почти горячими подушечками пальцев обжигая саднящую кожу.

– Надо наложить повязку, – засуетился Джулиан. – А то инфекцию занесешь.

Она заметила, что рука его дрожит сильнее, чем прежде.

– Руки трясутся…

– Сильнее, когда я переутомлен, – объяснил он.

– Так отдохни.

– Легко сказать. – Он покачал головой. – Мне нужно идти.

– Здесь отдохни, – твердо сказала Мари, надеясь, что ее не терпящий возражения тон в корне пресечет дальнейшие пререкания.

Разумеется, не пресек.

– Мне пора. На рассвете меня ждут на аэродроме. – Странно, зачем? Она не получала радиограмм, сообщающих о доставке людей или грузов. Но ей не хотелось утомлять его вопросами.

– До рассвета еще далеко. Поспи немного, – строго велела Мари, показав на кровать.

– Слушаюсь, мэм, – улыбнулся Джулиан, но сел на стул, что стоял рядом с кроватью, и, откинувшись на спинку, головой прислонился к стене. – Чуть-чуть передохну.

– Какая от тебя польза, если ты загнешься от усталости? – пошутила Мари, но ее слова оставили неприятный осадок: слишком близки они были к истине. Смерть – хоть от гриппа, хоть в фашистских застенках – следовала за ними по пятам. Она предложила ему свое одеяло. – Боюсь, это все, что у меня есть.

– Уверяю тебя, – отмахнулся он, – мне приходится спать в местах и похуже. В лодках, на деревьях. Один раз даже в канализационной трубе. Вчера ночевал в сарае.

Мари погасила лампу и легла. Ей отчаянно хотелось выкупаться, соскрести с себя воспоминания о событиях минувшего дня, но она не осмеливалась включить воду посреди ночи, рискуя разбудить квартирующих в доме немцев. Несколько секунд они оба молчали.

– Ты не устаешь от этого? – спросила Мари. – От постоянных перемещений.

– Да нет особо. Своего дома как такового у меня нет. – Его голос полнился неизбывной печалью.

– Уилл рассказал про твою семью, – промолвила Мари, надеясь, что он не обиделся. – Я очень тебе сочувствую.

– Рибу я встретил, когда мне было шестнадцать лет. С тех пор только ее одну и любил. Я посадил их на корабль. – Он как будто давился словами. – Они жили на Гернси. Я подумал, что лучше вообще отправить их из Европы – боялся, что моя деятельность поставит под угрозу их жизни. И устроил так, чтобы они уехали к сестре Рибы в Канаду. Туда они и направлялись, но корабль был потоплен. Я отправил их на верную смерть.

– Не вини себя. Ты пытался их спасти.

– А что толку? Конец один. Их нет в живых – все равно что погибли в концлагере. Мне нравится думать, что они были все вместе, когда умирали, Риба прижимала к себе мальчишек. А как было на самом деле, я никогда не узнаю. – Мари хотелось утешить его, но верные слова не шли на ум. Джулиан прочистил горло. – А у тебя что? Как муж отнесся к твоему решению стать агентом?

– Я не замужем, – выпалила она. – Ну да, в досье, я знаю, указано, что я состою в браке, но в действительности мой муж не пропал без вести. Он бросил меня пять лет назад, сразу как только родилась наша дочь, Тесс.

Мари в полумраке пытливо всматривалась в лицо Джулиана. Сердится он на нее за ложь?

– Так ты все эти годы одна ее растила? – спросил Джулиан.

Она кивнула.

– Ну, тогда нынешняя твоя миссия – для тебя сущий пустяк. – Впервые со дня знакомства она услышала в его словах юмор.

Потом он тронул ее за руку.

– Твоя дочь будет гордиться тобой, когда подрастет и сможет оценить твой подвиг. – Его пальцы сомкнулись вокруг ее ладони. Он запрокинул назад голову и смежил веки. Постепенно его дыхание выровнялось, стало размеренным. Мари смотрела на его дышащее покоем спящее лицо и чувствовала, как ее грудь распирает от нежности. Изумленная, она одернула себя. Неужели он ей небезразличен? Эту часть себя она похоронила давным-давно, когда ушел Ричард. И с тех пор никого не впускала в свое сердце – чтобы ее не бросили еще раз. Но сейчас, лежа в темноте рядом с Джулианом, ощущая тепло его руки, она знала, что ее неоспоримо влечет к нему.

Она вспомнила, как он ласково смотрел на нее в поезде. Возможно ли, что он отвечает ей взаимностью? Да нет, это просто одиночество, убеждала себя Мари, жизнь в походных условиях – долгие недели, месяцы. Ничего другого тут быть не может. Она вспомнила насмешливые слова Джози: «За долгие месяцы одиночества здесь всякое может случиться». Правда, вряд ли она имела в виду Джулиана. Все его помыслы направлены на выполнение боевой задачи. Он не стал бы ни на что отвлекаться.

Да и она сама тоже, сонно думала Мари. Она прибыла сюда, чтобы выполнить свою работу и вернуться к Тесс. И нельзя допустить, чтобы этому что-то помешало. Мари собралась было вытащить свою руку из ладони Джулиана, но потом передумала. Убаюканная теплом его прикосновения, она погрузилась в сон.

Спустя некоторое время ее глаза распахнулись сами собой. За окном серое небо окрашивалось в розовый цвет. Мари села на кровати, ругая себя за то, что проспала, ведь Джулиану нужно было уйти до рассвета. Или он тоже проспал? Подняв голову, она увидела, что он не спит, наблюдая за ней. Она встретила его взгляд, и они, как в поезде, какое-то время смотрели друг другу глаза в глаза. Только теперь их чувства не скрывала темнота.

Усилием воли она оторвала от него взгляд.

– Который час?

– Уже почти рассвело, – определил он по краскам неба.

– И зачем я только уснула! – Мари соскочила с кровати.

Он тоже поднялся.

– Ничего страшного. – Джулиан проснулся раньше и мог бы давно уйти. Но не ушел. – Впервые за много недель я по-настоящему выспался.

Из-за двери донеслось шуршание. Мари открыла ее и увидела Уилла. Неловко переминаясь с ноги на ногу, он напряженно смотрел в пространство между ними. Тоже почувствовал, поняла Мари, что между ней и его кузеном крепнет привязанность.

– Ты не пришел на аэродром, – обратился Уилл к брату. – Я стал беспокоиться. Нам пора.

Она повернулась к Джулиану:

– Куда вам пора?

– Меня вызывают в Англию.

– Когда? – невольно охнула Мари.

– Улетаю сегодня утром. Прости, что не сказал, – быстро произнес Джулиан, очевидно вспомнив, как минувшим вечером пообещал больше ничего не скрывать от нее. – Только об этом никто не должен знать. Это всего на несколько дней, – торопливо добавил он. – Максимум на неделю. – Тоскливые нотки в голосе…

– Но как же мост?

– Взрыв должен произойти не раньше чем через две недели. К тому времени я вернусь. – Она уловила сомнение в его тоне. Верит ли он сам в то, что говорит?

Теперь, когда Мари знала, что Джулиан улетает, чувства, которые она пыталась замолчать ночью, грозились захлестнуть ее.

– Тебе обязательно лететь? – тихо спросила она, заранее зная, что услышит в ответ.

– Теперь придется взлетать днем, – вмешался Уилл, опередив с ответом Джулиана. – Нужно торопиться.

– Мне с вами поехать на аэродром? – осведомилась Мари. Вдруг она зачем-то понадобится там?

– Чем меньше народу, тем безопаснее, – покачал головой Джулиан. – Тем более в светлое время. – Оно и к лучшему, подумала Мари. Ей было бы невыносимо смотреть на то, как «Лисандр» взмывает ввысь, унося его из их мира. – Береги себя, пока я не вернусь. – Джулиан повернулся к брату: – Присмотри за ней.

Уилл торжественно кивнул.

Мари хотела выразить протест: она не нуждалась в присмотре. В конце концов, она агент, а не ценная вещь или чья-то там девушка, за которыми необходим присмотр. Но, вероятно, братьев связывала некая нерушимая клятва, и касалось это чего-то более важного и значимого, чем ее безопасность.

Внезапно у нее возникло тревожное чувство, что ему не следует покидать Францию.

– Тебе правда обязательно лететь? Сначала туда, потом – обратно. Это же так такой огромный риск.

– Иначе нельзя, – ответил Джулиан, мыслями уже в пути. – Через неделю вернусь, – пообещал он, направляясь к выходу. Глядя вслед братьям, Мари не могла избавиться от ощущения, что она навсегда потеряла Джулиана.

Глава 15

Грейс

Вашингтон, 1946 г.

Такси мчалось по мосту; они возвращались в Вашингтон.

– Девушек нет в живых, – вслух повторила Грейс. Непостижимо. Им ведь было лет по двадцать, максимум двадцать пять. Они теперь должны бы быть замужем, рожать детей или веселиться с друзьями в послевоенном Лондоне. Жить. – Как так?

– «Nacht und Nebel», – отвечал Марк. – Что значит «Ночь и туман». Была у немцев такая программа: люди просто исчезали, бесследно пропадали.

– Откуда тебе так много известно об этом?

Марк смущенно заерзал на сиденье.

– В прошлом году, вскоре после окончании войны, я какое-то время работал в группе юристов стороны обвинения в Международном трибунале по военным преступлениям.

– Почему ты раньше ничего об этом ничего не говорил? – Вон откуда он так много знает об УСО. – Марк, это же такая важная работа!

– Я ушел оттуда со скандалом. – Грейс почувствовала скрытую боль в его словах, произнесенных нейтральным тоном. – Не хочу это обсуждать… по крайней мере, сейчас.

– Ладно, – уступила она. – Расскажи про «Ночь и туман».

– Это была странная программа, сверхсекретная. Обычно немцы вели строгий учет, все тщательно документировали. А здесь нацисты хотели, чтобы люди исчезали бесследно, – сказал Марк.

– И те девушки тоже.

Он кивнул.

– Гитлер лично издал указ об уничтожении всех арестованных агентов, «всех до единого». – В том числе агентов-женщин, подумала Грейс. – Он хотел, чтобы от них не осталось и следа. Мне жаль, что мы не нашли более утешительных сведений. Что еще есть в папке?

Грейс извлекла оставшиеся документы – с полдюжины печатных страниц. На каждой сверху стоял штамп: «УСО, Сектор Ф».

– По-твоему, что это значит?

– Внутренняя корреспонденция штаб-квартиры. – Марк ткнул на одну страницу с таблицами: напротив каждой даты с указанием точного времени стояла фамилия той или иной девушки. – Похоже на расписание выходов в эфир. – Когда он убирал от страницы руку, их пальцы случайно соприкоснулись.

– Что теперь? – спросила Грейс.

– Не понимаю, о чем ты. По-моему, мы выяснили все, что можно.

– Вовсе нет, – возразила Грейс. – Да, нам теперь известно, что девушки с фотографий работали с Элеонорой на УСО и что их нет в живых. Но почему их личных дел не было в коробке вместе с досье других агентов? И мы по-прежнему не знаем, что привело Элеонору в Нью-Йорк. – Все известные и неизвестные факты в голове Грейс сплетались в гигантский клубок, который она не могла распутать.

– Мы зашли в тупик, – заключил Марк.

Но Грейс не готова была сдаться, во всяком случае пока. Такси теперь ехало по Капитолийскому холму, двигаясь в сторону Юнион-Стейшн – везло ее к поезду, которым она собиралась вернуться в Нью-Йорк. Грейс вытащила клочок бумаги, на котором делала записи, когда просматривала архивные документы.

– В некоторых досье были указаны адреса и телефоны девушек или их родных. Я выписала, что успела.

– Молодчина. Жаль, что я сам не додумался. Только, Грейси, возможно, эта информация устарела. Да и координаты, наверно, лондонские или еще какие заокеанские.

– Не все. Один из телефонов зарегистрирован в Мэриленде. Может, если я позвоню, мне удастся поговорить с кем-то, даже с одной из выживших девушек.

– Попробовать, конечно, можно. Поехали ко мне домой, позвонишь от меня, – предложил Марк. Грейс колебалась, внезапно остро осознав, что он сидит рядом, совсем близко. Она сомневалась, что это хорошая идея. Но Марк уже называл таксисту свой домашний адрес. Такси резко свернуло влево и помчалось в другом направлении.

Они ехали через районы, которые Грейс не были знакомы. Большие гранитные здания сменялись кварталами с жилыми домами и магазинами. Дорога пошла под небольшим уклоном вверх.

– Джорджтаун, – объяснил Марк. – Я живу сразу же за набережной, недалеко от Потомака.

Грейс кивнула, будто это ей о чем-то говорило.

Через несколько минут такси свернуло на респектабельную улицу и остановилось перед одним из узких, стоявших в ряд кирпичных домиков. Марк расплатился с водителем и затем отпер дверь.

В комнатах с дубовым полом царил идеальный порядок. Грейс не заметила ни фотографий, ни других личных вещей, за исключением старинного граммофона в углу. Она высматривала признаки присутствия женской руки, но таковых не увидела. Создавалось впечатление, что Марк здесь почти не живет. Он завел ее в кабинет, где на стене висел телефон.

– Пойду сварю кофе, – сказал Марк, оставляя ее одну.

Грейс прошла к письменному столу, затем достала листочек с выписанным номером, продиктовала его телефонистке и стала ждать. За столом Марка тихо шипел радиатор.

Один гудок, второй. Ничего не выйдет, уныло думала Грейс, слушая длинные гудки. Она собралась уже повесить трубку, почти опустила ее на рычаг, и вдруг с другого конца линии донесся шум. Грейс быстро поднесла трубку к уху.

– Алло? Пригласите, пожалуйста, мисс Энни Райдер.

– Минутку. – Глухой стук – видимо, трубку на что-то положили или бросили; потом удаляющиеся шаги. Воображение нарисовало Грейс дом с меблированными комнатами вроде того, в каком она жила в Нью-Йорке. Хозяйка, вероятно, пошла за жилицей.

– Да? – раздался в трубке другой женский голос – на этот раз скрипучий и явно принадлежавший англичанке.

– Мисс Райдер?

– С кем я говорю?

Грейс прочистила горло.

– Меня зовут Грейс Хили. Прошу прощения за беспокойство. Я пытаюсь отыскать Сэлли Райдер. В качестве контактного лица мне назвали Энни Райдер.

– Сэлли? – удивилась женщина. – Зачем она вам?

– Я пытаюсь с ней связаться. Подумала, может, вы знаете, где ее искать?

– Сэлли была моей сестрой.

Была.

– Простите, я не знала, что она умерла. – Сэлли не числилась в списке девушек, бесследно исчезнувших в ходе фашистских спецопераций под кодовым названием «Ночь и туман». – Она погибла во время войны?

– Нет. Она погибла после войны, в автокатастрофе.

Как Том. У Грейс внутри все болезненно сжалось. Она заставила себя сосредоточиться на телефонном разговоре.

– Простите, что потревожила вас. У меня есть несколько вопросов по поводу деятельности вашей сестры во время войны. – Грейс помолчала. Ей казалось, что это слишком личные вопросы, чтобы обсуждать их по телефону. – Я сейчас в Вашингтоне, не так далеко от вас. Мы не могли бы с вами встретиться?

– Даже не знаю… – нерешительно протянула женщина.

– Прошу вас, это очень важно. Я могу подъехать к вам, если так удобнее.

– Нет, – категорично заявила женщина, словно не желала, чтобы к ней домой вторгались чужие люди. – Сегодня вечером я буду в «Уилларде». Если хотите, мы могли бы встретиться там в баре в семь часов.

Грейс терзали сомнения. Если она пойдет на встречу вечером, то опоздает на последний поезд до Нью-Йорка, а чтобы заночевать здесь… этот вариант она вообще не рассматривала. Но это была единственная возможность узнать хоть что-то еще о девушках с фотографий.

– Спасибо. Я приду.

Грейс повесила трубку и поморщилась, подумав про Фрэнки и про то, что ей придется пропустить еще один рабочий день. Она хотела спросить у Марка разрешения сделать еще один звонок, но потом решила, что он не станет возражать, и снова набрала коммутатор. Фрэнки, возможно, ушел куда-то по делам, сообразила она, слушая гудки в трубке. Но в следующее мгновение он ответил:

– «Бликер и сыновья».

– Фрэнки, это я. – Представляться не было необходимости.

– Детка, как твои дела? – без особого воодушевления поприветствовал он ее, глотая слова. Пьет что ли? – удивилась Грейс.

– Фрэнки, не нравится мне ваш голос. Что случилось?

Ответом ей была мертвая тишина на другом конце провода. Потом:

– Это из-за Сэмми. Один из парней, что живут вместе с его братом, попытался отнять у него деньги, которые я ему дал. Сэмми воспротивился, и его избили.

– О нет! Сильно?

– Синяком отделался и разбитой губой. Выживет. – Сердце Грейс переполняло негодование: этот ребенок за свою короткую жизнь столько всего натерпелся, а теперь еще и это. – Но ты права, детка. Назад туда ему нельзя. Рано еще ему жить самостоятельно. Я заполняю документы, чтобы государство взяло его под свою опеку.

Значит, бедняга Сэмми все-таки окажется в сиротском приюте.

– Мне очень жаль, Фрэнки. Вы переживаете за него, как за родного. Это тяжело. Может, мы придумаем что-то еще.

– Вряд ли. Вариантов здесь нет. Но мы можем обсудить это завтра, когда приедешь на работу.

– По поводу завтра… – замялась Грейс. – Мне нужен еще один день.

Она услышала, как Фрэнки вздохнул на другом конце линии, и сразу представила его удрученное лицо.

– Ты вообще-то где, детка? По-моему, я имею право знать.

Грейс тоже так считала.

– В Вашингтоне, – призналась она.

– Каким ветром тебя туда занесло?

– Пытаюсь найти информацию об Элеоноре Тригг. Эта та женщина, которую на днях у Центрального вокзала сбила машина.

– С чего вдруг? Ты была с ней знакома?

– Нет.

– Тогда какое тебе до нее дело?

Хороший вопрос, подумала Грейс.

– Запутанная история, Фрэнки. Я нашла ее чемодан, а в нем лежало с десяток фотографий молодых женщин. Я взяла снимки, а когда хотела их вернуть, чемодан исчез. Я пытаюсь выяснить, кто она была и кто были те девушки, и вернуть фотографии. Послезавтра приеду и все объясню, ладно? Обещаю. Простите, что не сказала вам про поездку, – добавила Грейс с искренним раскаянием в голосе. Фрэнки всегда был безмерно добр к ней; она должна была рассказать ему все с самого начала.

– Пустяки. – Он мгновенно простил ее. – Если нужна помощь, я приеду. Я умею обходить бюрократические препоны.

– Знаю, – улыбнулась она. Какой благородный человек, с любовью подумала о Фрэнки Грейс, но она должна сама во всем разобраться. – Но, думаю, клиентам вы нужнее. – И вдруг на ум ей пришла одна мысль. – Хотя у меня есть одна просьба. Элеонора приехала в Нью-Йорк из Англии за какое-то время до наезда. Вы не могли бы узнать у своих друзей в иммиграционной и таможенной службах, есть у них что-нибудь о ней? Она ведь наверняка заполняла соответствующие формуляры и все такое. – Наглость, конечно, думала Грейс, просить Фрэнки о еще одном одолжении в дополнение к отгулу. Но Фрэнки, она была уверена, не откажет.

– Понял тебя, детка. Считай, что все сделано. Ты только поторопись с возвращением. И береги себя.

Грейс положила трубку на рычаг и вернулась в гостиную.

– Я договорилась о встрече с сестрой одной из девушек. Сегодня вечером.

Марк улыбнулся, подавая ей чашку кофе.

– То есть ты остаешься до завтра?

Грейс глотнула кофе.

– Очевидно. К тому времени, когда я освобожусь, вряд ли еще будут ходить поезда. Переночую в гостинице. – Она пыталась прикинуть, во сколько это ей обойдется.

– Ночуй здесь. Я понимаю, возможно, ты не захочешь – после того, что случилось, – быстро добавил он. – Но у меня есть гостевая комната, так что все вполне пристойно.

Грейс пытливо всматривалась в лицо Марка. Может, у него другие намерения?

– Мне не хотелось бы тебя стеснять.

– Конечно, решать тебе, – он вскинул руки, – но комната вполне приличная. Я сдавал ее во время войны, когда все госслужащие работали здесь, а жилья не хватало. Разве что ты не ручаешься за себя.

– Я… – начала она и только потом сообразила, что Марк ее дразнит. Ее щеки обжег румянец. – Ты очень любезен. Спасибо.

В тот вечер в семь часов такси высадило их у входа в отель «Уиллард». Над Белым домом, за парком Лафайет темнело сумеречное небо. Марк помог ей выйти из машины, теплой рукой поддерживая ее за талию. Они ступили в роскошный вестибюль: мозаичный пол с орнаментом в виде розеток; потолок, искусно расписанный гербами всех пятидесяти штатов; мраморные колонны; потрясающие люстры в форме огромных шаров, которые обнимали по четыре бронзовые женские фигуры; дорогие кожаные кресла; горшки с высокими пальмами. Грейс пожалела, что не взяла с собой более изысканное платье.

У входа в бар она остановилась, в нерешительности обозревая зал. Среди моря мужчин в деловых костюмах, попыхивающих сигарами и сигаретами, Грейс заметила лишь несколько женщин. Кто из них Энни? Она не сообразила спросить, как та выглядит.

В дальнем углу вестибюля Грейс углядела барную стойку и направилась к ней. Марк двинулся следом. Она повернулась к нему.

– Марк, я очень благодарна тебе за все, что ты для меня делаешь, но…

– Ты хочешь побеседовать с Энни наедине? – закончил он за нее.

– Ты обиделся?

– Вовсе нет, – улыбнулся он. – То есть, конечно, я тоже уже во все это влез, но я тебя понимаю.

– Просто мне кажется, она будет более откровенна, если я приду одна.

– Согласен, – кивнул он, опустившись в одно из мягких кожаных кресел. – Я подожду тебя здесь.

Грейс снова направилась к бару, чувствуя на себе взгляд Марка. Ее обдало жаром. Почему она так необычно реагирует на него? На нее это не похоже, она ведь не кисейная барышня. Пора положить этому конец. Грейс подошла к метрдотелю. Может быть, Энни заказала столик?

– Не подскажете, где можно найти Энни Райдер?

Метрдотель не раздумывая показал на барную стойку.

– Там, в баре «Раунд робин».

Грейс различила между двумя мужчинами женскую фигуру в униформе официантки. Энни была не гостьей «Уилларда» – она здесь работала. Грейс почувствовала себя полной идиоткой. Как ей раньше это в голову не пришло? Но откуда ж ей было знать?

Бар заполняли мужчины и клубы табачного дыма, и Грейс на мгновение пожалела, что отклонила предложение Марка сопровождать ее. Но она решительно пошла вперед.

– Простите, – произнесла она, и тучный мужчина отодвинулся в сторону, освобождая для нее место. Грейс подняла руку, подзывая Энни. – Я – Грейс Хили. Это я звонила вам сегодня.

Сначала она подумала, что Энни не больше тридцати, но, присмотревшись, заметила, что лицо ее с подрисованными бровями, измучено заботами и изрезано глубокими морщинами, которые не скрывал даже толстый слой пудры.

Энни вдруг занервничала, и Грейс испугалась, что та откажется с ней беседовать.

– Дайте мне несколько минут, у меня скоро перерыв. Подождите пока там. – Энни показала на боковую дверь. Грейс вошла в нее и оказалась в примыкающей к кухне кладовой. Она увидела полки с продуктами и несколько деревянных табуретов. Между коробками юркнула мышка. Грейс дала себе слово не прикасаться к еде в «Уилларде», если ей когда-нибудь случится здесь обедать или ужинать.

Мгновением позже появилась Энни. Она села на один из табуретов и жестом предложила Грейс последовать ее примеру.

– Вы сказали, у вас есть вопросы, касающиеся моей сестры.

– Да. И женщины, с которой она работала. Элеоноры Тригг.

Глаза Энни сузились, брови сдвинулись, напоминая некий необычный знак препинания.

– На которую она работала, – резко поправила она Грейс. – Элеонора всем этим заправляла. – Энни встала, словно собираясь уйти.

– Подождите! – умоляюще вскрикнула Грейс. – Простите, если расстроила вас.

– Будь она проклята эта Элеонора, – пробормотала Энни, снова медленно опускаясь на табурет.

Грейс удивилась. Чем так разозлила ее Элеонора? Но она решила сменить тему и достала из сумки фотографии.

– Вы знаете кого-то из этих женщин? – осведомилась Грейс.

– Видела некоторых, когда служила в УСО.

– Вы тоже служили в УСО?

– Да. Секретарем. Тоже хотела пойти в агенты, но Элеонора сказала, что я не гожусь. – Энни печально улыбнулась. – Она была права. Девушек-агентов я в основном знала по именам. – Она показала на снимки. – Эти – девочки Элеоноры.

– Что значит «девочки Элеоноры»? – спросила Грейс, осторожно возвращаясь к щекотливой теме.

Энни достала из сумки пачку сигарет.

– Элеонора возглавляла в УСО женский сектор спецопераций. Они посылали женщин в Европу. Связными и радистками. – Энни закурила и затянулась сигаретой. Затем свободной рукой взяла одну из фотографий. – Эту звали Джози. Ей было всего семнадцать, когда ее начали готовить.

Грейс представила себя в семнадцать лет. Ее тогда интересовали только школьные балы и летний отдых на пляже. Она даже на Манхэттене заблудилась бы. А эти девушки в одиночку боролись против нацистов во Франции. Грейс преклонялась перед ними и в то же время остро сознавала собственную несостоятельность.

– Сколько всего было женщин-агентов?

– Несколько десятков, – ответила Энни. – Максимум пятьдесят.

– Тогда почему фотографий всего двенадцать? – допытывалась Грейс.

– Эти не вернулись.

– Как они погибли?

– Их постигла мучительная смерть. Казни. Инъекции. – К этим женщинам должны были отнестись как к военнопленным. А их попросту уничтожили. В соответствии с директивой «Nacht und Nebel», немцы постарались сделать так, чтобы эти девушки бесследно исчезли.

– Как вы узнали?

– Слухи просачивались в штаб-квартиру, – ответила Энни. Она резко выдохнула, выпустив к потолку клуб сигаретного дыма. – Как правило, не по официальным каналам. Свидетельства других агентов, которые видели кого-то из девушек в концлагере, другие что-то слышали о них. А к концу войны уже ни для кого не было секретом, что они погибли.

Часы в вестибюле отеля пробили восемь. Наверняка у Энни скоро кончится перерыв, рассудила Грейс.

– Расскажите про Элеонору, – робко попросила она. – Что она была за человек?

– Она отличалась от остальных. Во-первых, она была старше. Во-вторых, иностранка. Из России или, может, из Польши, откуда-то с востока. – А по фамилии – Тригг – и не скажешь, отметила про себя Грейс. Специально поменяла? – В УСО она начинала обычным секретарем, – добавила Энни.

– И дослужилась до руководителя отдела, – вставила Грейс. – Должно быть, хорошо работала.

– Лучше всех. Элеонора была ходячая энциклопедия. Она на память знала досье каждого агента, до мельчайших подробностей. Людей читала как открытую книгу, с ходу могла сказать, кто создан для Балагана, а кто нет. Элеонора была не такая, как все. Себе на уме. В ее присутствии у вас всегда создавалось впечатление, что она что-то скрывает. Наверно, она просто выполняла свою работу.

– Вам она нравилась? – спросила Грейс.

Энни энергично тряхнула головой.

– Элеонору никто не любил. Но все уважали. Лучшего куратора для агентов на задании было не найти. Правда, выпить с ней вместе вам вряд ли захотелось бы, если вы понимаете, о чем я. Она была белой вороной: чопорная, суровая, не располагающая к общению. Интересно, чем она сейчас занимается?

Грейс прочистила горло.

– С прискорбием должна вам сообщить, что она умерла. – Она решила избавить Энни от жестоких подробностей. – Несколько дней назад, в Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – повторила Энни. Казалось, она была больше удивлена, чем расстроена. – Что она делала в Штатах?

– Я надеялась, что вы сможете пролить на это свет, – отвечала Грейс. – В консульстве мне сказали, что они пытаются отыскать родных Элеоноры, кого-то, кто забрал бы ее тело.

Энни затушила сигарету в пепельнице, стоявшей на краю одной из полок. На конце окурка ее помада оставила отпечаток в форме идеально ровного круга.

– Никого они не найдут. В смысле, родных. Элеонора жила одна, – во всяком случае, после смерти матери. У нее никого не было.

– А как же личная жизнь?

– Никакой. Она ни с кем не общалась и не откровенничала. Мужчины ее не интересовали, нет, не в том смысле. Впрочем, женщины тоже. Только работа. Она была как остров в океане. Очень скрытная. Создавалось впечатление… что в ней заложено нечто большее, чем то, что бросается в глаза.

– Расскажите про спецоперации.

– Проблемы возникли с самого начала, – сообщила Энни. – Нельзя рассчитывать на то, что неопытные молоденькие девочки справятся с возложенной на них задачей на оккупированной территории после того, как их несколько недель гоняли по шотландским горам и научили стрелять. Хладнокровие и инстинкт выживания вырабатываются годами. Этому нельзя научить. Вторая проблема – масштаб операций, – продолжала Энни. – Всем известно, что секретные операции с участием трех человек имеют меньше шансов на успех, чем те, в которых участвуют двое. А возьмем, к примеру, группировку Веспера. Она была огромная, действовала в Париже и за его пределами. Возглавлял ее Веспер – Кардинал (кажется, это его псевдоним). В его подчинении находись десятки, может, сотни агентов. А чем шире агентурная сеть, тем более вероятен риск предательства и утечек.

– Простите, – перебила ее Грейс. – Про какое предательство вы говорите?

– Про предательство в отношении этих девушек, разумеется. – Пол под ногами Грейс, казалось, зашатался. – Вы же не думаете, что они все разом по собственной неосторожности выдали себя? Нет, – твердо изрекла Энни, отвечая на свой вопрос. – Их кто-то сдал. – Грейс, хотя и была удивлена, сумела скрыть свою реакцию, чтобы не прерывать Энни. – СД, Sicherheitsdienst, немецкая разведка, арестовала их всех в считаные недели перед открытием второго фронта. И не только в Париже, а по всей Франции. Их кто-то сдал. Во всяком случае, так считала Элеонора.

– Элеонора? Откуда вы знаете?

– После войны мы виделись один раз. Она приходила к Сэлли, попросила разрешения переговорить с ней с глазу на глаз. Я не должна была присутствовать при разговоре, но я осталась в комнате и все слышала. Я не могла оставить без присмотра сестру. Сэлли вернулась с войны в состоянии нервного истощения; не хватало еще, чтобы Элеонора снова разбередила ей душу. У той к Сэлли были десятки вопросов про девушек, пропавших без вести во время войны. Как и у вас. – Грейс охватило чувство вины: Энни, наверно, нелегко было рассказывать о войне и о том, чем занималась Сэлли. – А неделю спустя сестра погибла в автокатастрофе.

– Значит, Элеонора пыталась выяснить, что произошло с девушками? – спросила Грейс.

– Не «что произошло», а по какой причине. Она только об этом и говорила. Объяснила, что это как-то связано с рациями: кто-то отправлял радиограммы, выдавая себя за одну из наших радисток. Она интересовалась, не известно ли Сэлли что-нибудь об этом. Сэлли, конечно, ничего не знала. Элеонора поставила перед собой цель выяснить, что случилось с девушками – и кто их предал.

У Грейс перехватило дыхание. Неужели именно это привело Элеонору в Нью-Йорк?

– Мне пора возвращаться к работе, – сказала Энни, вставая.

– Спасибо, – поблагодарила Грейс. – Вам, я знаю, это далось нелегко.

– Нелегко. Но если вам удастся узнать что-то еще, значит, я страдала не напрасно. Потом сообщите мне, что выяснили, ладно? – попросила Энни.

– Обещаю, – кивнула Грейс.

– Спасибо. Те девочки для Сэлли были как сестры.

Это она должна благодарить Энни, а не наоборот, подумала Грейс, но выразить свою признательность не успела. Энни крепко пожала ей руку и вернулась за стойку бара.

Глава 16

Элеонора

Лондон, 1944 г.

Элеонора стояла в дверях кабинета Директора, сжимая в руке лист бумаги.

– Сэр, здесь что-то не так.

Десять минут назад поступила радиограмма.

– Мари на связи, – доложила радиотелеграфистка Джейн, начиная расшифровывать сообщение. Элеонора кинулась к ней через комнату.

Дело было не в том, что донесение Мари пришло с запозданием, как это было с ее самой первой радиограммой. Она регулярно выходила в эфир, порой даже чаще, чем следовало. И некоторые из ее шифровок не вызывали подозрения. Но то первое сообщение, насторожившее Элеонору, по-прежнему не давало ей покоя. Элеонора пыталась списать это на неопытность Мари: та наверняка нервничала, оттого и радировала не очень гладко. Но в дальнейшем проблем не может быть, не должно быть.

Однако сейчас, просматривая донесение, она чувствовала, как ее сердце сжимает тревога. Сообщение якобы прислала Ангел. Но его содержание было более чем странным: «Ждем оружие для маки. Просим указать место следующей доставки». Обученный радист никогда не запросил бы подобную информацию открытым текстом.

Обескураживало не только содержание. В верхней части радиограммы отсутствовал штамп «Проверено и подтверждено», означавший, что в шифровке имеются личные проверочные коды Мари – обманный и подлинный.

– Проклятье! – выругалась Элеонора, скомкав донесение. Джейн опешила: до такой степени Элеонора никогда не теряла самообладание. Речь шла не только о Мари, за которую та, конечно же, переживала. Раскрытая радиоточка могла предвещать куда более серьезную утечку информации, более серьезный провал.

Элеонора хотела выбросить радиограмму, но потом, передумав, разгладила листок и направилась к Директору.

Войдя к нему в кабинет и увидев его сгорбленную фигуру, она поняла, что ее вторжение нежелательно. Но он, Элеонора знала, не выставит ее за дверь. Директор устало поднял голову от документов и положил на стол курительную трубку.

– Тригг?

– Сэр, я по поводу одной из девушек. – Естественно. Для Элеоноры на первом месте всегда были ее девушки. – Точнее, по поводу ее радиограмм. – Обычно Элеонора старалась не докучать Директору без крайней необходимости, рискуя навлечь на себя его недовольство. Она стремилась быть самостоятельной, доказывая, что способна руководить подразделением, которое она создала. Но сейчас она была слишком обеспокоена, чтобы думать о таких мелочах. – Вот, взгляните. – Она положила перед ним на стол листок с донесением.

– От Ру, – определил он. – Несколько недель назад вы переживали, что она не выходит на связь. Разве это плохие новости?

– Боюсь, не очень хорошие, сэр. – Элеонора провела пальцем под последней строчкой сообщения: «Пожалуйста, укажите место следующей доставки». – Мари никогда не попросила бы об этом открытым текстом. И Веспер тоже. Равно как и любой другой агент, поручивший ей передать донесение.

Директор поднял глаза от радиограммы и скептически посмотрел на Элеонору.

– Вы всегда говорили, что эта девушка неопытна. Возможно, сглупила по ошибке или торопилась.

– Я говорила, что она бесхитростна, пожалуй, даже наивна. Но не легкомысленна. Здесь что-то более серьезное, сэр. – Элеонора силилась найти более веский аргумент в подтверждение своих подозрений. Директор терпеливо ждал. – Не нравится мне это, сэр. Странное сообщение. И оно не подтверждено ее личными кодами.

– А что с радиограммами от других агентов? Они тоже вас смущают?

– Только ее. – Элеонора колебалась. – По остальным вроде бы все нормально. Но если Мари провалилась, в опасности вся группа. Возможно, информация не доходит ни к нам, ни от нас. Возможно, произошел какой-то сбой, даже утечка.

– Может, машина дурит, – предположил Директор. – Скажем, чтобы перенастроила…

– Это исключено, сэр. Технически радиограммы безупречны. Тревогу вызывают сами сообщения. Стиль передачи.

– И что вы об этом думаете?

– Если честно, не знаю, что думать, сэр. – Элеонора с неохотой призналась в этом. – Либо она работает в крайне тяжелой обстановке, либо под контролем, или… – Она запнулась, опасаясь озвучить то, что даже представить было страшно. – Либо это вовсе не Мари. – Элеонора сделала глубокий вдох. – Меня беспокоит, сэр, что наш канал связи под контролем.

Директор вытаращил глаза.

– По-вашему, это возможно? Мы не в первый раз забрасываем радистов, все вероятности учтены и сто раз обговорены. Даже если какая-то рация будет захвачена, немцам понадобятся кристаллы, шифры и проверочные коды. Ни один стоящий агент, который не зря топчет землю, ничего этого не выдаст.

Или если она не зря топчет землю, подумала Элеонора, надеясь, что Директор прав.

– Если судить по этой радиограмме, у того, кто ее передал, проверочных кодов нет. Но при наличии самой рации и кристаллов, вести с нами радиообмен вполне возможно.

– Тригг, вы гадаете на кофейной гуще. А мы должны придерживаться фактов. – Элеонора частенько жалела, что у нее нет магического кристалла, наподобие того, что она видела в американском фильме «Волшебник страны Оз». С его помощью она смогла бы наблюдать, что происходит с ее агентами. Один раз ей даже приснилось, что она заглядывает в такой кристалл, только изображение в шаре было темным и неясным.

Попыхивая трубкой, Директор откинулся в кресле.

– Даже если вы правы, от меня вы что хотите? Закрыть эфир?

Элеонора медлила в нерешительности. Закрыть эфир – значит оставить агентов без связи с Центром и соответственно без всякой поддержки – бросить их на произвол судьбы.

– Нет, сэр.

– Тогда что?

– Я считаю, что нужно закрыть радиоточку Мари, пока не будет проведена ее полная проверка.

– Но она работает на агентурную сеть Веспера, самую обширную на оккупированной территории. Мы будем парализованы. Придется отменять операции. – Элеонора не без гордости отметила, что за короткий период времени женщины стали играть важнейшую роль в борьбе с нацистами. Еще год назад мужчины твердили, что женщины вообще ни на что не годны, а теперь они не могут без них обходиться. – Если я правильно помню, Тригг, вы утверждали, что ваши девушки способны справиться с поставленной задачей. Я поверил вам, отстаивал вашу идею. – В его голосе слышался упрек. Мужчины тоже допускают ошибки, хотела указать Элеонора. Именно поэтому возникла потребность в создании женского подразделения. Однако за последний год женщин-радисток существенно прибавилось, потому они и оказались виноватыми.

– Они справлялись, сэр. И справляются. – На памяти Элеоноры впервые за долгое время она утратила веру в себя. – Дело не в девушках. Там что-то не так.

– Известия о вашем подразделении дошли до Черчилля. Он чертовски доволен. – В устах премьер-министра это была высокая похвала.

Но проблемы это никоим образом не решало.

– Сэр, ситуация такова, что мы даже не знаем, наши ли агенты получают ту информацию, что мы отправляем. Если нельзя закрыть канал связи, значит, кто-то должен поехать туда и проверить на месте. Лично навестить агентов.

– Полагаю, вы считаете, что отправить нужно вас.

– Да, я хотела бы поехать, – признала Элеонора.

– Тригг, мы с вами это уже обсуждали, – вспылил Директор. – Поскольку вопрос с вашим гражданством до сих пор не решен, я не смогу оформить для вас надлежащие документы. А даже если б и смог, я не послал бы вас в тыл врага. Вы слишком много знаете.

– И все равно отправьте меня, – настаивала Элеонора. Директор заморгал от удивления. Куда девались присущие Элеоноре рассудительность и беспристрастность? В ее голосе сквозило отчаяние. Ей необходимо было своими глазами увидеть, что там происходит, все ли в порядке с ее подопечными. Элеонора, конечно, поняла свою оплошность: она показала свою глубокую личную озабоченность судьбой девушек. И уже по одной этой причине он ей откажет.

– Это исключено, – твердо сказал Директор.

– Я должна понять, что пошло не так. Не хотите послать меня, тогда хотя бы прекратите с ней радиообмен, пока мы все не проверим. – Он не ответил. – Когда я взялась за это дело, вы обещали, что я буду иметь полномочия принимать решения.

– В отношении ваших подопечных – да. Но не в отношении ведения войны, будь она проклята. Эта спецоперация – часть грандиозного плана. Грядет открытие второго фронта, и каждый божий день, в который не была произведена доставка людей и грузов, это упущенная возможность.

– Но, сэр, если информацию о доставке передавать через раскрытую радиоточку, наши агенты и грузы могут попасть в руки врага. Мы обязаны это предотвратить! – вскричала она, и затем ее голос сорвался.

– Я не могу отменить всю операцию на основании ваших неподтвержденных догадок, – заявил Директор. – Сейчас нельзя мешкать, только вперед и вперед. – Он перегнулся над столом и понизил голос: – До высадки остались считаные недели, даже дни. Мы не вправе ни на что отвлекаться.

Элеонора кипела от негодования, силясь сохранять спокойствие.

– Я обращусь в Военное министерство, – пригрозила она, уже не в силах сдерживать себя.

– Через мою голову? – побагровел Директор. В его понимании это было предательством. Потом выражение его лица смягчилось. – Не обратитесь. – Она блефовала, и он это знал. – Тригг, я ведь во многом вас поддерживаю.

А я – вас, хотела напомнить Элеонора, но урезонила себя. Идти против Директора было рискованно. Обратившись в правительство, она привлекла бы внимание тех самых людей, которые изначально считали, что женщинам военные задачи не по плечу, и скептики праздновали бы победу: они оказались правы. Но на карту была поставлена не только ее гордость. От Директора зависело, дадут ли ей гражданство, в котором она остро нуждалась.

Оставалось лишь наблюдать и ждать.

Не сказав больше ни слова, Элеонора кинулась вон из кабинета Директора. В коридоре она бросила взгляд через плечо. Ей хотелось вернуться и умолять, требовать, чтобы он вмешался, что-то предпринял. Но она знала, что Директор будет непоколебим. Даже слушать ее не станет. На него это было не похоже. Неужели он утратил веру в нее? Скорее всего, нет. Просто, очевидно, на него давят, приказывают ускориться с проведением операций. О том, чтобы сбавить темп, по любой причине, даже самой важной, не могло быть и речи.

Вместо того чтобы вернуться в отдел, Элеонора вышла на задворки Норджби-Хауса. Ей хотелось подышать свежим воздухом, но высокие узкие здания вокруг, казалось, душили, надвигаясь на нее. Она ухватилась за пожарную лестницу и принялась взбираться наверх, все выше и выше.

Наконец она поднялась на плоскую крышу. Норджби-Хаус был недостаточно высок, панорама Лондона с него не открывалась, но Элеонора различала макушку купола собора Св. Павла и кусочек Лондонского моста. На переднем плане, словно беспредельный канделябр со свечами, торчали прокопченные дымовые трубы, будто разжигавшие на небе необычайно огненное зарево заката.

Элеонора глубоко вдохнула, наполняя легкие сырым воздухом с неизменной примесью угольной пыли и паров бензина. Она ощутила выброс адреналина, спровоцированный спором с Директором, и ее затрясло от гнева и беспомощности. Элеонора была уверена: что-то идет не так. Ее девочки пропали, остались один на один с врагом, и она не в силах им помочь, как когда-то не сумела помочь сестре. Но никто, даже Директор, не желает ее слушать.

Она уловила за спиной шарканье, хруст шагов по гравию. Вздрогнув, Элеонора резко повернулась. На дальнем углу крыши стоял мужчина, боком к ней, лицом – к югу. Она окинула его взглядом. Профиль мужчины Элеоноре показался смутно знакомым, но она не могла сообразить, где его видела. А в следующую минуту едва не охнула.

– Веспер. – Он не кивнул, вообще никак не отреагировал на свое имя, но его молчание свидетельствовало о том, что ее догадка верна. Веспера она знала только по его репутации: с первого дня своей службы в УСО слышала, как о нем и его подвигах с придыханием говорили в коридорах на Бейкер-стрит. В личном деле Веспера она видела его фото, и хотя сейчас он выглядел несколько иначе, казался еще более мужественным и суровым, она сразу узнала его грубоватые черты. Элеонора с интересом рассматривала человека, о котором так много слышала. Высокий и статный, как лев. Волевой подбородок. Плечи широкие, под стать тому бремени, что он на них нес. Правда, он был гораздо моложе, чем ей представлялось; пожалуй, даже слишком молод для личности такого масштаба.

Человек, который напрямую был связан с одной из ее подопечных, стоял прямо перед ней. Элеонора не верила своим глазам.

– Откуда вы здесь взялись? – спросила она, подходя ближе, и только потом поняла свою ошибку. Веспер не обязан был распинаться перед кем-то, кого он впервые видел – Меня зовут Элеонора Тригг. – Она пытливо всматривалась в его лицо: знакомо ему ее имя? – Я возглавляю женское подразделение.

– Знаю. Мари с уважением отзывалась о вас. – Элеонора поморщилась: плохо, что Мари нарушает протокол, болтая лишнее. В то же время она невольно испытала гордость. К Мари она по вполне понятным причинам была весьма и весьма требовательна и частенько беспокоилась, что та может возненавидеть ее за это. Наверно, впервые в жизни Элеонору волновали подобные вещи.

– Как она там?

Он нехотя улыбнулся.

– Блистательная. Очаровательная. Любого может вывести из себя.

Элеонора подавила смех, вспомнив, как Мари в ходе подготовки постоянно задавала вопросы. Правда, сейчас у Веспера она интересовалась деловыми качествами Мари, а его ответ подразумевал нечто совсем иное. Веспер слыл одиноким волком, в своей группе он держался особняком, чтобы личные привязанности не мешали ему эффективно руководить агентурной сетью. Должно быть, он проникся симпатией к Мари.

– А остальные?

– В моей группе всего несколько ваших девочек. – Элеонора кивнула. – Джози неутомима. Прямо сейчас она работает с маки. Они дали ей прозвище Le Petit – Малышка. Но, по-моему, они ее побаиваются. В стрельбе она даст фору любому из них. Ей они доверяют больше, чем многим мужчинам.

– Что привело вас в Лондон? – полюбопытствовала Элеонора. Должно быть, что-то очень важное, раз Веспер оставил без присмотра своих агентов. Про себя она отметила с раздражением, но без удивления, что ее не уведомили о его приезде. Почему Директор утаил это от нее? Или он сам был не в курсе?

– Не здесь. – Веспер жестом предложил ей завернуть за угол, отойти на ту часть крыши, что была дальше от окон, где их могли подслушать. Элеонора последовала за ним. – Меня вызвали для доклада на совещаниях в штаб-квартире, – объяснил он, отвечая на ее изначальный вопрос о цели его визита.

– Зачем?

– Об этом я не вправе говорить. – Это была не ее зона ответственности, он перед ней не отчитывался, и это ей знать не полагалось.

Но она не унималась:

– Мари и остальные девочки… они мои. Я их завербовала, занималась их подготовкой. Мне необходимо знать, что происходит.

Веспер кивнул, признавая в ней ровню, но не ответил.

– Как обстоят дела с вашими операциями? – спросила Элеонора, меняя тактику.

– Да вроде бы ничего. Не идеально, конечно, но в соответствии с нашими ожиданиями. – Правду говорит или храбрится? – Зимой мы потерпели фиаско, когда пытались устроить диверсию на одном складе, но оправились от неудачи. Сейчас мы готовим взрыв моста близ Мант-ла-Жоли. На данный момент это – наша главная цель.

Элеонора кивнула. Об этом говорилось на каждом совещании в штаб-квартире; из-за подготовки этой операции она дала согласие на преждевременную заброску Джози. Этот мост был важнейшим транспортным объектом, и его ликвидация затруднила бы продвижение немецких танков на побережье, где планировалась высадка союзных войск. Однако его взрыв поставит под удар всю группу.

– У вас для этого есть все необходимое?

– Не хватало взрывчатки. Но несколько недель назад с нами установил контакт один агент из Марселя. Он помог достать тротил в обмен на боеприпасы. Справляемся.

– Возможно ли, что вас раскрыли? – в лоб спросила она. Внезапно, ни с того ни с сего. Но именно это интересовало Элеонору больше всего, и ходить вокруг да около не имело смысла. Только зная ответ на этот вопрос, она смогла бы понять странности радиограмм Мари.

– Нет, – ощетинился Веспер, ответив слишком быстро. Однако ее предположение, отметила Элеонора, его не удивило.

– Но вы это допускаете, да?

– Такая возможность всегда существует, – сказал он, не желая признать больше.

Элеонору с новой силой охватило беспокойство, не отпускавшее ее все последние недели из-за того, что Мари нерегулярно выходит на связь и радирует не в своем стиле.

– Меня тревожат ее радиограммы, – несмело произнесла она. – Некоторые будто вовсе не Мари передает.

– Я уверен, это просто нервы. Она еще не привыкла, – отвечал Веспер. – Мари жива и здорова… по крайней мере, была жива и здорова несколько дней назад, когда я ее видел. – Его голос наполнился теплотой, когда он упомянул о встрече с Мари. Значит, она не ошиблась, рассудила Элеонора: Мари ему небезразлична. А сама Мари отвечает ему взаимностью? Между ними что-то было? – По моему поручению она забрала для меня посылку с Монмартра.

Париж.

– Господи помилуй! Неужели вы используете ее в качестве связной? – Мари прекрасно владела французским, но в остальном была абсолютно неопытна. У нее попросту не были выработаны навыки, необходимые подпольщикам: умение быть незаметной и не допускать ошибок, которые чреваты арестом.

– Вы плохо ее знаете.

– Возможно. – Элеонора вскипела при мысли, что кто-то знает ее подопечных лучше, чем она.

– В любом случае в тылу нам приходится проявлять гибкость, посылать людей туда, где они нужны.

Элеонора вернулась к вопросу, который не давал ей покоя:

– На связь она выходит не по графику. Что там у вас происходит?

Веспер уткнулся взглядом в свои сапоги.

– Сам не пойму, – не сразу ответил он. – С Мари все хорошо. Но вокруг группы идет мышиная возня. Творится что-то неладное.

– Вы уведомили руководство?

– Они даже слышать ничего не хотят. Считают, что у меня крыша поехала, оттого что я слишком долго работаю в тылу, не способен рассуждать объективно. Мне с трудом удалось убедить их в том, что я должен вернуться. Но вы и сами прекрасно это знаете. Почему вы ничего им не говорите?

– Я пыталась. Но от моих подозрений тоже отмахиваются. – Элеонора в полной мере ощутила свое бессилие. Ее душило отчаяние. Властные структуры теперь интересует только одно: второй фронт. Они будут игнорировать любые обстоятельства, которые могут отсрочить высадку или встать на пути ее осуществления – в том числе безопасность агентов. Элеонора поняла, что угроза жизни ее подопечным куда более серьезна, чем ей представлялось.

– И что теперь? – спросила она.

– Вернусь во Францию, попытаюсь сам разобраться.

– Вы могли бы свернуть свою деятельность. – На мгновение в ней всколыхнулась надежда. Все отменить, вывезти девушек, вернуть их на родину. Это был бы не провал как таковой, а временная отсрочка. Они бы перегруппировали силы и предприняли новую попытку.

– Не могу. – Разумеется. Открытие второго фронта не за горами – как и сказал Директор. – Это как разогнавшийся товарный поезд – махина, которую не остановить. И если я не выясню, в чем дело, никто другой этого не сделает. – Веспер зашагал прочь. – Мне необходимо как можно скорее вернуться во Францию.

– С этим я могу помочь, – крикнула ему вслед Элеонора. Он обернулся. – Если предписание у вас на руках, я буду только рада лично организовать заброску. – Служебное положение позволяло Элеоноре устроить так, чтобы Веспер, минуя очередь, вылетел первым же самолетом.

– Спасибо.

Правда, она не просто оказывала ему личную услугу. В нем нуждались заброшенные агенты. Без него им было бы трудно выжить. Веспер снова двинулся к лестнице.

– Подождите! – окликнула его Элеонора. Ей хотелось послать весточку своим подопечным. Передать через Веспера напутствие, которое помогло бы им выстоять в тех испытаниях, что приготовила для них судьба, или хотя бы дать знать, что она неутомимо трудится в штаб-квартире ради их благополучного возвращения. Что она не бросила их. Элеонора силилась одной-двумя фразами выразить свою заботу и беспокойство, похвалу и предостережение. Но верные слова не шли на ум.

– Передайте Мари, – начала она, уверенная, что с кем с кем, а с Мари-то Веспер наверняка должен увидеться. – Передайте Мари, что меня настораживают ее радиограммы, они не в ее стиле. Мне не позволят прекратить с ней радиообмен или закрыть ее канал связи, но скажите, что я обеспокоена. – Элеонора искала слова, которые несли бы в себе не только предупреждение, но и совет, как выжить в условиях смертельной опасности. Но в общем-то она уже сказала все, что можно было сказать.

Да и Веспер уже ушел.

Глава 17

Мари

Франция, 1944 г.

Джулиан улетел. «На неделю», – сказал он. Но прошло уже десять дней. Целая вечность.

Мари обхватила себя руками и поежилась, хотя на самом деле было тепло, влажная погода больше соответствовала поре раннего лета, а не весне. Небо было необычайно серым, нависшие тучи предвещали бурю. Воображение тотчас же нарисовало ей Тесс во дворе старого дома священника. Мари надеялась, что радости весны на болотистых пустошах отвлекут дочь от мыслей о матери, которая давно ее не навещала.

Мари обратила взгляд на поля, простиравшиеся за домом, в котором находилась ее явочная квартира. Как же ей хотелось, чтобы на горизонте замаячил силуэт Джулиана! Но он сейчас в другой стране. Она пыталась представить, чем он занимается в эту минуту в Лондоне. Несколько дней назад ночью ей приснилось, что она шла по Кенсингтон-Хай-стрит и увидела его, но он притворился, будто не знаком с ней. Чувства, которые она упорно старалась не замечать, когда он был рядом, за время его отсутствия, казалось, раскрылись, и она понимала, что по его возвращении уже не сумеет их отрицать.

Мари честно сидела перед рацией, ожидая радиограмм из Лондона, и каждую ночь по обычному радио слушала новости Би-би-си, по окончании которых иногда передавали messages personnel с условными фразами. Это был альтернативный способ уведомления о доставке людей и грузов, и она молилась, чтобы был подан сигнал ожидающему «Лисандру». Сигналов не поступало. Мари подняла глаза к небу, оценивающе глядя на ночное светило. Достигло оно фазы полнолуния, или только завтра достигнет? Неделю по обе стороны пролива стояла ясная лётная погода. Если Джулиан не прилетит в ближайшие сутки, возможно, ему придется ждать следующего месяца. Эта мысль Мари была невыносима.

Не ей одной не хватало Джулиана. С отъездом Веспера в группе образовалась брешь. Мари чувствовала это по неуверенному тону донесений, которые все реже доставляли ей связные. Джулиан был руководителем обширной агентурной сети, которая без него не могла эффективно функционировать. Но отсутствие Джулиана было не единственной проблемой. Обстановка на севере Франции накалялась. До Мари доходили неутешительные слухи, которые шепотом сообщали агенты, приносившие ей инструкции: очередной арест в Оверне; не пришел связной. В совокупности все эти сведения складывались в пугающую картину: ситуация обострялась, СД подбиралась к ним ближе, петля вокруг группы затягивалась. И все это происходило накануне проведения самой опасной операции – по уничтожению моста.

Снизу донесся топот. Мари встала и быстро обвела взглядом комнату, проверяя, все ли спрятано, замаскирована ли рация под граммофон, – на тот случай, если к ней поднимается полиция. Она открыла дверь. В коридоре было пусто.

Мгновением позже над перилами показалась голова Уилла. Мари удивилась: он не появлялся у нее с того утра, когда приходил за Джулианом, чтобы переправить его в Англию. Не дожидаясь приглашения, Уилл вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. Мари поразило его угрюмое лицо: такое выражение было ему несвойственно. Она затаила дыхание, готовясь услышать плохие новости. О Джулиане или о чем-то еще?

– Сегодня вечером ожидается доставка людей, – вместо приветствия сообщил Уилл. Его карие глаза были серьезны.

Мари чуть не подпрыгнула от радости. Однако она по рации не получала уведомления о доставке.

– Откуда ты знаешь?

– Группа Аколита сообщила через связного.

Странно, что радиограмму прислали не ей, а в агентурную сеть, действующую на востоке, подумала Мари.

– Это Джулиан?

Уилл в неуверенности морщил лоб.

– Они сказали, что толком не разобрали, в эфире были помехи, но, кроме него, мы никого больше не ждем. Наверно, он. Если б я сам за ним полетел, тогда знал бы точно.

– Ты просился за ним полететь?

– Конечно. И не раз. Не разрешили. – Уилл недовольно нахмурился. Вероятно, этим объясняется его мрачное настроение. – Сказали, что я нужнее здесь, пока Джулиан в Лондоне, – добавил он. Как-то так получилось, что Уилл стал замещать кузена на посту руководителя группы, пока тот был в отъезде. Вообще-то, он был волк-одиночка и в роли заместителя чувствовал себя не совсем уютно.

– Ну, Джулиан сегодня прилетит, и ты снова займешься перевозкой, – подбодрила его Мари.

Но черты Уилла не смягчились.

– Мари, это еще не все, – мрачно произнес он. – Ты ведь знаешь про железнодорожный мост?

– Конечно, – кивнула она. Вся их деятельность, в том числе опасное путешествие с тротилом, который она забрала на Монмартре, была нацелена на выполнение этой задачи.

– Взрыв намечен на завтрашний вечер.

– Уже?

– У нас появилась информация, что через два дня по мосту должен проследовать немецкий эшелон. Поэтому нужно поторопиться.

– Но Джулиан велел, чтобы без него не взрывали.

– Мы и не станем без него взрывать. Заложим детонатор, затем до взрыва заберем его с места высадки. Это как раз не проблема.

Тогда непонятно, почему тон у него такой суровый.

– Что случилось?

– Агент, которому завтра предстояло заложить детонатор… – не сразу отвечал он, – она пропала.

Она. В группе была только одна женщина, способная выполнить такую задачу. Мари безвольно опустилась на край кровати, молясь про себя, чтобы она ослышалась.

– Уилл, – медленно произнесла она, – кто это?

– Джози, – подтвердил он, присаживаясь рядом с ней. – Она вместе с Альбертом и одним из партизан, Марсеном, должна была доставить оружие маки. Четыре дня назад связь с ними прервалась. В принципе мы точно не знаем, что их арестовали, – быстро добавил он. – Возможно, они просто затаились.

– А может, ранены. Или погибли, – сказала Мари, перебирая в уме все ужасные возможности. – Ее искали там, где она в прошлый раз выходила в эфир? А в городе, где ее в последний раз видели? Нужно сообщить в Центр… – Если б Джулиан был в курсе, он смог бы навести справки в Лондоне.

– Искали. Разведгруппа делает все, что может. – По голосу Уилла Мари поняла, что поиски не дают результатов. Если бы Джози была жива и на свободе, она нашла бы способ вернуться или хотя бы дать о себе знать. Нет, единственное, что помешало бы Джози завершить операцию, это арест – или смерть.

Мари вспомнила, какой сильной и напористой была Джози в Арисейг-Хаусе, и глаза ее заволокли слезы. Она повернулась к Уиллу:

– Как такое могло случиться? – Мари прильнула к нему и разрыдалась у него на груди. Скорбела она не только по Джози, она оплакивала их всех. Джози была несокрушима. Если немцы сумели схватить ее, разве у Мари и остальных есть шанс выжить?

Парализованная горем, она готова была бросить все и бежать. Но Джози не потерпела бы такого малодушия. Мари заставила себя дышать ровнее, и всхлипы начали утихать. Спустя несколько минут она выпрямилась и отерла глаза.

– Остается только ждать, – добавил Уилл.

– И взорвать железнодорожный мост, – сумела произнести она, заставляя себя сосредоточиться на поставленной задаче. Джулиан сказал, что мост необходимо уничтожить, чего бы это ни стоило. – Кто теперь будет закладывать детонатор?

– Не знаю. Я намерен посетить несколько явочных квартир, посмотрю, кто поблизости мог бы выполнить эту задачу. В крайнем случае заложу сам.

– Это сделаю я, – выпалила Мари прежде, чем сообразила, что она говорит. Господи, о чем она только думает? Уилл несколько секунд смотрел на нее, словно не в силах постичь смысл ее слов. – Я заложу детонатор. Я умею.

– Нет, Мари. Ты этому не обучена. Ты – радистка. – В Арисейг-Хаусе она получила лишь самые поверхностные знания о взрывотехнике. А заложить заряд так, чтобы сдетонировал весь мост, – для этого нужны более прочные навыки. – Джулиан был бы против, – добавил он.

– Почему?

– Чтобы не подвергать опасности, – пожал плечами Уилл. – Только меня, хотела спросить Мари, или всех женщин-агентов? В Париж за взрывчаткой он ведь ее отправил. Что изменилось с тех пор? Она вспомнила ту ночь, что они провели вместе перед его отлетом в Лондон. Между ними возникла близость. Должно быть, Уилл тоже это почувствовал, когда пришел за ним утром. Или, может быть, Джулиан что-то сказал о ней кузену перед отъездом.

Однако к предстоящей операции это отношения не имело.

– Сейчас Джулиана здесь нет. И нет никого другого, кто мог бы это сделать. Тебе нужно быть на аэродроме. Ты иди встречай его, – продолжала Мари, излагая формирующийся в голове план. – Я заложу заряд и встречусь с вами. Джулиан знает, как подпольными путями выбраться из района. Мы заберем Джулиана и к тому времени, как заряд сдетонирует, будем уже далеко.

Уилл колебался. Они оба знали, что Джулиан до последнего возражал бы против этого плана. Уилл сник, поняв, что Мари права. Даже если она ошибалась, на поиски другой альтернативы времени у них не было.

– Ладно. Тогда быстро за мной. – Они покинули явочную квартиру, спустились по лестнице и, на этот раз пешком, стали выбираться из города. Поспеть за Уиллом было так же трудно, как и за его кузеном: хоть ноги у него были не такие длинные, шагал он быстро, будто из пулемета строчил.

– Какие мои действия? – спросила Мари. – После того, как я заложу детонатор?

– Перейдешь по мосту и направишься к месту встречи. Берегом реки иди на юг до излучины – я показывал тебе на карте, – оттуда – на восток к полю, где я тебя высадил, когда доставил сюда. – Послушать его, делов-то – раз плюнуть, подумала Мари. – Найдешь?

Она кивнула.

Какое-то время они шли в молчании. Наконец Мари не выдержала.

– Чем ты занимался до войны? – полюбопытствовала она, ожидая, что Уилл отругает ее, как это непременно сделал бы Джулиан, за то, что она болтает без нужды, рискуя выдать и себя, и его.

– Я был гонщиком.

– На автомобилях гонял? – удивилась она.

– На мотоциклах. – Вполне объяснимо, рассудила Мари, учитывая его любовь к небу. Очевидно, гонки на мотоциклах будоражили кровь так же сильно, как и искусство пилотажа. – Это несерьезно, знаю. Но так и было.

Какие же они все разные были до войны, подумала Мари.

Вскоре лес начал редеть. Впереди замаячил железнодорожный мост, похожий на скелет некоего гигантского животного. У Мари участился пульс. Мост был гораздо больше, чем она представляла.

– У нас достаточно взрывчатки, чтобы его уничтожить?

– Мы сделали десять-двенадцать закладок тротила вдоль всего моста, – отвечал Уилл. – Наша задача – не уничтожить мост полностью, а разрушить несколько секций, чтобы по нему не мог пройти эшелон. Помнишь, как тебя учили закладывать заряд?

– Да… – неуверенно произнесла Мари. В учебном центре она не уделяла должного внимания взрывотехнике. Она готовилась в радистки и никогда не думала, что ей придется устраивать взрывы.

– Еще не поздно отказаться, – сказал Уилл, словно догадавшись о ее сомнениях.

– Я все сделаю, как надо. – Мари вызывающе вскинула подбородок.

Уилл вытащил из сумки детонатор и показал на угол моста.

– Заряд нужно заложить там, в стык. Дождись темноты. Лучше бы я сам это сделал, – добавил он.

Мари покачала головой. Она была миниатюрнее, не столь заметна. И французским владела лучше, это должно ей помочь, если кто-нибудь на нее наткнется.

– Тебе нужно подготовить место посадки для Джулиана.

– Я буду тебя там ждать. Ты должна прийти туда до его прибытия, – с беспокойством в голосе произнес он, теперь отчетливо видя все слабые стороны их поспешно придуманного плана. – Как только самолет приземлится, активируем детонатор и скрываемся.

– Знаю. – Мари положила руку Уиллу на плечо и посмотрела ему в глаза. – Я успею.

– Попробуй только не успеть, – проворчал он. – Кузен убьет меня, если с тобой что-то случится.

– Уилл… – Мари казалось, она должна извиниться за то, что сблизилась с Джулианом, или хотя бы это признать. Но как объяснить то, что она и сама еще толком не понимает?

– Это неважно, – смущенно отмахнулся он. – Сейчас главное – заложить детонатор.

– Заложу. Не волнуйся, – твердо пообещала Мари. – Тебе пора. Иди.

Как только Уилл исчез во мраке леса, уверенность Мари пошла на убыль. Что она вообще здесь делает? Она подняла глаза к небу, представляя лица тех, кто всю жизнь презирал ее – сначала отец, потом – Ричард. Они внушили ей, что она ничего не стоит. Подавив сомнения, Мари рисовала в воображении Джулиана, как он садится в «Лисандр», мечтая поскорее вернуться назад. Ей с трудом верилось, что через несколько часов она снова его увидит.

Мари казалось, что она уже целую вечность ждет наступления темноты; сумерки сгущались дольше, чем обычно. Наконец опустилась ночь. Мари вылезла из укрытия и, пригибаясь к земле, бесшумно двинулась вдоль постепенно расширяющейся реки. На ее сонных берегах ничто не намекало на то, сколь важную роль эта водная артерия играет в войне.

Тайком приближаясь к мосту, Мари молча благодарила бога, что она не несет с собой сам тротил. Конечно, закладка детонатора тоже была задачей не из легких. Стык между пролетными строениями, в который Уилл велел заложить детонатор, находился на высоте почти двадцати футов[14] над землей. Джози, которая в Арисейге лазала по горам, как завзятая альпинистка, без труда вскарабкалась бы на нужную высоту, но Мари опора моста казалась неприступной скалой. Она дошла под мостом до места, указанного Уиллом, возле одного из основных стыков. Холодная речная вода просачивалась в ботинки. Мари нащупала выпирающие из металлической опоры грубые заклепки, образующие беспорядочную систему уступов. Затем сунула детонатор за пазуху и полезла на мост.

Когда она стала хвататься за очередной болт повыше, нога ее соскользнула, и она щиколоткой больно ударилась об острый металлический выступ. Мари невольно издала вскрик, в ночи прозвучавший слишком громко. Прикусив губу, она продолжила подъем, стараясь крепко цепляться за болты, чтобы не упасть.

Наконец она добралась до того места под мостом, где сочленялись пролетные строения. Всем телом прильнув к опоре, одной рукой она сумела вытащить из блузки детонатор. Мари внимательно рассматривала устройство, силясь вспомнить все, что она узнала в учебном центре о зарядах. Трясущимися руками она соединила провода взрывателя, молясь про себя: только бы не ошибиться, только бы заряд воспламенился.

Мари поместила детонатор в стык между пролетными строениями и тут же услышала вдалеке гул. «Авианалет», – подумала она, вспомнив ночные бомбардировки Лондона. Гул перерастал в громыхание, мост задрожал, и Мари поняла, что это едет поезд. Спуститься она уже не успевала. При приближении поезда мост заходил ходуном, детонатор вот-вот вылетит. Одной рукой Мари стала придерживать его, второй – держаться за болт, отчаянно стараясь не выпустить ни тот, ни другой. В кои-то веки она не пустилась наутек и не испытывала страха. Состав загрохотал над головой. Мари зажмурилась. Только бы не сорваться вниз.

Наконец поезд промчался, и тряска улеглась. Мари проверила детонатор и на дрожащих ногах спустилась с опоры. У ее основания она помедлила, переводя дыхание, посмотрела в обе стороны и ступила на мост. Она знала, что идти нужно не спеша, оставаясь в тени столбов, чтобы ее не увидели. Правда, на мосту тропинки для пешеходов не было, а в любую минуту мог пройти следующий поезд. Чувствуя себя абсолютно незащищенной, она со всех ног припустила вдоль путей, пока не перебежала на другой берег.

* * *

На аэродром Мари добралась вовремя.

На голом, бесплодном поле никого не было. Мари подумала, что Уилл уже встретил Джулиана и они ушли без нее. Однако на земле были сложены маленькие костерки, которые оставалось только зажечь при приближении самолета. Потом она заметила Уилла. Он прятался в деревьях.

– Ну что? – спросила Мари, подходя к нему. Уилл покачал головой. Ее захлестнуло разочарование. Джулиан мог бы уже быть здесь. Горло сдавило от смутной тревоги, но Мари отмахнулась от неприятного чувства. Несколько часов ничего не значат. На ожидание самолета всегда отводится какой-то период времени. Пилот мог задержаться или заблудиться в тумане. А может, кружит где-то, опасаясь, что его обнаружат.

– Нельзя ждать на виду. – Уилл отвел ее в заросли. Одно дерево упало, оставив после себя неглубокую ложбинку. Уилл опустился на землю и жестом предложил ей сесть рядом.

Холодало. Мари ежилась, чувствуя, как немеют промоченные в реке ноги. Ждать у костра было бы уютнее, но огонь разводить, конечно же, было нельзя. Она придвинулась ближе к Уиллу, даже не думая о том, что ему это может не понравиться, и устремила взгляд на темное поле, высматривая Джулиана. Никого. Воображение рисовало ей, как его силуэт выступает из тени. Он криво улыбается, хотя в глазах застыла настороженность. Но это был мираж, плод ее фантазий. Прошло десять минут, пятнадцать. Надежда сменилась разочарованием, затем – беспокойством.

Мари прислонилась к дереву и смежила веки, но от нервного возбуждения спать не могла. Откуда-то сверху донесся шум. Она резко выпрямилась. Нечто неясное падало с ночного неба.

Парашют!

Мари вскочила на ноги и, забыв про осторожность, сломя голову ринулась на поле. Джулиан прыгнул с парашютом, потому что самолету небезопасно садиться. Когда парашют был у самой земли, она отступила на несколько шагов, чтобы ее не раздавило.

– Я же обещал, что вернусь, – сказал Джулиан.

Мари внезапно пробудилась от гула над головой. Глаза ее резко распахнулись. Она все еще грезила в темноте леса. Воссоединение с Джулианом ей приснилось. Рядом его не было. Она отодвинулась от ствола дерева, прислонившись к Уиллу. Он обнимал ее одной рукой, согревая. Они торопливо отстранились друг от друга.

– Так и нет? – Он покачал головой.

Темное ночное небо начинало розоветь на горизонте. Теперь уже было слишком поздно. Сегодня Джулиан не прилетит.

Мари обратила взгляд в пустоту над головой, пытаясь понять, что случилось.

– Может быть так, что информация о доставке ошибочна? – спросила она.

– Такого никогда не было. Сведения точные. – Уилл ничего больше не сказал, но в глазах его читался страх. Джулиан должен был прилететь. Произошло что-то непоправимое.

Мари смотрела на предрассветное сереющее небо, мечтая, чтобы это был просто кошмарный сон.

– Может быть, самолет все-таки прилетит, – промолвила она, пытаясь изобразить надежду.

Но Уилл, зная протокол, не пожелал притворяться.

– Топлива недостаточно. Да и светает уже, – покачал он головой, один за другим приводя веские доводы.

– Ты сказал, что доставку подтвердили. Что могло случиться?

– Не знаю. В любом случае ждать больше нельзя. Если ему было небезопасно садиться здесь, значит, скорей всего, и нам оставаться здесь небезопасно. – У Мари от страха мороз побежал по коже. – Нужно уходить, – с настойчивостью в голосе добавил Уилл.

Он встал и зашагал в лес. Уйти и вернуться на следующий день в это же время, предписывал протокол на тот случай, если запланированная доставка груза или людей не состоялась. Мари на мгновение задержалась. Несмотря на опасность, она не хотела покидать место, куда мог прилететь Джулиан. Это поле было их единственной надеждой: только здесь они могли воссоединиться с ним. Ей предстояло снова томиться долгими мучительными часами ожидания прежде, чем они в очередной раз попытаются встретить его. Однако Уилл был прав. Каждая секунда задержки была чревата арестом и гибелью. Причем риску они подвергали не только самих себя, но и других агентов, а также помогавшим им местных жителей.

– Может быть, ему приказали остаться, – предположила Мари, нагоняя Уилла в лесу.

– Джулиана это не остановило бы, – отрезал он. – Мой кузен всегда возвращается.

Но в этот раз он не вернулся. И это означало одно: случилось что-то страшное.

– Завтра прилетит, – сказал Уилл, пытаясь придать уверенность своему голосу.

– Мы не можем ждать до завтра, – вдруг сообразила Мари. – Мост. Взрыв намечен на сегодняшний вечер. – Она увидела смятение в глазах Уилла. В соответствии с инструкциями она установила таймер на взрывателе на десять часов вечера. К этому времени уже стемнеет. Они планировали встретить Джулиана и вместе с ним скрыться.

А теперь их план летел ко всем чертям. Скрываться без Джулиана они не могли; только он знал, кому следует доверять и где можно надежно спрятаться.

– Возвращайся на явочную квартиру, – распорядился Уилл, видимо приняв какое-то решение. – Приберись в ней, будто ты там никогда не жила. Уничтожь все, что не сумеешь спрятать или унести.

– Зачем?

– Сегодня же вечером я на самолете переправлю тебя в Англию.

– Но мы не можем просто взять и уйти, – запротестовала Мари. – Мы должны остаться здесь и встретить Джулиана.

– Он не прилетит, Мари, – сказал Уилл, впервые признаваясь, в том числе себе самому.

– А вдруг… – не сдавалась она.

Уилл остановился, повернулся и крепко взял ее за плечи.

– Ждать больше нельзя. Как только мост взлетит на воздух, на всех нас начнется охота. Все кончено, Мари. Ты исполнила свой долг, и даже более того. Пора возвращаться к дочери, пока еще есть возможность.

– Но как? – промолвила Мари, цепенея от потрясения.

– У группы Жонглера есть «Лисандр» близ Версаля. Несколько месяцев назад при посадке он был обстрелян зенитками и получил повреждения. Они тайком его ремонтируют. Если я сумею добраться туда и поднять его в воздух, сегодня вечером я вывезу нас из страны. – Уилл показал в противоположную сторону. – Километрах в пяти к востоку есть еще один аэродром. Если пойдешь через лес точно на восток, выйдешь к нему. На поле не высовывайся, пока не увидишь меня. Будь там в девять тридцать, и мы успеем взлететь до взрыва. – Свой план он изложил столь четко и уверенно, что, казалось, исполнить его проще простого.

Не дожидаясь ответа, Уилл повернулся и зашагал прочь. Постой, хотела окликнуть его Мари. Хотела убедить, что нельзя улетать из Франции, если есть хоть малейшая вероятность, что Джулиан вернется. Но она понимала, что спорить бесполезно. Да и Уиллу, конечно, лучше уйти сейчас, пока не рассвело. Мари смотрела ему вслед; вскоре он скрылся за деревьями.

В тот вечер с наступлением темноты Мари собралась покинуть явочную квартиру. День тянулся нестерпимо медленно. В нарушение приказа Уилла она решила не брать с собой свои нехитрые пожитки. Если кто-то наведается сюда, пусть все выглядит так, будто она вышла ненадолго. Она попыталась по рации связаться с Лондоном, сообщить, что они с Уиллом возвращаются, и выяснить, почему не прилетел Джулиан. Но на свой вызов ответа она не получила. Хотя на другом конце линии всегда сидит радиотелеграфист, который должен принимать от нее сигналы, даже если она выходит в эфир не по расписанию. Может, немцы заглушили ее сигнал? Или это из-за погоды? Впрочем, неважно. Завтра они вернутся в Лондон. Джулиан наверняка встретит их и все объяснит.

Взгляд Мари задержался на стоявшем в углу граммофоне, в котором была спрятана рация. Приемопередатчик взять она с собой не могла. Его следовало уничтожить. Так велел Уилл, так наставляли ее в учебном центре. Мари подошла к рации, открыла чемоданчик и обвела взглядом комнату, ища что-нибудь твердое и тяжелое. На глаза попался чугунок, стоявший у камина. Она взяла его, подняла над рацией.

И замерла. Опустила чугунок на пол. Надо попытаться еще раз связаться с Лондоном, решила она. Мари быстро нашла коробочку с шелковыми лоскутками, взяла верхний «ключ» для шифровки сообщений. Из кармана она вытащила кристаллы, вставила их в рацию, нашла нужную частоту. «Ангел вызывает Центр», – отстучала она морзянкой.

Ей ответили быстро: «Центр на связи». Мари принялась набивать донесение о готовящемся взрыве, но в это время пришло второе сообщение: «Подтвердите прибытие Кардинала».

Расшифровывая его, Мари чувствовала, как внутри у нее все каменеет. В радиограмме говорилось о Джулиане. Лондон отправил его и просил подтвердить, что он прилетел.

Но Джулиан не прилетел. Мари быстро закодировала свой ответ: «Кардинал не прибыл. Повторяю: Кардинал не прибыл».

Реакции не последовало. Сигнал либо пропал, либо его заглушили. Мари не знала, дошла ли до Центра ее радиограмма.

Она задыхалась, осмысливая информацию. Лондон думал, что Джулиан во Франции. Где же он? С ним что-то случилось? В воздухе или на земле? Выяснить это не представлялось возможным, но одно Мари знала наверняка: если есть малейшая вероятность, что Джулиан где-то на оккупированной территории, Францию она не покинет.

Мари предпочла бы еще немного подождать ответа из Лондона, но нельзя было допустить, чтобы Уилл сидел в самолете на земле дольше, чем необходимо, рискуя быть арестованным. Мари еще раз посмотрела на рацию. Теперь это ее единственный источник информации о Джулиане, и у нее рука не поднималась, чтобы уничтожить приемопередатчик. Тем более что без кристаллов это была просто груда железа.

Она снова схватила кристаллы и лоскутки шелка с шифрами и бросилась из квартиры, спеша на встречу с Уиллом.

Выскочив на улицу, Мари поправила на себе свитер и умерила шаг, стараясь идти спокойно.

– Мадемуазель! – громким шепотом окликнул ее мужской голос. Она похолодела. Наверно, полиция или кто-то из немцев. Но ее подзывал владелец книжной лавки, что находилась через дорогу.

Мари колебалась. На лишние разговоры времени у нее не было. Она помахала старику, надеясь, что этого достаточно. Но тот продолжал жестами подзывать ее. Опасаясь, как бы он не привлек ненужное внимание к ней, она поспешила на зов.

– Bonsoir, – вежливо поздоровалась Мари, ступая в пустой магазинчик. Поселившись в городке, она пару раз заглядывала в лавку – искала что-нибудь почитать, коротая в одиночестве бесконечные часы ожидания. Они ни словом не упоминали о том первом вечере, когда Мари попросила его содействия. Что теперь-то ему от нее надо?

Старик сунул ей в руки один из романов Редьярда Киплинга и, не дожидаясь, когда она выразит недоумение, открыл книгу, показывая вырезанный пустой тайник. Все-таки он решился помочь.

Но помощь его запоздала. Мари хотела ему это сказать, но передумала.

– Это будет большим подспорьем, – поблагодарила она. Старик просиял, приосанился, явно гордясь собой. – Спасибо, месье. – Мари пожала ему руку и поспешила из магазина.

Выбравшись из города, она по мосту перешла через канал, как в тот первый вечер, когда сюда ее привел Джулиан. Через час она уже была на аэродроме. Посреди поля стоял самолет, и на мгновение ее объяла радость: Джулиан вернулся. Однако в дверном проеме стоял Уилл. Приставив ладонь козырьком ко лбу, он высматривал на горизонте Мари. Когда наконец увидел ее, в его лице сначала отразилось облегчение, затем – нетерпение.

– Залезай, быстро. Скоро сработает детонатор. Нужно улетать.

Он отступил в сторону, пропуская ее в самолет, но она стояла на месте, пытаясь отдышаться после быстрой ходьбы.

– Уилл, подожди. Я получила радиограмму. В ней говорится, что Джулиан прилетел.

– Не может быть. – Он был одновременно удивлен и испуган. – Мы же ждали на аэродроме в указанный час.

– Значит, его высадили в другом месте.

– Я лично определил место высадки. Как это могло произойти?

– Не знаю. Вероятно, кто-то изменил место высадки. Но это значит, что Джулиан во Франции. Он может быть где угодно – ранен, арестован или… – Она не сумела закончить мысль. – Я не могу уехать, не выяснив, что с ним.

– То есть… – Он осекся. – Со мной ты не полетишь?

– Я останусь здесь и поищу его. Ты отправляйся в Лондон и сообщи, что он пропал. Я пыталась уведомить Центр, но не знаю, дошла ли моя радиограмма. А может, мне просто не поверили.

– Мари, после взрыва моста оставаться здесь будет опасно. Никто не тревожится за моего кузена больше, чем я, но это безумие. Остаться здесь – все равно что подписать себе смертный приговор.

Мари покачала головой:

– Я полечу следующим самолетом.

– Следующего самолета может не быть.

– Ты придумаешь, как вернуться за мной. Ты всегда находишь выход. А пока тебя не будет, я поищу Джулиана. Я должна быть здесь, когда он вернется, – убеждала Уилла Мари. – Без переводчика и радиста он пропадет.

– Господи помилуй, да он же руководитель группы! – рассердился Уилл. – Раньше ведь он как-то обходился без тебя, и довольно долго. И теперь обойдется.

– Я не уеду, пока не найду его… или хотя бы не выясню, что произошло.

– Джулиан непременно отправил бы тебя, – настаивал Уилл. – Он жить не сможет, если с тобой что-то случится. Ты Джулиану небезразлична, – добавил Уилл, озвучив то, в чем она сама не смела себе признаться. – После смерти жены он ни к кому еще не испытывал столь теплых чувств. – Ты Джулиану небезразлична, снова и снова мысленно повторяла она слова Уилла. – И еще: ты должна подумать о дочери. Ты сделала свое дело, Мари. И выжила. Не многие могут этим похвастать. Почему ты не хочешь принять этот дар судьбы?

– Не могу. – Она просто не могла улететь, зная, что Джулиан возвратился во Францию. Она должна его найти. Мари смело посмотрела в глаза Уиллу. – И ты не можешь. Именно поэтому ты вернешься за мной через неделю.

– Но куда ты пойдешь? – Уилл задумался. – В Латинском квартале есть бордель. Слышала о таком?

– Джулиан как-то упоминал. Сказал, что тамошние женщины прячут наших агентов.

– Не только. Туда стекается всякого рода информация. Для нас это одна из самых ценных явочных квартир на территории оккупированной Франции, ее используют только в самых крайних случаях. – Это и есть самый крайний случай, подумала Мари. – Хозяйка, Лизетта, по роду своей деятельности знакома с половиной мужского населения Парижа. Если кто и сумеет навести справки и помочь тебе найти Джулиана, это только она.

– Я немедленно отправлюсь туда, – пообещала Мари.

Но Уилл, глядя на горизонт, нахмурился: его по-прежнему мучили опасения.

– Как только откроют второй фронт, рейсов больше не будет. – Он обратил полный отчаяния взгляд на самолет. Мари видела: Уилл сомневается в том, что он вправе улететь без нее.

– Знаю, – ответила она. – Но это же всего неделя, самое большее – две.

– Даю тебе одну неделю, – твердо сказал Уилл. – Найдешь его или нет, через неделю ты улетишь со мной. Слушай эфир – на тот случай, если мне придется сесть на другом аэродроме. И ни в коем случае не возвращайся в квартиру.

– Но я должна вернуться и проверить, есть ли новые сообщения из Лондона о Джулиане, – возразила Мари.

– Это исключено. Как только мост взорвется, оставаться в твоей квартире станет опасно. Джулиану ты ничем не поможешь, если тебя арестуют. Это ясно? – Мари кивнула. – Одна неделя, – повторил Уилл. – Ты должна быть на том самолете во что бы то ни стало. Обещаешь?

– Обещаю. – Тень сомнения затуманила его глаза. Боится, что она откажется улететь с ним, или не верит, что она протянет эту неделю?

Уточнять времени не было. Часы показывали почти десять. С минуты на минуты должен был прогреметь взрыв.

Мари быстро чмокнула Уилла в щеку и побежала под сень леса.

Глава 18

Элеонора

Лондон, 1944 г.

Элеонора на мгновение замерла, а потом резко села в постели, хватая ртом воздух. В темноте нащупала кнопку ночника и включила свет, даже не проверив, опущены ли светомаскировочные шторы. Ей опять снился все тот же кошмар: она от чего-то убегает, за ней гонятся, впереди – мрак.

«Так мне и надо», – подумала Элеонора, потирая глаза. Она спустила ноги на пол и потянулась, разминая мышцы бедер и плеч. Несколько часов назад, подчиняясь приказу Директора, она ушла домой, чтобы отдохнуть после непрерывного трехдневного бдения в Норджби-Хаусе. Это была ее первая ошибка. Кошмары никогда не преследовали ее, если ей случалось задремать на работе, потому что голова ее была забита массой всевозможных сведений и организационных вопросов, которые следовало решить. Только дома ей снились катастрофы, аресты, какое-то место, где маячили неясные силуэты всех ее девочек, которые были лишены имен. Они взывали о помощи, но ей не удавалось до них добраться.

Элеонора догадалась, что уже пятый час. Она встала и пошла в уборную, затем включила кран, наполняя ванну горячей водой. Пять дней миновало с тех пор, как она озвучила свои подозрения Директору, а он их отмел. Новых сообщений от Мари не поступало.

Однако Директор по-прежнему ничего не желал слышать. Создавалось впечатление, что ему плевать на агентов, но Элеонора знала, что это не так. Скорее, агенты – это расходный материал. Сопутствующие разрушения, что оставляет после себя разогнавшийся поезд – махина, которую ничто не остановит. Элеонора вспомнила разговор с Веспером на крыше Норджби-Хауса. Его снедали тревога и смятение. Если высокое начальство не прислушивается к мнению руководителя обширнейшей агентурной сети, который собственными глазами наблюдал все те пугающие странности, что происходят за линией фронта, разве есть надежда, что она сумеет их в чем-то убедить.

Впрочем, что толку тревожиться. Подавив беспокойство, Элеонора залезла в ванну. Она слишком долго не выключала кран, воды налилось на четыре дюйма выше, чем это было позволено по законам военного времени. Ну и черт с ним, с вызовом подумала она, с наслаждением погружаясь в горячую ванну, хотя ей было стыдно, что она потакает собственной невоздержанности. Правда, она не стала растягивать удовольствие – искупалась быстро. Пора было возвращаться в Норджби-Хаус и снова заступать на вахту ожидания. Переживала она не только за Мари. Уже две недели не выходила на связь Джози, сигнал Брии во время последнего сеанса радиообмена был нечетким. Элеоноре казалось, что девушки ускользают у нее меж пальцев, их голоса слабеют во тьме бури.

Элеонора вылезла из ванны, обтерлась полотенцем, взяла халат. Когда начала одеваться, снизу раздался стук. Она прислушалась. Обычные звуки раннего утра? Молочник гремит бутылками, грузовики развозят товар? Нет, стучали в дверь ее дома. Потом донеслись голоса: один тихий, озадаченный, принадлежал ее матери; второй чопорный, настойчивый – мужской. Доддс, определила Элеонора. Завхоз из штаб-квартиры, также выполнявший обязанности ее водителя. Сегодня он приехал за ней как минимум на час раньше; к тому же прежде он никогда не выходил из машины. Элеонора быстро оделась и сбежала по лестнице, на ходу застегивая пуговицы.

Впервые Доддс стоял в дверях ее дома. Было видно, что он смущен, чувствует себя не в своей тарелке.

– Что случилось? – спросила Элеонора.

Доддс качнул головой, не желая говорить в присутствии матери Элеоноры. Та таращила глаза, раз и навсегда усвоив, что ее дочь работает не в элитарном универмаге. Элеонора схватила сумку с крючка у двери и, не сказав ни слова, выскочила на улицу вслед за Доддсом. Волосы развевались у нее за спиной, и, скользнув на заднее сиденье, она принялась скручивать их в узел.

– Рассказывайте.

– Директор велел срочно доставить вас. Это как-то связано с радиограммами. – С замиранием сердца Элеонора прокручивала в голове тысячу разных сценариев, все возможные варианты непредвиденного развития событий. И постоянно возвращалась к одному и тому же.

– Проклятье, – выругалась Элеонора. Нельзя было покидать Норджби-Хаус. Она надавила ногой на пол машины, мысленно подгоняя Доддса, хотя автомобиль и так слишком быстро мчался по мокрым от дождя улицам.

Наконец они затормозили перед Норджби-Хаусом. Директор собственной персоной встречал ее в дверях – знак еще более тревожный, чем сам ночной вызов на работу.

– Пришло донесение, которое я не совсем понимаю. – Отбросив присущую ему осторожность, Директор начал разговор прямо в коридоре, по пути в центр радиосвязи. – От одной из наших южных агентурных сетей. – Не от группы Веспера, отметила Элеонора, вздохнув чуть свободнее. – Не нравится оно мне.

Директор вручил ей листок с уже расшифрованной радиограммой, в которой запрашивались детали доставки оружия. Однако послал ее мужчина-радист, а не одна из ее девушек. Элеонора чуть расслабилась.

– Простите, сэр, но я не знаю этого радиста. – Странно, что Директор в столь ранний час вызвал ее в связи с радиограммой, не имеющей отношения к ее девочкам. – Если угодно, я подниму его досье и сверю первый отпечаток.

Директор мрачно покачал головой.

– Нет нужды. Один из наших радиотелеграфистов выделил это донесение потому, что его якобы передал агент по имени Рэй Томпкинс.

– Томпкинса арестовали на явочной квартире близ Марселя почти три недели назад, – вспомнила Элеонора.

– Совершенно верно. Он не мог передать эту радиограмму.

По спине Элеоноры пробежал холодок. Она еще раз взглянула на сообщение.

– Возможно, ее передал кто-то из его группы, – глухо произнесла она, заранее зная, что говорит глупость.

– Двух других членов группы, – покачал головой Директор, – которые умели радировать, арестовали еще раньше. Нет, боюсь, мы вынуждены предположить худшее: кто-то завладел рацией и теперь работает с нее.

Элеонора осмысливала сложившуюся ситуацию. Один из их приемопередатчиков был захвачен, и кто-то (вероятно, немцы) завладел кристаллами с кодами и, выдавая его за действующую радиостанцию, затеял с ними радиоигру. Но разве осмелились бы немцы использовать для радиообмена рации захваченных агентов, зная, что у них, возможно, нет точных проверочных кодов и их игра может быть раскрыта? Осмелились. И у них это получилось. Элеонора вспомнила все подозрительные радиограммы. Поначалу они были короткими, содержали зондирующие вопросы. Лишь после того, как она ответила, они начали запрашивать сведения о местах доставки вооружения и прочую ценную информацию. Именно этого она больше всего боялась, хотя не совсем понимала – или не хотела понимать.

Элеонора пытливо всматривалась в радиограмму, не находя в ней ответов, которые она искала. В ней вскипело раздражение. Она ведь докладывала Директору о своих опасениях. Почему он не прислушался?

– Возможны неблагоприятные последствия для всего «Сектора Ф», – сказал Директор. – Мне нужно, чтобы вы оценили ущерб и придумали, как его минимизировать.

Элеонора судорожно соображала. Какие сведения сообщал Лондон через этот приемопередатчик за обозначенный период времени? Какую информацию они по ошибке выдали немцам? Возможно, о конспиративных квартирах, тайниках с оружием или – хуже того – данные о самих агентах. С диверсионными группами, действовавшими на юге Франции, Элеонора была знакома меньше, поскольку ее девочек туда не забрасывали. Придется прочесывать массу документов. На это уйдет много часов – нет, несколько дней.

Она похолодела, вспомнив разговор с Веспером в тот вечер на крыше. Он упоминал про марсельского агента, который установил контакт с его группой и помог им раздобыть тротил. Если марсельская сеть уже была раскрыта, когда он связался с Веспером, значит, группа последнего тоже находится под ударом.

Нужно их предупредить. Элеонора бегом бросилась по коридору в свой кабинет.

– Стойте, куда вы… – крикнул ей вслед Директор. Но она, даже не оглянувшись, уже бегом спускалась по лестнице в центр радиосвязи.

– Вызывайте Мари Ру, – приказала Элеонора. – Мне нужно послать ей сообщение.

Джейн пришла в недоумение.

– По расписанию она должна выйти в эфир не раньше чем через двадцать минут. – Протокол запрещал вне графика связываться с агентами, действующими на оккупированной территории. Если агент не у рации, он вообще не сможет принять радиограмму.

Но Элеонора пребывала в отчаянии. Она должна попытаться.

– Вызывайте.

Джейн поправила перед собой приемопередатчик, настроилась на частоту, на которой обычно вела радиообмен Мари, послала сигнал, проверяя ее присутствие в эфире. Ответом было молчание.

– Ничего.

– Попробуй еще раз. – Элеонора затаила дыхание, пока Джейн раз за разом вызывала по рации Мари.

Мгновением позже раздался щелчок.

– Связь установлена! – радостно воскликнула Джейн.

Элеонора не разделяла ее оптимизма.

– Спроси, есть ли в Гайд-парке зонтики. – Под этой условной фразой подразумевалось, встречен ли был самолет. Элеонора хотела спросить непосредственно о Веспере, благополучно ли тот приземлился, но она не посмела, поскольку не была уверена, что сейчас общается именно с Мари.

Эфир молчал, пока Джейн с помощью шифровального ключа кодировала и отправляла сообщение. Затем снова щелчок. Следом пришел ответ.

– В радиограмме сказано: «Подтверждаю», – медленно произнесла Джейн, расшифровывая буквы.

– И все? Просто «подтверждаю»? – Джейн кивнула. Ответ был пугающе коротким. Элеоноре нужно было еще как-то удостовериться, что радиообмен действительно ведет Мари. – Как вам ее первый отпечаток? – спросила она.

– Трудно сказать, – пожала плечами Джейн. – Сообщение очень короткое.

Разумеется. Элеонора колебалась. Ей требовались новые доказательства, но она опасалась передать лишнее.

– Спроси, зонтики были красные или синие? – Под синими зонтиками подразумевались люди, под красными – груз. Джейн быстро закодировала и отправила вопрос. На другом конце линии связи с ответом медлили. Элеонору, словно леденящий парализующий холод, постепенно охватывала тревога. Что-то здесь не так.

– Сеанс скоро нужно прекращать, – напомнила Джейн. Агентам опасно было вести радиообмен более нескольких минут.

Но Элеонора не могла остановиться.

– Отправь вот это. – Она начеркала на листочке сообщение и дала его Джейн. Та вытаращила глаза. «Ты видела Арлин О’Тул?» – гласил текст. Употребление подлинных личных имен в ходе сеансов радиообмена было категорически запрещено. Арлин проходила подготовку в Арисейге, но, так и не окончив курса, покинула учебный центр. Они обе знали, что ее не забрасывали на оккупированную территорию. И Мари тоже.

– Вы уверены? – уточнила Джейн. Элеонора угрюмо кивнула, и Джейн принялась кодировать сообщение.

На эту радиограмму ответ пришел быстро. Стоя за спиной у Джейн, Элеонора читала текст, который та декодировала: «Арлин видела. Все хорошо».

Элеонора оцепенела. Это не Мари.

Она глянула через плечо туда, где стоял Директор. Они с ужасом смотрели друг на друга. Данный радиоканал связи был раскрыт… но как давно? Элеонора пыталась оценить ущерб, лихорадочно вспоминая, какие сообщения были направлены группе Веспера за последнее время? Несколько раз они передавали радиограммы о доставке вооружения. И все, пожалуй. К счастью, новых агентов они не забрасывали.

Уведомили только о возвращении Джулиана. Мысли ее метнулись к тому вечеру, когда она встретила его на крыше Норджби-Хауса. Пообещав ему в приоритетном порядке послать радиограмму о его возвращении, она тотчас же направилась в центр радиосвязи.

– Нужно организовать одну доставку. Передайте Мари: «Ромео обнимает Джульетту». – Эта кодовая фраза сигнализировала о доставке людей.

Мари в то время не была на связи. Но через несколько часов от нее пришел ответ: «Не используйте обычный аэродром. Садитесь на поле близ Ле-Мюро. Прежнее место высадки провалено». Элеоноре хотелось уточнить, что случилось с прежним аэродромом. Ле-Мюро находился дальше на западе, и близ него они не высаживали агентов, поскольку рядом не было явочных квартир. Но выяснять это по рации было небезопасно: открытым текстом спросить она не могла. Джулиан сам все разузнает, когда вернется, решила тогда она.

Теперь у Элеоноры голова пошла кругом, когда она вспомнила про смену аэродрома.

– Джулиан, – вслух произнесла она. Директор выпучил глаза, мгновенно сообразив, что подразумевала Элеонора. Они не получили подтверждения, что Веспер прибыл во Францию. Неужели они в самом буквальном смысле отдали Джулиана в руки врага?

– Спросите, приземлился ли Кардинал, – приказала она. Джейн вопросительно посмотрела на нее. Слишком ясный текст, открытый. Но Элеоноре было все равно. – Отправляйте!

Джейн зашифровала и отбила сообщение. Ответной радиограммы не было. Прошла одна минута, вторая.

– Центр вызывает Ангела, – посылала сигнал Джейн. – Центр вызывает Ангела, – снова и снова отстукивала она, в промежутках между сигналами делая паузы и прислушиваясь. Ответа не поступало.

Человек, выдававший себя за Мари, прервал сеанс радиосвязи.

Глава 19

Мари

Париж, 1944 г.

Пять дней. Уже пять дней Мари пряталась в подвале борделя. Она обвела взглядом крошечное темное помещение, напомнившее ей сарай, где Джулиан запер ее в ту первую ночь. Мари положила голову на грязную, провонявшую духами подушку. Она до того устала, что ей было все равно, кто до нее лежал на скрипучем тюфяке. Одежда на ней запачкалась, засалилась; она ощущала несвежий запах собственного немытого тела. У стены напротив стояла корзина с ворохом нестираного белья, который венчало бюстье с небрежно срезанными сосками. Господи, думала Мари, как она очутилась здесь?

Попрощавшись с Уиллом у «Лисандра», Мари нырнула в лес. Спустя несколько минут до нее донеслось тихое гулкое громыхание. Мост. Она обернулась, рискнув замедлить шаг всего лишь на секунду, чтобы посмотреть на зарево от взрыва на ночном небе. Значит, детонатор все-таки сработал. Мари гордилась собой. Но в следующее мгновение ее охватила паника. Немцы быстро найдут тех, кого они считают виновными в ликвидации моста. Нужно немедленно уходить отсюда как можно дальше.

Несмотря на данное Уиллу обещание, Мари не сразу отправилась в парижский бордель. Сочла, что прежде нужно удостовериться, не объявлялся ли где-нибудь Джулиан. Ей отчаянно хотелось вернуться в свою квартиру и снова попытать счастья с рацией, но, памятуя о предостережении Уилла, туда она не пошла. Вместо этого Мари наведалась на явочную квартиру, куда привел ее Джулиан наутро после прибытия во Францию. Она надеялась найти Джулиана в особняке, но там никого не оказалось. Видимо, агенты в спешке покинули старую библиотеку: столы были заставлены грязной посудой и остатками протухшей еды. В камине Мари увидела горку золы: вероятно, кто-то уничтожал документы. Она потрогала золу, надеясь, что та еще теплая. Но нет, огонь здесь давно не разжигали. Стулья были перевернуты; видимо, сюда с обыском нагрянули немцы. Сами агенты словно сквозь землю провалились.

И тогда Мари поехала в Париж. С поезда сошла на окраине города. Пока не начало светать, пряталась в одной из глухих улочек, чтобы ее не арестовали за нарушение комендантского часа. Утром следующего дня она остановила грузовик и попросила беззубого водителя подвезти ее в город. Тот не докучал пассажирке расспросами, его больше интересовали ее ноги.

Наконец Мари добралась до Левобережья – лабиринт узких запруженных народом улиц и кренящихся высоких домов, которые сами по себе могли служить идеальным убежищем. Будь у нее достаточно денег, Мари поселилась бы где-нибудь в городе, а не шла бы в незнакомый бордель, как наказал ей Уилл.

И вот она у публичного дома на улице Малебранш. На нижнем этаже находилось бистро. Мари поднялась по черной лестнице. Дверь ей открыла женщина примерно ее возраста, только косметики на ней было столько, что настоящего лица не разглядеть.

– Я – Рене Демар, – представилась Мари, назвав свой псевдоним. – Я от Уилла. – Она надеялась, что его имя послужит паролем, так как никакого другого она все равно не знала. Взгляд женщины вспыхнул: видимо, она была с ним хорошо знакома.

– А сам он где?

– Улетел в Лондон.

– И тебе надо было с ним лететь. Здесь теперь очень опасно, – прошипела женщина. – За минувший день у меня побывали двое агентов.

– Кто? – спросила Мари.

– Агенты из Монтрёя. Искали убежища. Мне пришлось им отказать. – Мари ждала, что ей тоже откажут. – Меня зовут Лизетта, – добавила женщина.

– Мне нужно где-то пересидеть шесть дней, пока Уилл за мной не вернется. – Мари видела, что Лизетта оценивает риск, пытается решить, сопоставима ли опасность с ее долгом перед Уиллом.

– Шесть дней, – наконец кивнула она. – Не больше.

Лизетта отвела ее в подвал.

– Вот еще что, – сказала Мари. Лизетта повернулась к ней, сложив на груди руки. – Веспер не возвратился, как ожидалось. Но мы думаем, что он где-то в стране. Я должна его найти.

– Исключено, – отрезала Лизетта. – Ты вообще представляешь, что творится на улицах последние сутки? Более дюжины агентов арестованы, почти все явки провалены.

Мари подумала про опустевшую виллу. Неужели там арестовали кого-то из агентов? Если немцы обнаружили ту явку, значит, возможно, им известно и про ее квартиру. Она пожалела, что не уничтожила рацию, ведь если там будут ее искать, приемопередатчик обязательно найдут.

– А те из местных, кто помогал, до смерти перепуганы, начинают сдавать людей. Это чудо, что тебе удалось сюда добраться, – добавила Лизетта. – Сейчас не время наводить справки. Это чистое самоубийство. Себя погубишь и нас всех заодно.

– Прошу вас. – Мари порывисто схватила Лизетту за руку. – Вы должны понять… Я не улетела с Уиллом только из-за Веспера. Мне необходимо его найти. Я не могу просто так сидеть и ждать.

Но Лизетта энергично тряхнула головой.

– Если хочешь остаться, сиди и не высовывайся. А то и явку эту провалишь, и девочек моих подставишь.

– Тогда я не останусь, – заявила Мари.

– Ладно, – наконец уступила Лизетта. – Попробую что-нибудь узнать. Но ты из подвала ни ногой.

Мари хотела возразить, сказать, что сама займется поисками. Но разве могла она на что-то рассчитывать, не имея связей среди местного населения, не зная, к кому обратиться? Нет, если кто и сможет помочь ей найти Джулиана, то только Лизетта.

– Спасибо, – наконец произнесла она.

– Я поспрашиваю, но ты особо не надейся, – предупредила Лизетта. – Столько народу арестовали, не знаю, кто и остался.

И вот Мари уже пятый день беспомощно ждала в подвале борделя. Надежда отыскать Джулиана угасала. Каждый вечер Лизетта возвращалась ни с чем. Известий о его местонахождении не было. Мари постоянно рисовала в воображении его лицо, мучаясь неведением. Где он? Может быть, ранен?

Из раздумий ее вывел скрип над головой. Она услышала шаги. Слишком тяжелые, вряд ли Лизетта, определила Мари. Прошла минута, вторая. Потом – тишина. Мари прошиб холодный пот. Шаги снова заскрипели над головой. Следом – дребезжание, звяканье. Мари чуть расслабилась. Наверно, Андерс, бармен, моет бокалы после минувшей ночи. Днем бордель жил в спокойном ритме, тихо занимаясь приготовлениями к неизменно разгульному вечеру.

Неожиданно раздался пронзительный трезвон колокольчиков, висевших над входной дверью бара. Мари снова напряглась. Девушки из борделя пользовались потайным черным ходом, а днем в бар редко кто заглядывал. Она крадучись поднялась по лестнице из подвала и заглянула в дверную щель. В бар вошли два жандарма.

– Вы видели эту женщину? – Один из полицейских показал фото. Выражение лица Андерса не изменилось, но Мари точно определила, что речь идет о ней.

– Среди наших девочек такой нет, – покачал головой Андерс. Мари молилась про себя, чтобы бармен ее не выдал.

– Мари Ру, – допытывался полицейский. Им известно ее настоящее имя. Откуда?

– Здесь ее нет, – сказал Андерс, извлекая из-под прилавка дорогой коньяк. – Мы закрыты, – добавил он, протягивая бутылку жандарму. Мари затаила дыхание. Поможет ли взятка?

– Вечером мы вернемся, – зловеще пообещал полицейский. Он забрал у Андерса коньяк и пошел к выходу.

Жандармы покинули бар, а Мари привалилась к двери. Радость ее была недолгой. Чьи-то руки схватили ее сзади и поволокли в подвал, чуть ли не толкая с лестницы. Она сопротивлялась, силясь вырваться.

Это была Лизетта. Ее лицо пылало гневом.

– Идиотка! – тихо прорычала она. – Что ты там делала? Хочешь, чтобы нас всех поубивали из-за тебя? – Мари пыталась найти оправдание своему поступку, но придумать ничего не смогла. – Держи. – Лизетта сунула ей в руки кусок черствого багета.

– Спасибо, – виновато поблагодарила Мари. Не вспоминая о правилах хорошего тона, она принялась с жадностью жевать хлеб. Хотела попросить воды, но побоялась. – Те полицейские… они искали меня. Откуда им известно мое настоящее имя и то, что я здесь?

– Им теперь все откуда-то известно, – пожала плечами Лизетта.

– О Веспере по-прежнему никаких вестей?

– Non. Я проверила все свои источники. Он как будто вообще не прилетал. – Или каким-то образом исчез, рассудила Мари. – Его нигде нет, и остальных тоже. Возможно, он и не покидал Лондон.

– Покидал, – покачала головой Мари. – Так было сказано в радиограмме. – Но можно ли теперь доверять радиограммам? То сообщение, по крайней мере, показалось ей достоверным. Джулиан вылетел во Францию, но до аэродрома не добрался. – Я в этом уверена.

– Любишь его, да? – прямо спросила Лизетта. Мари опешила, не ожидав столь личного вопроса от женщины, с которой она была едва знакома. Она приготовилась все отрицать, но в лице Лизетты читались грусть и понимание. Мари подумала, что, наверно, та тоже кого-то потеряла. Только вот когда? До того, как занялась проституцией?

– Да. – Мари считала, что «любовь» – слишком громкое определение тому чувству, что она испытывала к человеку, которого знала совсем недолго. Но, услышав его, поняла, что оно верно.

– Куда бы он ни подался, о нем ни слуху, ни духу. Обстановка сейчас опасная как никогда, – тихо продолжала Лизетта. – Вчера в университете арестовали троих студентов. И владелец химчистки, изготовлявший для нас фальшивые документы, тоже куда-то делся. – Мари восхищалась Лизеттой. Та располагала обширнейшим кругом знакомств по всему городу и умела использовать свои связи, чтобы добывать информацию и помогать Сопротивлению. Но причастность Лизетты усугубляла дело. Немцы затягивали петлю и не сегодня-завтра могли вычислить, что Мари прячется в борделе. Это было лишь делом времени.

– Ладно, еда у тебя есть. Так что сиди теперь здесь и не высовывайся, – велела Лизетта. – Или у тебя еще что-то?

Мари медлила в нерешительности. Лизетта раньше нее поняла, что она задумала.

– Мне лучше уйти, – сказала Мари.

– Уйти? Но «Лисандр» прилетит только через день.

– Я больше не могу здесь оставаться. Вы все слишком рискуете из-за меня.

– Ну и куда ты пойдешь?

– Мне нужно вернуться на явочную квартиру.

– Глупая девчонка. Туда возвращаться опасно. Если попадешься, могут пострадать все, кто тебе помогал.

– У меня нет выбора. Там осталась моя рация. Я должна была уничтожить ее перед уходом, но, когда решила остаться, чтобы найти Джулиана, рацию трогать не стала – на тот случай, если Лондон что-то еще сообщит о нем. Ну а теперь, раз я улетаю насовсем, нужно ее разбить. – Она ждала, что Лизетта выдвинет новые возражения, но та молчала. – Спасибо вам за все.

Лизетта следом за ней поднялась из подвала.

– Удачи. И будь осторожна. Веспер мне не простит, если с тобой что-то случится.

Мари почти неделю просидела в темноте и теперь, ступив на улицу, зажмурилась от дневного света. Ее терзали сомнения. Может, все-таки стоило дождаться вечера? Но разгуливать по городу с наступлением комендантского часа было еще опаснее. А если не уйти сейчас, то потом, возможно, будет поздно.

Она пригладила волосы, надеясь, что из-за своего неряшливого вида не сильно выделяется из толпы. Но улицу заполняли студенты и художники, одетые кто во что горазд. Мари зашагала по бульвару, разглядывая кренящиеся дома Латинского квартала. На пути ей попался собор с распахнутыми настежь дверями. В нос ударил знакомый запах затхлой сырости, что источали древние камни. Мари замедлила шаг. Некогда они с Тесс каждое воскресенье исправно рука об руку посещали церковь Св. Томаса Мора в районе Суисс-Коттедж. Мари вошла в церковь и упала на колени, ощущая под собой холодный твердый камень. Молитва с легкостью слетала с ее уст, лилась, как вода. Она просила Господа за Джулиана и других агентов, которых, возможно, еще много осталось, просила за своих родных.

Мгновением позже Мари встала и направилась к выходу, жалея, что не успевает поставить свечу в одной из сумрачных часовенок. Но она и так позволила себе слишком много, потратив время на то, чтобы зайти в церковь. Однако молитва укрепила ее дух, и она уже более уверенным шагом продолжала путь.

В Рони-сюр-Сен Мари добралась часам к трем пополудни. После многолюдных улиц Парижа здешние, со скоплениями маленьких домиков, казались крошечными и тесными. Но по мере того, как она приближалась к дому, где находилась явочная квартира, ее охватывало ощущение тепла. За те недели, что она жила в этом городке, ее квартирка стала ей родным домом.

Однако предаваться сантиментам времени не было. Глядя на закрытые ставни кафе, Мари чувствовала, как в ней крепнут сомнения. Зря она сюда явилась. Она поспешила через улицу, кивнув маячившему в окне своего магазина владельцу книжной лавки. Ей показалось или он был напуган больше, чем обычно? У своего дома она замедлила шаг. В кафе на первом этаже посетителей почти не было: немцы, наведывавшиеся туда вечерами, еще отсыпались после ночной пьянки. Обычно распахнутые ставни на окнах квартиры домовладелицы сейчас были закрыты. Мари обошла дом и снова остановилась.

Дверь черного хода была приотворена.

Уходи, требовал внутренний голос. Но она стала рассматривать землю. На крыльце, которое мадам Тюру содержала в идеальной чистоте, темнели комочки бурой глины, в совокупности по форме напоминавшие жирный отпечаток рифленой подошвы мужского ботинка. След был свежий: видимо, кто-то входил в дом не более часа назад.

Мари оглянулась через плечо. Она понимала, что нужно уходить. Уилл был прав: возвращаться было опасно. Но оставлять рацию немцам нельзя. Мари стала подниматься по лестнице.

На верхней площадке она достала ключ, но тот выскользнул у нее из руки и с громким стуком упал на деревянный пол. Она торопливо подобрала его и дрожащими пальцами снова попыталась вставить в замочную скважину. Наконец дверь была отперта. Она скользнула в квартиру, опасаясь, что уже, возможно, слишком поздно.

На первый взгляд в комнате все было так, как она оставила неделю назад. Граммофон, в котором она спрятала рацию, выглядел обычно, как тостер или любой другой бытовой электроприбор. Мари смотрела на рацию, и ей внезапно в голову пришла идея: она пошлет в Лондон последнюю короткую радиограмму, уведомляя Элеонору, что Джулиан по-прежнему не объявился и что сама она возвращается. Мари понимала, что задерживаться в квартире нельзя. Но она должна была попытаться.

Мари вставила в рацию кристаллы, повернула ручку. Никакой реакции. Ее тело покрылось испариной. Рация не работала. Она проверила заднюю панель. Неужели кто-то лазил в приемопередатчик? В голове проносилось все, что она знала о починке рации. Но на ремонт попросту не оставалось времени. Ей пора было уходить. Взять с собой рацию она не могла: выйдя на улицу с чемоданчиком, она непременно привлекла бы к себе внимание. Нет, если нельзя послать последнюю радиограмму, значит, она уничтожит приемопередатчик. Мари взяла чугунок, которым едва не разбила рацию неделю назад, занесла его над головой…

Раздался тихий стук. Мари оцепенела. Это пришли за ней.

Она перевела взгляд от двери на окно. Ее квартира находилась на четвертом этаже; по дереву не спуститься, оно ее не выдержит. Бежать было некуда. Стук повторился.

– Да? – сумела произнести Мари, опуская чугунок.

– Мадемуазель? – послышался из-за двери высокий голос. Мари вздохнула свободнее, узнав Клода – семилетнего сына хозяйки. – Внизу для вас сообщение.

Сердце радостно екнуло. Неужели от Джулиана?

– Moment, s’il vous plait, – отозвалась она, ставя чугунок на пол. Она закрыла чемоданчик с рацией, взяла его и пошла к выходу. – Клод, скажи, пожалуйста, маме… – начала она, распахивая дверь.

В грудь ей уперлось дуло пистолета.

– Мари Ру, – сказал полицейский, державший ее на мушке, – вы арестованы.

Второй полицейский протиснулся мимо нее в дверь и принялся производить обыск.

Мари подняла одну руку, показывая, что сдается, а другой попыталась поставить чемоданчик с рацией за дверь. Но второй полицейский выпихнул его ногой.

– Полегче, – прикрикнул на него напарник. Он холодно улыбнулся. – Мне сказали, что вам это понадобится.

Глава 20

Грейс

Вашингтон, 1946 г.

– Пойдем. – После встречи с Энни Марк повел ее из «Уилларда». На улице Грейс с наслаждением вдохнула свежий воздух, пытаясь очистить легкие от сигаретного дыма.

Марк двинулся к такси, но Грейс тронула его за руку.

– Постой, – задержала она его. – Может, немного пройдемся? – Эта привычка сформировалась у нее в Нью-Йорке: когда ей было грустно или хотелось подумать, она подолгу гуляла по городу – шла пешком квартал за кварталом.

– С удовольствием, – улыбнулся он. – Тебе случалось видеть памятники в ночное время? – Грейс покачала головой. – Сейчас увидишь. – Грейс хотела выразить протест: слишком далеко, да и поздно уже. Она вовсе не это имела в виду. Но вечер выдался чудесный, холодный воздух приятно бодрил, а издалека манил обелиск в честь Вашингтона.

– Я, когда учился на юрфаке, частенько любовался памятниками по ночам, – добавил Марк, ведя Грейс мимо темных правительственных зданий. – Но потом светомаскировка, комендантский час… в общем, давно не было такой возможности. – Они шли в южном направлении по 15-й улице вдоль Эллипса. – Ну как, Энни рассказала что-нибудь дельное?

– В общем-то, да. Она подтвердила нашу догадку, которая возникла у нас при изучении архивных документов: в УСО Элеонора возглавляла отдел по подготовке женщин-агентов. Но это еще не все. – Грейс остановилась и повернулась к Марку. – Она сказала, что девушек кто-то предал.

– Предал? Но каким образом?

– Этого она не знает.

– Верится с трудом, – промолвил Марк.

– Может, и так, но мне показалось, что у нее на этот счет нет сомнений. А еще она сказала, что Элеонора приходила к ее сестре и долго ее расспрашивала, потому как она подозревала то же самое. А ты, значит, не веришь?

– Не знаю, – пожал плечами Марк. – Теории заговора все любят. Тем, кто потерял любимых, как Энни свою сестру или даже Элеонора, легче поверить в теорию заговора, чем принять правду.

– Девушки исчезли во время войны, – задумчиво произнесла Грейс, пытаясь представить последовательность событий. – И Элеонора, завербовавшая их, стала искать ответы.

Как и они, она наверняка выяснила, что девушки погибли в ходе спецоперации «Ночь и туман». Но, видимо, она узнала что-то еще – такое, что навело ее на мысль о предательстве. Это что-то и есть недостающий фрагмент пазла.

– И для этого приехала в Нью-Йорк? – с сомнением в голосе произнес Марк. Они обошли временные правительственные здания, воздвигнутые в период войны в западной части Молла, чтобы вместить приток новых служащих. Марк взял ее под локоть, помогая переступить через разбитый бордюр тротуара. – Маловероятно, что она могла найти в Нью-Йорке то, что искала.

– Почему же? Мы ведь, например, кое-что выяснили в Вашингтоне. Хотя, на первый взгляд, тоже абсурд. При чем тут Вашингтон? – Сейчас такое время, что все вещи не там, где они должны быть. – И потом, возможно, до Нью-Йорка она еще где-то побывала.

Они подошли к краю парка. Марк протянул Грейс руку, она взяла ее, тыльной стороной ладони случайно коснувшись колючей шерсти его пальто. Они повернули направо, к мемориалу Линкольну.

– Ты не хочешь оставить это дело, да? – спросил Марк.

– Не могу, – покачала головой Грейс. В какой-то момент праздное любопытство переросло в глубокую заинтересованность. Будто это касалось ее лично.

– Что конкретно ты хочешь выяснить? Девушки погибли. Этого тебе недостаточно?

– Да в том-то и дело. Элеонора тоже выяснила, что они погибли, но на том она не успокоилась. А продолжала свое расследование. Она хотела не просто установить, что с ними случилось. Ее интересовало, почему это случилось.

– Разве это важно?

– Марк, те девушки не вернулись домой, к своим родным, – сказала Грейс, повышая голос. Она отняла у него свою руку. – Разумеется, важно, еще как. Возможно, эта не такая простая история: погибли, и всё. Возможно, в ней скрыто нечто более значимое и даже героическое. Если родным хотя бы одной из этих девушек мы сможем сообщить, что их дочь жила и погибла не напрасно, это уже большое дело.

– Ты хотела бы, чтобы так было с Томом, да? – спросил Марк. – Чтобы кто-то мог сказать тебе, что он погиб не напрасно. – Слова Марка резанули ее, как нож.

Расстроенная, Грейс повернулась и пошла от него, поднимаясь по ступенькам мемориала Линкольну. Добравшись до верхней площадки, она остановилась у огромной статуи президента, который словно нес караул, охраняя столицу и свой народ. После подъема легкие горели.

Мгновением позже Марк нагнал ее. Грейс развернулась, обозревая панораму раскинувшегося внизу Молла, длинную полосу Зеркального пруда, простирающуюся до обелиска в честь Вашингтона; в южной стороне виднелся менее грандиозный мемориал Джефферсону. Ни он, ни она не заговаривали. Марк придвинулся к Грейс и, задевая своим пальто, легонько обнял ее за плечи. Грейс поежилась, но не отшатнулась. Марк ей нравился, призналась она себе, нравился больше, чем она того хотела бы, нравился больше, чем должен бы, если учесть, что тесно общаться они начали совсем недавно. От Марка веяло спокойствием, что отражалось и на ней: она чувствовала себя уверенней. Но сейчас в ее жизни не было места для серьезных отношений.

– Сам я во время войны был еще студентом, – наконец произнес Марк, теплым дыханием обдавая ее волосы. – А вот два моих брата погибли в Нормандии.

– О, Марк. – Грейс высвободилась из его объятий и повернулась к нему лицом. – Я очень тебе сочувствую.

– Так что я представляю немного, как тебе больно, – добавил он.

– Наверно, – согласилась она. Но самом деле каждый человек одинок в своем горе и переносит его по-своему. К пониманию этого Грейс пришла нелегким путем. Вскоре после приезда в Нью-Йорк она попыталась примкнуть к группе солдатских вдов. Надеялась, что обретет с ними некую общность и это поможет ей проломить броню, в которое оделось ее сердце. Однако среди тех скорбных женщин, которые якобы знали, что она пережила, Грейс чувствовала себя еще более одинокой.

Но сейчас ей не хотелось, чтобы разговор вертелся вокруг нее.

– Я очень устала, – наконец промолвила она.

– Долгий был день, – согласился Марк. – И поздно уже. Пойдем.

Через полчаса такси, которое они поймали у парка, высадило их перед домом Марка в Джорджтауне. Марк первым делом затопил камин и так же, как в ресторане тем вечером, когда они случайно встретились, угостил ее бренди.

– Подожди здесь. – Он вышел из комнаты, оставив ее наедине со своими мыслями.

Сидя в большом кожаном кресле, Грейс отпила из бокала большой глоток. Бренди приятно обожгло горло.

Спустя несколько минут Марк вернулся с двумя тарелками. На каждой лежало по сэндвичу с ветчиной и сыром.

– Выглядят аппетитно, – заметила Грейс, внезапно осознав, что она жутко голодна.

– Бутерброды как бутерброды, – сказал он, передавая ей салфетку. – Но я, поскольку живу один, научился обходиться тем, что есть в холодильнике.

– И так было всегда? Ты всегда один жил? – полюбопытствовала Грейс, задав слишком личный вопрос.

– Практически, – пожал плечами Марк. – В студенчестве у меня были девушки, но ни к одной из них я не привязался так, как Том – к тебе. – Грейс была одновременно польщена и опечалена. – По окончании юрфака я сразу поступил на службу в ведомство по военным преступлениям, а потом переехал сюда. Жизнь постоянно бросает меня туда-сюда, надолго мне нигде не удается осесть, и я не нашел такой девушки, которая согласилась бы мотаться со мной… во всяком случае, пока. В общем, вся моя жизнь – это работа. – Он улыбнулся. – По крайней мере, так было до последнего времени, – прямо заявил Марк.

Его признание застало ее врасплох. Она отвела глаза. Грейс, конечно, чувствовала, что Марк к ней неравнодушен. Их объединяло нечто более глубокое, чем однажды проведенная вместе ночь и воспоминания о Томе. Но ее останавливало именно то, что Тому оба они были не чужие люди.

«Почему теперь?» – недоумевала Грейс. Добропорядочная вдова обязана выждать хотя бы год, прежде чем завязывать отношения с другим мужчиной. Впрочем, Том наверняка хотел бы, чтобы она продолжала жить и была счастлива. Во всяком случае, она так думала. Он умер таким молодым и так внезапно, что у них просто не было возможности обсудить подобную ситуацию. К тому же Том очень ценил Марка. Нет, от соблазна ее удерживала не память о Томе. Просто в Нью-Йорке она выстроила свой маленький мирок – крепость, где она была сама себе хозяйка. И она не была готова кого-то впускать за ее стены.

– Ну а ты? Чем ты занималась во время войны? – спросил Марк.

Грейс вздохнула свободнее, промокая рот салфеткой.

– Работала почтовым цензором близ Вестпорта, где живут мои родители. Просто чтоб без дела не сидеть, пока Том воевал. Мы планировали по его возвращении переехать в Бостон, купить там дом. – Те мечты остались в прошлом, словно папиросная бумага, которую скомкали, выбросили, и больше про нее не вспоминали. Грейс прокашлялась.

– А теперь ты живешь в Нью-Йорке.

– Да. – Она даже представить не могла, что в этом городе ей будет так комфортно.

– И родители тебя отпустили?

– Они не знают, что я там, – ответила Грейс. – Думают, что я живу у подруги, у Марши, в Хэмптонсе. Пытаюсь справиться с горем. – Ведь добропорядочная вдова должна горевать, а Грейс всегда была добропорядочной женщиной.

– То есть ты сбежала?

– Да. – В сущности, она не совершила ничего неблаговидного. Она – взрослый человек, у нее нет ни детей, ни мужа. Просто собрала вещи и уехала. – И не хочу возвращаться.

– Так плохо было дома?

– Да нет. – В том-то и дело. Дома ее никто никогда не тиранил. – Просто неподходящая для меня обстановка. Я ведь к Тому ушла прямо из родительского дома, даже не думая о том, чего я хочу от жизни. – А когда Том погиб, виновато осознала Грейс, она сочла, что должна начать жизнь с чистого листа.

Внезапно она почувствовала, что у нее не осталось душевных сил.

– Устала я. Пойду спать, – сказала Грейс, направляясь в комнату для гостей, которую раньше показал ей Марк.

Затворив дверь, она прямо в одежде легла на незнакомую кровать, застеленную прохладным накрахмаленным бельем. На потолке плясали отблески фар кативших мимо машин. Она услышала журчание и плеск воды: видимо, Марк умывался. Скрипнула его кровать: значит, он лег.

Грейс закрыла глаза, пытаясь отдохнуть. В воображении она видела Элеонору и погибших девушек. Казалось, они взывают к ней, хотят что-то сообщить. Их предали, сказала Энни. Кто-то выдал девушек немцам. Наверно, кто-то из агентов, заброшенных на оккупированную территорию. Однако не все из схваченных девушек входили в группу Веспера или являлись частью соседних агентурных сетей, действовавших близ Парижа. Они были разбросаны по всей Франции. Сведения обо всех агентах мог иметь человек, занимавший в УСО высокое положение – или руководивший ими.

Грейс резко села в постели. Затем соскочила с кровати и выбежала из комнаты, словно движимая некой сторонней силой. Мгновением позже она уже стояла перед спальней Марка. Постучала. Повернись и уйди, в панике думала она. Поздно! Марк уже открыл дверь и стоял перед ней в наполовину расстегнутой рубашке.

– Что-то не так? Тебе что-то нужно?

– Элеонора, – с ходу начала Грейс. – Мы полагали, что она ищет ответы на вопросы, возникшие у нее в связи с гибелью девушек. А что, если вся правда была уже ей известна? – Грейс сделала глубокий вдох. – Что, если она знала, как все произошло, потому что это она их предала?

Марк помолчал, обдумывая ее мысль.

– Войдешь? – Грейс кивнула.

В спальне Марка царил беспорядок. На глаза отовсюду лезла одежда – валялась на диване, вываливалась из шкафа. Марк освободил для Грейс единственное кресло, переставив с него свой портфель на оттоманку.

– Так, по-твоему, это Элеонора предала девушек? – спросила он, когда она села.

– Не знаю. Но если это она, значит, Элеонора не искала правду, а пыталась ее скрыть.

– А что, годится как рабочая версия. Энни сказала, что прошлое Элеоноры покрыто мраком и друзей у нее не было. Она родом из Восточной Европы. Не исключено, что она работала на немцев.

У Грейс голова шла кругом. Она не хотела верить в эту версию, но отмести ее тоже не могла.

– Просто в голове не укладывается, – произнесла она. – А вдруг Элеонора с самого начала была предателем, специально внедрилась в УСО? Использовала девушек как фигуры на шахматной доске, чтобы помочь немцам получить ценные сведения. Вместо того чтобы опекать агентов, она послала их на смерть. – Грейс помолчала, пытаясь из разрозненных фактов составить целостную картину. – Но ведь Энни сказала, что после войны Элеонора навещала ее сестру, о чем-то расспрашивала. Если она сама предала девушек, зачем ей это было нужно?

– Как знать? Может, хотела убедиться, что ее никто не подозревает. – Внезапно все перевернулось с ног на голову. Даже смерть Элеоноры, погибшей в обычной автокатастрофе, казалось, окутана тайной. Могла ли Элеонора, снедаемая чувством вины за свою подлость, сознательно броситься под колеса?

– Просто не верится, что Элеонора могла предать девушек, – промолвила Грейс. С другой стороны, что ей известно об этой женщине? Все может быть. – Больше не могу об этом думать. Пойду, – устало произнесла Грейс. Но со стула не встала.

В лице Марка отразилось понимание.

– Порой одиночество очень тяготит, – заметил он, усаживаясь рядом с ней, пожалуй, слишком близко. Они обратили лица друг к другу. Грейс закрыла глаза. Она была уверена, что Марк попытается ее поцеловать, и почти желала этого. Но он не поцеловал. Вместо этого большим пальцем провел по ее щеке, поймав слезинку, что незаметно для самой Грейс выкатилась из ее глаза.

В следующую минуту он встал, прошел к шкафу и вернулся с фланелевой рубашкой, которую протянул Грейс. Она удалилась в ванную, чтобы переодеться. Ткань источала его запах, пробивавшийся даже сквозь свежий аромат моющего средства, в котором была выстирана рубашка.

В балахонистой «ночной сорочке» Грейс вышла из ванной. Марк придвинул кресло к оттоманке и теперь застилал простыней импровизированную кровать. Она подумала, что он готовит постель для нее, но Марк сам вытянулся в кресле, втиснув свою долговязую фигуру в тесное пространство.

– Я не хочу сгонять тебя с твоей кровати, – запротестовала Грейс.

– Ложись, ложись. Я могу заснуть где угодно.

Ошарашенная непристойностью ситуации, Грейс опустилась на краешек постели. Она испытывала неловкость, и в то же время ей почему-то было плевать на приличия, даже хотелось, чтобы Марк лег рядом.

Грейс прислонилась к изголовью кровати.

– Я рассказывала про то, как жила во время войны… я любила Тома. – Ей и самой было странно, что она рассуждает о муже здесь, в спальне его лучшего друга, но Грейс казалось, что она должна все объяснить Марку. – И люблю. Просто семейная жизнь в престижном предместье… я никогда не вписывалась в тот круг.

– Я тебя хорошо понимаю, – отвечал Марк. – Со мной было то же самое, в Йеле. – Грейс удивилась, она всегда считала, что Марк тоже из богатой семьи. – Я учился бесплатно, в рамках стипендиальной программы. Том, наверно, тебе не говорил. – Грейс покачала головой. – Конечно, нет. Я всегда подрабатывал, обслуживал столики в столовой, хватался за любую работу, лишь бы свести концы с концами. Для Тома это не имело значения, но другие четко давали мне понять, что я не их круга. В конечном итоге это оказалось не столь важно. Я неплохо преуспел, – добавил Марк, жестом обводя комнату. – Диплом у меня такой же, как у них. Но то, что я чувствовал тогда, никогда не забуду.

– Дело не только в том, что я не вписывалась в его круг, – покачала головой Грейс. – Том выпускался из школы подготовки офицеров и хотел, чтобы я приехала в Джорджию на церемонию окончания и провела с ним несколько дней перед его отправкой на фронт. А я отказалась. Сослалась на то, что мне необходимо быть на работе в Вестпорте. На самом деле меня пугала эта поездка. Едва я представляла, как буду ходить белой вороной среди тех офицеров и их жен, мне страшно становилось. Все эти светские рауты были для меня самой ненавистной частью нашей семейной жизни. А там тем более. В общем, когда я сообщила, что не смогу приехать, Том договорился, чтобы его отпустили в Нью-Йорк повидать меня перед отъездом. Потому он и ехал в том джипе. И разбился. – Отказавшись поехать в Джорджию, она совершила самую страшную ошибку в своей жизни.

Марк сел рядом и взял ее за плечи.

– Грейси, ты не могла знать, что так получится. Никто не знает, какой конец ему уготован. – Несколько минут они сидели в молчании. Наконец Марк вытянулся на кровати подле нее. Телами они не соприкасались, но он крепко держал ее за руку.

Больше никто из них не заговаривал. Минуты текли одна за другой. Тишину нарушало только тиканье часов на тумбочке. Грейс посмотрела на Марка. Свесив ноги с кровати, он лежал буквально в нескольких дюймах от нее. Глаза его были закрыты, дыхание выравнивалось, становилось глубже, свидетельствуя о том, что он заснул. В ней всколыхнулось страстное томление. Хотелось разбудить его.

Она протянула к нему руку, но потом остановила себя. То, что произошло между ними в Нью-Йорке, само по себе было плохо, но сейчас… это томление… Ужас и кошмар. Это надо прекратить.

Внезапно ее охватили сомнения и стыд. Что она здесь делает? Она приехала сюда, чтобы найти информацию об Элеоноре и девушках с фотографий. И кое-что выяснила. Все, что можно. Задерживаться дольше нет причины. Пора возвращаться в Нью-Йорк, к своей работе, к Фрэнки. Пора решить, как ей жить дальше.

Грейс осторожно села в постели. Вставая с кровати, она невольно ближе придвинулась к Марку. Рука задержалась у его шеи. Почувствовав ее близость, Марк шевельнулся во сне. Грейс снова овладел порыв разбудить его. Нет, лучше уйти, рассудила она.

Грейс, все еще во фланелевой рубашке Марка, подобрала свою одежду и на цыпочках вышла из комнаты. Переодевшись в ванной, она отправилась в кабинет, чтобы вызвать такси. Там она увидела свою сумочку и под ней – документы, что она вынесла из Пентагона. Нужно оставить бумаги здесь, пусть Марк вернет их в архив. Но она взяла папку и открыла ее.

В папке лежали все те же документы – радиограммы, докладные записки, – которые они с Марком изучали в такси по дороге из Пентагона. Но теперь Грейс просматривала их свежим взглядом. Нет ли среди этих бумаг доказательств того, что Элеонора предала своих подопечных?

Ее внимание привлекла телеграмма: «Благодарим за сотрудничество и за оружие, что вы нам прислали. СД». У Грейс сдавило горло. Аббревиатурой СД обозначалась немецкая Служба безопасности (Sicherheitsdienst). Эта телеграмма служила подтверждением того, что немцы завладели рацией одного из английских агентов и нагло, а может, по глупости довели это до сведения Лондона.

Вместе с телеграммой был скреплен еще один документ из отдела Э. Тригг. «Отправитель не подтвержден, – говорилось в нем. – Продолжайте вести радиообмен». Записка была датирована 8 маем 1944 г. Примерно в это время начали арестовывать девочек Элеоноры.

Вот оно доказательство – черным по белому: Элеонора знала, что данный канал радиосвязи раскрыт, но продолжала передавать по нему важную информацию, что позволило немцам арестовать девушек-агентов. Грейс смотрела на листок с текстом. Этим документом Элеонора фактически признавала свою вину, словно она собственноручно расписалась в измене.

– Не может быть… – прошептала себе под нос Грейс. Еще несколько минут назад мысль о том, что Элеонора могла предать своих подопечных, казалась ей непостижимой. Теперь же неоспоримое свидетельство вины Элеоноры лежало у нее перед глазами.

Она хотела разбудить Марка и сообщить ему о своем открытии, но потом решила, что не стоит. Ее худшие подозрения относительно Элеоноры, которыми она недавно поделилась с ним, подтвердились. Лучше бы она вообще не приезжала в Вашингтон, думала Грейс. Не лезла бы не в свое дело, никогда бы не узнала горькой правды. Глубоко потрясенная, Грейс сунула под мышку папку с документами.

И без оглядки бросилась из квартиры Марка.

Глава 21

Мари

Франция, 1944 г.

При аресте Мари не оказала сопротивления.

Пока она стояла в дверях конспиративной квартиры под упиравшимся ей в ребра дулом пистолета, в голове у нее проносилось все, что внушали ей в учебном центре: сопротивляйся, сражайся, беги. В приемах рукопашного боя она не была сильна, но, отрабатывая их вместе с Джози, научилась бить в пах и запускать ногти в лицо противника.

Однако в коридоре топтался маленький Клод, и она побоялась, что мальчик пострадает, если она учинит драку. Поэтому она покорно пошла с полицейскими.

Они повезли ее в Париж – но не в полицейском автомобиле или в закрытом фургоне, как ей всегда представлялось, а в черном «рено» с кожаными сиденьями. Один из полицейских сел сзади вместе с ней и, перегнувшись, со зловещим щелчком заблокировал дверь с ее стороны. Когда они в гробовом молчании катили по улицам 16-го округа, Мари так и подмывало закричать, попросить помощи у прохожих – женщин, толкающих перед собой детские коляски, мужчин, идущих домой с работы, которые не догадывались, что ее в машине удерживают насильно. Но она, обуздывая свой порыв, старалась запомнить маршрут, которым они ехали, – на тот случай, если ей удастся сбежать из тюрьмы, куда, она была уверена, ее везут.

К удивлению Мари, «рено» затормозил перед большим красивым домом на авеню Фош. Когда ее завели в здание, она, увидев медную фурнитуру и красные портьеры сочного оттенка, которые кто-то подобрал в тон коврам с цветочным узором, определила, что прежде это был богатый особняк. Здесь висел тяжелый дух застоялого табачного дыма. Немецкий ответ Норджби-Хаусу, подумала Мари. Из комнаты в комнату бегал посыльный, за полупритворенной дверью о чем-то говорили двое военных.

Полицейский, сидевший с ней сзади в машине, крепко взял ее под локоть и повел наверх по лестнице. Они поднялись на один этаж, затем – еще на один. На самом верхнем этаже он отпер дверь в похожую на дортуар комнату с покатым потолком, где стояли с полдюжины солдатских коек и в углу – полка, забитая книгами. Судя по рисунку в виде маленьких уточек на поблекших обоях, очевидно, некогда здесь располагалась детская или игротека. Теперь, когда они были вне поля зрения гражданских, полицейский, отбросив притворную учтивость, бесцеремонно втолкнул ее в пустую комнату. От неожиданности Мари споткнулась, ударившись голенью о раму одной из коек. Она потерла ногу, чтобы смягчить пульсирующую боль, затем оглядела помещение, где слабо пахло потом и нечистотами. Видимо, до нее здесь держали других пленников. Интересно, кого?

Полицейский захлопнул дверь, оставив ее одну. Мари стала метаться по комнате, ища путь к спасению. Дверь была заперта. Она подскочила к окну, попыталась поднять его. Оно было наглухо закрыто, гвозди закрашены, словно раму заколотили лет сто назад. Мари снова осмотрела комнату. Нет, не выбраться. Тогда она опять подошла к окну и устремила взгляд на особняки, в которых по-прежнему жили люди. В одном она заметила пожилую чету и прикинула, стоит ли пытаться привлечь их внимание. Известно ли им, что здесь держат пленников? Им, наверное, все равно. В другом окне Мари увидела молодую женщину. Возможно, это была помощница по хозяйству, ибо она подавала ужин на длинный стол, за которым сидели несколько маленьких девочек в форменных платьицах. В горле у Мари образовался комок. Неужели она больше никогда не увидит свою дочь?

Из раздумий ее вывели мужские голоса, доносившиеся откуда-то снизу. Мари присела на корточки и прижалась ухом к батарее, пытаясь расслышать звуки, поднимавшиеся вверх по трубам. Голос с немецким акцентом что-то спрашивал. Грубым тоном. Ему отвечал более низкий голос. По-английски. Мари он показался смутно знакомым.

Она старалась успокоиться, но сердце колотилось быстрее. Снова голос немца, затем – англичанина. Диалог мужчин напомнил Мари игру в пинг-понг: немец задавал вопрос, британец отвечал отказом. На несколько секунд водворилась тишина, затем раздался тошнотворно глухой стук. Мари затаила дыхание, ожидая, когда прозвучит голос англичанина. И тот наконец прозвучал – надломленный, полный безысходности, почти что всхлип.

Мари похолодела от ужаса. Что тот немец сделал с пленником? И ее ждет то же самое? Паника затмевала разум. Думая только о том, как бы вырваться, она кинулась к двери, попробовала повернуть ручку: заперто. Еще раз попыталась открыть окно. И осознала весь кошмар своего положения: она оказалась в западне – в штаб-квартире нацистской контрразведки; ее легенда раскрыта. Немцам известно ее настоящее имя, а также то, что она радистка, заброшенная УСО; возможно, им даже известно, что это она заложила детонатор. Ни в УСО, ни в Париже, ни в Лондоне, никто не ведал, что она здесь, и просить о помощи было бесполезно. Ей сразу вспомнились все жуткие истории о допросах и пытках. Сейчас страшные муки терпит тот пленник, затем настанет ее очередь. Она никогда не выйдет отсюда живой, никогда больше не увидит Тесс.

Дверь внезапно открылась, и Мари отскочила в сторону, чтобы ее не ударило. В проеме стояла другой человек, на этот раз немец.

– Мари Ру, – с насмешливой почтительностью в голосе произнес он. У нее застыла кровь в жилах.

Немец проводил ее на этаж ниже, открыл одну из дверей и отступил на шаг, пропуская ее в помещение. Мари вскрикнула.

На стуле посреди комнаты сидел Джулиан. Руки и ноги его были связаны.

Теперь Мари стало ясно, почему он не вернулся к ним, как обещал: его арестовали немцы.

– У вас пять минут, – рявкнул немец. Он развязал Джулиану руки и, вышел, захлопнув за собой дверь.

– Веспер, – выдохнула Мари, не смея произнести его настоящее имя. Что же они с ним сотворили?! Лицо его от побоев стало почти неузнаваемым. Одну щеку рассекала глубокая рваная рана, левый глаз заплыл. Нос был сломан – смотреть страшно. Но она нашла его. Охваченная одновременно радостью, облегчением и ужасом, Мари подбежала к нему и обняла его так крепко, что едва стул не опрокинула.

Джулиан наклонил к ней голову. Это самое большее, что он мог сделать, поскольку был привязан к стулу.

– Ты как? Тебя не били?

– Я цела, – заверила она его, чувствуя себя виноватой: он беспокоился о ней, хотя сам находился в куда более ужасном состоянии.

– А мост? – шепотом спросил Джулиан. – Получилось?

– Взлетел, – кивнула Мари.

– Слава богу. – Он откинулся на стуле. – Из меня пытались выбить время и прочие подробности. Я держался, сколько мог, но боялся, что этого будет недостаточно. – Его лицо превратилось в маску из разрывов и кровоподтеков. Он принес себя в жертву ради того, чтобы задание было выполнено.

– Операция прошла гладко. Я сама установила детонатор. – В ее голос закралась нотка гордости.

– Ты? – Удивление, затем гнев отразились в обезображенном лице Джулиана. – Чертов Уилл! Зря я поручил ему руководство группой.

– У нас не было выхода, – объяснила Мари. – Джози пропала. От нее ни слуху, ни духу. – Глаза Мари наполнились слезами. Если ее и Джулиана арестовали, разве есть надежда, что Джози каким-то образом удалось спастись?

– А Уилл? – спросил Джулиан. Мари видела в его глазах тревогу за брата.

– Тоже цел, насколько я знаю. Улетел в Лондон. Он должен был уведомить Центр, что ты не прибыл. Завтра он собирался вернуться за мной. – Но ее не будет на аэродроме. – Он хотел, чтобы я улетела с ним, но я осталась.

– Он не должен был оставлять тебя.

– Это не он так решил. Я сама.

– Почему?

– Хотела найти тебя, – с запинкой ответила Мари. Их взгляды встретились. Возможно, они проводили вместе последние минуты, и потому ни он, ни она не могли и не желали скрывать свои чувства. Сдерживаемый путами, Джулиан снова наклонил к ней голову. Она придвинулась к нему, и их губы соприкоснулись. Мари бережно поцеловала его, опасаясь причинить ему боль, но он, как будто позабыв про свои раны, сильнее прижался к ее губам.

Мгновением позже она отстранилась от Джулиана.

– Как тебя взяли?

– Ждали на аэродроме. Им было известно место и время посадки. Почему вы поменяли площадку?

– Мы не меняли, – изумилась Мари. – Нам сообщили из Лондона…

Джулиан покачал головой.

– Лондон сказал, что они получили радиограмму от вас.

И тут обоим все стало ясно. Немцы перехватили один из каналов радиосвязи и вели радиообмен с Лондоном от имени одного из их агентов.

– Так вот откуда они знают. Не только обо мне. Обо всем, Мари. Наши позывные, досье. – Вдруг он что-то вспомнил. – Элеонора тоже это подозревала. Просила предупредить тебя, что радиоканал раскрыт и чтобы ты была настороже. Только теперь уже поздно.

Мари судорожно соображала.

– Но если им все известно, чего они хотят от меня?

– Они хотят, чтобы ты… – Закончить он не успел. Из коридора донесся шум – шаги, поворот ключа в замке. В комнату вошли двое военных. Тот, что помоложе, – это он привел сюда Мари – отвязал ноги Джулиана от стула и потащил его из комнаты. Из горла Мари рвался крик, но подготовка в учебном центре не прошла даром: она сдержалась. Мари повернулась ко второму военному, которого прежде не видела. Он был старше, на лице – очки в роговой оправе. Грудь его украшали медали. Интересно, за какие заслуги?

– Штурмбаннфюрер Криглер. Sicherheitsdienst. – Мари объял ужас. Перед ней стоял сам руководитель СД, славившийся своей жестокостью. – Желаете чего-нибудь?

Чтобы вы нас отпустили, подумала она, а сами сдохли.

– Может быть, чаю? – попросила Мари, поражаясь собственной смелости. Она подняла голову, встречая его взгляд.

Он помедлил, затем прошел к выходу и открыл дверь.

– Чаю, bitte, – сказал он кому-то в коридоре. Криглер ждал в дверях, а Мари тем временем шныряла взглядом по комнате. Своей просьбой она выиграла немного времени, но бежать-то все равно некуда.

В следующую минуту Криглер подал ей чашку чая. Она взяла ее, но пить не стала.

– А теперь к делу. – Он жестом велел ей проследовать за ним в небольшую комнату, в которую вела смежная дверь в глубине помещения.

Когда Мари ступила туда, у нее упало сердце. На столе стояла ее рация.

Однако, подойдя ближе, она увидела, что это не тот приемопередатчик, который забрали из ее конспиративной квартиры: метки на чемоданчике были другие. «Чей же он? – подумала Мари. – Давно у них?» Немцы вели радиообмен с Лондоном от имени одного из английских агентов. И Лондон верил им. Картинка сложилась. Теперь стало понятно, как немцам удавалось выдавать себя за их радистов и выуживать у Лондона важную информацию. Рация, которая была для них линией жизни, теперь привела их к гибели.

– Но ведь у вас уже есть рация, – выдавила из себя Мари. – Чего вы хотите от меня?

– Нам нужно, чтобы вы связались с Лондоном и подтвердили подлинность сообщений. – Должно быть, их радиограммы не вызывают доверия, заключила Мари, и они хотят, чтобы она передала сообщение под своим именем. Джулиан при всем желании не смог бы этого сделать. Понятно, зачем она им понадобилась. Если поможет, не исключено, что они сохранят ей жизнь – ей и Джулиану. Откажется, Лондон поймет, что канал провален, и она раз и навсегда положит конец их радиоигре.

Мари представила, как с небес, словно предвещая недоброе, на нее смотрит лицо Джози. Та взглядом умоляла ее не сдаваться. Мари представила Элеонору, которая рассчитывала на нее.

– Нет, – громко произнесла Мари. Не станет она им помогать.

Криглер обошел стол, встал перед Мари и, без лишних слов, наотмашь ударил ее по лицу, так сильно, что она слетела со стула, упала и покатилась по полу, больно ударившись головой. Чашка разбилась вдребезги, осыпав ее и все вокруг горячими брызгами и фарфоровыми осколками.

Но не знал Криглер, что побоями Мари не удивишь. Ее отец, когда напивался, становился агрессивным. Возвращаясь домой из паба, он обрушивал свою злость на любого, кто оказывался поблизости, будто то Мари или ее мать. Осыпал ударами, кулаками, один раз даже швырнул ее головой о стену. Она спаслась от ярости отца; он ее не сломил. И Криглер не сломит.

Лежа на полу в кабинете на авеню Фош, в чудовище, что стояло перед ней, Мари видела отца и внутренне ожесточалась. Криглеру придется убить ее, – она все равно не будет говорить.

Криглер нагнулся к ней и с неожиданной учтивостью помог сесть на стул. Из ее рассеченной губы струилась теплая кровь.

Она подняла на Криглера глаза. Он протягивал ей лист бумаги. Мари отвернулась, но он стал пихать ей листок под нос, бумагой карябая лицо. В конце концов ей пришлось взять его. Это были не просто некие отрывочные сведения, а полный список агентов, действовавших во Франции, всех до единого, с псевдонимами и настоящими именами. А также фамилии и адреса французов, с которыми они контактировали, адреса явок и тайников, где были спрятаны оружие, боеприпасы и многое другое.

Мари ошеломленно смотрела на список. Кто-то их выдал, и Джулиан подтвердил это несколько минут назад. Но поражал масштаб предательства. Кто среди них мог бы быть изменником?

– Нам известно все, – самодовольно заявил Криглер.

– В таком случае, полагаю, я вам не нужна. – Мари с вызовом вскинула подбородок.

Криглер снова ударил ее наотмашь. Она упала. На этот раз он поднял ее за волосы. На Мари градом посыпались удары, один за одним, все быстрее и быстрее. Впервые в жизни она молила о быстрой смерти. Мари представила лицо Тесс и сосредоточилась на нем, мысленно переместившись из этого жуткого места. Считая про себя, она затаила дыхание и стиснула зубы, чтобы не закричать.

Криглер вдруг остановился. Побои прекратились так же внезапно, как и начались. Мари силилась приоткрыть заплывшие глаза, силилась отдышаться, готовясь к тому, что ее ждет.

Дверь снова отворилась и захлопнулась. Охранник втолкнул в комнату Джулиана. Тот настолько ослабел от пыток, что не держался на ногах. Он повалился на пол.

При виде ее изуродованного лица Джулиан издал отчаянный вскрик. Она села, попыталась подползти к нему. Криглер встал между ними и приставил пистолет к голове Джулиана.

– Делай что говорю, или он умрет. – От его стального взгляда веяло смертью. Мари поняла, что он не колеблясь убьет Джулиана.

– Мари, не надо… – попросил Джулиан.

Мари медлила с ответом. Одно дело – ее жизнь; но Джулиан – руководитель группы, и она обязана позаботиться о том, чтобы с ним ничего не случилось. И ее чувства к нему тут ни при чем. От Джулиана зависело благополучие группы Веспера или того, что от нее осталось.

– Хорошо, – наконец согласилась она, выплюнув скопившуюся во рту кровь. – Согласна. – Это шло вразрез со всем, чему ее учили. Но она передаст сообщение, чтобы спасти ему жизнь.

Охранник оттащил ее от Джулиана и поволок к рации. Мари взялась за чемоданчик, но Криглер отогнал ее, и сам принялся настраивать приемопередатчик – ловко, со знанием дела, не хуже любой радистки, вместе с ней проходившей подготовку в Арисейг-Хаусе.

Он достал ее коробочку с шифровальными ключами, которую у Мари конфисковали при аресте.

– Отправьте сообщение, подтвердите, что это вы и что все в порядке. Затем передайте вот это. – Он вручил ей текст радиограммы и клочок шелка с одним из шифров. Сообщение содержало просьбу о доставке груза на определенную площадку. Если она выполнит требование Криглера, обман никогда не прекратится. УСО будет доставлять агентов и оружие прямо в руки немцев.

Мари принялась кодировать сообщение и дрожащими руками нашла свою частоту. Подготовив радиограмму к передаче, она показала ее Криглеру.

– Проверочный код, – рявкнул он, вдавив дуло пистолета в рану под подбородком Джулиана. Тот заскрипел зубами, чтобы не закричать от боли. – Код, – повторил Криглер.

Мари колебалась. Если она с легкостью выдаст информацию, Криглер поймет, что она хитрит.

– «П» на месте тридцать пятой буквы в тексте, – медленно объяснила она, показав, где была произведена замена. Про второй проверочный код, который она не включила в сообщение, Мари умолчала. Дай бог, чтобы Криглер не знал про него или не заметил.

– Отправляй, – скомандовал он. В Лондоне сообщение прочитает Элеонора. Она непременно заметит отсутствие второго проверочного кода и сразу поймет, что Мари радирует под контролем немцев.

Пришел ответ. Мари его записала. Расшифровывая радиограмму, Мари цепенела от ужаса. Такого ответа она больше всего боялась, никак не думала, что получит его.

– Подлинный проверочный код отсутствует.

Мари омертвела от страха. Радиотелеграфист в Лондоне уведомил Криглера, что Мари пыталась его обмануть. Отсутствие второго проверочного кода сигнализировало о провале. Радиотелеграфист в Лондоне не мог этого не знать. Мари захлестнуло отчаяние. Она чувствовала, что Криглер, стоявший у нее за спиной, приходит в бешенство.

– Подождите, я… – Она повернулась к нему, пытаясь придумать правдоподобное объяснение.

Он схватил ее за волосы, едва не сдирая скальп. Потом так же резко отпустил.

– Второй код, – прошипел Криглер, приставив пистолет к голове Джулиана.

– Мари, не говори, не надо! – вскричал Джулиан. – Нас все равно убьют.

Но она уже однажды потеряла его и не могла потерять снова, на этот раз навсегда.

– «О» вместо «а», – выпалила она от безысходности. – Через раз. – Теперь немцы имели все, что нужно, чтобы вести радиообмен от ее имени.

– Меняй! – приказал Криглер. Она заново зашифровала и отослала сообщение.

Поступила ответная радиограмма. С помощью шифровального ключа Мари торопливо декодировала ее: «Код подтвержден. Ожидайте информации».

– Вот… – начала она, поворачиваясь к Криглеру. Он наставил на нее пистолет. Мари увидела над собой лицо Тесс. Она попрощалась с дочерью и приготовилась умереть.

– Сразу надо было передавать правильно… – Он резко перевел дуло на Джулиана.

– Нет!

Поздно. Прогремел выстрел. Джулиан дернулся и завалился на пол.

– Нет! – крикнула Мари, бросаясь к нему.

Она опустилась на колени подле него, обняла. Выстрел был точный. Пуля вошла в голову Джулиана между виском и скулой и застряла в черепе. Разумом Мари понимала, что рана смертельная, но сердце не желало в это верить.

– Держись, Джулиан, – умоляюще произнесла она. Глаза его были открыты, но зрачки закатывались вверх, свет в них угасал.

– Я люблю тебя, – выдохнул он, наконец-то признаваясь в своих чувствах. А может, просто принял ее за свою жену, Рибу. Но Джулиан схватил ее за руку. – Мари, мы должны были быть вместе. – В его словах она услышала то, что могло бы быть между ними, если бы обстоятельства сложились иначе. – Я люблю тебя, – повторил он.

– А я – тебя, – сказала она, обнимая его крепче. Больше она в этом не сомневалась. Мари снова прижалась губами к губам Джулиана, зная, что целует его в последний раз.

Его тело обмякло, и она отстранилась от него.

– Я вижу их, – прошептал Джулиан едва слышно. – Жену и сыновей. – Он протянул руку, словно касаясь незримых образов.

– Не покидай меня, – взмолилась Мари, проявляя эгоизм вместо того, чтобы быть сильной. Она не представляла, как сможет без Джулиана пережить то, что ее ждет. – Это не конец.

Ей вспомнилось, как однажды он сказал, что их место займут десятки других. Вера в это светилась в глубине его глаз. Джулиан поморщился, и затем лицо его разгладилось. Таким спокойным она видела его впервые. Его дыхание постепенно замирало. Она зарылась лицом у него на груди.

Сердце его больше не билось.

Мари бережно опустила его голову на пол.

– Зачем?! – крикнула она. И, подскочив к Криглеру, ногтями расцарапала ему лицо.

– Стерва! – выругался он, вытирая кровь, и жестом велел конвоиру увести ее.

– Мы ведь выполнили ваше требование! – в исступлении завопила она, когда конвоир потащил ее из кабинета. – Сделали все, что вы просили. Мы – военнопленные и находимся под защитой Женевской конвенции. Вы не имеете права!

– Военнопленные? – презрительно рассмеялся Криглер. – Fräulein, вас отправят туда, где вы просто исчезнете.

Глава 22

Элеонора

Лондон, 1944 г.

В Норджби-Хаусе, сидя за столом в своей каморке, Элеонора тщательно изучала старые радиограммы.

Она все никак не могла прийти в себя после ужасного известия, что их рация попала в руки немцев. По-прежнему не было известий от Джулиана и Мари. Анализируя донесения от сети Веспера, она искала новые признаки того, что рация захвачена, и пыталась определить возможный ущерб. Как она это допустила? Ведь безопасность женщин-агентов – для нее самое главное, дело ее жизни. И все же она не сумела их уберечь, как не уберегла собственную сестру много лет назад.

Потирая глаза, Элеонора поднялась из-за стола и прошла в центр радиосвязи. Радиотелеграфистки сидели притихшие, во всем помещении слышался стук лишь одного приемопередатчика.

– Все в порядке? – обратилась она к Джейн. Дурацкий вопрос. Джейн сильно переживала из-за провала радиоточки Мари, не меньше самой Элеоноры. Она осунулась и побледнела за долгие часы ожидания и беспокойства, с тех пор как поступила фальшивая радиограмма, якобы переданная Мари.

Джейн покачала головой:

– Маргарет не вышла на связь по графику.

– И Морин тоже, – добавила другая радистка.

– Возможно, связь плохая, – промолвила Элеонора, пытаясь их успокоить. Но ее слова повисли в воздухе. Нет, тут проблема явно посерьезней.

Элеонора покинула Норджби-Хаус, направляясь к Директору. Прошла мимо его секретарши, без стука отворила дверь в его кабинет.

– Сэр?

Директор удивленно поднял брови:

– Тригг? Входите. Я как раз собирался к вам.

Странно: ведь он ее не вызывал да и ее прихода явно не ожидал.

– Еще две рации замолчали.

Его губы под усами горестно сжались, но он, казалось, не удивился.

– По некоторым сведениям, под Парижем опять производятся аресты. – У Элеоноры внутри будто что-то оборвалось. – Двое агентов схвачены на конспиративной квартире недалеко от Парижа. Еще несколько человек – к востоку и к югу.

Элеонора понимала, что эта волна арестов связана не только с ликвидацией моста. Хотя после взрыва сразу же начались активные карательные операции, дело было не только в этом. Криглер и СД вдруг получили точную информацию о местонахождении агентов, которых они давно разыскивали. Видимо, немцы уже несколько месяцев подыгрывали им, думала Элеонора, позволяя агентам действовать, пока была возможность отправлять фальшивые радиограммы. А когда поняли, что их игра раскрыта, терять им уже стало нечего. Они «сняли перчатки» и, используя собранные разведданные, забросили большой невод, чтобы взять сразу всех агентов. От Мари и Джулиана известий не поступало; вероятно, их тоже схватили.

– Кого арестовали – мужчин или женщин? – спросила она.

– Видимо, и тех, и других, – ответил Директор. – Фамилий у меня пока нет.

Мертвея от ужаса, Элеонора подумала, что Маргарет и Морин, скорее всего, тоже в числе арестованных.

– Сэр, надо же что-то делать. – Во все диверсионные группы, действовавшие во Франции, было направлено указание приостановить деятельность, залечь на дно. Но данной меры было недостаточно. Агентов следовало отозвать, как того давно требовала Элеонора. Однако до высадки союзных войск оставались считаные дни, и потому начинать массовую эвакуацию агентов было нельзя: возникли бы ненужные вопросы.

– Меры принимаются. – Директор помолчал. – Мы возвращаем их домой, как вы и предлагали. – Значит, положение совсем ужасное, раз все же решено отозвать агентов. – Распоряжения об эвакуации оставшихся агентов уже отданы. – Элеонора чувствовала себя так, словно ей залепили пощечину. Почему эти распоряжения отданы не через нее? – На это потребуется больше времени, чем ожидалось, – добавил Директор.

– Сколько? – резко спросила она. Еще неделя, и эвакуировать будет некого.

– Не знаю. Уилл Рурк – пилот, организовавший «Лунную эскадрилью», – пропал без вести. Прошла информация, что над Бретанью сбили какой-то самолет. Возможно, это был он. Но мы постараемся эвакуировать агентов как можно скорее.

Элеонора вздохнула свободнее, но облегчение тут же сменилось смятением.

– Всех агентов?

Директор покачал головой.

– Только девушек. Вас закрывают. – Вас, отметила она. А не нас. – Боюсь, принято решение отказаться от подразделения женщин-агентов; эксперимент признан неудачным.

Эксперимент признан неудачным. Элеонора вскипела от этих слов. Ее девушки совершали подвиги, выполняли задания, делали все, что от них требовалось. Нет, провал случился не по вине ее подопечных и даже не по вине агентов вообще, а из-за действий штаб-квартиры.

Элеонора отказывалась верить тому, что слышала.

– Но до высадки считаные дни. Наша помощь сейчас нужна как никогда.

– Проводится реорганизация агентурных сетей, некоторые группы ликвидируются. Остальное доделают мужчины.

– У вас есть информация обо всех? – Задавая вопрос, она уже знала ответ. – Обо всех девушках?

– Обо всех, кроме двенадцати. – Намного больше, чем она ожидала. Директор протянул ей список с фамилиями агентов. В нем была Джози. И Мари. Двенадцать из ее подопечных пропали без вести.

И в немалой степени это была ее вина. Ведь это она предложила привлечь женщин к участию в операциях «Сектора Ф». Она лично вербовала кандидаток, контролировала ход их подготовки, принимала решения о заброске на оккупированную территорию. И ведь она видела, что возникли проблемы, но не настояла на принятии более решительных мер. Нет, это она, лично она несет ответственность за тех, кто пропал без вести и никогда не вернется.

– Среди агентов-мужчин тоже есть пропавшие без вести, – заметил Директор.

– Да, конечно. – Элеонора вздрогнула от этого довода, который слышала много раз. – Но они – военнослужащие, и в плену с ними должны обращаться как с военнопленными. – Не то чтобы судьба агентов-мужчин была ей безразлична. Но те имели воинские звания, должности, находились под защитой Женевской конвенции. Правительство станет их разыскивать, о них не забудут. А ее девушки не могут на это рассчитывать.

– Я должна поехать туда и на месте разобраться, что произошло.

– Хотите разыскать своих подопечных? Боюсь, это невозможно.

– Но, сэр, двенадцать из них пропали без вести, – возразила она. – Мы же не можем просто так взять и забыть о них.

– Элеонора, – понизил голос Директор, – забудьте про этих девушек. Не уйметесь, не поздоровится ни вам, ни другим. Сейчас ситуация такова, что вам это может дорого обойтись. И если не ради себя, оставьте расспросы хотя бы ради их родных. Вы не хуже меня понимаете: если немцы их схватили, значит, они, скорей всего, погибли.

Директор взял в руки трубку.

– По поводу их исчезновения проводится секретное расследование под надзором высшего руководства.

А вот это, знала Элеонора, была ложь. Если бы кто-нибудь занимался розыском ее подопечных, они неизбежно обратились бы к ней. Нет, по решению высшего руководства дело задвинули в самый долгий ящик.

– Да и не надо вам ничего знать, – добавил Директор, не давая ей вступить с ним в полемику.

– Не надо?! – поразилась Элеонора. Она отвечала за этих женщин. Она их завербовала, отправила на оккупированную территорию. – То есть вы приказываете мне прекратить их розыск? – изумленно уточнила она.

– Не только. Женское подразделение ликвидировано. И ваша должность тоже.

– Значит, меня куда-то переводят? Куда же?

Директор отвел глаза.

– Боюсь, мне приказано сократить вашу должность. – Он говорил холодным тоном, как будто читал с документа, написанного другими. – Благодарим вас за службу, но, к сожалению, ваша карьера в УСО завершена.

Элеонора смотрела на него невидящим взглядом.

– Не может быть, это ошибка. – До образования подразделения женщин-агентов она работала в УСО много месяцев, нет, много лет. И теперь – вот так, пинком под зад?

– У нас нет выбора. У вас тридцать минут на то, чтобы собрать личные вещи.

Элеонора попыталась придумать, что сказать, и не находила нужных слов. Ее испепелял гнев. Она поднялась, выбежала из кабинета и, спустившись по лестнице, быстро вернулась в Норджби-Хаус.

У себя в кабинете Элеонора сразу прошла к столу и принялась складывать в стопки личные дела женщин-агентов. Фотографии пропавших без вести девушек она вытаскивали из их досье и убирала к себе в сумку. Она понимала, что времени у нее мало. Через минуту в дверях возник Директор.

– Я вас провожу.

Она потянулась к следующему досье, но он перехватил ее руку.

– Оставьте все как есть. – Тут она сообразила, почему он последовал за ней.

– Вы можете взять только личные вещи. Никаких документов, – добавил Директор, очевидно поняв, даже раньше, чем это решила сама Элеонора, что она не прекратит поиски девушек-агентов. У нее в голове стал формироваться план действий.

– Я сама найду выход. Вам незачем стоять над душой, – сказала она, надеясь, что ее хоть на несколько минут оставят одну и она успеет забрать то, что нужно.

– Нам приказано проводить вас к выходу, – со смущением в голосе произнес Директор. Ошеломленная, Элеонора застыла на месте; ее рука замерла в воздухе. За каких-то несколько минут вся ее жизнь перевернулась вверх тормашками. Она пытливо всматривалась в лицо Директора, ища в нем ответы на незаданные вопросы или хоть что-то, напоминавшее того наставника, которого, как ей казалось, она хорошо знала. Но взгляд его был холоден.

Она отвернулась.

– Я должна разложить по местам папки. – Не могла же она оставить в беспорядке документы. Это казалось немыслимым.

– Не нужно, – остановил ее Директор. – Скоро придут военные и сами все упакуют.

– Зачем? – осведомилась Элеонора. – Куда это увезут?

Директор промолчал. В этот момент она заметила в дверях кабинета офицера военной полиции. Он ждал, чтобы проводить ее к выходу и убедиться, что она покинула здание. Элеонора ожесточилась. Ее вышвыривали, как проходимку, из учреждения, которое она сама создала.

Дрожа от ярости, Элеонора отошла от стола. Директор протянул ей какие-то документы.

– Это вам. Поступили только вчера.

Документы о предоставлении гражданства, о котором она всегда мечтала. Теперь они казались жалким утешительным призом, которым ей затыкали рот, чтобы она забыла про погибших девушек. Элеонора отпихнула документы.

– Сожалею, – сказал Директор.

И затем ее выпроводили из Норджби-Хауса.

Глава 23

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

Во второй половине следующего дня Грейс поднималась по лестнице меблированных комнат в Адской кухне. События, произошедшие в Вашингтоне, и сама дорога истощили ее душевные и физические силы, и она была рада, что вернулась домой. Ей также не терпелось увидеть Фрэнки и снова приступить к своим повседневным обязанностям в его фирме. Правда, рабочий день пятницы уже близился к концу, да и все равно на этот день она взяла отгул. Но это и неплохо, рассудила Грейс, что впереди выходные. Она успеет отдохнуть и разобраться в себе, прежде чем снова выйдет на работу.

Грейс поднялась на верхний этаж, повернула ключ в замке своей квартиры, открыла дверь и остолбенела.

На единственном стуле сидела, держа на коленях черную лакированную сумочку, ее мать.

В голове Грейс замельтешили вопросы. Откуда ее мама узнала, где она живет? Давно она здесь ждет? Грейс метнула взгляд на неразобранную постель, потом – на свою мятую одежду, которую она не меняла с минувшего вечера. Пыталась придумать правдоподобную причину своему неопрятному виду и не находила слов.

– Меня впустила хозяйка, – прощебетала в присущей ей манере мать, словно это все объясняло. На ее голове с зачесанными назад волосами восседала бархатная шляпка-клош цвета лосося, которая идеально гармонировала с коротким пальто свободного кроя фирмы «Элевер». Грейс прямо воочию представляла, как ее мать очаровывает хозяйку обворожительной улыбкой и звенящим смехом, прокладывая себе дорогу в квартиру дочери.

– Дорогая, я понимаю, это ужасно, что я заявилась так внезапно, – продолжала ее мать, поглаживая перчатки, аккуратно сложенные поверх сумки. – Но ты не отвечала на звонки. Я очень волновалась.

Она, конечно, волновалась, но приехала не только поэтому. Ей хотелось своими глазами увидеть, чем занимается и как живет ее дочь в Нью-Йорке.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Я поехала в Хартфорд за покупками и в примерочной «Дж. Фокса» столкнулась с Маршей. – При упоминании подруги Грейс покраснела: Марша обеспечивала ей алиби. Она представила сцену в универмаге. Мать застала Маршу врасплох. Та, естественно, занервничала. Матери, поди, и давить-то на нее сильно не пришлось. Марша сама выложила адрес подруги, на который она пересылала ей письма.

– Прости, что сама не сказала, – повинилась Грейс, присаживаясь на край кровати.

– Пустяки, – ответила мать, ладонью накрывая ее руку. – Просто мы очень волновались. – И ее мама сказала это не для красного словца: она искренне переживала за дочь. Просто Грейс, заплутав в лабиринте собственных проблем, как-то упустила это из виду.

Но это не означало, что она готова вернуться домой.

– Так вот где ты обитаешь. – Непроизвольно морща нос от отвращения, мать обвела взглядом ее крошечную комнатку. – Давай помогу тебе собраться, и через час нас здесь уже не будет. Если не хочешь жить с папой и со мной, твоя сестра Бернадетта охотно тебя приютит, у нее есть свободная комната.

Жить с сестрой и ее тремя шумными малышами, подумала Грейс, еще хуже, чем с родителями.

– Мама, я не могу просто так взять и уехать. Я работаю.

Мать махнула рукой, словно работа Грейс вообще не имела значения.

– Запиской известишь, что ты уехала.

– Это не коктейльная вечеринка, это – работа. А еще вот это. – Она взяла с тумбочки газету, которую оставила там перед отъездом в Вашингтон. – Это случилось на моих глазах. – Она показала на заметку об Элеоноре.

– Женщину насмерть сбила машина. Ужас! Какой опасный город. Не понимаю, зачем ты сюда приехала.

– Погибшая женщина оставила после себя фотографии девушек, которые пропали без вести во время войны, и я пытаюсь выяснить, что с ними случилось. – Про Вашингтон и Марка Грейс умолчала.

– Это входит в твои обязанности?

– Не совсем, – замялась Грейс. Она рассказала про девушек в надежде на то, что это придаст некую осмысленность ее нежеланию покидать Нью-Йорк. Но только внесла еще большую путаницу.

– Если эти девушки к твоей работе не имеют отношения, какое тебе до них дело?

Вопрос матери, фактически слово в слово повторившей то, что днем раньше сказал ей по телефону Фрэнки, смущал Грейс. С этими девушками ее ничто не связывало. Для нее они были абсолютно чужие. Но она так рьяно пыталась докопаться до сути, что увязла в их мире и в их борьбе и на какое-то время почти забыла про собственное горе. Возможно, этим и объяснялась ее увлеченность.

– Это трудно объяснить. В любом случае теперь все, вопрос закрыт.

– Значит, ты поедешь со мной?

– Я этого не говорила, – резче, чем намеревалась, ответила Грейс.

– У тебя есть семья, – настаивала мать. – Пора возвращаться домой.

– Мама, я не хочу возвращаться домой. – Прежде она только раз произнесла вслух эти слова – в разговоре с Марком. В лице матери промелькнула обида. Грейс ждала, что та соберется с мыслями и выдвинет новые аргументы. – Мне здесь нравится. У меня есть работа. И свое жилье. – Квартирка у нее, конечно, так себе, но это – ее дом.

Черты матери смягчились.

– Знаешь, я тебе немного завидую, – призналась она. – Я всегда мечтала о такой жизни. – Грейс удивилась. Ей даже вообразить было трудно, чтобы ее мать жила как-то иначе. – Однажды я пробовалась на одно бродвейское шоу, – добавила мама. – Грейс пыталась представить, как ее чопорная мать, которая даже на семейных торжествах слова песни «С днем рождения» не пела, а произносила одними губами, выходит на сцену. Внезапно Грейс увидела в матери совершенно другую женщину, с собственными мечтами и устремлениями. С этой женщиной Грейс не была знакома.

На несколько секунд в разговоре возникла пауза.

– Ты не обязана идти по стопам Бернадетты или Хелен, – наконец промолвила мама. – Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. – Мама, всегда казалось Грейс, была разочарована тем, что она отличается от своих сестер, не вписывается в ту жизнь, что была уготована ей от рождения. Но, возможно, она себе это просто навоображала. – Знаешь, когда в детстве тебе случалось пораниться или ты была чем-то напугана, я обнимала тебя или угощала чем-нибудь вкусненьким, и твои слезы высыхали. Но по мере того, как дети взрослеют, родителям все сложнее залечивать их раны. А потом, когда Том… – Мама запнулась, словно была не в силах закончить фразу. – Я чувствовала себя такой беспомощной оттого, что никак не могла достучаться до тебя.

Грейс положила ладонь на руку матери.

– Мама, не кори себя. Никто не мог. Просто я должна была сама это пережить.

– Я тут привезла тебе кое-что. – Мать взяла со стола букетик оранжевых восковых цветов. Они воплощали все, что Грейс тяготило в родительском доме.

Но со стороны матери это было проявлением великодушия: она допускала, что Грейс захочет остаться в Нью-Йорке.

– Спасибо, – поблагодарила Грейс, принимая цветы.

– Ты бы хоть на праздники приехала нас повидать, – попросила мать.

– Приеду, – кивнула Грейс, постаравшись придать уверенность своему голосу. До Рождества еще далеко. Как знать, что за это время может случиться?

Однако мама ее очень старалась быть добрым другом дочери, и Грейс сочла, что она тоже должна сделать шаг навстречу.

– Если сможешь, приезжай через несколько недель, пройдемся по магазинам, – предложила она. – Или, когда потеплеет, сходим в ботанический сад.

– С удовольствием, – улыбнулась мама. Она встала, застегнула пальто, поправила шляпку. Потом пригладила волосы дочери, как делала всегда, когда та была маленькой, и поцеловала ее в макушку. – Мы всегда ждем тебя. Приезжай, когда будешь готова, – сказала она на прощание и направилась к выходу.

Грейс смотрела вслед матери, испытывая благодарность и облегчение. Ей разрешили быть тем, кем она хочет быть, и самостоятельно строить свою жизнь. В то же время ей было немного грустно. Грейс понимала, что, живя так, как хочется ей, она окончательно отдалится от матери.

Грейс осталась одна в тишине квартиры, которая вдруг показалась ей просторнее. Она села и только потом заметила на кровати белый конверт.

– Мама, подожди… – Она кинулась за матерью, чтобы вернуть его, но потом увидела на конверте свое имя. Он пришел на родительский адрес от незнакомого отправителя из Вашингтона.

Внутри лежало письмо по поводу имущества Томаса Хили от некой юридической фирмы, а также чек на десять тысяч долларов от его адвоката. Глаза Грейс застлала пелена слез. Она и не знала, что Том отдал распоряжения относительно своей собственности и обеспечил ее средствами к существованию. Откуда вообще эти деньги? Глубоко опечаленная, Грейс держала в руках чек. Том продолжал заботиться о ней даже после смерти.

В каком-то смысле это был знак свыше: хватит топтаться на одном месте. Пора забыть про девушек с фотографий, сосредоточиться на работе и жить дальше. Думать только о будущем.

Нужно вернуть фотографии в консульство, решила Грейс, доставая снимки, чтобы взглянуть на них в последний раз. Ей было известно, что девушки убиты и что их предала Элеонора. Почему? Этого она никогда не узнает. Все, что можно, она выяснила. Больше ничего нового она не выведает. Свою роль в этом она отыграла до конца.

* * *

В понедельник утром, в девять часов, Грейс снова стояла перед британским консульством, собираясь вернуть фотографии и поехать на работу. На месте секретаря в приемной сидела все та же женщина.

– А, мисс…

– Хили, – закончила за нее Грейс, ничуть не удивившись тому, что женщина не запомнила ее фамилию.

– Это опять вы, – недовольно заметила секретарь.

– Да. Хотела узнать, не выяснили ли вы что-то еще об Элеоноре Тригг, – не преминула полюбопытствовать Грейс, хотя в консульство она пришла просто для того, чтобы отдать снимки.

Женщина колебалась, будто сомневалась, стоит ли отвечать.

– Полиция передала нам личные вещи мисс Тригг. – До сей минуты Грейс была упорно сосредоточена на чемодане и его содержимом, и у нее ни разу мысли не возникло, что у Элеоноры, когда ее сбила машина, могли быть при себе какие-то вещи. – Родственников пока не нашли.

Грейс почувствовала, как в ней всколыхнулась надежда, и попыталась ее погасить. Не задерживайся, твердила она себе. Тебя это больше не касается. Но ведь она проделала такую огромную работу. Неужели вот так просто все бросить и уйти?

– Можно на них взглянуть? – попросила она против своей воли. – На ее вещи. – Грейс ждала, что секретарь ей откажет.

– С какой стати? Это ее личные вещи. А вы ей не родственница.

– Понимаете, последние несколько дней я пытаюсь больше узнать об Элеоноре. Я ведь не прошу, чтобы вы мне их отдали. Просто хочу посмотреть, что она с собой везла. – На секретаря доводы Грейс не возымели эффекта. Она была уверена, что та даст ей от ворот поворот. – Прошу вас. Это ведь займет не больше минуты. Может быть, мне удастся подсказать вам, куда их отдать.

– Ладно, – наконец уступила секретарь. – Вы нас очень обяжете, если кого-нибудь найдете. Нам не придется оформлять уйму бумаг для получения свидетельства о смерти. – Для нее Элеонора по-прежнему оставалась источником бумажной волокиты. Секретарь достала большой пакет. – Потом положите все на место.

Грейс раскрыла пакет. В нем лежали несколько долларовых банкнот, разбитые очки и синий паспорт, почти переломившийся надвое. Грейс взяла его и стала осторожно листать. Паспорт, хоть и порванный, на вид был относительно новый. В нем стояли штампы о въезде во Францию и Германию. Эти страны Элеонора посетила буквально за несколько недель до прибытия в США. Зачем она туда ездила?

– Спасибо, – поблагодарила Грейс, возвращая паспорт в конверт. Она вытащила фотографии и хотела уже протянуть их секретарю, но что-то ее остановило.

– Хотите оставить их себе? – спросила женщина, заметив, что Грейс колеблется.

– Нет, – покачала она головой. – Они больше не мои. – Но потом передумала. Отдала все фотографии, кроме той, на которой была запечатлена темноглазая девушка, Джози. Память о ее негаданном путешествии.

Глава 24

Элеонора

Лондон, 1946 г.

В предрассветный час в дом Элеоноры неожиданно постучали.

– За тобой пришла машина, – крикнула мать. Она всегда считала, что служба в государственном ведомстве – не самая подходящая работа для ее дочери, и с тех пор, как Элеонору уволили оттуда более полутора лет назад, она, слава богу, редко об этом вспоминала. Элеонора с удивлением выглянула в окно. При виде знакомого черного «остина» она почувствовала, как у нее участилось сердцебиение. Ее вызывали в штаб. Зачем? Ведь столько времени прошло.

Элеонора тщательно и быстро оделась, дрожащими пальцами застегивая пуговицы на накрахмаленной белой блузке, которая вместе с синей юбкой служила ей униформой, когда она работала в УСО. Перед ее домом на обочине тихо урчал черный «остин». Элеонора приблизилась к автомобилю. Из окна со стороны водителя выплывала, растворяясь в низко стелющемся тумане, тонкая струйка дыма.

– Доддс, – окликнула шофера Элеонора, в качестве приветствия назвав его по имени. Она улыбнулась, разглядывая знакомый силуэт, который не видела более полутора лет: из-под низко надвинутого на лоб черного котелка топорщилась бахрома седых волос. – Какими судьбами?

– Приказ Директора, – только и сказал в ответ Доддс. Элеоноре этого было достаточно. Она села на заднее сиденье и захлопнула дверцу машины. Ее опять вызывали внезапно, как это было в прошлый раз, когда за ней на рассвете прислали Доддса. Но подразделение женщин-агентов давно расформировали; оно осталось где-то в сносках истории УСО. Элеонора терялась в догадках, зачем она понадобилась Директору.

Доддс тронул машину с места. Как всегда, он не заговаривал, а смотрел прямо перед собой на дорогу, ловко поворачивая у красной телефонной будки на углу. Автомобиль бесшумно петлял по спящим безлюдным улицам в северной части Лондона. Ставни на домах были закрыты, и лишь иногда им встречался на пути грузовик, в который водитель загружал товары для доставки ранним утром. Светомаскировку отменили несколько месяцев назад, но фонари по-прежнему светили тускло, словно по привычке, от которой нелегко избавиться. Сегодня было 4 января, и на некоторых окнах все еще оставались рождественские украшения. Праздники прошли в атмосфере унылости, словно никто не помнил, как справляют торжества в мирное время. Трудно создать праздничное настроение, рассудила Элеонора, при дефиците таких насущных продуктов, как кофе и сахар, тем более что многие встречали Рождество без своих любимых, не вернувшихся с войны.

Они доехали до угла Бейкер-стрит, и Элеонора обомлела: Норджби-Хаус разрушил пожар. Шиферная крыша загнулась вверх, как крышка открытой консервной банки, пустые оконные рамы напоминали обугленные оправы очков без стекол. Жар от тлевших на земле камней и дерева, казалось, просачивался, даже сквозь закрытые окна автомобиля.

– Боже, что это?! – воскликнула Элеонора. Когда начался пожар? Напишут ли об этом в утренних газетах? Вряд ли, решила она. Элеонора точно не знала, что происходит, но догадалась, что, вероятно, Директор вызвал ее столь неожиданно именно в связи с пожаром.

Ей отчаянно хотелось выбраться из машины и поближе взглянуть на Норджби-Хаус, но Доддс и не думал останавливаться. Он провез ее по Бейкер-стрит до дома № 64 – центрального корпуса штаба УСО. В сопровождении Доддса Элеонора вошла в здание. Оно было чуть просторнее Норджби-Хауса, но атмосфера в нем была куда более казенная. В холле ей встретились военные из числа старших офицеров. Некоторые лица были ей знакомы, но никто из мужчин с ней не поздоровался.

Доддс проводил ее на третий этаж до приемной кабинета начальника и, не сказав ни слова, закрыл за ней дверь. Элеонора осталась одна. Она не повесила пальто на вешалку, стоявшую в углу, а перекинула его через руку. Зловеще шипела печка; где-то в невидимой пепельнице тлел не до конца затушенный окурок, наполняя комнату едким табачным дымом. Элеонора прошла к окну, выходившему во двор здания. Над краем крыши вдалеке вырисовывались руины сгоревшего дома, служившего оперативным центром, где раньше проводились ежедневные оперативные совещания. Из разбитых окон выпархивали, словно конфетти, ошметки карт и фотографий, которые некогда считались секретными документами.

Неужели и впрямь миновало полтора года с тех пор, как она стояла здесь со шляпкой в руке и просила, чтобы ее отправили на поиски девушек-агентов? Столько всего произошло за это время: открытие второго фронта, победа в Европе и затем окончание войны. Последний раз, когда она была здесь, Директор ее уволил, в весьма нелюбезной форме попросив покинуть рабочее место, которое некогда было за ней закреплено. Даже теперь, вспоминая тот день, Элеонора испытывала острую боль, будто это было вчера.

Щелчок дверного замка вывел ее из раздумий. Секретарь приемной Имоджин холодно смотрела на нее, словно видела впервые.

– Он вас ждет.

– Элеонора. – Директор не поднялся со своего кресла, когда она вошла. Перед ней сидел руководитель высокого ранга, но глаза его лучились теплом: он помнил, что некогда их связывали доверительные отношения. Холодности, с которой она столкнулась в день увольнения, как не бывало. Элеонора чуть расслабилась.

Директор жестом предложил ей сесть. Теперь, с более близкого расстояния, она увидела, что война наложила на него свой отпечаток, – впрочем, как и на нее. Закатанные рукава, расстегнутый ворот и покрытые щетиной щеки и подбородок свидетельствовали о том, что он не уходил с работы со вчерашнего дня. Директор всегда заботился о своей внешности, но сегодня он выглядел растрепанным.

Он проследил за взглядом Элеоноры, смотревшей на дымящиеся руины Норджби-Хауса.

– Да, Олимп пал, – одеревенелым голосом произнес Директор, словно не веря своим словам.

Это не ее проблема, напомнила себе Элеонора. Ее вышвырнули из управления много месяцев назад. Ее мир давно рассыпался в прах, но не в огне, что охватил пыльное здание близ Бейкер-стрит, а где-то во мраке оккупированной Франции, когда она не сумела спасти своих девочек и многих потеряла навсегда. Однако Норджби-Хаус был символом организации, которую она создавала, не щадя себя. И теперь он уничтожен. У Элеоноры защипало в глазах.

Она присела на краешек стула.

– Что случилось?

– Пожар, – ответил Директор, констатируя очевидное.

– Возможно, несчастный случай, – выдвинула она предположение. Заваленный бумагами Норджби-Хаус, где постоянно курили, был пороховой бочкой, которая только и ждала, чтобы к ней поднесли спичку.

– Возможно, – согласился Директор, но по его скептическому тону Элеонора поняла, что в несчастный случай он не верит. – Будет проведено расследование.

Но это отнюдь не значит, подумала Элеонора, что истина будет установлена.

– Зачем вы меня вызвали, сэр?

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Директор. Это он о пожаре или о чем-то еще? Имоджин оставила на краю его стола поднос с чайными принадлежностями. Директор разлил по чашкам чай. – Нас закрывают. Все Управление. Распоряжение с самого Уайтхолла. Война окончена, и теперь они считают, что мы больше не нужны. Мы отзываем всех агентов.

– Всех, которых можно найти, – поправила его Элеонора. – О других что-нибудь известно? О моих девочках?

– Семерых нашли, – отвечал директор. Элеонора на мгновение воспрянула духом. Но потом он показал ей список, и она увидела пометки: Аушвиц, 1945 г.; Равенсбрюк, 1944 г. – Установлено, что они погибли в этих лагерях.

Погибли. Элеонора почувствовала, как ее затопляют горе и чувство вины.

– А остальные пятеро?

– По ним поиски прекращены. Пропали без вести. Предположительно погибли, – безжалостно заявил Директор. Ужасный вердикт, зловещий, но не точный.

– И это все, что вы готовы сообщить их семьям? Во имя всего святого, это же чьи-то жены, дочери, матери!

Да, некоторые семьи, возможно, смирятся с утратой, опустят в землю пустые гробы или организуют панихиду. Но других вопросы без ответов поразят в самое сердце. Как, например, мать Роды Хоббс. Элеонора навещала ее буквально несколько дней назад, расспрашивала про дочь. Та безудержно рыдала.

– Рода была обычной машинисткой, – возразила она, когда Элеонора предположила, что, возможно, ее дочь погибла на войне. – Когда я последний раз с ней говорила, она сказала, что просто должна доставить какие-то документы в Плимут. – Элеонора вспомнила, как Рода садилась в «Лисандр», который унес ее за Ла-Манш, откуда она так и не вернулась.

Родители девушек, как мать Роды, должны знать о доблести своих дочерей – и об их судьбе. Элеонору душила испепеляющая ярость: девушек, отдавших все за некие обещания, предали.

– И о них ничего не известно?

– Я не могу с вами это обсуждать, у вас теперь нет допуска к служебной информации. – Для нее это была не новость, но слова Директора прозвучали, как пощечина. – Но, полагаю, кое-что вы вправе знать: есть отчеты из концлагерей. Не документальные, конечно, – рассказы очевидцев. По их словам, женщин-агентов сразу казнили. – Элеонора отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Сведений о том, что они живы, у нас нет. Думаю, питать какие-либо надежды бессмысленно. Мы должны признать их погибшими.

Если бы Директор внял ее просьбе и отправил на поиски много месяцев назад, возможно, она и нашла бы кого-то из них в живых. Теперь поздно.

Элеонора пыталась унять дрожь в руках. Она взяла чашку с горячим чаем «Эрл грей», которую предложил ей Директор, и, грея о нее руки, ждала, что он скажет дальше.

– Нам до сих пор неизвестно, как их раскрыли. Как немцам вообще удалось затеять с нами радиоигру.

Директор прочистил горло.

– Вы ведете свое расследование. Полагаю, у вас есть записи?

Элеонора резко поменяла позу, так что чай выплеснулся из чашки, обжигая ей пальцы.

– Сэр? – изобразила она удивление, будто не понимая, на что он намекает. Она приготовилась отрицать, что у нее есть какие-либо документы. При увольнении ей настоятельно порекомендовали забыть про ее девочек. Но Элеонора, разумеется, не прекратила поисков. Она штудировала старые газеты, рылась в материалах, что хранились в Национальном архиве, расположенном в Кью-Гарденс, через знакомых наводила справки в правительственных кругах. Она не только изучила все документы, которые ей удалось заполучить, но и лично переговорила со всеми, кто так или иначе был связан с ее подопечными, включая оставшихся в живых агентов и родственников тех, кто не возвратился домой. Она услышала массу замысловатых рассказов об арестах и десятки историй, наводивших на ложный след. Но ничего из того, что она узнала, не пролило свет на то, что случилось с пропавшими девушками и как немцы их раскрыли.

Возможно, слухи о ее активности дошли и до Директора. Но ведь она частное лицо, думала Элеонора. Какое они имеют право что-либо ей запретить?

Правда, Директора, она знала, не обманешь. Элеонора поставила чашку и извлекла из сумки папку, которую всегда носила с собой. В ней содержались материалы, которых быть у нее должно. Зная, что он хотел бы ознакомиться с добытыми ею сведениями, Элеонора отдала ему папку.

Директор стал листать ее записи. По его лицу она поняла, что ничего нового для себя он не узнал.

– Я всегда говорил, ужасно, что так вышло с девушками. – Директор вернул ей папку. Элеонора стиснула ее в руках. Острый край папки врезался в покрытые рубцами подушечки ее пальцев. – Я готов вас командировать.

– Сэр? – Элеонора не верила своим ушам.

– Если, конечно, вы еще хотите поехать и выяснить, что случилось с исчезнувшими девушками – и что стало причиной их провала. – Директор знал, что она не откажется. Судьба девушек не давала ей покоя, она терзалась неведением, пожиравшим ее изнутри.

В голове Элеоноры роились десятки вопросов.

– Почему именно теперь? – наконец осведомилась она. После долгих месяцев отверженности и душевных мук она должна была понять, что к чему.

– Я давно подумывал о том, чтобы обратиться к вам. Во-первых, про них расспрашивают.

– Кто?

– Тогден Барнетт. – Отец Виолетты. Пару недель назад Элеонора встречалась с ним, и у нее сложилось впечатление, что из всех родителей он особенно зол на УСО, просто так не отступится. В разговоре с ним она как бы между прочим изложила свои сомнения и вопросы относительно того, что произошло с девушками, а также намекнула, как ему следует действовать. Посторонний человек, в отличие от нее он мог бы подать запрос своему депутату и настоять на парламентском расследовании. Судя по всему, ее расчет оказался верным.

– Многие семьи, как вам известно, пытаются смириться с утратой и не ворошить прошлое, – продолжал Директор. – Но мистер Барнетт требует, чтобы ему объяснили, из-за чего и как погибла его дочь. Не получив внятных ответов, он обратился с этим вопросом к своему депутату. Нам пригрозили парламентским расследованием. Мне придется держать перед ними ответ: я должен буду рассказать, как погибли девушки – или хотя бы доказать, что мы всеми возможными способами пытались это выяснить.

Но одни только расспросы скорбящего отца не заставили бы Директора пойти на столь радикальный шаг, как командировать ее за границу.

– Вы сказали «во-первых». Значит, есть еще другая причина?

– Да. Этот пожар.

– Не понимаю, какая тут связь.

– Может, и никакой. Помните, вас попросили оставить все документы так, как они лежат? – спросил Директор. Элеонора кивнула. Приказ был четкий: ничего не трогать. – Нам сказали, что документы упакуют и заберут. Но многие месяцы они так и лежали. За ними никто не приходил. Словно про них забыли. А несколько дней назад меня уведомили, что сегодня утром документы заберут. Они понадобились парламенту для проведения разбирательства. Ну и вот итог. – Директор жестом показал в сторону Норджби-Хауса.

– Вы думаете, кто-то умышленно устроил пожар, чтобы уничтожить документы?

Он крякнул в знак согласия.

– Полиция говорит, что слишком много старых бумаг лежало в тесном пространстве. Но наши инспекторы обнаружили вот это. – Директор протянул ей почерневший кусок металла. Элеонора узнала одно из зажигательных устройств с таймером, с которыми учили обращаться проходивших подготовку агентов. – Это не просто пожар, – продолжал Директор. – Это поджог. Я хочу знать, кто его устроил и зачем.

И тогда Элеонора поняла его внезапное желание отправить ее за границу. Он считал, что пожар, случившийся как раз перед тем, как должны были забрать документы, возможно, имел отношение к пропавшим без вести агентам. В частности, к ее девочкам. Посылая Элеонору на поиски ответов, он надеялся, что она, возможно, найдет ответы и на его вопросы.

– Думаете, это как-то связано с моими девочками?

– Не знаю. Но пожар случился прямо перед тем, как мы должны были предоставить материалы в парламент. Мы ведем свое расследование здесь, в штабе.

Однако узнать что-то наверняка, молча заключила Элеонора, можно только во Франции, где была раскрыта агентурная сеть и арестовали девушек.

– Нам нужно понять, как они попались, куда их поместили, что с ними случилось. – Директор сыпал теми же вопросами, которые задавала она. Только он выпустил самый главный вопрос: почему это произошло?

– Именно за это вы меня и уволили, – не сдержавшись, упрекнула его Элеонора.

– Тогда у нас не было причины это выяснять, – ответил он, кивнув в сторону дымящихся руин Норджби-Хауса. – А теперь есть.

Разве жизни двенадцати девушек – не достаточно веская причина?

– Значит, вы намерены послать меня за границу, чтобы я разобралась в том, что произошло?

– Этого я не могу. – У нее сжалось сердце. Значит, опять отказ. Что за шутки такие жестокие? – Во всяком случае, официально, – торопливо добавил Директор. – Если вы поедете, то только в неофициальном порядке. Что скажете, Тригг?

Элеонора медлила с ответом. После увольнения все эти наполненные одиночеством месяцы она самостоятельно пыталась докопаться до истины и уже была на грани того, чтобы бросить поиски, смириться с тем, что никогда не узнает правды. Сейчас Директор дарил ей надежду. Она этого хотела, она этого добивалась. И теперь, когда у нее появился шанс, ей стало страшно.

– Хорошо, – наконец произнесла Элеонора. – Я поеду.

– Мне нужны ответы. Найдите их, – сказал Директор, – любой ценой. – Взгляд его пылал, формальности отброшены. Управление расформировывали, теперь ему нечего терять. Директор начеркал что-то на листе бумаги. – Мне удалось добиться, чтобы вам присвоили звание офицера Женской вспомогательной службы ВВС. Я оформлю вам командировочные и необходимые документы для поездки. В нашем распоряжении две недели. Потом нас закроют, и я не смогу вам платить – и вообще оказывать поддержку, – поспешно добавил он, зная, что деньги для нее почти ничего не значат.

– Я готова выехать сегодня же вечером, – кивнула Элеонора, – если документы будут у меня на руках.

Директор протянул ей британский паспорт.

– Ваш паспорт. Он вам понадобится. – Элеонора раздумывала. Британское гражданство, о котором она некогда так мечтала, теперь служило напоминанием о том, что она потеряла. Но без него никуда. Отбросив сентиментальность, она взяла у Директора паспорт.

– С чего начнете?

– С Парижа. – Она могла бы поехать в Германию и начать поиски с концлагерей. Однако все девушки были направлены в диверсионные группы, действовавшие во французской столице и близ нее. В этот район они были заброшены, в этом районе исчезли. – При необходимости как можно будет с вами связаться?

– Никак, – покачал он головой. Его категорический тон не оставлял сомнений: каналам связи доверять нельзя. – До свидания, Тригг. – Директор крепко пожал ей руку. – Желаю удачи.

Покинув его кабинет, Элеонора спустилась по лестнице и через центральный вход вышла на улицу. На углу у машины ее ждал Доддс. Она быстро свернула в другую сторону и, чтобы он ее не увидел, нырнула в переулок между домами, по которому крадучись подобралась к руинам Норджби-Хауса. Огонь разорил первый этаж, где некогда находилась комната, в которой они проводили совещания. Переступая через обломки, которые все еще отдавали тепло, обжигая ее лодыжки, Элеонора дошла до того места, где когда-то находилась дверь в подвал. Лестница, что вела к ее кабинету и центру оперативной связи, к счастью, уцелела.

Элеонора стала осторожно спускаться вниз. Сверху на нее сыпалась грязь. Казалось, потолок вот-вот обрушится. Элеонору внезапно охватил ужас. Нет, ее не смерть страшила. Скорее она боялась умереть до того, как найдет ответы на терзавшие ее вопросы.

Элеонора остановилась перед чуланом, служившим ей кабинетом. Потом прошла к картотечному шкафу. Документы исчезли. Она полностью выдвинула ящик. Тот, кто вычищал ее кабинет, не подумал заглянуть в самую его глубь. Железная коробка, нетронутая огнем, лежала там, где Элеонора ее оставила. В эту коробку перед отправкой на задание девушки складывали вещицы, которые были им особенно дороги. Элеоноре следовало сразу забрать ее с собой, но ее уволили так внезапно, что времени на это не было. Она взяла коробку. Крышка откинулась, и из коробки выпал маленький детский башмачок. Элеонора подняла его, сдерживая вскрик.

– Кто здесь? – раздался сверху голос. По темным стенам забегал луч фонаря. Не отзываясь, Элеонора продолжала собирать то, за чем пришла. Потом снова поднялась по лестнице.

Молодой полицейский, стоявший у входа в подвал, удивился, когда увидел, что внизу и впрямь кто-то копошился.

– Мэм, отсюда нельзя ничего уносить, – заявил он, показывая на коробку в ее руках. – Для следствия по делу о пожаре это – улики.

– Так арестуйте меня, – сказала Элеонора и, даже не думая расставаться со своими трофеями, демонстративно пошла прочь.

Это – самое малое, что она могла сделать для девушек, которых не сумела уберечь.

Глава 25

Элеонора

Париж, 1946 г.

Сторонний наблюдатель, пожалуй, задался бы вопросом: кто эта женщина, что каждый вечер по четыре-пять часов сидит в баре гостиницы «Савой», потягивая сухое мартини? Может, друг или любовник попросил ее подождать здесь и смылся? Но в чертах ее не было печали. Да и смущения не было оттого, что она, женщина, пришла в бар одна. С полнейшим спокойствием на лице она рассматривала толпы людей, заглядывавших в бар после работы.

Три недели прошло после встречи Элеоноры с Директором в его кабинете, когда она получила его разрешение. Ей очень хотелось безотлагательно приступить к расследованию, но уехать в Париж удалось не сразу. Какое-то время ушло на оформление документов и прочие бюрократические процедуры, хотя официально ее миссия вообще не существовала. Потом нужно было сообразить, как попасть в Европу: все паромы через Ла-Манш были забиты людьми и товарами, которые направлялись в Европу для оказания помощи в восстановлении мирной жизни. Наконец Элеонора сумела достать билет на транспортное судно. Она стояла на палубе, ничуть не досадуя на то, что ее лицо и платье обдает морскими брызгами. Женщин-агентов доставляли на оккупированную территорию под покровом ночи: самолетом или сбрасывали на парашютах. А она теперь плыла в Европу, считай, как королева.

По прибытии в Париж Элеонора принялась обходить государственные учреждения и посольства, пытаясь найти людей, которые что-то знали или слышали о ком-нибудь из ее подопечных. Мари и Джози, во всяком случае, действовали в районе Парижа. Арест британских женщин-агентов был событием необычным, примечательным. Наверняка кто-то должен это помнить.

Но государственные органы только восстанавливали свою работу после освобождения Франции и не могли ей помочь.

– Я ищу документы об арестах, произведенных немцами в Париже. – С таким запросом она обратилась два дня назад во временный центральный орган правительства Франции. – Например, документы гестапо или СД.

В ответ чиновник покачал головой:

– Перед освобождением Парижа немцы уничтожили почти все документы. Даже если б мы имели то, что вас интересует, эти материалы были бы засекречены и недоступны для иностранных граждан.

Ничего не добившись в аппарате правительства, Элеонора стала обращаться в другие ведомства – в службу дознания, в лагерь для перемещенных лиц на окраине Парижа. Безрезультатно. И дело было не только в том, что она не обладала достаточно солидным официальным статусом (директор снабдил ее удостоверением представителя УСО в Ведомстве расследования военных преступлений, но оно ни на кого не производило впечатления). На свои запросы Элеонора получала холодные, едва ли не враждебные ответы. А ведь она рассчитывала на некое чувство благодарности за то, что британские агенты внесли свой вклад в освобождение Парижа. Но де Голль и его люди хотели, чтобы изгнание из страны нацистов осталось в истории как победа французского движения Сопротивления. Британка, задающая вопросы, которые напоминали об огромной помощи иностранных граждан, ни у кого не вызывала добрых чувств.

Каждый вечер по возвращении в гостиницу Элеонора садилась в баре, где просматривала свои записи и составляла план действий на следующий день. Она специально остановилась в «Савойе», хотя понимала, что Директор не сможет оплатить ее проживание здесь. Привлекали ее вовсе не центральное расположение этого некогда роскошного отеля или его кухня: «Савой» был одной из немногих парижских гостиниц, где качество блюд почти достигло довоенного уровня. Дело в том, что во время войны именно «Савой» был местом встречи агентов с бойцами Сопротивления, и Элеонора надеялась, что, возможно, кто-то из них по старой памяти захаживает в этот бар.

Просмотрев намеченные пункты своего плана, она поняла, что он исчерпан, и больше оставаться в Париже не имеет смысла. Она торчала здесь уже почти неделю, и Директор больше не мог оказывать ей поддержку. Элеонора подумывала о том, чтобы вернуться домой. Но если она прекратит поиски, тогда всё, ее девушки будут забыты навсегда. Агентов-мужчин будут продолжать разыскивать; составлены списки, оформлены поручения, направляются запросы. А ее девушки без ее участия просто бесследно исчезнут. Нет, она их не бросит, но, возможно, надо искать в других местах, арендовать машину, поездить по районам к северу от Парижа, где также действовали агенты во время войны.

В дальнем конце бара она заметила мужчину с близко посаженными глазами. По возрасту он был моложе ее, одет в серую шерстяную куртку. Мужчина делал вид, что читает «Ле Монд» – статью под заголовком: «Суд над военными преступниками». Но Элеонора чувствовала, что он наблюдает за ней поверх газеты. Она напряглась. В Арисейг-Хаусе агентов с первых дней подготовки учили распознавать за собой слежку, но впервые объектом слежки стала она сама.

Элеонора залпом допила мартини, подписала чек, прошла через вестибюль и на лифте поднялась в свой номер. Некогда элегантно убранная комната теперь имела потрепанный вид: кровать провисла, обои вздулись.

Стук в дверь. Элеонора вздрогнула, посмотрела в глазок. Тот самый мужчина из бара. Значит, не слежка, рассудила она, раз он пришел прямо к ней. Сначала она решила не отзываться, но потом подумала, что мужчина, конечно же, видел, как она поднялась к себе; ко всему прочему, он мог обладать нужной ей информацией. Она чуть приоткрыла дверь.

– Да?

– Меня зовут Анри Дюке. Я был участником движения Сопротивления. – Во время войны за такие слова могли бы казнить, а теперь он щеголял ими, как медалью.

Она колебалась. Как он ее нашел? Что ему нужно?

– Элеонора Тригг, – осторожно представилась она, шире отворяя дверь.

Он вошел, положил на стул газету, которую читал в баре. Холодно посмотрел на нее.

– Я работаю в министерстве, видел вас там. Вы ходите по Парижу, задаете всякие вопросы. Людям это не нравится.

– Каким людям?

Он не ответил.

– Вы знали агентов из группы Веспера, действовавшей здесь во время войны? – спросила Элеонора. – Веспера? Рене Демар? – Она машинально употребила псевдоним Мари и лишь потом сообразила, что теперь это неважно. – То есть Мари Ру? Вам известна их судьба? – Возможно, ее гость блефовал. Радоваться было рано. – Если дело в деньгах… – начала Элеонора, прикидывая, сколько она может ему предложить из собственных средств, чтобы остались деньги на обратную дорогу.

– Non! – яростно вскричал он, и Элеонора испугалась, что оскорбила его. Внезапно он схватил ее за руку. Его глаза сверкали гневом.

– Пойдем-те, – сказал он. – Покажу вам кровь – она на вашей совести.

* * *

Сорок минут спустя Элеонора оказалась в здании, в котором во время оккупации размещался штаб СД.

– Кровь на моей совести? – повторила Элеонора, выходя из гостиницы вслед за Анри Дюке. – Не понимаю, о чем вы. – Она, конечно, была виновата в том, что не повела себя более решительно и не убедила Директора прислушаться к ней, когда у нее возникли подозрения относительно радиограмм, но этот француз ни о чем таком не мог знать.

Он подвел ее к ожидавшему «рено». Элеонора внутренне напряглась. Никогда не позволяй противнику увозить тебя с места встречи, гласило одно из главных правил шпионажа. Покинув знакомую территорию, ты становишься слабым и уязвимым. Зря она поехала бог знает куда с этим незнакомцем, который относился к ней с явным презрением.

– Куда вы меня везете? – спросила она. Француз не ответил. Элеонора хотела оказать сопротивление, даже устроить скандал, лишь бы его остановить. Но, возможно, он что-то знал о ее подопечных.

Сгущались сумерки. Анри молча вел машину по улицам Парижа. Первые дни, мотаясь по госучреждениям, Элеонора сам город почти не замечала. Теперь она внимательно смотрела в окно, отчасти чтобы успокоить нервы – и чтобы запомнить дорогу, на тот случай, если придется в спешке возвращаться в гостиницу. На улицах было оживленно, за большими окнами кафе болтали модно одетые мужчины и женщины, владельцы магазинов опускали на ночь навесы. Однако все это по-прежнему окутывал некий туман войны, приглушавший некогда яркие краски Парижа.

Наконец машина свернула на широкую улицу с жилыми домами. Увидев на углу табличку «Авеню Фош», Элеонора сразу все поняла. Живот будто на узел стянуло. В военных разведсводках ей встречался адрес: авеню Фош, дом 84. Во время оккупации там размещалась парижская штаб-квартира немецкой контрразведки – СД.

Не нервничай, дыши ровно, уговаривала она себя. Машина остановилась перед входом в пятиэтажный особняк с балконами из кованого железа. СД больше нет, рассуждала Элеонора. Анри Дюке – участник движения Сопротивления. Он – союзник, во всяком случае, был союзником в прошлом. Наверно, он не просто так привез ее сюда. Возможно, здесь она что-то выяснит.

Элеонора вышла из машины. Холодный зимний воздух обжег лицо, гулявший по широкому бульвару хлесткий ветер, казалось, пронизывал насквозь. Флагшток над главным входом в здание, на котором еще год назад наверняка развевался флаг со свастикой, был пуст. Анри отпер дверь здания. Откуда у него ключ? Элеонору оглушила тишина вестибюля. С виду это был обычный дом, который приспособили под учреждение, но Элеонора много раз читала о жестоких пытках, которым подвергали здесь арестованных во время допросов. Она внутренне содрогнулась, но попыталась держать себя в руках, поднимаясь по лестнице вслед за Анри.

– Здесь. – Он открыл одну из дверей на втором этаже и пропустил ее вперед. Это был кабинет, не больше кабинета Директора в их управлении. Письменный стол, журнальный столик, несколько стульев. Немцы покинули это здание много месяцев назад, но стены здесь все еще воняли сигаретным дымом, мочой и чем-то еще, имевшим запахи металла и гнили.

В углу Элеонора увидела один из их радиопередатчиков, вне сомнения, тот самый, что погубил агентов.

– Передатчик… как он к ним попал?

– Мы считаем, что немцы внедрили своего агента в наше марсельское отделение. При аресте агентов в Марселе они захватили и рацию. Потом, действуя под видом разных радистов, они получали информацию о местах доставки оружия и даже агентов. Новые аресты, новые рации. Эта, кажется, появилась позже.

– Но как они могли действовать под видом наших агентов? Каждая рация имеет элементы защиты. Сложные шифры, кристаллы, специальные проверочные коды.

– Я долго пытался понять, что происходит. Некоторые кристаллы повторялись. Шифры, по-видимому, не были уникальными. Так что можно было работать под видом того или иного радиста даже без его шифровальных кодов и кристаллов. – Это был недочет, и Элеонора казнила себя за то, что не устранила его, когда такая возможность была.

– А проверочные коды?

– Не знаю. Это вы мне скажите.

Элеонора подошла к рации, провела рукой по панели. Один ключ был искривлен. Ей вспомнился тот день в Арисейг-Хаусе, когда она демонтировала рацию Мари, чтобы проверить ее подготовку. Теперь она уже не сомневалась, что Мари была арестована.

– Вы видели радистку?

Анри покачал головой.

– Сам я здесь не бывал. Но у нас был свой человек – женщина, которая работала здесь поваром и уборщицей. Она рассказывала, что сюда привезли англичанку, что та отказывалась сотрудничать и передавать сообщения. Держалась, сколько могла.

Элеонора прокашлялась.

– А Веспер тоже здесь был?

При этом имени Анри помрачнел.

– Да.

– Где их держали?

Он повел ее из кабинета, затем вверх по узкой лестнице. Один пролет, еще один. Вскоре Элеонора стояла в тесном чердачном помещении. Не такой ожидала она увидеть камеру для пленных при штабе СД, куда на допросы привозили самых разыскиваемых беглецов. Здесь стояло шесть казарменных коек, вроде тех, на каких спали девушки в период обучения в Арисейг-Хаусе. В углу – забитая книгами пыльная полка. Помещение имело голый вид: ни простыней, ни одежды, ни личных вещей. Но она заметила крошечные свидетельства пребывания пленных: буквы и другие значки, нацарапанные на металлических каркасах коек. Матрас ближайшей к ней койки был испачкан кровью. Элеонора посмотрела в окно. Над крышами домов чуть виднелась Эйфелева башня. Она представила, каково было тем, кто провел здесь свои последние дни: они взирали на красоты Парижа, оставаясь в плену собственного отчаяния.

– Вот здесь их держали, когда привозили для допросов. Всего несколько дней, самое большее – неделю. После они немцам не были нужны.

– Куда их потом отправляли?

– Кого-то во Френскую тюрьму. Других, как Веспера, убивали прямо здесь, выстрелом в голову, – отвечал он с непроницаемым лицом.

Элеоноре было известно, что Веспер погиб, но до этой минуты она не знала, как это произошло.

– А радистка?

– Не знаю. Наверно, отправили во Френскую тюрьму. Позднее оттуда всех узников перевели в Нацвайлер, – добавил он.

Услышав название концлагеря, в котором, по имеющейся информации, погибли многие агенты-мужчины, Элеонора вздрогнула. Но у нее возник вопрос.

– А почему не в Равенсбрюк? Ведь в Нацвайлере держали только мужчин, так?

– Возможно, потому, что немцы не собирались держать их там долго. Их убивали, не оформляя документов. Nacht und Nebel.

Ночь и туман. Элеонора слышала об этой программе, когда служила в УСО. Пленные просто исчезали, бесследно.

Она была готова расплакаться, но подавила слезы.

– И когда, за какое время до высадки войск союзников их увезли отсюда? – спросила Элеонора.

– Всего за несколько недель. – Она обомлела. Еще немного, и пленников освободили бы.

– Погибли не только они, – отрывисто бросил Анри.

– Знаю, – кивнула Элеонора. – Ваши люди тоже пострадали. – И это была другая сторона реальности: агенты вели борьбу за освобождение Европы, и в перекрестный огонь попадало местное население. Не только партизаны, но обычные люди, женщины и дети. Некоторые из них стали случайными жертвами диверсий против немецких оккупантов: рабочие завода, где была установлена бомба, машинист поезда, пущенного под откос. Другие были убиты при проведении карательных операций против бойцов движения Сопротивления. Черчилль требовал воспламенить Европу, но, к несчастью, в раздутом пожаре пострадали мирные граждане.

Элеонора стояла посреди маленькой чердачной комнаты и представляла, как Мари томится в холоде и одиночестве под скрипучими балками. Или с ней был кто-то еще из женщин-агентов? Элеонора никогда этого не узнает.

Как ее арестовали? Нечто катастрофичное привело к провалу агентурной сети, но об этом никто никогда не расскажет: все погибли. Элеонора пристально смотрела на стены, словно требуя, чтобы Мари заговорила с ней сквозь пелену времени. Но комната молчала. Возможно, Мари сама погибла, так и не поняв, что случилось.

Или она все-таки оставила какой-то знак. Элеонора обежала взглядом комнату, ища тайник. Провела рукой по настенным панелям.

– Мы все тщательно обыскали, уверяю вас, – произнес Анри. Элеонора не ответила, продолжая шарить ладонями по полу, и ей было плевать, что ее руки почернели от грязи. Он же не знал ее девушек так, как она, не понимал, как они умели прятать вещи. Наконец она почувствовала, что одна доска в полу лежит неплотно. Она потянула ее вверх и обнаружила под ней пустое пространство. Элеонора взглянула на Анри, на его лице невольно отразилось удивление. Но тайник был пуст.

Она стала водить ладонями по краю каркаса койки, на котором агенты и другие пленные выцарапывали разные надписи, похожие на шрамы. Она нагнулась, чтобы получше их рассмотреть. Некоторые заключенные делали зарубки, словно отсчитывая дни, другие писали свои имена. Одна надпись состояла из одного слова: «Верь». Имени Мари она не нашла. Она принялась обследовать следующую койку и увидела слово, написанное знакомым почерком: «Бодлер». Французский поэт.

Элеонора вспомнила отчет о вербовке Мари. В нем говорилось, что она сидела в кафе и читала французскую поэзию. Элеонора подошла к книжной полке, просмотрела корешки книг; почти все названия были на французском языке. Она взяла сборник французской поэзии, нашла цикл стихотворений Бодлера «Цветы зла». Быстро открыла страницу с первым стихотворением. И конечно, некоторые буквы были подчеркнуты тончайшей линией. Из них сложилось слово «Лондон». Мари пыталась передать какую-то информацию об управлении. Что именно? Раньше Элеонора могла бы подумать, что это призыв о помощи. Но теперь, памятуя об обвинении, брошенном Анри, она видела в этом слове совсем иной смысл: Мари обличала тех, кто предал ее и других агентов. Может, это означало, что в провале виноват кто-то из Лондона?

Содрогнувшись, Элеонора закрыла книгу и посмотрела на Анри.

– Вы говорили, что кровь агентов на моей совести. – Теперь он был не такой сердитый, как при первом знакомстве, и она не хотела его злить. Но это необходимо было выяснить. – Что вы имели в виду?

– Когда я работал посыльным, мне частенько доводилось доставлять донесения отсюда в штаб гестапо и обратно. Немцы вели радиообмен с Лондоном очень неряшливо. Как же получается, что никто этого не заметил и не закрыл канал радиосвязи? Немцы сами не могли освоить правила радиообмена. Им нужна была помощь, мисс Тригг, помощь кого-то из ваших. Очень уж легко они с вами работали и получали необходимые сведения. Теперь его голос звучал почти умоляюще. – Ведь кто-то наверняка был в курсе.

– И поэтому вы решили меня разыскать? – Значит, Анри пришел не для того, чтобы ей помочь; он сам пытался найти ответы на мучившие его вопросы.

– Мой брат был участником движения Сопротивления, его арестовали буквально за несколько дней до высадки войск союзников, сразу же после ликвидации группы Веспера. Из плена он не вернулся.

– Я вам глубоко сочувствую. Но нельзя же нас винить за это.

– Странно как-то, что вы наводите справки о девушках-агентах, – продолжал он. – Вы же сами их всех курировали. Учитывая ваше прошлое, вполне можно предположить, что за провалами стояли вы. Вы все знали с самого начала.

– Что-о?! – Щеки Элеоноры стали пунцовыми. – Неужели вы думаете… – Анри намекал, что девушек предал не кто-то там из Лондона, а лично она. – Я их не предавала. – Но она их не уберегла, а это почти то же самое. – Мне нужно идти, – сказала Элеонора, внезапно почувствовав, что она больше не может находиться рядом с Анри Дюке и выслушивать его обвинения. Она сбежала вниз по лестнице, выскочила на авеню Фош и, не останавливаясь, помчалась по проспекту. Оглянувшись на бегу, с облегчением отметила, что Анри за ней гонится.

Завернув за угол, она перешла на обычный шаг. На улице уже стемнело, уличные фонари отбрасывали на землю желтые круги. У Элеоноры гудела голова. Предательство в УСО. Непостижимо. Однако Веспер тоже на это намекал, когда сказал, что не может поделиться своими подозрениями ни с кем в Лондоне из опасения, что эта информация попадет к немцам. И Мари, должно быть, извещала об этом в своем последнем отчаянном послании, что она оставила в сборнике поэзии. Элеонора представила совещания в Норджби-Хаусе, узкий круг людей, тщательно планирующих задания для агентов. Неужели кто-то из них был предателем?

Она подходила к Триумфальной арке. На стоянке близ улицы Пребур стояло одинокое такси. Элеонора села в него и попросила довезти ее до гостиницы «Савой». Если предатель служил в управлении, тогда понятно, почему девушек так легко вычислили, одну за другой, почему их тайники и явки были раскрыты. Это также объясняет, почему кто-то был заинтересован в уничтожении Норджби-Хауса, со всеми его архивами.

Добравшись до своего номера в отеле, Элеонора рухнула в кресло. Анри подтвердил, что немцы вели радиоигру с Лондоном. Но ей все равно было неясно, как немцам удалось это организовать. Кто-то непременно должен был им помогать. Элеонора не снимала с себя вины. Действуй она более настойчиво, возможно, провалы удалось бы предотвратить. Но обвинение в умышленном предательстве было ей невыносимо. Как будто ей вонзили нож в сердце. В общем, к разгадке она так не приблизилась.

На стуле лежала газета, которую Анри читал в баре. Она взяла ее и пробежала глазами статью о суде над военными преступниками в Германии. Ее удивило, что французская газета поместила ее на первую полосу. Подобных статей публиковали много, к ним уже все привыкли. Но эта была особенной. Речь шла о процессе над Гансом Криглером – офицером СД, который долгое время наводил ужас на весь север Франции. Криглер был шефом СД – и, возможно, автором схемы, приведшей к краху «Сектор Ф». Раньше она видела его фотографию в документах Норджби-Хауса, в которых говорилось о его садистском обращении с пленными.

Элеонора нервно сжала газету в руках. Криглер жив и скоро предстанет перед судом. Уж он-то наверняка знает, какая участь постигла Мари – и кто ее предал.

Значит, надо ехать в Германию.

Глава 26

Мари

Франция, 1944 г.

Мари подняла глаза от бетонного пола во Френской тюрьме и попыталась сфокусировать затуманенный взгляд. В голове стучало, во рту пересохло от жажды. К своему удивлению, она увидела перед собой Элеонору.

– Элеонора…

Как она ее нашла? Элеонора протянула фляжку. Мари с жадностью приникла к ней, взахлеб глотая свежую холодную воду, струившуюся по подбородку.

Она нагнула голову. Свежие раны сзади на шее отозвались болью.

– Я подвела вас, – тихо сказала Мари. – Простите.

– Одевайся. Я отвезу тебя домой.

Мари открыла глаза, и образ Элеоноры растворился. Она вытянула вперед руку, но нащупала лишь пустое пространство. Элеоноры, конечно же, здесь не было. Как же ей стало горько, едва она осознала, где находится и как оказалась здесь. Утром после допроса на авеню Фош ее бесцеремонно забрали из чердачного помещения в парижской штаб-квартире СД и перевезли в тюрьму. Она не ведала, куда унесли Джулиана и как поступили с его телом.

С тех пор миновал почти месяц. И все это время она почти каждую ночь видела во сне, как Элеонора спасает ее и увозит домой, к дочери.

Разбудили ее крики.

– Raus![15] – рявкали чьи-то голоса. Не привычные голоса французской милиции, управлявшей Френской тюрьмой. Это были немцы. По железным прутьям камер били чем-то тяжелым, двери с лязгом отворялись.

Мари быстро села на полу. Что происходит? На долю секунды ей подумалось, что их освобождают. Уже находясь в тюрьме, она узнала, что высадка состоялась, второй фронт открыт. Войска союзников подходили к Парижу. Однако лица вокруг не светились радостью, в потухших глазах с расширенными зрачками застыл страх. Во всей большой камере изнуренные женщины собирали свои скудные вещи и писали записки на крошечных клочках бумаги. Одна судорожно пыталась проглотить ювелирное украшение, которое каким-то чудом ей удалось сохранить. Это были последние приготовления. Каждая женщина в мыслях репетировала их сотни раз, зная, что этот день наступит. Слухи о том, что тюрьма закрывается, подтверждались.

Мари с трудом поднялась на негнущихся ногах. В эту камеру она пришла одной из последних, и для нее уже не нашлось тонкого соломенного тюфяка. Более трех недель она спала на полу. Мари утешала себя тем, что, лишенная грязного тюфяка, она, возможно, не заразится вшами. Но, если на маленьком пятачке скопилось слишком много людей, от паразитов, конечно же, никуда не деться. Ее голова кишела насекомыми, она нещадно чесалась, содрогаясь от отвращения.

Сейчас она наблюдала, как ее сокамерницы суетятся, готовясь к переезду, словно это могло что-то изменить. Всего их было человек двенадцать, все сидели в тюрьме дольше, чем она. Их тощие тела, походившие на скелеты, были искусаны клопами и покрыты синяками. Мари узнала, что все они были француженки – участницы движения Сопротивления, жены партизан и обычные женщины, помогавшие бороться с немцами. Сидели в их камере и еврейки, но тех несчастных уже отправили на восток. О них напоминала импровизированная мезуза[16], которую одна из женщин нацарапала на стене возле двери.

Женщины теперь носились по камере как оголтелые. Выпихивали клочки бумаги сквозь узкие щели, что служили окнами, и те сыпались на землю подобно конфетти. Это были записки, начерканные на том, что удавалось найти, углем, а порой и кровью. В них женщины спрашивали о своих родных или пытались послать весточку. Или просто писали «Je suis là» («Я здесь») и указывали свое имя, ведь они переезжали и хотели, чтобы о них помнили.

Однако Мари не участвовала в общей суете. Она стояла неподвижно, готовясь к тому, что ее снова насильно увезут неизвестно куда. Она подумывала о том, чтобы отказаться идти со всеми, зная наверняка, что немцы все равно ее пристрелят, как Джулиана. Вспоминая последние мгновения его жизни, как он умирал, она внутренне сжималась от душевной муки: ее сердце рыдало. Он выглядел таким спокойным. Вместе с ним угасла и надежда. Так, может, пусть ее лучше убьют.

Нет, надежда еще теплилась. Немцы их увозят, потому что союзные войска приближаются к Парижу. Их скоро освободят. Если есть хоть малейший шанс вернуться к дочери, Мари его использует.

С тех пор как ее привели сюда несколько недель назад, дверь камеры всегда была на запоре, но сейчас она с грохотом распахнулась.

– Raus!

Женщины ринулись в коридор. Никто не хотел отставать: для тех, кто оказался в хвосте, последствия могли быть самыми печальными. К ним присоединялись арестантки из других камер, и вскоре сырой центральный коридор заполонил плотный поток теплых тел.

Толпа несла Мари вперед. Внезапно она обо что-то споткнулась, едва удержавшись на ногах. На полу в коридоре, свернувшись калачиком, лежала женщина. Видимо, она была очень больна или сильно избита и не могла идти. Мари колебалась. Она боялась отстать. Но ведь если женщина так и будет лежать посреди коридора, ее непременно убьют. Мари торопливо присела на корточки, пытаясь помочь бедняжке.

И ахнула, узнав в ней Джози.

Она на мгновение оцепенела. Обман зрения или она снова грезит? Мари опустилась на колени и обняла подругу.

– Ты жива! – Джози было почти не узнать, от нее остались кожа да кости. Она не шевелилась, никак не отреагировала на ее голос. – Это я, Мари, – добавила Мари, не получив ответа.

Джози открыла рот, но с ее губ не сорвалось ни звука. Несмотря на ужасное состояние подруги, Мари захлестнула радость. Джози жива. Но как ей удалось выжить? Джози пропала без вести месяц назад, считалось, что она погибла. У Мари к ней была масса вопросов, но Джози настолько ослабела, что вообще не могла говорить, тем более рассказывать о пережитых кошмарах. Мари хотелось поведать ей обо всем, что случилось, в том числе про гибель Джулиана.

Но времени на разговоры не было. Тюрьму освобождали от заключенных, на улице их ждали грузовики. Повинуйся, иначе тебя затопчут или застрелят.

– Вставай, – затеребила Мари Джози. – Мы должны идти.

– Не могу, – просипела Джози. Мари попыталась поднять подругу и чуть не переломилась под ее весом. Сзади раздался выстрел: их ждет такая же участь, если они сейчас же не двинутся вперед.

– Можешь. – Мари напряглась, снова пытаясь поднять Джози с пола. Ей вспомнился тот день в шотландских горах, когда Джози тащила ее на себе; казалось, это было в другой жизни. Теперь пришла очередь Мари быть сильной.

– Пойдем, – сказала она Джози, почти ощущая, как свежий ветер Северо-Шотландского нагорья гонит их вперед. Вдвоем они шаг за шагом двинулись навстречу своей судьбе.

* * *

Сквозь щели забитого окна сочился скудный свет. Восход это был или закат, Мари не знала. Из Френской тюрьмы на грузовиках их доставили на вокзал Пантен и битком набили в вагоны. Поезд долго стоял на путях, на солнцепеке; наконец тронулся и двинулся в восточном направлении; тащился еле-еле, иногда надолго останавливался, потом вдруг снова трогался. В какой-то момент, предположила Мари, они пересекли границу между Францией и Германией. Один раз дверь открылась, и в вагон сунули ведро воды и немного черствого хлеба – на всех этого никак не могло хватить. Рот Мари растрескался и пересох от жажды.

Кто-то стонал; другие молча смирились с судьбой. Воняло туалетом и еще бог знает чем. Судя по запаху, в вагоне кто-то умер, причем, наверно, не один человек. Мари более или менее приспособилась: она стояла во весь рост, носом прижимаясь к крошечному окошку. Но Джози не могла удержаться на ногах: она сидела рядом на полу.

Почувствовав резь в животе, Мари поморщилась. В противоположном конце вагона находилось ведро, которое служило им отхожим местом. Может, Мари и успела бы вовремя протиснуться к нему, но она боялась отойти от Джози. На мгновение она испугалась, что обгадится, а потом ощутила, как по ноге горячей постыдной струей потекла кровь. Месячные. Она запихнула между ног подол платья, которое тотчас же начало пропитываться влагой. Ну а что тут поделаешь?

Мари наклонилась к Джози и поднесла руку к ее рту, проверяя, дышит ли подруга. У Джози поднялась температура, от нее исходил жар, как от раскаленной печки. Мари взяла мокрую тряпку, которую ей удалось намочить, когда некоторое время назад ведро с водой передавали по вагону, и положила ее на горячий лоб подруги. Он не знала, что с ней: видимых ран на Джози не было. Может быть, тиф или дизентерия. Мари ближе наклонилась к подруге, не заботясь о том, что может подхватить заразу.

– Джози, ты жива. Как же здорово, что я тебя нашла. Ведь все это время мы думали…

Джози слабо улыбнулась.

– Нужно было установить связь с маки, я отправилась к ним… – Она умолкла, облизывая губы, затем судорожно вздохнула и продолжала: – Это была ловушка. Немцы знали, что я приду на встречу, они меня поджидали. Им было известно, кто я такая, известно мое настоящее имя и даже то, что я наполовину еврейка. Тот, кто нас сдал, никуда не делся. Нужно как-то предупредить Джулиана.

Джози ничего не ведала. У Мари мелькнула мысль, что лучше скрыть от нее правду. Она боялась, что Джози не перенесет такой удар. Но обмануть ее она не могла.

– Джулиан погиб.

– Ты точно знаешь? – поморщилась Джози.

– Видела своими глазами. – Щеку Мари обожгла слеза. – Он скончался у меня на руках. Это я виновата, – призналась она. – СД завладела одной из наших раций и потребовала, чтобы я передала их сообщение в Лондон. В этом случае Лондон ничего не заподозрил бы и продолжал бы снабжать их информацией. Я не указала свой личный проверочный код, но немцы, обнаружив это, убили Джулиана.

– Ты сделала так, как тебя учили, – с трудом произнесла Джози, утешая Мари, хотя должно было бы быть наоборот. – Не вини себя. Джулиан не хотел бы, чтобы ты поступила иначе, ради него провалив всю операцию. – Лицо Джози окаменело. – Впрочем, все кончено, – тихо добавила она и завалилась на спину, видимо исчерпав остатки сил. Мари хотела возразить и не могла. Она опустилась на пол вагона, втиснулась на узкий пятачок рядом с подругой, пальцами нашла ее руку. Они сидели не разговаривая. Вокруг стонали умирающие женщины. Их жалобные крики перебивал стук колес катящего по рельсам поезда.

Джози закрыла глаза, как будто заснула. Мари смотрела на подругу и чувствовала, как внутри у нее что-то рвется. Джози из них была самая лучшая. И что с ней стало? Сломленная, измученная, высохшая – почти что труп. Восемнадцатилетняя девушка должна предаваться мечтам, а не прощаться с жизнью.

– Представь, что мы танцуем в одном из модных клубов Лондона, – промолвила Мари. Это была их старая шутка. В Арисейг-Хаусе так они обычно подбадривали себя после особенно изматывающих занятий. – Проводим вечер в «Ритце» с каким-нибудь американцем Джо.

Джози, приоткрыв глаза, сумела еще раз раздвинуть губы в страдальческой улыбке, которая теперь больше походила на гримасу. Она попыталась что-то сказать, но не смогла. Зато в горле заклокотало, предвещая надвигающийся конец.

– Джози… – Мари о многом хотелось расспросить подругу – про ее жизнь, про то, что она видела, находясь на задании во Франции. Джози подсказала бы, как жить дальше, как пережить то, что ее ждет. Но Джози, уже на грани небытия, вряд ли смогла бы поделиться с ней мудростью.

Внезапно издалека донесся грохот. Как будто что-то взорвалось. Ропот прокатился по вагону.

– Союзники бомбят, – прошептал кто-то. Одна из женщин издала радостный возглас, еще одна зааплодировала. Неужели это долгожданное освобождение? Слухи о нем ходили так давно, что Мари перестала верить в обещанную свободу.

Однако радость женщин была скоротечной. Снова раздался взрыв, на этот раз к ним ближе. С потолка вагона посыпались доски. Мари накрыла собой Джози, защищая ее от обломков.

– На нас сбросили бомбу! – крикнул кто-то. Пока не на нас, подумала Мари, но скоро попадут. Вагон завихлял и стал заваливаться на бок. Мари силилась сдержать наплыв тел, что каскадом хлынули на них.

И вдруг взрывы прекратились, вагон застыл, зависнув под углом. Двери отворились. Ворвавшийся порыв прохладного воздуха принес облегчение.

– Raus! Mach schnell![17] – последовал приказ освободить вагон. Странно, недоумевала Мари. С чего вдруг немцев озаботило, что вагон, набитый заключенными, перевернется или будет взорван? Но, поднявшись и выглянув в окно, она увидела, что путь впереди разрушен, поезд дальше ехать не может.

Остальные женщины, повинуясь приказу, уже карабкались к выходу по наклонившемуся вагону. Но Джози неподвижно лежала на полу. Неужели умерла?

– Вставай, Джози, – в страхе и отчаянии умоляла подругу Мари. Она пыталась подтащить ее к распахнутым дверям, но по поверхности, наклоненной под острым углом, сделать это было невозможно.

В вагон забрался один из немцев, заметивший, что там остались еще две женщины.

– На выход! – гаркнул он, придвигаясь к ним ближе.

– Она больна, не может идти, – вскричала Мари, моля о милосердии. И мгновенно осознала свою ошибку. Немощные и раненые для немцев были мусором: они не заслуживали заботы; от них следовало избавляться.

Немец размахнулся ногой и со всей силы пнул Джози, так что ее подбросило.

– Нет! – Мари бросилась на подругу, закрывая ее своим телом.

– Уйди, а то и тебе достанется, – приказал немец. Не отвечая, Мари лишь крепче обняла Джози: она не позволит, чтобы Джози забили до смерти. Солдат снова размахнулся ногой. Мари почувствовала, как всколыхнулся воздух, и в следующую секунду ребра, еще не зажившие с того времени, как ее избили на авеню Фош, взорвались болью. Свернувшись калачиком над подругой, она приготовилась принять новый удар. Долго ли она так протянет? Краем глаза Мари увидела, что немец достает оружие. Значит, конец. Что ж, по крайней мере, она не одна, а с Джози.

– Прости, – прошептала Мари, думая о дочери, которую ей не следовало покидать.

Послышался грохот: в вагон забрался еще один немец.

– Не трать пули, – сказал он первому. – Хотят подохнуть под бомбами, пусть подыхают.

Но первый солдат упорствовал. Грубо схватив Мари, он пытался стащить ее с подруги. Она сопротивлялась, а потом ощутила под собой шевеление. Мари посмотрела вниз и увидела, что Джози открыла глаза, и взгляд у нее ясный и спокойный. И внезапно ей показалось, будто они снова в Шотландии, все вокруг спят, а они вдвоем лежат и беседуют в темноте. Губы Джози сложились в беззвучное, но безошибочное «беги».

И тогда Мари ощутила нечто круглое и твердое между ними. Джози прижимала к груди темное металлическое яйцо. Это была граната, подобная тем, с которыми их учили управляться в Арисейг-Хаусе. Одному богу известно, где Джози прятала ее все это время. Но Джози, Мари знала, сохранила гранату именно для этой минуты, – чтобы дать свой последний бой.

– Нет! – крикнула Мари, но было уже поздно: Джози вытащила чеку.

Мари резко поднялась с подруги и, словно подгоняемая незримыми руками, рванула от немцев к двери.

Она подскочила к выходу, устремляясь к дневному свету. Она больше не чувствовала себя беспомощной. Она спасется. Ради Тесс. Ради Джулиана. Ради Джози. Ради них всех.

Прогремел взрыв. Мари взрывной волной выбросило из вагона в темноту.

Глава 27

Элеонора

Германия, 1946 г.

Спустя три дня на арендованном джипе Элеонора затормозила перед южным входом в бывший концентрационный лагерь Дахау.

Из гостиницы «Савой» она отправилась на Восточный вокзал, где села в почти пустой поезд, который целый день и всю ночь вез ее по Франции. Приближаясь в темноте к немецкой границе, Элеонора напряглась. Со времен войны Германия в ее воображении оставалась грозной силой, источником страданий и зла. Последний раз она там была в пору юности, когда вместе с матерью и Татьяной бежала через Германию из Польши. Теперь, как и тогда, Элеонору не покидало ощущение, что за ней гонятся и в любой момент могут остановить. Однако пересечение границы прошло спокойно: охранник лишь бегло просмотрел ее паспорт и, к счастью, даже не спросил о цели визита.

В Штутгарте Элеонора пересела на поезд, следовавший на юг. Он мучительно медленно вилял по покрытым сосновыми лесами баварским холмам, часто останавливаясь и объезжая разрушенные железнодорожные пути, которые еще не восстановили после авианалетов союзников. Наконец она сошла с поезда на вокзале Мюнхена, от которого остались только каркас здания и единственная шаткая платформа. Элеонора читала про уничтожение Германии в ходе интенсивных бомбежек в последние дни войны, но даже вообразить не могла, сколь огромен масштаб разрушений: кварталы разбомбленных зданий, горы щебня и обломков. В сравнении с этим чудовищным зрелищем даже самые страшные картины лондонского блица были не так ужасны. Элеонора думала, что страдания немцев принесут ей удовлетворение. В конце концов, это их страна сеяла смерть и разор во всем мире. Но разве можно радоваться мучениям простых людей, которые в зимние морозы вынуждены жить на улице, прикрывая тела от холода тонкой одеждой. Особенно разрывалось ее сердце при виде попрошайничавших на вокзале детей; мало что так сильно трогало ее за душу. Могучая нация-агрессор превратилась в пыль.

Никто не ведал, что Элеонора отправилась в Германию. У нее мелькнула мысль, что надо бы написать об этом Директору и попросить его санкционировать эту поездку. Но он сказал, чтобы она с ним не связывалась. Теперь при всем желании он вряд ли смог бы помочь. А может, и вовсе запретил бы соваться в Германию. Наводить справки в Париже – это одно, отираться возле военных трибуналов в Германии – это уже совсем другое.

Однако, не согласовав свое решение с Директором, она теперь не имела официального статуса; Элеонора понимала это, сидя в лениво рокочущем джипе перед забором из колючей проволоки, которым был обнесен Дахау. Концлагерь выглядел точно таким, каким был запечатлен на фотографиях: огромная площадь, усеянная низкими деревянными бараками, которые сейчас были присыпаны снегом. Над лагерем простиралось свинцовое небо. Элеонора словно наяву представляла его узников – лысых тощих мужчин, женщин и детей в тонких полосатых тюремных робах, – которых еще держали здесь меньше года назад. Тех, кто выжил, давно освободили, но ей казалось, она чувствует на себе полные укора взгляды их ввалившихся глаз: они словно спрашивали, почему мир так долго бездействовал.

– Документы, – потребовал охранник.

Элеонора протянула ему документы, которыми снабдил ее Директор в Лондоне, и затаила дыхание, наблюдая, как он их изучает.

– Срок действия истек вчера.

– Неужели? – Элеонора изобразила смятение. – Как же так? Я была уверена, что сегодня двадцать седьмое. – Она попыталась обворожить улыбкой охранника, но женские уловки были не ее стихией. – А вы уточните у своего начальства, и сами убедитесь, что повода для беспокойства нет, – решилась она на обман. Охранник неуверенно оглянулся на массивное кирпичное здание, служившее входом на территорию концлагеря. По центру его разрезала пополам широкая арка, за которой грозно высилась квадратная башня. Лагерь Дахау был устроен на месте бывшего завода по производству боеприпасов. К нему вела обледеневшая каменная дорога, построенная на торфянике. Элеонора, когда ехала по ней, любовалась домами по обеим сторонам от обочин. Любовалась и задавалась вопросом: что видели, знали и думали их обитатели во время войны. Как они поступали?

Охранник вертел в руках ее документы, явно не зная, как быть. Элеонора затруднялась определить, чего он опасается. Не хочет беспокоить босса в обеденный перерыв, лень тащиться куда-то по снегу или не может оставить свой пост?

– Давайте так, – предложила она. – Вы меня впустите, а завтра утром я к вам подойду, и мы уладим все формальности. – Элеонора точно не знала, что она будет делать, когда окажется на территории лагеря, но она понимала: чтобы найти Криглера, ей необходимо пройти мимо охранника.

– Ладно. – Охранник вернул Элеоноре документы, и она вздохнула чуть свободнее: все-таки он ее пропустит.

Но, стоило ей повернуть ключи в зажигании, ее остановил другой голос:

– Ни с места! – К джипу подошел какой-то военный. – Прошу вас, мэм, выйдите из машины, – приказал он, открывая дверцу. Выговор выдавал в нем уроженца одного из южных штатов США; этот акцент Элеонора знала по американским фильмам. На вид он был старше охранника; судя по знакам отличия, майор. – Выйдите из машины, – повторил офицер. Элеонора повиновалась, рукой разгоняя сигаретный дым над головой. – Никогда не пропускай тех, кто не имеет сюда допуска, – отругал он охранника. – Даже хорошеньких женщин. – Элеонора не знала, как реагировать на его замечание: рассердиться или чувствовать себя польщенной? – И всегда производи досмотр автомобиля. Это ясно?

– Да, сэр.

Майор затопал ногами, стряхивая с сапог снег. Шинели на нем не было, хотя температура была минусовая – градусов десять мороза.

– Я сам разберусь. – Охранник удалился в будку, а майор обратился к Элеоноре: – Так кто же вы такая?

По его пронизывающему взгляду она поняла, что лгать ему бесполезно.

– Элеонора Тригг.

Она протянула ему документы, и он стал их изучать.

– Документы просрочены, но все необходимые печати на месте. Я – Мик Уиллис, сотрудник следственной группы из Отдела по расследованию военных преступлений. Стогокопатель. – Элеонора склонила набок голову, даже не думая притворяться, будто ей это о чем-то говорит. – Охотник за нацистами. Нас прозвали так, потому что мы способны найти иголку в стоге сена. Я выслеживаю нацистских сволочей – точнее, выслеживал. А теперь из военной прокуратуры меня прикомандировали сюда, чтобы подготовить их к судебному процессу. – На его лице с грубоватыми чертами темнела отросшая за день седоватая щетина. – Так что вам здесь нужно?

– Я – британка, сотрудник Управления спецопераций. Занималась вербовкой агентов и после заброски курировала их из Лондона.

– По-моему, УСО закрывают, – строгим безапелляционным тоном заметил он.

– Да, но мой бывший начальник, полковник Уинслоу, направил меня проверить кое-какую информацию. – Элеонора вытащила из сумки фотографии. – Разузнать про женщин-агентов. Они пропали без вести, об их местонахождении ничего не известно, – объяснила она. – Во Франции мне сказали, что некоторые из них, возможно, были отправлены сюда. – Об истинной причине своего визита она умолчала.

Уиллис бросил окурок на землю и раздавил его каблуком.

– Здесь узников рейха не осталось. Их всех отправили в лагеря для перемещенных лиц. Да вы и сами это знаете. – Он смерил ее ровным взглядом. – Чего вы на самом деле хотите?

Элеонора поняла, что Мика Уиллиса не проведешь.

– Здесь находится Ганс Криглер. Мне нужно увидеться с ним и расспросить про этих девушек.

– Исключено. К нему никого не пускают. Приказ самого главного прокурора Чарли Денсона.

Элеонора расстроилась. Ей постоянно отказывали, десятки раз – сначала британцы, потом – французы. Но американцы, преисполненные добрых намерений, были настроены более позитивно, и она рассчитывала, что они пойдут ей навстречу.

– Послушайте, вам придется уехать. Правда, сейчас уже поздно. Я могу предоставить вам на ночь кров и питание. Но утром вы покинете лагерь. Это ясно?

Элеонора хотела возразить. Уезжать она не планировала. Сначала поговорит с Криглером. Обязательно. Но по сурово сжатым губам Мика Элеонора видела, что он не уступит. А за ночь, пожалуй, она что-нибудь придумает.

– Благодарю, вы очень любезны.

Она полагала, что они пойдут пешком, но Уиллис обошел автомобиль и остановился у дверцы со стороны водителя.

– Вы позволите? – Элеонора кивнула, перебираясь в пассажирское кресло. – До наших казарм отсюда добрых полмили, – объяснил Мик, ведя машину по периметру лагеря. – Мы расположились в одной из бывших казарм СС.

Пока они ехали, Элеонора смотрела по сторонам, поражаясь размерам лагеря. Он оказался гораздо больше, чем ей представлялось.

Мик затормозил перед длинным деревянным одноэтажным строением. Элеонора с облегчением отметила, что оно находится за колючей проволокой, которой был обнесен лагерь.

– Следуйте за мной. – Американец завел ее в здание, в котором размещался офис. На железном столе испускала тусклый свет единственная лампа на шарнирной ножке. Опрокинутая консервная банка была забита окурками и пеплом. Одну стену занимала фотогалерея преступников – нацистов, находившихся в розыске. – Пойду распоряжусь по поводу ночлега для вас. Ждите здесь – и ничего не трогайте.

Элеонора, как неприкаянная, стояла посреди кабинета. Ей безумно хотелось порыться в бумагах и папках, что лежали на столе, но она не осмеливалась.

Через несколько минут Мик вернулся.

– Койку вам устроят. Нужно поесть, пока столовая не закрылась. – Не сказав больше ни слова, он направился из кабинета. Элеонора решила, что должна последовать за ним. Они пришли в столовую с длинными столами, которая напомнила ей обеденный зал в Арисейг-Хаусе. Элеоноре даже почудилось, будто она слышит смех своих девочек.

Только здесь обслуживание было организовано, как в кафетерии. Мик вручил Элеонора поднос и повел ее вдоль прилавка, где ей, не спрашивая, бесцеремонно сунули тарелку с мясом и картошкой.

– Здесь мы еще живем по-божески, – сказал Мик, когда они нашли два свободных местечка за одним из столов. – Райский уголок в сравнении с окопами близ Бастони, в которых мы торчали всю зиму. Правда, кормежка все такая же отвратная. – Элеонора с болью в сердце подумала о голодных детях, которых она видела возле вокзала в Мюнхене. Они были до того истощены, что у всех кости проступали из-под восковой кожи. Но даже их положение не шло ни в какое сравнение со страданиями евреев-пленников Дахау, которых держали в бараках буквально в четверти мили от того места, где они сейчас сидели.

Мик не раздумывая набросился на еду.

– Простите, что был груб с вами, – извинился он с набитым ртом. – Мы здесь просто зашиваемся. В Нюрнберге большие шишки разбирают дела высших чинов, но подлинные звери – конвоиры и охранники, которые пытали и убивали людей, – находятся тут. А доказательств у нас мало. Судебный процесс начинается на следующей неделе, и нам приходится работать круглые сутки. Мы все на последнем издыхании. – Он помолчал, смерив ее взглядом, и затем добавил: – У вас тоже вид не очень-то цветущий, – сказал, что думал.

Элеонора проигнорировала непреднамеренную бестактность его замечания.

– Я выехала из Парижа вчера утром, с тех пор на ногах. И теперь, по-видимому, сразу придется ехать назад.

– Да, на рассвете, – подтвердил Мик, не переставая жевать. Он вовсе не пытается быть мужланом, сообразила Элеонора. А быстро ест по привычке, как бывалый солдат, который не знает, успеет ли он доесть то, что дали, и когда случится поесть в следующий раз. – Сейчас главное – подготовить материалы для суда, некогда отвлекаться на другие дела. – Он помолчал. – Я слышал про женщин-агентов. – Элеонора оторопела. Мало кому за пределами УСО было известно о ее программе. – Читал в отчетах, что наряду с мужчинами были арестованы несколько женщин. Правда, не знаю, ваши ли они были, – поспешил добавить он.

– Они все были мои. Расскажите, что вам известно, – потребовала Элеонора, позабыв про учтивость.

– Мы допрашивали одного охранника. Он сообщил, что однажды в лагерь привезли несколько женщин.

– Когда?

Мик почесал голову.

– В июне или в начале июля сорок четвертого. В принципе, ничего необычного в этом не было. Женщин здесь держали в бараках за холмом. – Он жестом показал куда-то в темноту за окном. У Элеоноры свело живот. Приехав сюда, чтобы поговорить с Криглером, она даже не подозревала, что оказалась в том самом месте, где обрывался след девушек-агентов. – Но этих женщин не зарегистрировали и в бараки не отправили. Их сразу отвели в камеру для допросов. – Элеонора содрогнулась. – Она слышала про такие камеры пыток, куда узников помещали перед смертью. – Больше их никто не видел. Кроме одного заключенного, который работал в том блоке. У нас есть его показания.

– Можно на них взглянуть?

– Думаю, ничего страшного не произойдет, – не сразу отвечал Мик, – если я дам вам посмотреть стенограмму показаний. Завтра вы все равно уезжаете. Покажу после ужина.

Элеонора отставила в сторону поднос и с громким скрежетом отодвинулась на стуле от стола.

– Я – все.

Мик сунул в рот последний кусок, затем поднялся и составил с подносов грязную посуду. Они вернулись в кабинет, где ей пришлось ждать некоторое время назад. Здесь всюду громоздились кипы бумаг, и Элеонора, у которой каждый документ всегда лежал на своем месте, испугалась, что Мик, возможно, в этом хаосе не найдет нужных материалов. Но он сразу прошел к картотечному шкафу, выдвинул один из ящиков, достал тонкую папку и вручил ей.

Элеонора открыла папку. В ней хранились свидетельские показания некоего поляка, которого заставили работать в Дахау. Элеонора листала страницу за страницей – рассказ о его жуткой работе: ему приходилось загружать в печи трупы убитых узников.

Ее внимание привлекла одна строчка: «Как-то ночью привезли трех женщин. Они отличались от остальных, были очень хорошо одеты. Одна была рыжеволосая». Должно быть, Морин. Элеонора продолжала читать:

«Они шли по лагерю, взявшись за руки, не выказывая страха, хотя в спины им был нацелен автомат. Женщин не стали регистрировать как узников, а прямиком препроводили в медицинские бараки, близ которых я работал. Конвоир приказал им раздеться для осмотра. Я услышал, как женский голос спросил: «Pour quoi?».

Зачем? – перевела про себя Элеонора, читая дальше:

«Проверка на наличие тифа», – ответили ей. После я ничего не слышал, а потом мне принесли их тела».

Элеонора положила папку. Девушкам что-то вкололи, сказав, что это лекарство. Элеонора знала, что их нет в живых, но теперь она имела информацию о том, как они погибли. Ужасающая картина. Невыносимая.

Однако она по-прежнему не могла сообразить, как немцы вообще на них вышли. Не давая воли чувствам, Элеонора сосредоточилась на цели своего визита.

– Я должна поговорить с Криглером.

– Черт возьми, Элли! – выругался Мик. Подобной фамильярности по отношению к ней никто никогда не позволял. Она собралась было одернуть его, но передумала. – Прете, как танк! – Мик вытащил пачку сигарет, предлагая ей закурить. Элеонора отказалась. Она смолила только в те ночные часы, когда провожала своих подопечных во Францию. С тех пор не сделала ни затяжки. Мик закурил. – Я и так рассказал вам больше, чем следовало. Ваши девочки погибли от рук немцев. Это очень прискорбно, но теперь вы хотя бы знаете наверняка. Разве этого мало?

– Для меня – мало. Я хочу знать все, в том числе, как немцы вообще на них вышли. Именно поэтому я должна поговорить с Криглером. Полчаса. Это все, что я прошу. По вашим словам, вы ратуете за то, чтобы предать этих людей правосудию. Но разве справедливость не должна восторжествовать в отношении тех, против кого они совершили преступления?

Мик затянулся сигаретой и резко выпустил дым.

– Женщины-агенты не имели официального статуса, и, кроме того единственного отчета, что я вам показал, никаких других свидетельств нет. Как будто все улики исчезли вместе с ними. – Именно этого немцы и добивались, подумала Элеонора. Куда ни ткни, ее девочкам и так, и эдак отказано в справедливости. – Ваша преданность женщинам-агентам достойна восхищения, – продолжал Мик. – Но вы не желаете видеть дальше собственного носа. Нацисты, что содержатся здесь, уничтожили тысячи – нет, миллионы людей. И Криглер среди них – один из самых кровожадных. Ваше вмешательство может привести к тому, что он не предстанет перед судом. Я не вправе этого допустить. Тем более что мы не готовы… – Он осекся, словно сообразил, что ляпнул лишнее.

– Вот и я о том же, – сказала Элеонора. – У вас мало доказательств против Криглера, так ведь?

– Не понимаю, о чем вы. – Однако голос его дрогнул.

– Криглер… – продолжала давить Элеонора. – Он не станет свидетельствовать против себя. У вас нет доказательств его вины, верно?

– Даже если это так, материалы дела засекречены. Вы же понимаете, я не могу с вами это обсуждать.

– Я располагаю всеми допусками, предоставленными мне Уайтхоллом. – Располагала, поправилась она про себя. – Если введете меня в курс дела, наверно, я могла бы помочь.

– Хорошо, хорошо, я понял, – вскинул руки Мик. – Не здесь. – Он жестом предложил ей покинуть кабинет и повел ее по коридору. Элеонора была сбита с толку. Ей казалось, что спокойнее было бы поговорить за закрытыми дверями в кабинете. Значит, Мик боится, что их могут подслушать? Интересно, кто?

– Криглер – крепкий орешек, – начал он, когда они вышли на улицу. Теперь их окутывала кромешная тьма, стало еще холоднее. На морозе изо рта Мика вырывался пар. – У нас нет против него веских доказательств, – наконец признался он. – Криглер мастерски замел следы, а те немногие его прихвостни, которых мы арестовали, не очень охотно свидетельствуют против него. – СД была тесно спаянная организация, где царила жесткая дисциплина. Люди, что там служили, скорее лягут в могилу, чем предадут бывшего босса. – Выуживать из него информацию – адская работа. Мы используем все рычаги. Давим как можем. Не колется. – Криглер сам был мастер вести допросы, лучше многих знал, как противостоять давлению. Самой Элеоноре не случалось кого-либо раскалывать. Но она достаточно долго прослужила в УСО и знала, как разговорить свидетеля. – Трибунал по расследованию военных преступлений, – продолжал Мик, – считает, что дело это очень сложное и сами мы с ним здесь не справимся. Требуют, чтобы мы передали его в Нюрнберг. Но на нас давят из штаба Третьей армии в Мюнхене, требуют, чтобы мы оставили дело у себя и осудили Криглера; показали, что процессы в Дахау приносят результат.

– Я могла бы помочь, – вызвалась Элеоноры, даже не пытаясь оценить свои возможности. Она подалась вперед всем телом, вспоминая, как в Лондоне изучала досье Криглера, в котором перечислялись его зверства. – Вам понадобятся анкетные данные Криглера, тематика его допросов, факты для проведения перекрестных допросов. У меня все это есть. – Из Лондона Элеонора пристально следила за каждым шагом Криглера и других мерзавцев из СД, которые словно разыгрывали перед ней шахматную партию. Пусть пока она не выяснила, кто и как предал ее подопечных, но преступления Криглера и его приспешников она знала наперечет. – Я могу достать документы. – Очередной блеф. Материалы, которые она могла бы предоставить, сгорели вместе с Норджби-Хаусом. В любом случае она все равно не успела бы передать их Мику до суда, который должен состояться в ближайшие два дня. – Я дам показания, в том числе письменные, под присягой. И вам нужно залезть к нему в голову, понять, что наиболее важно для него, что он особенно хочет скрыть.

– Подскажите, как это сделать.

– Только после того, как вы дадите мне то, о чем я прошу, – покачала головой Элеонора. – Десять минут разговора наедине с ним.

– Почему вы решили, что он захочет с вами разговаривать?

– Я его очень хорошо знаю, – заявила она, понимая, сколь нелепо это звучит.

– Вы с ним ни разу не встречались.

– А нацисты, которых вы выслеживаете по всей Европе? Вы ведь их тоже в глаза никогда не видели, верно? Но вы их знаете. Вам известны история их родов, биографические данные, преступления, что они совершили. – Мик кивнул. – Вот и я тоже знаю всю подноготную Криглера.

– Он не такой, как все. Он не расколется.

– Но попытаться-то можно.

– Это безумие!

– Нетрадиционный подход, – согласилась Элеонора. – Вы хотите, чтобы суд состоялся? – Мик не отвечал. – Послушайте, у меня мало времени. Если вы меня к нему не пустите, я еду проверять другой канал. – Это был обдуманный обман. Дахау был ее последней ниточкой. Только бы он этого не знал, молилась Элеонора.

– В любом случае я не могу организовать для вас доступ к нему. Рано утром его перевозят в Нюрнберг.

Значит, она успела заскочить в последний вагон, осознала Элеонора. В Нюрнберге к Криглеру ее и близко не подпустят.

– Так дайте мне поговорить с ним прямо сейчас.

– Десять минут, – уступил Мик. – В моем присутствии.

– Пятнадцать, – заявила она. – И вы будете слушать за дверью.

– Вы всегда такая непокладистая?

Элеонора оставила его реплику без внимания. Ее почти всю жизнь называли непокладистой – всего лишь за то, что она делала то же, что и мужчины.

– При вас он не станет говорить, – объяснила она.

Мик остановил на ней долгий взгляд.

– Не думаю, что у вас получится, – сказал он. Элеонора затаила дыхание, ожидая, что ей опять откажут, выставят за дверь, как это не раз бывало за последние месяцы и годы. – Но других вариантов у меня нет. Только не сейчас, – задумчиво произнес Мик. – Если явимся туда среди ночи, привлечем к себе внимание. Мы отправимся в пять утра. Нам нужно прибыть туда до того, как за ним приедет транспорт, на котором его повезут в Нюрнберг.

Элеоноре не терпелось увидеть Криглера. Но она кивнула, понимая, что лучше не форсировать события.

Мик завел ее в другое здание, и они пошли по коридору. После войны стены заново покрасили, помещения отмыли, чтобы сделать их пригодным жильем для офицеров антигитлеровской коалиции и стереть ужас того, что происходило здесь. Мик открыл дверь в узкую комнату с койкой и умывальником.

– До утра, – сказал он, затворяя за собой дверь.

В холодных стерильных казармах Элеонора не спала, а просто ждала наступления утра. Лежа с открытыми глазами, она вспоминала показания поляка и воображала, как ее девочек привезли в концлагерь. То, что несколько человек прибыли вместе, служило слабым утешением. Как они нашли друг друга? Вряд ли их арестовали в одном и том же месте. Снова и снова Элеонора спрашивала себя, как бы все обернулось, если бы им вовремя сообщили, что радиоканал раскрыт и это ловушка? Они бы разделились и залегли на дно. Но вышло все иначе: их арестовали и многих казнили. И виновата в том она, бичевала себя Элеонора. Она обязана была донести до начальства свои опасения, заставить Директора или тех, кому он подчинялся, прислушаться к ней. Но она не настояла на своем, и ее девочки заплатили за это жизнью.

Наконец небо над баварскими холмами в шапках из сосняка начало розоветь. Элеонора умылась, переоделась и вышла на улицу. В морозном воздухе ощущалась влага, что предвещало снегопад, но позже, днем.

Мик ждал ее в предрассветной тиши. Он открыл для нее дверцу джипа. От его сигареты вилась вверх струйка дыма. Элеоноре тоже захотелось закурить, но она воздержалась. Они сели в джип. Элеонора опять уступила Мику место водителя, и он повел машину к воротам, у которых она останавливалась предыдущим днем. В полнейшем молчании они въехали в ворота.

Мик припарковал джип и вышел из машины. Элеонора последовала его примеру. Из голенищ ее сапог выбились края юбки, которые она туда заправила. Теперь они находились на территории концлагеря. Мик молча повел ее через арку здания, где размещалось караульное помещение. Тишину нарушал только скрип их сапог на снегу. Элеонора поискала взглядом над входом пресловутый лозунг «Arbeit Macht Frei»[18], но его уже убрали. За воротами взору Элеоноры предстали бесконечные ряды бараков. Она смотрела на них, словно ждала, что из какого-нибудь вот-вот выйдет одна из ее девочек. Где вы?

– Покажите, покажите мне все, – попросила она Мика. Это было лишнее, но она хотела видеть, где погибли ее подопечные.

Мик очертил в воздухе перед ними линию слева направо.

– Вновь прибывавшие узники приходили в лагерь по этой дороге, через вход со стороны казарм СС, от железнодорожной станции. – Элеонора представила, как ее девочек, изнуренных и оцепенелых, гонят по дороге в лагерь. Они наверняка шли с высоко поднятыми головами, не выказывая страха, как их учили.

Мик повел ее вдоль стоявших полукругом бараков и у последнего остановился.

– Это блок для допросов. Здесь их допрашивали, а затем убили, – сухим бесстрастным тоном произнес он. – Сзади – крематорий, куда сносили трупы. – Элеонора просила, чтобы ей показали все, и Мик не щадил ее чувств. Она в ужасе тронула кирпичную кладку.

– Это он? – Элеонора мотнула головой в сторону низкого строения с характерной дымовой трубой.

– Крематорий. Да. Узники называли его «кратчайший путь к бегству».

– Я хочу посмотреть. – Она обошла барак, вблизи разглядывая покореженный обугленный металл, затем опустилась на колени и стала черпать ладонями щебень, пропуская его сквозь пальцы.

– Пойдемте, – наконец сказал Мик, помогая ей подняться с земли. – У нас мало времени. Скоро Криглера повезут на допрос. Никто не должен знать, что я вас впустил.

Они повернули вправо, туда, где часть бараков была огорожена колючей проволокой.

– Здесь мы держим его и других заключенных в ожидании суда.

– Не в блоке для допросов? – спросила Элеонора. Там бы им было самое место.

– Если бы. Тот блок мы сохраняем в качестве вещественного доказательства.

Охранник на входе встретил их встревоженным взглядом.

– Свои, – сказал Мик, показывая ему удостоверение. Охранник отступил в сторону. Мик обратился к Элеоноре: – Не пожалеете?

– Это вы о чем? – Она сложила на груди руки.

– Я давно в этом варюсь, и каждый раз это одно сплошное жестокое разочарование. Порой выясняется, что правда, – мрачно добавил он, – это нечто совершенно противоположное тому, что мы ожидали найти.

И как только правда откроется, рассудила про себя Элеонора, ее уже не спрячешь, как не запихнешь во флакон сбрызнутые духи. Еще не поздно уйти. Но она вспомнила Мари. Та вечно добивалась правды, постоянно спрашивая: куда направят агентов, какие задания будут выполнять? Сама она тоже не успокоится, пока не узнает: почему?

– Я готова.

– Тогда пойдемте. – Элеонора расправила плечи. Пол в бараке был земляной, от каменных стен исходил гнилостный запах. Они пошли по коридору и остановились у одной из запертых дверей.

– Здесь.

Эта дверь отличалась от остальных: для большей надежности она была окантована железом и в середине имела глазок.

Элеонора заглянула в смотровое отверстие. При виде Ганса Криглера (она его сразу узнала) Элеонора отпрянула от двери, хватая ртом воздух. Лицо, которое она множество раз видела в донесениях и на фотографиях, теперь находилось всего в нескольких метрах от нее. Выглядел он так же, как на снимках, может быть, немного более худым и теперь был в тюремной робе цвета хаки. Она слышала, что солдаты союзных войск вымещали свою ненависть на арестованных нацистах, но на Криглере следов побоев и издевательств заметно не было, разве что на щеке рдел розовый шрам. И внешне он был самый обыкновенный обыватель – книготорговец или лавочник, какие во множестве встречались до войны на улицах Парижа и Берлина. Но никак не чудовище, каким она его себе представляла.

– Можете войти. – Мик кивком показал на дверь.

Элеонора медлила, будто ее ноги вдруг приросли к полу. Она смотрела на человека, который, возможно, мог ответить на все ее вопросы. Пожалуй, впервые она засомневалась: а нужна ли ей эта правда? Не проще ли вернуться и сказать родным погибших, что она узнала, где и как умерли девушки? Это она действительно выяснила, и для большинства этого было бы достаточно. Но потом Элеонора представила родителей девушек, вопрошающих с болью в глазах: почему? Она ведь поклялась себе, что установит, как это произошло, по какой причине. Нужно узнать всё.

Криглер размещался в маленькой камере прямоугольной формы, где имелись койка с одеялом и небольшая лампа. В углу стоял кофейник.

– Шикарно живут у вас заключенные.

– Таковы требования Женевской конвенции, Элли. Это офицеры высокого ранга. Мы стараемся соблюдать все установления, чтобы нас не обвинили в ненадлежащем обращении.

– С моими девочками наверняка не очень-то церемонились, – покачала головой Элеонора.

– Входите, – повторил Мик, обеспокоенно глянув через плечо. – У нас мало времени.

Элеонора сделала глубокий вдох и открыла дверь.

– Герр Криглер. – Она обратилась к нему как к гражданскому лицу, считая, что он недостоин офицерского звания. Криглер повернулся к ней. Лицо его оставалось бесстрастным. – Я – Элеонора Тригг.

– Я знаю, кто вы. – Он поднялся из вежливости, словно они были в кафе, собираясь вместе выпить кофе. – Рад, что мы наконец-то познакомились лично. – В его голосе не слышалось страха. Тон у него был фамильярный, почти что сердечный.

– Вам известно, кто я? – опешила Элеонора.

– Конечно. Нам все известно. – От нее не укрылось, что Криглер употребил настоящее время. Он жестом показал на кофейник. – Может быть, кофе? Я попрошу, чтобы принесли вторую чашку.

Я скорее яд проглочу, чем стану пить кофе с вами, хотела сказать Элеонора, но вместо этого просто покачала головой. Криглер отпил из чашки кофе и поморщился.

– Да, у нас в Вене кофе намного вкуснее. На Штефансплац есть маленькое кафе. Мы с дочкой любили там лакомиться шоколадным тортом с кофе.

– Сколько лет вашей дочери?

– Теперь уже одиннадцать. Я не видел ее четыре года. Но вы, насколько я понимаю, пришли поговорить не о детях и кофе. Хотите расспросить меня про ваших девочек?

Словно он ждал ее. И эти приводило Элеонору в смятение.

– Про женщин-агентов, – поправила она его. – Про тех, кто не вернулся домой. Мне известно, что их нет в живых, – добавила она, не желая слышать это из его уст. – Я хочу знать, как они погибли – и как их вычислили.

– Погибли в газовых камерах или были расстреляны, здесь или в каком-то другом лагере. Какая разница? – От его хладнокровного тона она побледнела. – Они были шпионками.

– Они не были шпионками, – рассердилась Элеонора.

– А кем же они, по-вашему, были? – парировал Криглер. – Одеты были в штатское, вели подрывную деятельность на оккупированной территории. Их арестовали и убили.

– Это я знаю, – сказала Элеонора, беря себя в руки. – Меня интересует, как их вычислили? – Криглер, продолжая упорствовать, отвел взгляд. – Между прочим, у тех женщин тоже были дети, дочери, как у вас. И эти дети никогда больше не увидят своих матерей.

Она заметила, как что-то дрогнуло в глазах Криглера, в них промелькнул страх.

– И я свою больше никогда не увижу. Меня повесят, – произнес он.

Если есть на свете справедливость.

– Наверняка вы этого знать не можете. Если будете сотрудничать со следствием, возможно, вас приговорят к пожизненному заключению. Так почему бы не рассказать мне правду? – настаивала Элеонора. – То, о чем я спрашиваю, к обвинению не имеет отношения, – добавила она, на мгновение позабыв про обещание помочь, что она дала Мику. – Со стороны своих вам опасаться больше нечего. Все остальные либо арестованы, либо их уже нет в живых.

– Бывают такие тайны, которые лучше унести в могилу.

Что же это за тайны такие? Почему человек, стоящий на пороге смерти, предпочитает хранить молчание?

Элеонора решила испробовать другую тактику. Она достала из сумки фотографии и дала их Криглеру. Он стал их просматривать. Потом вдруг остановился и вытянул в руке один снимок.

– Мари. – Взгляд его вспыхнул, будто он что-то вспомнил. Криглер показал на свое лицо, на незарубцевавшийся шрам. – Она пустила в ход когти, оцарапала меня вот здесь и здесь. – Оставила на нем отметину, которая никогда не изгладится. – Но в конечном итоге сделала все, что от нее требовалось. Не ради спасения собственной жизни, а чтобы спасти его.

– Веспера?

Он кивнул.

– Но я все равно его пристрелил. – Криглер, казалось, осмелел. – Ничего личного, – добавил он невозмутимо. – Мне он больше был не нужен… впрочем, как и она.

– А что стало с Мари? – спросила Элеонора, со страхом ожидая ответа.

– Ее вместе с другими женщинами перевели из Френской тюрьмы.

– Когда?

– В конце мая. – Сразу же после того, как Джулиан вернулся из Лондона. Гораздо раньше, чем считала Элеонора.

– Значит, к тому времени у вас уже была ее рация? – Он кивнул.

– Но мы по-прежнему получали донесения. – И передавали радиограммы, добавила про себя Элеонора. Все ее тогдашние опасения подтвердились.

– Донесения, что передавали мы. Первую рацию мы взяли в Марселе. Но поскольку Лондон уже знал, что та группа раскрыта, радировать с нее не имело смысла. Мы поиграли с частотами и нащупали ту, что использовала группа Веспера. Нам удалось имитировать почерк вашей радистки и добиться того, чтобы Лондон передавал нам информацию.

Радиоигра, как и сказал ей Анри в Париже. Элеонора вспомнила про свои подозрения: одни радиограммы Мари не вызывали опасений, другие были совершенно не в ее стиле. Последние, догадалась она, на самом деле посылала немецкая разведка. Первое время Элеонора скрывала свою обеспокоенность, но потом, когда изложила Директору все подозрительные факты, он отмел ее тревоги. И вот теперь эти факты лежали перед ней, как выигрышный расклад карт. Если бы она повела себя более настойчиво, надавила на Директора…

Впрочем, сейчас не время упиваться чувством вины. Драгоценные минуты, выделенные ей на разговор с Криглером, неумолимо истекают.

– Но каким образом? В Париже я узнала, что вы завладели нашими станциями и использовали их для ведения радиообмена с Лондоном. Но ведь у вас не было проверочных кодов. Как вам это удалось?

– Мы сами не думали, что получится. – На его губах заиграла усмешка, и Элеонора с трудом сдержалась, чтобы не залепить ему пощечину. – Ведь британцы запросто могли раскрыть наш обман – по множеству разных признаков. Сначала мы решили, что они просто невнимательны, так как у них слишком много работы. А потом поняли: кто-то в Лондоне хочет, чтобы мы получали сообщения.

– Не понимаю. Это вы о чем?

– В середине мая 1944-го мне случилось на время покинуть штаб-квартиру. Один из моих замов, полный dummkopf[19], слишком много возомнил о себе. Направил в Лондон сообщение, в котором дал понять, что оно от нас. Я, когда это узнал, отдал его под трибунал за предательство.

– Кто конкретно в Лондоне? – Элеонора сама не раз посылала сообщения. Но ни о какой радиоигре слыхом не слыхивала.

– Понятия не имею. Кто-то знал и продолжал передавать нам радиограммы.

Элеонора судорожно перебирала в уме всех, кто имел доступ к ведению радиообмена с группой Веспера. Очень узкий круг людей: она сама, Джейн, Директор. Никто из них, она была уверена, не пошел бы на такое.

Только она собралась задать свой следующий вопрос, Мик, постучав в дверь, жестом велел ей выйти в коридор.

– Всё, время вышло, – сказал он, когда она неохотно покинула камеру. – Вы выяснили, что хотели?

– Пожалуй.

Элеонора никак не могла прийти в себя после шокирующего заявления Криглера: немцы сообщили Лондону о том, что они завладели рацией британского агента; Лондон был в курсе. Элеонора была ошеломлена – и озадачена. Она находилась в штаб-квартире каждый божий день на протяжении всей операции и даже не догадывалась – тем более не слышала – ни о чем подобном.

Мик с надеждой во взоре смотрел на нее, ожидая информации, в которой он так остро нуждался. В камере, думая о погибших девочках, она напрочь забыла выведать у Криглера то, что обещала Мику. Но это было неважно. Она располагала сведениями, которые ему нужны.

– Он признался в убийстве Джулиана Брукхауса. Сказал, что лично застрелил его в штабе парижского отделения СД в мае 1944 года.

– Вы выудили из него это за десять минут? – изумился Мик.

Элеонора кивнула.

– Если станет отпираться, скажите ему, что я скрытно записывала наш разговор на пленку. И что я готова дать показания против него на судебном процессе. – Записывающего устройства при ней, конечно, не было, но показания против него, если придется, она даст.

Мик шагнул к камере.

– Теперь мне нужно с ним поговорить, пока его не увезли. Если не хотите меня ждать, я распоряжусь, чтобы вас отвезли на базу.

– Подожду, – сказала Элеонора. Теперь-то у нее полно времени.

Через несколько минут Мик вышел.

– Криглер снова хочет вас видеть. – Удивленная, она вернулась в камеру, чтобы еще раз лицом к лицу встретиться с самым бесчеловечным из негодяев на земле.

– Я буду сотрудничать с американцами. – Теперь он выглядел менее самоуверенным, и Элеонора поняла, что Мик предъявил ему обвинение в убийстве Джулиана. – Но прежде я хотел бы вам помочь. – Лжет, конечно, определила Элеонора. Ведь правду о ее подопечных он хотел унести с собой в могилу. Но теперь в глазах Криглера читался страх. – Если я вам помогу, вы попросите суд учесть это, чтобы ко мне проявили снисхождение?

– Да. – Она никогда не простит Криглера и не позволит, чтобы он вышел на свободу, но она считала, что долгая жизнь в одиночестве, наедине со своими преступлениями, это более суровое наказание, чем смерть.

Глаза немца заблестели. Ладонью он метнул по столу какой-то предмет. Тот упал на пол, и Криглер ногой отпихнул его к ней. Это был маленький ключ. Непостижимо, где он прятал этот ключ во время ареста и допросов.

– «Креди Сюисс» в Цюрихе, – сказал Криглер. – Ячейка 9127.

– Что это? – спросила Элеонора.

– Страховка, если можно так выразиться, – загадочно произнес он. – Документы. В них содержатся ответы, которые вы ищете. – У Элеоноры участилось сердцебиение. – Свободы мне не видать, но я расскажу, что знаю, о Мари и еще четверых, которых я отправил… вам и их дочерям. – Возможно, с его стороны это и впрямь был некий акт раскаяния.

И вдруг ее осенило.

– Вы сказали, что девушек было пятеро? – Криглер кивнул. – Вы уверены?

– Париж они покинули вместе. Я лично подписал приказ. Одна погибла при взрыве вагона.

Значит, в лагерь должны были прибыть четверо.

– Но в свидетельских показаниях речь идет только о троих. Что случилось с еще одной?

– Не выяснял. Смерть могла ее настигнуть десятками разных способов. Но, может быть, она и выжила.

Элеонора как ужаленная выскочила из камеры и бегом бросилась на улицу мимо Мика.

Глава 28

Элеонора

Цюрих, 1946 г.

В Цюрихе мягко падал мелкий снег. Элеонора перешла площадь Параде-плац и направилась к массивному каменному зданию банка «Креди Сюисс». Издали доносился бой курантов церкви Фраумюнстер. Полдесятого утра. Мимо спешили на работу банковские служащие в деловых костюмах.

Элеонора была как в тумане, когда уезжала из Германии. В поезде, шедшем в южном направлении, она без приключений пересекла Швейцарские Альпы, которые еще год назад для многих являлись естественным барьером между войной и безопасной жизнью. Всю дорогу она сжимала в кулаке ключ, который дал ей Криглер.

Когда она выбежала из камеры Криглера, Мик последовал за ней.

– Думаете, это правда? – обратилась к нему Элеонора. – Неужели одна из моих девочек жива?

– Трудно сказать, – задумчиво отвечал Мик. – Хотелось бы в это верить. Но, сами понимаете, что шансы невелики. Во-первых, Криглер солжет – недорого возьмет. Но даже если в Париже он действительно посадил на поезд пятую девушку, это не значит, что она выжила. Будь она жива, давно бы где-нибудь объявилась. Она могла не доехать до лагеря по самым разным причинам, и вряд ли они утешительные. Я просто не хочу, чтобы вы обольщались.

– Да и в банковской ячейке, скорее всего, ничего нет. – Элеонора ждала, что Мик возразит, но он вдруг сказал:

– Ну и не надо туда ехать. Оставайтесь здесь. Поможете нам в проведении процесса.

– Если бы Криглер дал вам зацепку относительно кого-то из ваших людей, вы оставили бы ее без внимания?

– Нет, пожалуй. – Мик понимал, что невозможно отказаться от надежды, если есть хотя бы малейший шанс отыскать тех, кто пропал без вести. – Тогда езжайте туда, проверьте ячейку и поскорее возвращайтесь. Элеонора Тригг, вы чертовски толковая женщина. Такие люди нам нужны. Вы нам нужны, – подчеркнул он. – Вы, с вашим опытом, были бы ценным приобретением для нашей команды.

Он в самом деле предлагает ей работу? Польщенная, Элеонора, стала обдумывать предложение Мика. После увольнения из УСО она осталась не у дел, в Англии ее ничто теперь не держало. А в его команде она, пожалуй, была бы на своем месте.

Но все же, покачав головой, Элеонора ответила:

– Для меня это большая честь. Но, надеюсь, вы не обидитесь, если я откажусь, по крайней мере пока. Вы выполняете невероятно важную работу, но у меня тоже серьезное дело, которое я обязана довести до конца.

– «И до ночлега долог путь», – с пониманием отозвался Мик, процитировав строчку из стихотворения Роберта Фроста.

– Совершенно верно, – согласилась Элеонора, проникаясь к Мику теплым чувством. Они с ним были родственные души, оба одинокие, каждый был занят своими поисками. И хоть знакомы они были всего ничего, Элеоноре казалось, что Мик понимает ее как никто другой. Ей было жаль расставаться с ним.

Из Дахау Элеонора уезжала со страстным желанием немедленно приступить к поискам пропавшей девушки, которая, как предполагал Криглер, возможно, осталась в живых. Но, кроме его слов, ей не на что было опереться: она не имела ни единой зацепки – ни документов, ни свидетелей. И потому она стремилась поскорее добраться до банковской ячейки в Цюрихе, где, по утверждению Криглера, хранились ответы на мучившие ее вопросы.

И вот она ступила в банк. Стук ее каблуков эхом отдавался где-то под высоким потолком. Здесь стены украшали потемневшие живописные полотна в позолоченных рамках – мрачные мужские портреты. Миновав две гигантские колонны, Элеонора вошла в помещение, обозначенное как Tresorraum. Банковское хранилище.

За стойкой с мраморной поверхностью сидел служащий в костюме с аскотским галстуком в полоску. Он посмотрел на нее поверх очков и молча протянул листок бумаги. Она написала номер ячейки и отдала ему, думая, что сейчас на нее посыплется град вопросов: кто она такая, является ли владелицей ячейки? Но служащий, взглянув на цифры, молча встал и исчез за дверью, что находилась у него за спиной. Надо ж, как интересно, удивилась Элеонора. Ни имен, ни вопросов. Красота и порочность швейцарского банка. Через дверной проем за стойкой она видела широкие высокие стеллажи с металлическими ящичками, похожие на ячейки в колумбарии. Какие еще тайны в них хранятся, думала Элеонора, тайны людей, не доживших до окончания войны?

Через несколько минут банковский служащий вернулся, неся в руках опломбированный продолговатый ящик с двумя замками на крышке. Элеонора вытащила ключ, что дал ей Криглер. И где только он прятал его в тюрьме?

Служащий вынул второй ключ, вставил его в один из замков и жестом предложил Элеоноре последовать его примеру. Она попыталась вставить в замок свой ключ, но он не входил. У нее замерло сердце. Мик оказался прав: Криглер ее обманул. Но присмотревшись, она заметила, что ключ немного погнут и даже покрыт ржавчиной. Она протерла его, попыталась выпрямить, затем, чуть поворачивая бородку из стороны в сторону, протолкнула ее в замок.

Вдвоем с банковским служащим они одновременно повернули оба ключа. Ящик со щелчком открылся. Служащий вынул из него второй ящичек, поменьше. Затем он забрал свой ключ и ушел, оставив ее одну.

Трясущимися руками Элеонора открыла ящичек. В нем лежали пачка рейхсмарок, теперь никому не нужных, и отдельно – пачка долларов. Элеонора взяла доллары и убрала их в карман. Кровавые деньги, но ей плевать. Она передаст их семьям женщин-агентов, у которых были дети, оставшиеся теперь без матерей.

Под деньгами лежал конверт. Элеонора осторожно его открыла. Внутри она увидела листок бумаги, тонкий как паутинка. Казалось, стоит до него дотронуться, и он порвется. Элеонора осторожно развернула листок, быстро прочитала текст. Ее глаза наполнились ужасом. Она нашла ответы на свои вопросы. В полном объеме, как и обещал Криглер.

Это была радиограмма, переданная из Парижа в Лондон 8 мая 1944 года: «Благодарим за сотрудничество и за оружие, что вы нам прислали. СД».

Та самая радиограмма, о которой упоминал Криглер. Ее направил один из его подчиненных, открытым текстом уведомивший Лондон, что их рация у немцев. На радиограмме стоял штамп: «Empfangen London». Получено в Лондоне. Элеонора этой радиограммы в глаза не видела. Но кто-то в Лондоне настоял, чтобы радиообмен продолжался, хотя точно знал, что канал радиосвязи раскрыт.

Зачем Криглер отдал ей эту радиограмму? Вряд ли он изменил свое мировоззрение, и уж, конечно, не в порыве альтруизма. Даже страх перед судебным преследованием не должен бы подвигнуть его на столь смелое откровение. Нет, он хотел, чтобы стала известна правда о преступлениях британского правительства, о том, что их представители виновны в гибели своих сограждан. Обнародование этих сведений – заключительный акт войны Криглера. Интересно, что он делал бы, подумала Элеонора, если бы она не приехала в Дахау? Возможно, нашел бы другой способ предать их огласке. Либо унес бы эту тайну в могилу.

Но что теперь с этим делать? То, что она узнала, надо как-то донести до общественности. До тех, кому это особенно важно. Если правда откроется, это погубит и Директора, и ее саму, и многих других.

Но Элеонора дала слово своим девочкам. Выбора у нее не было. Она считала, что обязана восстановить справедливость.

Вытирая слезы, Элеонора направилась к выходу из хранилища.

Глава 29

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

Грейс положила в кофе сахар, наблюдая, как он исчезает в черной жиже. Она оторвала взгляд от чашки. Фрэнки горбился над документами за другим столом; неровно гудел радиатор. Все это на Грейс это действовало умиротворяюще.

Неделя миновала с тех пор, как она передала фотографии в британское консульство. Она боялась, что после истории с девушками ей будет нелегко вернуться к обычной жизни. Но она на удивление спокойно влилась в привычный ритм своего прежнего существования, словно надела старые удобные туфли. И в ее съемной квартире, украшенной теперь привезенными матерью восковыми гортензиями, запахло домашним уютом.

И все же она часто думала о Марке. Наверно, он пришел в недоумение, когда, проснувшись утром, увидел, что она исчезла. Грейс ждала, что он позвонит, но Марк не объявлялся. Думала она и о погибших девушках, и об Элеоноре. Почему же она их предала?

Пытаясь отрешиться от вопросов, которые толкнули ее на безумные поиски, Грейс снова принялась печатать письмо в совет по размещению бездомных. Подошел Фрэнки, вручил ей какую-то папку.

– Помоги заполнить эти документы, ладно?

Она открыла папку. Это были документы от Общества помощи детям с заявкой на помещение ребенка в приемную семью. Грейс удивилась: обычно такие заявки они передавали Саймону Уайзу (он работал в Ладлоу), который специализировался в вопросах семейного права. Но потом она увидела фамилии в документах и поняла, почему Фрэнки сам этим занимается. Речь шла о помещении в приемную семью Сэмюэля Альтшулера. А приемным отцом выступал не кто иной, как сам Фрэнки.

– Вы забираете Сэмми к себе? – изумилась Грейс.

– Мальчику нужен надежный дом. Ты недавно заметила, что я переживаю за него, как за родного, и мне твои слова запали в душу.

Грейс судорожно вспоминала их разговор по телефону, когда она звонила из Вашингтона. Тогда она просто хотела его предостеречь, чтобы он не рвал себе сердце. А он воспринял ее слова совершенно иначе – и вот вам результат.

– В общем, я решил, что возьму его к себе. Если, конечно, старому холостяку отдадут ребенка.

В безмерном восхищении Грейс сжала его плечо.

– Отдадут, Фрэнки. Обязательно. Мальчику очень повезло, что теперь у него есть вы. Я сейчас же все заполню и сама отнесу документы в агентство.

Из суда Грейс вернулась почти в два часа дня. В конторе никого не было, но Фрэнки оставил ей записку: «Пойду куплю кое-что в комнату для Сэмми. Скоро буду». От записки буквально веяло волнением и устремленностью к новой цели.

В животе заурчало, и Грейс вспомнила, что она еще не обедала. Она взяла сверток, в который упаковала бутерброд с яйцом и салатными листьями, и пошла из кабинета. Как раз успеет перекусить на крыше до возвращения Фрэнки.

Она открыла дверь и замерла от неожиданности. В коридоре стоял Марк.

– Привет, – в растерянности промолвила Грейс. В прошлый раз на улице они встретились случайно. А теперь он специально приехал к ней. Ее одновременно переполняли удивление, счастье и гнев. Как он ее нашел? Наверное, через мать или квартирную хозяйку; это не так уж трудно.

– Ты тогда уехала, даже не попрощалась, – сказал он, но не с укором, а скорее с обидой в голосе.

– Прости.

– Почему? Я что-то не то сказал? Что-то не то сделал?

– Нет-нет. – Грейс видела, что Марк пребывает в полнейшем недоумении. – Просто мне показалось, что наши отношения становятся слишком сложными, что ли. И еще я нашла вот это. – Она полезла в сумку и вытащила текст радиограммы, доказывавшей вину Элеоноры. По возвращении в Нью-Йорк она чуть не уничтожила ее. Но вовремя одумалась, и с тех пор носила радиограмму с собой, хоть и пыталась забыть об этом приключении. – Неприглядные факты об Элеоноре, да еще то, что происходит между нами… в общем, для меня это было слишком. Через край.

– И ты уехала.

– Уехала. – Но ее бегство ничего не изменило. Предательство Элеоноры никуда не делось; ее вину подтверждала радиограмма. Никуда не делись и ее чувства к Марку. – Прости, что ничего тебе не сказала.

– Да ладно. У каждого есть свои секреты. Ты тоже многого обо мне не знаешь. – Он помолчал. – В Вашингтоне ты спрашивала о моей работе в трибунале по военным преступлениям. Я тогда не был готов рассказать об этом, а теперь могу. Когда разразилась война, я заканчивал учебу на юрфаке. Я хотел пойти в армию, но отец настоял, чтобы я оформил отсрочку и получил диплом, прежде чем уезжать за границу. Он вложил в мое образование все, что имел, и я должен был стать юристом, чтобы помочь семье удержаться на плаву. Я стал заниматься вдвое усерднее, чтобы сдать за год двухлетний курс и окончить университет досрочно. В армию пошел на следующий день после выпуска; меня определили в военно-юридическую службу и направили к месту назначения. Но к тому времени война закончилась, осталось только ликвидировать последствия. Одним из первых дел, в котором я участвовал во Франкфурте, был суд над Обенсом. Слышала? – Грейс покачала головой. – Я так и думал. Были приняты особые меры, чтобы информация о нем не попала в газеты. Обенс был американским военнослужащим, рядовым в одной из рот, освобождавших Равенсбрюк. Он и другие солдаты были поражены тем, что они там увидели, у них аж головы посносило. Они арестовали одного немца, служившего охранником в этом лагере, и Обенс хладнокровно его расстрелял, в нарушение законов и обычаев войны.

Грейс побледнела, представив хороших парней, таких, как Том, помешавшихся от ужасов войны.

– Я считал, что он заслуживает наказания. Ведь он не в сражении с ним расправился. Это было убийство в чистом виде. Но мои начальники и слышать о том не хотели. Они готовы были судить только немцев и не желали портить картину победы антигитлеровской коалиции. Но я настаивал. И тогда они заявили, что я жажду крови американца, потому что сам я из семьи немецкого происхождения. – Грейс вспомнила, что фамилия Марка – Дорф. Она и раньше догадывалась, что он по происхождению немец, но спрашивать об этом не хотела. – И даже заговорили об измене.

– И ты подал в отставку?

– Да, чтобы меня не отдали под трибунал. Ты, наверно, считаешь меня трусом. Сожалею, что не рассказал тебе об этом раньше.

– Нет. Я считаю, что это смелый поступок. Но почему ты решил рассказать мне об этом сейчас?

– Мне кажется, ты винишь себя за гибель Тома и потому бежишь ото всех. Но в жизни не бывает так, что это только черное, а это – белое. Это относится и к твоим решениям, и к моим, и к решениям Элеоноры. Наверняка, у нее были причины поступить так, как она поступила.

– Возможно.

– Не веришь?

– Я уже не знаю, чему верить. Но я ужасно рада, что ты приехал. – Эти слова вырвались сами собой, помимо ее воли. Грейс почувствовала, что краснеет.

– Правда? – Он шагнул к ней. – Я тоже.

– Несмотря на то, что все так сложно?

– Особенно из-за этого. Я приехал не для того, чтоб упростить наши отношения.

Марк обнял ее, и несколько секунд они просто стояли, приникая друг к другу. Грейс подняла к нему лицо, перехватила его взгляд. Она видела, что Марк хочет ее поцеловать, и на этот раз тоже желала этого, очень, искренне. Он склонился к ней, она закрыла глаза. Их губы встретились.

Сзади раздался шум.

– Грейс, ты не поверишь: я купил Сэмми велосипед и… – Фрэнки умолк на полуслове. Марк и Грейс разомкнули объятия, но он все видел.

Грейс прокашлялась.

– Фрэнки, это Марк Дорф. Товарищ моего мужа. – Своим объяснением она лишь усугубила неловкость.

Фрэнки переводил взгляд с нее на Марка и обратно. Грейс внутренне съежилась, ожидая, что он сейчас скажет. По его лицу она затруднялась определить, сердится он или просто удивлен.

– Я не ждала, что вы вернетесь так скоро, – пролепетала она.

– Кстати, помнишь, ты просила разузнать что-нибудь о той женщине? – Фрэнки с беспокойством посмотрел на Марка, словно не был уверен, можно ли при нем говорить.

– Рассказывайте. Марк в курсе.

– Сегодня я был в иммиграционной службе, нужно было кое-что уточнить по усыновлению Сэмми. И там встретил одного своего товарища из таможни. Он нашел регистрационную карточку, что она заполнила при въезде.

– Элеонора?

– Ничего особенного там не было. Она прибыла в Америку за день-два до того, как погибла. Прилетела на самолете.

Грейс кивнула, но снова приуныла. Это она знала из паспорта, который ей показали в консульстве. А чего, собственно, она ожидала? По иммиграционной карточке не определишь, о чем думала Элеонора, зачем приехала в Нью-Йорк, связано ли это с тем, что она предала своих подопечных.

– Спасибо. – Грейс все равно была благодарна Фрэнки за попытку помочь.

– В деле было только вот это. – Он вытащил из кармана блокнотик и показал ей запись. – Этот адрес она указала в качестве пункта назначения в США.

Взглянув на адрес, Грейс почувствовала, как по спине побежали мурашки. Квартира в Бруклине. Под адресом корявым почерком Фрэнки – копия записи из графы: «Принимающая сторона». Она прочитала фамилию – и похолодела.

– Я должна идти, – сказала Грейс, хватая сумку. – Спасибо! – Она чмокнула Фрэнки в щеку, да с таким жаром, что он откинулся на спинку стула.

– Давай, может, я с тобой? – крикнул ей вслед Марк.

Но Грейс уже выскочила за дверь. Есть вещи, которые женщина должна делать одна.

Глава 30

Элеонора

Лондон, 1946 г.

– Элеонора. – Директор поднял голову от стола. Из Цюриха она вернулась четыре дня назад. И теперь, с документом в руке, стояла в дверях его кабинета – явилась без предупреждения. – Я не ждал вас так скоро. Как съездили во Францию?

– Во Франции я ничего не нашла.

Директор откинулся в кресле и взял курительную трубку.

– Жаль. Я благодарен вам за старания, но мы ведь всегда знали, что, возможно, это напрасная затея: слишком много времени прошло. Надеюсь, вы все-таки получили ответы хотя бы на часть своих вопросов.

– Я не говорила, что вернулась ни с чем, – подчеркнула Элеонора. – Я сказала, что ничего не нашла во Франции. Но потом у меня появилась возможность съездить в Германию и допросить Ганса Криглера.

– В Германию. – Директор задумался, держа в руке нераскуренную трубку. – Криглера, насколько мне известно, судят в Нюрнберге, да? Как вам удалось к нему проникнуть?

– Удалось. Его держали в Дахау. Я успела поговорить с ним до того, как его увезли. И он привел меня вот к этому. – Она показала Директору документ, который забрала из банковской ячейки. – Вы знали, что немцы завладели нашей рацией. Но все равно продолжали передавать секретную информацию.

Директор взял у нее листок и, даже не читая его, возмущенно воскликнул:

– Полнейший абсурд, Элеонора! Я в жизни не видел этого документа.

Элеонора протянула руку. Не для того, чтобы забрать у него радиограмму.

– Журнал сеансов радиосвязи. Покажите его мне. И не говорите, что он сгорел при пожаре, – добавила она, пресекая всякие возражения. – Я знаю, что у вас есть свой экземпляр. – Директор смотрел на нее немигающим взглядом. Потом в лице его появилось смирение. Он повернулся к картотечному шкафу, что стоял у него за спиной, набрал комбинацию цифр на сейфовом замке, повернул ручку, и ящик открылся. Директор вручил ей папку.

Элеонора принялась листать организованную по датам радиопереписку между Лондоном и «Сектором Ф» и наконец нашла копию радиограммы, которую предоставил ей Криглер. Значит, Лондон все-таки ее получил. Она была идентична той, что дал Криглер. Только на ней еще стоял штамп «Получено» и на прикрепленном листе – штамп «Не подтверждено» – предупредительный значок радиотелеграфиста, принявшего донесение. Следом шел документ с пометкой «Продолжать радиообмен». Кто-то издал распоряжение не прекращать радиообмен, несмотря на предупреждение, что данное сообщение было подделкой. Этого документа Элеонора никогда в глаза не видела, но напечатан он был на ее именном бланке.

– Вы скрыли это от меня.

– Не уведомил, – поправил ее Директор. Будто это что-то меняло. Она продолжала передавать и получать сообщения, не догадываясь, что немцы сами подтвердили УСО ее подозрения, которые она неоднократно доводила до сведения Директора. Однако вышестоящие лица – Директор и бог знает кто еще – утаили от нее эту информацию, чтобы она не прекращала радиообмен. И это привело к аресту и гибели ее подопечных. Она давно начала сомневаться в подлинности поступающих донесений, но ей и в кошмарном сне не могло присниться, что управление будет сознательно жертвовать собственными людьми.

– Вы прекрасно понимали, что, попадись мне это на глаза, я тотчас же закрыла бы этот канал радиосвязи. Вы сами должны были его закрыть. Вы передавали немцам секретную информацию, которая привела к провалу всех наших агентов.

Директор встал.

– У меня не было выбора. Я выполнял приказ. – То же самое заявляли и взятые в плен немецкие военные преступники: что они были бессильны, что им ничего не оставалось, как собственными руками творить все те чудовищные зверства. Она читала об этом в бесчисленных показаниях. Директор снова опустился в кресло, держа спину прямо. – Но даже не будь приказа, я все равно поступил бы так же. Когда выяснилось, что немцы завладели нашей рацией, мы поняли, что у нас появилась возможность передавать им дезинформацию о готовящейся операции – ложную информацию, которая заставит их укреплять позиции не в том месте, где планировалась высадка. И ведь у нас получилось. Если бы немцы не были уверены, что мы планируем наступление в другом месте, потери войск коалиции были бы гораздо больше. И если бы та чертова радистка не отфильтровала радиограмму, которую якобы передал Томпкинс, мы бы так и обманывали их. У нас получилось, – повторил Директор, словно убеждая сам себя.

– Ценой жизни моих девочек, – резко указала Элеонора. – Ценой жизни двенадцати женщин, не вернувшихся домой, и других агентов, в том числе Джулиана, которые были убиты. – Информация, которую Лондон сообщал немцам, выдала местонахождение агентов, то, чем они занимались, и непосредственно привела к их аресту.

– Порой необходимо принести в жертву несколько человек, чтобы спасти миллионы, – холодно заявил он.

Его слова шокировали Элеонору. Она работала с Директором, поддерживала его. Особое уважение у нее вызывал его стратегический подход к решению поставленных задач при заброске агентов, которым он определял положение, как фигурам на шахматной доске. Она даже помыслить не могла, что он настолько бездушный, циничный человек.

– Это возмутительно. Я поставлю в известность Уайтхолл.

– И что вы им скажете? Программа была секретная, санкционирована на всех уровнях. Кто, по-вашему, изначально дал ей зеленый свет? – Решение принимал не один Директор, данный план был одобрен в высших эшелонах власти. Широкомасштабное предательство, ошеломленно думала Элеонора.

– Я обращусь в газеты. – Нужно же что-то делать.

– Элеонора, а о своей роли в этом деле вы забыли? Радиограммы вызывали у вас подозрение, но вы продолжали передавать информацию на тех же частотах тому же радисту.

– Вы хотите сказать… – опешила Элеонора.

– Вы даже отправили радиограмму о возвращении Джулиана. И когда радист сообщил о необходимости смены аэродромов, вы и на это дали добро. Вы лично послали Джулиана на смерть, Элеонора. Вы не настаивали на прекращении радиообмена, потому что знали: операция должна продолжаться при любом раскладе.

– Как вы смеете? – Элеонора чувствовала, как ее щеки от гнева покрываются красными пятнами. – Сознательно я никогда не подвергла бы опасности Джулиана или своих девочек.

– И не обольщайтесь, – неумолимо продолжал Директор. – Ваша подпись стоит на каждой исходящей радиограмме. Если это выплывет наружу, весь мир будет знать, что виноваты вы. – Затем голос Директора смягчился. – Я никогда не хотел доводить до этого. Думал, вы покинули УСО, и все это осталось в прошлом. Но вы не хотели успокоиться. Ну а потом подключился еще и отец Виолетты. Он обратился с заявлением к своему депутату. Нам сказали, что будет проведено парламентское расследование. Все документы, какие можно, я отправил в Вашингтон.

– А остальные сожгли, – добавила Элеонора. Директор не ответил. В этот ужас трудно было поверить: Директор сжег Норджби-Хаус, где они, не щадя сил, работали, создавая свое детище, чтобы навсегда похоронить правду. – А меня отослали подальше, – медленно произнесла она, наконец-то все поняв.

– Мне докладывали, что вы затеяли свое расследование, – признался Директор. – Никак не хотели угомониться. Я подумал, что выиграю время, если отправлю вас из Лондона искать ответы во Франции.

Он не рассчитывал, что она поедет в Германию и встретится с Криглером. Но она поехала и встретилась, и то, что узнала, изменило все.

– И что теперь с этим делать? – спросила Элеонора.

– Ничего. Парламент проведет расследование, ничего не выявит, и шум уляжется.

– Что значит «шум уляжется»? Мы должны открыть правду, поставить в известность парламент.

– Ради чего? Чтобы деятельность УСО и дальше очерняли? Они всегда говорили, что мы не нужны, что от нас один только вред. И теперь мы должны сами представить доказательства в поддержку их мнения? УСО – мое детище и ваше, между прочим, тоже. – И Директор пойдет на все, чтобы отстоять его репутацию. – Правда ничего не изменит, Элеонора. Девушек не вернешь.

Но она считала, что правда – самое главное.

– Тогда я сама. – Элеонора снова угрожала, как в ту пору, когда заподозрила, что немцы раскрыли их канал радиосвязи. Если бы тогда она исполнила свою угрозу, некоторые из девушек-агентов, возможно, были бы сейчас живы. Но она спасовала. На этот раз она не блефовала. Ей нечего терять. – Сама обращусь в комиссию.

– Не обратитесь. Ваше слово против моего. Кому, по-вашему, поверят? Обиженной уволенной секретарше или отмеченному наградами полковнику, который достойно возглавлял управление? – Директор был прав. Если смотреть со стороны, девушек-агентов вполне могла предать и она. Ведь у нее нет ничего, что можно было бы противопоставить его словам.

Если только не найдется живой свидетель.

– Криглер сказал, что одна из девушек не доехала до концлагеря, где погибли другие. Что, возможно, она жива. Вам что-нибудь известно об этом?

Директор сконфузился.

– Вскоре после войны мне нанесла визит одна из ваших подопечных. Просила, чтобы я поспособствовал ей в получении американской визы. Я помог. Счел, что не вправе отказать ей в помощи.

Скорее из других соображений: чтобы отправить ее куда подальше из страны.

– Кто? – спросила Элеонора.

– Как ни удивительно, та, в которой вы сомневались. По иронии судьбы, именно под нее работали немцы. Мари Ру.

Элеонора прикрыла рот рукой. Криглер не солгал.

– Она пережила и допрос в СД, и Френскую тюрьму. Стойкая оказалась девушка, и чертовски везучая.

Элеонору распирало от радости, но ликование быстро сменилось гневом. Директор знал это, а ей не сообщил.

– Что вы ей сказали? Про аресты?

Нечто странное промелькнуло в лице Директора.

– Ничего.

Элеонора больше не верила ни единому его слову.

– Где она сейчас?

– Оставьте ее в покое. Не мешайте ей заново строить свою жизнь.

Но Мари была единственным человеком, который знал, что Элеонора не имела отношения к предательству девушек-агентов. Только она могла подтвердить правду о том, что произошло с группой Веспера.

– Адрес. – По лицу Директора Элеонора видела, что он намерен ей отказать. – Или прямо отсюда я иду в парламент. – Она протянула руку.

Он начал было спорить, но потом устало повернулся к картотечному шкафу, что стоял сзади, достал какой-то листок и вручил ей.

– Мне очень жаль, Элеонора.

Не отвечая, она забрала у Директора листок, сунула его в сумку и пустилась в свое последнее путешествие.

* * *

Во вторник утром Элеонора стояла посреди Центрального вокзала. Часы показывали почти половину девятого. Она нетерпеливо ждала. Перед отъездом из Англии она телеграфировала Мари: «Еду в Америку, мне нужна ваша помощь. Жду вас на Центральном вокзале у информационной стойки в 8.30 утра 12 февраля».

И вот теперь, с чемоданом в руке, она растерянно переминалась с ноги на ногу посреди зала. Рейс был утомительный, с несколькими пересадками – в Шенноне, Гардене и Бостоне; во время полета она изнывала от жары. В Нью-Йорке она приземлилась накануне вечером, заночевала в съемной комнате близ аэропорта. Стрелки часов показали ровно половину девятого. Элеонора с беспокойством озиралась по сторонам. Встречу она назначила на нейтральной территории, решив, что не стоит ехать по адресу, который дал ей Директор, – это было бы слишком нагло.

Миновало пять минут, десять. Где же Мари? Может, она не получила телеграмму? Или, возможно, Директор дал ей неверный адрес. Либо Мари сердита на Элеонору и не желает ее видеть.

Чемодан оттягивал руку, и Элеонора поставила его под скамейку. Она оглядела зал, раздумывая, как ей быть. Сбоку от круглой информационной стойки она увидела доску объявлений, облепленную листочками бумаги. Элеонора подошла ближе. На доске висели фотографии пропавших без вести солдат и беженцев, которых разыскивали их родственники. Были также и записки – с информацией о назначенных и несостоявшихся встречах. Элеонора просмотрела объявления. Для нее ничего не было.

Расстроенная, она отошла от доски. Уже почти девять. Мари давно должна быть здесь. Вывод один: дальше ждать бесполезно.

И все же нужно встретиться с Мари. Элеонора полезла в сумочку и достала листочек с адресом, который ей дал Директор. Мари снимала квартиру в Бруклине. Можно поехать туда, позвонить в дверь. Но что, если Мари не желает ее видеть? Узнав, что Мари жива, Элеонора воспрянула духом: на такое чудо она и не надеялась. И теперь ей трудно было смириться с мыслью о том, что Мари жива, но не желает ни видеть ее, ни даровать ей прощение.

С минуту Элеонора смотрела по сторонам, подумывая о том, чтобы отказаться от своих намерений. Если Мари не хочет встречаться с ней, какой смысл ехать?

Но потом она распрямила плечи, собираясь с духом. Она должна увидеть Мари и объяснить, как все было на самом деле. Речь шла не только о чувствах Мари или о прощении. Мари ей была нужна как живое доказательство того, что в действительности произошло во время войны. С помощью Мари она могла бы разоблачить предательство, стоившее жизни многим ее подопечным.

Она поедет к Мари домой, решила Элеонора, и настоит на том, чтобы та ее выслушала. Элеонора зашагала к выходу.

На улице она остановилась, чтобы сориентироваться. Глядя на прохожих, подумала, что надо бы у кого-то спросить дорогу. Она подошла к остановке, где несколько человек ожидали автобуса.

– Прошу прощения, – обратилась Элеонора к мужчине, читавшему газету. Тот, казалось, ее не слышал. Она стала искать, к кому бы еще обратиться, и заметила на углу таксофон. Может быть, телефонистка скажет ей номер Мари.

Элеонора перешла через улицу, направляясь к таксофону. Опять остановилась. Может, лучше сразу поехать к Мари? А то позвонит ей и услышит в ответ «нет». И что дальше? Она стояла в нерешительности между таксофоном и автобусной остановкой. Поворачивая назад, заметила на улице некое знакомое сочетание. Белокурые волосы и бордовый шарф, подобный тому, какой был на Мари, когда она первый раз явилась в Норджби-Хаус.

Значит, она все-таки пришла! У Элеоноры радостно забилось сердце.

– Мари! – крикнула она, бросаясь через улицу. Женщина начала оборачиваться, и Элеонора, окрыленная надеждой, ринулась к ней. Громкий сигнал автомобиля, перерастающий в рев. Элеонора повернулась и увидела, что на нее мчится машина, но слишком поздно. Она вскинула перед собой руки, словно пытаясь заслониться. Оглушительный визг тормозов. Все существо взорвалось белой болью.

И свет в ее глазах померк.

Глава 31

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

– Мари Ру? – выдохнула Грейс, когда дверь открылась.

Женщина моргнула. В глубине ее глаз затаился страх. И еще что-то… смирение.

– Да.

Грейс на мгновение оцепенела от изумления. Последние недели она так часто видела образ Мари – сначала на потрепанной фотографии, потом, когда отдала снимки, в своем воображении. Теперь эта женщина стояла перед ней – во плоти. Она мало изменилась с тех пор, как было сделано ее фото. Вокруг губ и глаз пролегли едва заметные морщинки, щеки немного запали, в волосах на висках белела седина, словно за несколько коротких лет она постарела на целую жизнь.

– Вы кто? – спросила женщина. Английское произношение у нее было культурное, но не аристократичное, как и представляла Грейс.

Она замялась, не зная, как объяснить свою роль.

– Меня зовут Грейс Хили. Я нашла фотографии и подумала… – Грейс умолкла, доставая единственное фото, что у нее осталось.

– О! – Мари прикрыла рукой рот. – Это Джози.

– Можно войти? – робко спросила Грейс.

Мари подняла на нее глаза.

– Прошу вас.

Она впустила Грейс в дом и подвела к маленькому дивану. Ее квартирка, не больше, чем жилище Грейс в меблированных комнатах, была чистая и светлая, но мебели было мало, и Грейс не заметила здесь ни фотографий, ни памятных вещиц. В открытую дверь, что находилась в глубине, она увидела крошечную спальню. Давно здесь живет Мари или она, как и сама Грейс, просто не стала наводить в своей квартире домашний уют?

– Фотография только одна? – спросила Мари, приподнимая в руке снимок.

– Были другие, в том числе ваша, но я отдала их в британское консульство. Я искала человека, которому надлежало бы вернуть эти фото, – объяснила Грейс. – Этот человек – вы?

– Не знаю. – В лице Мари отразилось искреннее сомнение. – Должно быть, выжила только я.

«Каким образом?» – хотела поинтересоваться Грейс. Мари числилась в списке убитых в соответствии с директивой «Ночь и туман». Но Грейс побоялась проявить бестактность и потому спросила:

– Вы можете рассказать, что произошло во время войны?

– Вы знаете, что я была агентом УСО? – уточнила Мари. Грейс кивнула. – Меня завербовала одна женщина, Элеонора Тригг, потому что я хорошо говорю по-французски. – Грейс хотела перебить Мари, чтобы сообщить про Элеонору, но передумала. – После обучения меня забросили в Северную Францию. Я выполняла обязанности радистки при группе Веспера, входившей в «Сектор Ф». – У Мари была неторопливая певучая манера речи. Нетрудно было представить, как она бегло говорит по-французски. – Нашу группу возглавлял человек по имени Джулиан. Перед самым открытием второго фронта мы взорвали мост, чтобы помешать немцам подтянуть силы к месту высадки войск коалиции. Но наша ячейка была каким-то образом раскрыта. Всех арестовали – во всяком случае, меня и Джулиана. Джулиана застрелили. – При последних словах лицо Мари скомкалось, словно она заново переживала те горестные минуты. Грейс глубоко сочувствовала несчастной женщине, на долю которой выпало столько тяжких испытаний. – В Париже меня подвергли допросу и отправили в тюрьму. Там я нашла Джози, но она была уже на последнем издыхании. – Голос Мари полнился болью, которой, казалось, она никогда ни с кем не делилась.

– Джози тоже была агентом?

Мари промокнула глаза.

– И моей близкой подругой. Нас посадили на поезд и отправили в концлагерь. Джози сумела взорвать гранату, которая разнесла весь вагон. После взрыва я потеряла сознание. Очнулась спустя несколько недель – в каком-то сарае. Немцы либо не заметили меня, либо сочли, что я погибла. Один немецкий фермер нашел меня под обломками вагона и спрятал. Я оставалась там, пока не окрепла. К тому времени уже открыли второй фронт. Я нашла британские части и сказала, кто я.

– А потом?

– Потом вернулась домой. Поезд привез меня на Кингз-Кросс. Никто меня, конечно, не встречал. Я и не ждала, что мне устроят торжественную встречу. Никто ведь не знал, что я возвращаюсь. Я забрала свою дочь, Тесс, и мы вместе с ней сразу отплыли в Америку.

– И в УСО вы больше не наведывались?

– Только раз. Попросила Директора, чтобы он помог мне побыстрей выправить документы для отъезда. Больше не к кому было обратиться. Элеонору уволили. Другие тоже куда-то подевались.

Внезапно раздался громкий стук в дверь, и в квартиру вошла девочка лет восьми, не старше.

– Мама! – воскликнула она с едва уловимым английским акцентом, бросаясь в распростертые объятия матери.

Потом девочка отстранилась от Мари и вопросительно посмотрела на гостью.

– Ты, должно быть, Тесс, – обратилась к ней Грейс, невольно улыбнувшись: девочка была копией своей матери. – А я… – Она запнулась, не зная, как представиться.

– Подруга, – закончила за нее Мари.

Тесс, казалось, полностью удовлетворило такое объяснение.

– Мама, Эстер, моя подружка из пятой квартиры, пригласила меня к ним домой. Мы поиграем, а потом поужинаем вместе. Можно я пойду?

– К семи будь дома, – наказала дочери Мари. – Но сначала обними меня еще раз. – Тесс на секунду прижалась к матери и затем бросилась к двери. – Никак не могу привыкнуть к тому, что вижу ее каждый день, – призналась Мари Грейс, когда девочка убежала. Она встала и, неожиданно меняя тему разговора, быстро добавила: – У меня тоже есть фотографии. – Мари подошла к гардеробу, вытащила пожелтевший альбом и нерешительно протянула его гостье. В отличие от степенных фотопортретов, которые привезла Элеонора, эти снимки передавали атмосферу непринужденности, напоминая кадры документального фильма. На одном фото парни играли в регби, на другом – пили вино, собравшись за столом. Словно это были студенты Оксфорда или Кембриджа, а вовсе не агенты, выполняющие задание во Франции. – Ребята делали снимки крошечной фотокамерой, что нам дали в учебном центре. Я забрала пленку у Джулиана в тот последний день. И хранила ее в таких местах, где они сроду не додумались бы искать. Проявила пленку уже здесь, в Америке.

– Наверно, опасно было снимать?

– Конечно, – пожала плечами Мари. – Очень трудно объяснить, чем для нас были те месяцы, проведенные на оккупированной территории. Рисковать стоило. Об этом должна остаться память.

На тот случай, если никто из них не выживет, подумала Грейс, представляя, как им там было одиноко и страшно. Вероятно, они очень ценили те мгновения, проникнутые духом товарищества.

– Это Джулиан? – спросила Грейс.

– Да. А рядом с ним, как всегда, Уилл. Даже не подумаешь, что они двоюродные братья, – сказала Мари. Обоим парням было лет по двадцать. Один – светловолосый, веснушчатый, улыбчивый. Второй – высокий, с резко очерченными скулами и темными пронизывающими глазами. На другой фотографии Джулиан с нежностью смотрел на Мари.

– Вы ему нравились, – заметила Грейс.

– Да, – быстро подтвердила Мари, смутившись. – Он любил меня. – Судя по голосу, ее переполняло волнение. – А я – его. Наверно, вас удивляет, что наши чувства окрепли так быстро, за такое короткое время, – добавила она.

– Ничуть, – ответила Грейс.

– Он умер у меня на глазах, – сообщила Мари. – У меня на руках. Больше я ничего не могла для него сделать.

– Наверно, это было ужасно. – Грейс вспомнила, как тяжело ей было, когда она узнала про гибель Тома. Но если бы он скончался у нее на глазах, она бы этого просто не вынесла. – А его кузен, Уилл?

– Про него ничего не знаю. Он должен был вернуться за мной во Францию, но меня арестовали. Перед отъездом из Лондона я пыталась выяснить, что с ним стало. Но он исчез. – По помрачневшему лицу Мари Грейс видела, что тайна судьбы Уилла мучает ее не меньше, чем гибель Джулиана и Джози.

– Когда это было?

– В мае 1944-го.

– За считаные недели до высадки войск коалиции.

– Мы до этого дня не дотянули.

Деятельность группы Веспера, взрывавшей железнодорожные пути и вооружавшей maquisards, безусловно, помешала немцам быстрее достигнуть берегов Нормандии и других районов. Они спасли жизни сотен, если не тысяч солдат войск коалиции, которых к моменту высадки могли бы поджидать немцы. Но многие из них никогда не узнают, чем они обязаны этим агентам.

– Нас предали, – заявила Мари без обиняков. – Когда меня арестовали и привезли на авеню Фош, я увидела там одну из наших раций. Меня заставили передать донесение в Лондон. Пытаясь предупредить Лондон, что канал связи раскрыт, я отправила сообщение без своего личного проверочного кода, который бы подтвердил, что радиограмму передала именно я. Но в Лондоне проигнорировали мой сигнал, – напротив, в ответе указали, что я его не использовала, и это в конечном итоге привело к гибели Джулиана: немцы его застрелили. Создавалось впечатление, будто британцы знали, что канал раскрыт, но все равно хотели, чтобы радиообмен продолжался.

– Вы не догадываетесь, кто мог вас предать? – спросила Грейс. Сама она страшилась сказать Мари, что это была Элеонора, и надеялась, что та, возможно, уже знает имя предателя или подозревает ее.

– Перед отъездом из Лондона я спросила об этом у полковника Уинслоу, Он возглавлял УСО и был начальником Элеоноры. Сперва он отрицал, что нас мог предать кто-то из штаб-квартиры. Но когда я рассказала ему все, что видела во Франции, он предположил, что это была Элеонора. Показал мне докладную записку за ее подписью, в которой отдавалось распоряжение продолжать радиообмен даже после того, как Лондону стало известно о перехвате радиограмм. – Глаза Мари наполнились слезами. – У меня это в голове не укладывалось. Ничего не сходилось.

– То есть вы не поверили в предательство Элеоноры?

– Нет, – решительно мотнула головой Мари. – Ни на секунду. – Грейс была сбита с толку. Мари собственными глазами видела документ, подтверждавший вину Элеоноры. Неужели Мари так слепо ей верила?

– Почему?

– Когда я последний раз виделась с Джулианом, в штаб-квартире СД, он тогда только что вернулся из Лондона, где встретился с Элеонорой. Перед смертью он сообщил мне, что Элеонора беспокоилась из-за раций. Особенно ее смущали радиограммы, и через него она предупреждала меня, чтобы я была осторожней. К сожалению, ее предостережение запоздало. Но она пыталась меня предостеречь. Потому я и уверена, что она к этому не имеет отношения.

– Но если не она, то кто?

– Не знаю. Полковник Уинслоу сказал, чтобы я уехала в Америку и начала здесь жизнь с чистого листа, без оглядки на прошлое. Что я и сделала. Как он и просил, я сообщила ему свой адрес, и он ежемесячно высылает мне пособие. Я уже думала, что окончательно распрощалась с прошлым. Пока не получила телеграмму от Элеоноры. – Мари прошла к шкафу, открыла его. Внутри стоял тот самый чемодан, что Грейс видела на Центральном вокзале.

– Так он все время был у вас, – ошеломленно протянула она.

– Элеонора телеграфировала, что приезжает в Нью-Йорк.

– Как она вас нашла?

– Наверно, узнала адрес у Директора. Он был в курсе, что я еду в Нью-Йорк, помог мне с документами. Найти меня не составило бы труда. А Элеонора была спец в своем деле. – Грейс кивнула. Наконец-то ей стало ясно, зачем Элеонора приехала в Нью-Йорк. – В телеграмме Элеонора сообщала, что будет ждать меня на Центральном вокзале. Я не рвалась на встречу с ней, – добавила Мари. – Она олицетворяла жуткую страницу моей жизни, которую, мне казалось, я навсегда перелистнула.

– Значит, вы не пошли на встречу?

– Нет, пошла. Не могла не пойти. В телеграмме она просила, чтобы я встретилась с ней в половине девятого. Но в тот день моя дочка, Тесс, заболела и в школу не пошла. Лишь после девяти мне удалось найти человека, который присмотрел бы за ней. Я поехала на вокзал, но Элеоноры там уже не было. Я подумала, что она снова попытается связаться со мной. Элеонора была женщина настойчивая. Не найдя ее на вокзале, я уехала. Но позже, когда узнала о случившемся, вернулась.

– И забрали чемодан.

– Да. Я обратила на него внимание утром, но издалека не разглядела, что это ее чемодан. И лишь потом, услышав в новостях про нее, я сообразила, что к чему, и поняла, что это чемодан Элеоноры. После того что случилось, я просто не могла бросить его на вокзале.

– Вы позволите заглянуть в него?

Мари кивнула.

– Я его еще не открывала. Духу не хватило.

Грейс положила чемодан на дно, расстегнула его. Внутри лежала, аккуратно сложенная, одежда Элеоноры, к которой никто не прикасался. Грейс просмотрела содержимое чемодана, стараясь не ворошить вещи. В глубине она увидела пару детских белых башмачков, почти спрятанных под одеждой.

– Это мои, – внезапно воскликнула Мари, хватая башмачки. – То есть они принадлежали моей дочери. У Элеоноры детей не было. Она взяла их у меня на хранение.

– То есть она привезла с собой башмачки из сентиментальности?

– Элеонора не признавала сентиментальности, – улыбнулась Мари. – Она все делала с определенной целью. – Мари перевернула башмачки подошвами вверх, и из одного выпала металлическая цепочка. Она подняла ее с пола. – Мое ожерелье. – Она показала цепочку с медальоном в форме бабочки. – Все-таки Элеонора сохранила его для меня. – Пытаясь скрыть слезы, Мари надела цепочку на шею. Потом снова внимательно осмотрела детские башмачки. Взгляд ее вспыхнул, словно она что-то поняла. Мари принялась ловко вскрывать каблучок. – Обувь – один из самых надежных тайников.

В каблучке был запрятан крошечный клочок бумаги. Мари осторожно развернула его и показала Грейс. Это была копия приказа, что Грейс обнаружила в украденной папке. Грейс снова полезла в чемодан, проверяя, нет ли в нем еще чего-нибудь любопытного, и вытащила маленький блокнот.

– Она всегда носила с собой блокнот, – с улыбкой заметила Мари.

Грейс принялась его листать.

– По делу девушек-агентов назначены парламентские слушания. И вот, смотрите… – Она показала на одну из записей Элеоноры: «Нужно, чтобы Мари дала показания о роли Директора».

– Значит, она приехала не для того, чтобы открыть мне правду. Она хотела с моей помощью доказать, что не имела отношения к радиоигре.

– Вы ей верите?

Мари смахнула с глаз волосы.

– Абсолютно. В словах Директора не было логики. Джулиан перед смертью сказал мне, что Элеонору настораживали радиограммы, но ей не разрешали прекратить радиообмен. Предать нас мог кто угодно, только не Элеонора. – Мари сникла. – Значит, она рассчитывала на меня, а я ее подвела. А теперь уже поздно.

– Может, и нет, – внезапно сказала Грейс: у нее возникла одна идея. Элеонора при жизни боролась за своих подопечных и погибла, добиваясь для них справедливости.

– Но что теперь можно сделать? Ведь Элеонора умерла.

– Умерла. Но чего она хотела больше всего на свете?

– Узнать правду.

– Нет, она хотела сделать правду достоянием гласности. Но не успела. Мы сделаем это за нее. – Грейс встала, протягивая Мари руку. – Давайте действовать вместе.

Глава 32

Грейс

Нью-Йорк, 1946 г.

Месяц спустя в конце рабочего дня Грейс вышла из здания фирмы «Бликер и сыновья» и поехала на метро на север города – к месту пересечения Сорок второй улицы и Лексингтон-авеню. Там на перекрестке ее ждал Марк.

– А ты откуда тут взялся? – пошутила она. На этот раз она, конечно, знала, что он будет здесь. Оставив Марка в кабинете Фрэнки, Грейс убежала, чтобы отыскать Мари и придумать, как ей помочь. Когда она возвратилась на работу, он уже ушел. Марк сказал Фрэнки, что должен уехать по делу в Вашингтон. Она позвонила ему и извинилась. А то еще подумает, что после поцелуя она к нему охладела (на самом деле – наоборот). Он проявил понимание и, хотя вечером его ждали на работе в Вашингтоне, пообещал сообщить, когда в следующий раз будет в Нью-Йорке.

Марк сдержал слово: накануне вечером он позвонил и сказал, что приедет по делам в Нью-Йорк, и предложил встретиться, посидеть где-нибудь в баре. Грейс сразу же согласилась, и весь нескончаемый день на работе старалась не испортить прическу и макияж, с неподдельным волнением ожидая встречи с ним. Пожалуй, так она скоро привыкнет к этим ненавязчивым свиданиям раз в несколько недель, без каких-либо обязательств и сюрпризов.

– Значит, девушек предало само британское правительство? – начал Марк.

Грейс кивнула.

– Британцы старались внушить немцам, что никаких сбоев нет, что сеть по-прежнему действует. Поэтому они продолжали передавать сообщения, как будто все в порядке. Вели радиообмен, отправляли агентов и оружие. Им нужно было, чтобы передатчики работали, поскольку это давало возможность вводить противника в заблуждение относительно времени и места высадки войск коалиции.

– Но ведь это значит, что они посылали своих агентов прямо в лапы к немцам.

– Да. – Даже при наличии неоспоримых доказательств верилось в это с трудом. Грейс содрогнулась. Девушек-агентов арестовали, и УСО допустило, чтобы они исчезли без следа – в полном соответствии с требованиями программы «Ночь и туман». – Чтобы правительства так поступали со своими подданными…

Что ж, таков один из уроков войны. А немцы что творили с собственным народом? Уму непостижимо. Да и в других странах ситуация была не лучше. В Австрии и Венгрии граждане доносили на своих соседей-евреев, с которыми веками жили бок о бок.

– Где гарантия, что так действовали только британцы? – заметил Марк. – Американцы тоже придавали большое значение дезинформированию немцев непосредственно перед открытием второго фронта. Не исключено, что и они вели радиоигру. Но, скорей всего, мы никогда об этом не узнаем.

Попытаться можно, подумала Грейс. Если бы Рэкел снова провела их в архив Пентагона… Она отмела эту мысль.

– Почему правду не обнародовали после войны?

– Никто не хочет думать о прошлом. Видишь ли, все изменилось: на арену вышли другие игроки, сформировались другие коалиции. Русские внезапно стали Советами. Немецких ученых, помогавших убивать миллионы людей, вместо того чтобы судить, привезли в США, где они стали работать над созданием атомной бомбы. Британское правительство предпочло бы похоронить это дело.

– Но не Элеонора. Она добивалась справедливости. Они намеренно продолжали вести радиоигру, подрывая все, что она создала. И Элеонора хотела сообщить об этом общественности.

– Что было потом – после того, как ты встретилась с Мари?

– Когда мы поняли, как все было на самом деле и что Элеонора невиновна, стало ясно: мы обязаны завершить то, что она начала, – сообщить факты тем, кому следует. Я помогла Мари составить заявление с изложением событий, случившихся во время войны. Фрэнки при посредничестве одного своего знакомого связался с британским послом в Вашингтоне и через него передал заявление Мари в парламент. – Грейс тогда подумала, что Мари, возможно, придется поехать в Лондон, чтобы дать показания. Она не знала, решится ли несчастная женщина вернуться в страну, которую она покинула навсегда. К счастью, им сообщили, что ее заявления будет достаточно. Правда, они затруднялись сказать, будет ли от него какая-то польза.

Но буквально несколько дней назад Фрэнки получил обнадеживающие известия.

– Статус девушек тоже изменился. Прежде напротив фамилии каждой стояло «пропала без вести, предположительно, нет в живых», теперь – «пала смертью храбрых». – Как много значит формулировка! – Джози представлена к кресту Георга[20].

– А Элеонора? – спросил Марк. Грейс покачала головой. Она останется сноской на страницах истории; о ней мало кто будет знать. Впрочем, к славе она никогда не стремилась.

Вместе с Элеонорой канули в небытие множество секретов. Разумеется, есть много такого, о чем они никогда не узнают. Кто из британцев был в курсе? Кто принял сознательное решение принести в жертву агентов? Эм-ай-6? Или это УСО предало собственных сотрудников?

Но теперь их ждет расплата, начало положено.

– Два бокала шампанского, пожалуйста, – попросил Марк официанта, когда они устроились за столиком в таверне «Стайлз» – скромном непритязательном заведении неподалеку от Центрального вокзала. – Будем праздновать.

– Ты зачем опять в Нью-Йорке? Какое-то новое судебное дело? – полюбопытствовала Грейс, когда им принесли шампанское. Она взяла свой бокал.

– Не совсем. Мне предложили поработать в составе Международного военного трибунала. Но не в Нюрнберге, а в одном из его филиалов.

– Ой, Марк, это же так здорово!

– За это я должен благодарить тебя. Помогая тебе установить истину в отношении Элеоноры и погибших девушек, я понял, что ужасно скучаю по такой работе. Решил снова попытать счастья.

– За твою новую работу, – предложила тост Грейс, поднимая бокал.

– За второй шанс, – сказал он, вкладывая более глубокий смысл в свои слова. Они чокнулись. – Я хотел повидаться с тобой.

Повидаться с ней, осознала Грейс, перед отъездом. Ее рука с бокалом на мгновение застыла в воздухе. Марк возвращался в Европу, навсегда. Она глотнула шампанского, и от пузырьков у нее защекотало в носу. Она не вправе возражать. Они провели вместе несколько приятных мгновений, на большее она не смела и рассчитывать. И все же она уже привыкла к тому, что Марк появился в ее жизни, и его предстоящий отъезд опечалил ее больше, чем она ожидала.

– Хотел спросить… – Он запнулся. – Ты не желаешь поехать со мной?

– Прошу прощения? – Грейс думала, что она ослышалась. Одно дело – поехать в Вашингтон, совсем другое – обрубить концы здесь и переселиться в Европу… с ним.

– Я мог бы договориться, чтобы тебе нашли место в аппарате трибунала. С твоими талантами следователя ты была бы для него ценным приобретением.

Грейс задумалась.

– Там ты смогла бы больше узнать о деятельности УСО и женщин-агентов. – Марк предлагал ей возможность продолжить дело Элеоноры. Заманчивая перспектива. Грейс хотелось ответить согласием, последовать за Марком в Европу, довести до конца начатое здесь. Но она понимала, что это было бы просто бегством – от самой себя, от своих проблем.

– Грейси, между мной и тобой происходит нечто особенное. – У нее перехватило дыхание. Марк вслух произнес то, что они оба чувствовали, но до сей минуты не смели признать. – Я понял это в ту же минуту, как случайно столкнулся с тобой несколько недель назад. А ты?

– И я. – Она тоже понимала, что их связывает нечто большее, чем обычная интрижка, и не смогла бы это отрицать, даже если б захотела.

– Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от такого дара, – убеждал ее Марк. – Почему бы не попробовать?

Он предлагал ей не просто работу – совместную жизнь. Идея переехать в Европу с Марком казалась Грейс нелепой, даже безумной. И все же ей хотелось принять его предложение. Она выяснила все, что можно, об Элеоноре и погибших девушках. В принципе, больше ее здесь ничто не удерживало.

Разве что пришла пора писать свою собственную историю.

– Марк, для меня это большая честь, и мне бы очень хотелось поехать с тобой. – Его лицо озарила надежда, и Грейс внутренне съежилась, собираясь с духом. – Но я не могу. Я связана определенными обязательствами. – Клиентов у их фирмы с каждым днем прибавлялось, и Фрэнки, пытавшийся пристроить Сэмми в школу, нуждался в Грейс как никогда. – Я не говорю «нет». Просто не прямо сейчас. Может быть, через несколько месяцев, когда здесь станет поспокойнее.

Но оба знали, что будущее не гарантировано никому. Марк отодвинулся от столика, принимая ее решение.

– И вот еще что, – сказала Грейс, когда они покинули бар. – Я хотела бы оплатить похороны Элеоноры. Если это еще возможно. – Элеонора заслуживала достойного погребения и надгробия, на котором было бы выбито имя – чтобы ее помнили. Хотя бы ее, раз уж погибшим женщинам-агентам в этом было отказано. Грейс вытащила из сумки чек, который передал ей адвокат Тома, и вручила его Марку.

Он глянул на сумму и тихо присвистнул.

– Этого хватит на более чем шикарные похороны.

– Я буду тебе очень признательна, если остальное ты передашь Мари. Ей нужно растить дочь.

Мари была безмерно благодарна ей за то, что она помогала восстановить справедливость в отношении Элеоноры и погибших девушек, но Грейс видела, что та хотела бы освободиться от прошлого. Грейс решила, что больше не станет тревожить ее покой. Пусть налаживает свою жизнь.

– Я обо всем позабочусь, – пообещал Марк. – Да свидания, Грейс. – Его ореховые глаза пытливо всматривались в ее лицо. Он нежно поцеловал ее на прощание.

Грейс поборола желание приникнуть к нему, понимая: если не уйдет сейчас, то, возможно, вообще не сможет с ним расстаться.

– Удачи тебе, Марк.

Она зашагала через улицу к Центральному вокзалу и, с чувством исполненного долга, бесстрашно вошла в его здание, спеша навстречу той жизни, что ждала ее впереди.

КОНЕЦ

От автора

Несколько лет назад я проводила исследовательскую работу для моей следующей книги и наткнулась на потрясающие материалы о Вере Аткинс и о женщинах, служивших секретными агентами под ее руководством в Управлении специальных операций (УСО) в Великобритании в годы Второй мировой войны. Меня сразу же увлекли рассказы о героических подвигах этих храбрых женщин, о которых мало что было известно в течение многих лет после окончания войны. Меня поразило и то, что многие из этих женщин не вернулись с войны.

Работая над историческими романами, я постоянно должна соблюдать тонкий баланс между потребностями сюжета и исторической правдой. Некоторые персонажи и события, описанные в романе «Пропавшие девушки Парижа», соответствуют известным фактам, однако в целом роман – это прежде всего литературное произведение. Я просто не имела возможности полноценно отразить героические деяния многочисленных женщин, служивших в УСО; но они вдохновили меня на создание собирательных образов – Мари и других агентов, – которые действуют в романе. Образы Элинор Тригг, полковника Уинслоу и все остальные персонажи романа – вымышленные. Я достаточно вольно изображаю процесс подготовки женщин-агентов и их отправки на оккупированную территорию. Районы, в которых они действовали, задания, которые им поручали, – все это придумано мною в целях развития сюжета. В общем, не хочу быть многословной и испортить впечатление тем, кто привык сначала читать статью «От автора», но должна отметить, что сведения о причинах произошедшего с девушками-агентами, основанные на многочисленных гипотезах, – это тоже литературный вымысел.

Тем, кто хочет прочесть более подробно о реальных женщинах-агентах УСО, рекомендую книги Сары Хелм «A Life in Secrets: Vera Atkins and the Missing Agents of World War Two» («Жизнь в окружении секретов: Вера Аткинс и исчезнувшие агенты Второй мировой войны») и Уильяма Стивенсона «Spymistress: The True Story of the Greatest Female Secret Agent of World War Two» («Мастер шпионажа: истинная история величайшей женщины-агента Второй мировой войны»).

Благодарности

Работая над романом «Пропавшие девушки Парижа», в котором действие происходит в разные периоды в пяти странах, я должна была написать историю жизни трех женщин, изучив для этого необходимые материалы. Эта была самая увлекательная – и самая трудная работа в моей писательской карьере. И я никогда не справилась бы с ней без поддержки моего редактора, Эрики Имраньи. Работа с Эрикой – это ежедневный мастер-класс по созданию романов (обычно он проводился по электронной почте, начинался в 5 утра). Ее время, талант, терпение я причисляю к главным ценностям моей жизни. Эрика – капитан моей команды-мечты в издательстве «Park Row/Harlequin/HarperCollins»; за десять лет совместной работы эта команда становится все лучше. Хотела бы отдельно отметить моего рекламного агента, Эмера Флаундерса, он работает не покладая рук. От всей души благодарю Крейга, Лориану, Брента, Маргарет, Дайэнн, Сьюзан, Шару, Эми, Хизер, Рэнди, Мерджейн и Натали.

Я навеки благодарна той, кто является истинным мотором моего издательского мира. Это мой агент Сьюзан Гинзбург. Сьюзан, ее помощница Стейси и их группа в «Доме писателей» повседневно отдают моему писательскому труду свою энергию, умение мыслить на перспективу, беззаветную поддержку. Проницательность Сьюзан, ее вера в меня помогли реализовать самые сокровенные мечты; не знаю, что бы я без нее делала.

Работа над книгой зачастую требует уединения. А мне очень повезло, я – член содружества, которое ценит книги и оказывает поддержку писателям. Это и продавцы моих книг – Джули, работающая в магазине «Инквуд букс» в г. Хаддонфилде (штат Нью-Джерси), Рита из магазина «БукТаун» в г. Манаскане (штат Нью-Джерси), многие и многие работники библиотек округов Черри-Хилл и Камден. Неоценимую поддержку миру книг оказывают сегодня интернет и социальные сети. Я испытываю глубокую благодарность к коллегам-писателям, моим друзьям среди читателей, великодушным блогерам, пишущим о книгах, веб-сайтам для чтения книг. Боюсь называть их поименно: вдруг кого-нибудь забуду! Особую душевную благодарность выражаю моей главной слушательнице; это – Андреа Катц из издательства «Great Thoughts».

От всего сердца благодарю все сообщество людей, в котором я живу. Десять лет я ездила по разным странам мира. Какое это счастье, что теперь я поселилась всего в миле от того места, где я выросла, и каждый день встречаюсь с людьми, которых знала всю жизнь. Особая благодарность моим коллегам по юридическому факультету Рутгерского университета за их неизменную поддержку, преподавателям, административным работникам, родителям учеников нашей начальной школы, а также работникам и посетительницам Еврейского общественного центра (они подходили ко мне и спрашивали о моей новой книге даже в раздевалке, когда я была не совсем одета).

Раньше я говорила, что для написания книги требуется большая команда помощников. С течением времени я пришла к выводу, что для этого нужна целая армия. Я очень благодарна моему мужу Филиппу, он постоянно рядом со мной на передовой; моей маме Марше и брату Джею, они всегда в строю, ежедневной заботой постоянно улучшают нашу жизнь; родственникам моего мужа Энн и Уэйну – это наш ценнейший резерв; а также моим неизменным товарищам по окопам – Штеф и Джоанн (слава богу, моя память хранит воспоминания дольше, чем ваша!).

И наконец, благодарю трех маленьких муз, которые неохотно отпускают меня писать книги, даже если не всегда понимают, почему они должны это делать, но верят мне, что это к лучшему. Без них все это было бы невозможно, да и не нужно.

Об авторе

Пэм Дженофф родилась в Мэриленде. Она училась в Университете Джорджа Вашингтона и Кембриджском университете в Англии, а после была назначена на пост специального помощника министра армии, получив шанс участвовать в операциях на самом высоком правительственном уровне. Во время работы в Госдепартаменте ее направили в консульство США в Польше. Именно в этот период Пэм очень много узнала о польско-еврейских отношениях и Холокосте. Работая над такими вопросами, как сохранение Освенцима и реституция еврейской собственности в Польше, Пэм установила тесные отношения с уцелевшей еврейской общиной. Позже Дженофф решила уйти с дипломатической службы и получила юридическое образование. Сейчас она, автор нескольких международных бестселлеров, живет в Филадельфии со своим мужем и тремя детьми и преподает в Юридической школе в Рутгерсе.

1

Адская кухня (Hell’s Kitchen) – район Манхэттена (Нью-Йорк), также известный как Клинтон. В 1800–1980-х гг. имел славу криминального центра Нью-Йорка, поскольку там был высокий уровень преступности. Отсюда и название.

2

«Победные локоны» (victory rolls) – женская прическа с валиками или коками по обеим сторонам пробора, популярная в 1940-х гг.

3

«Coty» – французско-американский производитель косметических продуктов. Компания была основана в 1904 г. в Париже парфюмером Франсуа Коти (1874–1934). В 1912 г. были открыты филиалы в Лондоне и Нью-Йорке.

4

MI 6 – секретная разведывательная служба Великобритании.

5

Légion des Volantaires Français contre le Bolchévisme (LVF) – Легион французских добровольцев против большевизма (ЛФВ). Пехотный полк, сформированный во Франции; принимал участие в боевых действиях на Восточном фронте во время Второй мировой войны на стороне Германии.

6

Блетчли-парк (Bletchley Park), также известный как Station X, – особняк, расположенный в Блетчли (ныне в составе города Милтон-Кейнс) (графство Бэкингемшир в центре Англии). В период Второй мировой войны в Блетчли-парке располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании – Правительственная школа кодов и шифров, позже получившая название «Центр правительственной связи». Там взламывались шифры и коды стран Оси.

7

En français (фр.) – по-французски!

8

У. Шекспир. «Генрих V». Акт IV, сцена 3.

9

30 фунтов = 13,6 кг.

10

Enchanté (фр.) – рада знакомству.

11

Молл (the Mall) – парк в Вашингтоне, между Капитолием и памятником Д. Вашингтону. Старейший из вашингтонских парков; вокруг него находятся несколько правительственных учреждений и институтов.

12

Messages personnel (фр.) – частные объявления.

13

Bonsoir (фр.) – добрый вечер.

14

20 футов = 6,096 м.

15

Raus (нем.) – «На выход!»

16

Мезуза (в переводе с иврита букв. «косяк двери») – в еврейском доме прикрепляемый к внешнему косяку двери пергаментный свиток, содержащий часть текста молитвы Шма.

17

На выход! Быстро! (нем.)

18

Arbeit Macht Frei (нем.) – «Труд освобождает».

19

Идиот (нем.).

20

Крест Георга (the George Cross) – военный орден, которым награждаются гражданские лица, совершившие подвиги во время войны. Учрежден королем Георгом VI в 1940 г.

Content

Пэм Дженофф
Пропавшие девушки Парижа

Глава 1 Грейс

Глава 2 Элеонора

Глава 3 Мари

Глава 4 Грейс

Глава 5 Мари

Глава 6 Элеонора

Глава 7 Мари

Глава 8 Грейс

Глава 9 Мари

Глава 10 Грейс

Глава 11 Мари

Глава 12 Грейс

Глава 13 Элеонора

Глава 14 Мари

Глава 15 Грейс

Глава 16 Элеонора

Глава 17 Мари

Глава 18 Элеонора

Глава 19 Мари

Глава 20 Грейс

Глава 21 Мари

Глава 22 Элеонора

Глава 23 Грейс

Глава 24 Элеонора

Глава 25 Элеонора

Глава 26 Мари

Глава 27 Элеонора

Глава 28 Элеонора

Глава 29 Грейс

Глава 30 Элеонора

Глава 31 Грейс

Глава 32 Грейс

От автора

Благодарности

Об авторе

1