Рик Риордан

Гробница тирана

Памяти Дианы Мартинес,

которая изменила к лучшему жизнь многих людей

Темное пророчество

Сгорят слова, что память подарила,

Едва луна над Дьяволом уснет.

Пусть оборотень собирает силы,

Иначе Тибр кровью изойдет.

На юг пусть солнце устремит свой ход

Сквозь путаницу к смерти и огню,

Владельца белого коня найдет —

Загадка волю обретет свою.

Смелее, Лестер, в западный дворец;

Деметры чадо корни обретет.

Укажет козлоногий удалец

Тот путь, где вражья обувь лишь пройдет.

Известны три – и Тибр перед тобой:

Тогда лишь, Аполлон, танцуй и пой.

1

Нет здесь еды

«Шведские рыбки» слопала Мэг

Слезай с катафалка

Я считаю, что тела нужно возвращать.

Тут дело просто в уважении, верно? Если воин пал, нужно приложить все усилия, чтобы вернуть тело его народу для свершения погребального обряда. Может быть, я старомоден – мне ведь больше четырех тысяч лет. Но я считаю, что не хоронить мертвых должным образом – это недостойно.

Взять хоть Ахиллеса и то, что он устроил во время Троянской войны. Повел себя как свинья. Привязал труп защитника Трои Гектора к колеснице и несколько дней таскал его по земле у городских стен. В конце концов Зевс внял моим увещеваниям и заставил этого громилу вернуть тело Гектора родителям, чтобы они нормально его похоронили. Нет, ну правда. Нужно же иметь хоть немного уважения к тем, кого ты убил.

А труп Оливера Кромвеля? Я и сам не сказать чтоб обожал его, но всему есть предел. Сначала англичане с почестями его хоронят. Затем они вдруг решают, что ненавидят Кромвеля, выкапывают из могилы и «казнят» его тело. Потом его голова падает с пики, на которой красовалась десятилетиями, и в течение трех веков переходит от одного коллекционера к другому словно какой-нибудь снежный шар – омерзительная безделушка на память. Наконец в 1960 году я шепнул кое-каким влиятельным людям: «Хватит уже. Я бог Аполлон, и я приказываю вам похоронить эти останки. Вы ведете себя отвратительно».

Когда дело коснулось Джейсона Грейса, моего павшего друга и единокровного брата, я не стал полагаться на случай и решил лично доставить гроб с его телом в Лагерь Юпитера, чтобы проводить его со всеми почестями.

И это было правильное решение. Например, потому, что по пути на нас напали гули.

Когда закат превратил залив Сан-Франциско в котел расплавленной меди, наш частный самолет приземлился в аэропорту Окленда. Я сказал «наш», хотя на самом деле заказной рейс был прощальным подарком от нашей подруги Пайпер Маклин и ее отца-кинозвезды. (У всех должен быть хотя бы один друг с родителем-кинозвездой.)

У взлетно-посадочной полосы нас ждал еще один сюрприз, тоже, надо полагать, от Маклинов, – блестящий черный катафалк.

Мы с Мэг Маккаффри разминали ноги на площадке у «Сессны», пока наземный персонал с мрачным видом доставал гроб Джейсона из багажного отделения. В вечернем свете казалось, что гроб из полированного красного дерева светится. На латунных ручках сверкнули красные отблески, и я ужаснулся – так это было красиво. Смерть не должна быть красивой.

Работники загрузили гроб в катафалк, а затем перенесли наш багаж из самолета на заднее сиденье автомобиля. Вещей у нас было мало: рюкзак Мэг да мой (любезно предоставленные «Военным безумием Марко»), мои лук с колчаном и укулеле, пара блокнотов с эскизами и макет Джейсона.

Я подписал бумаги, выслушал соболезнования экипажа, пожал руку славному сотруднику похоронного бюро, который вручил мне ключи, и направился к машине.

Посмотрев на ключи, я перевел взгляд на Мэг Маккаффри, отгрызающую голову «шведской рыбке». В самолете оказалось полдюжины банок с этими красными жевательными конфетами. Теперь их запасы поиссякли. Мэг в одиночку позаботилась о том, чтобы популяция «шведских рыбок» на борту оказалась на грани вымирания.

– Мне садиться за руль? – спросил я. – Они арендовали этот катафалк?

Мэг пожала плечами. Весь полет она провела развалившись на сиденье, и теперь ее прическа «под пажа» с одного бока была примята. Уголок очков-«кошечек», украшенный стразом, выглядывал у нее из волос как акулий плавник.

Впрочем, весь ее наряд был сомнительным: стоптанные красные кеды, потрепанные желтые легинсы и ее любимое зеленное платье до колен – подарок от матери Перси Джексона. Любимое – потому что оно побывало в стольких битвах и столько раз было постирано и зашито, что стало похоже скорее не на платье, а на сдувшийся воздушный шар. Вишенкой на торте был пояс с кучей сумочек, какие носят садовники: ведь дитя Деметры никогда без такой штуки из дома не выйдет.

– У меня же нет прав, – напомнила она, как будто я мог забыть, что теперь моей жизнью распоряжается двенадцатилетка. – Забиваю переднее сиденье.

«Забивать» сиденье в катафалке казалось мне не очень-то правильным. Но Мэг оббежала автомобиль и забралась на пассажирское кресло. Я сел за руль. Вскоре мы покинули аэропорт и покатили в арендованном черном скорбьмобиле по шоссе I-880.

Ах, залив Сан-Франциско… Я бывал здесь счастлив. Вокруг этой бесформенной впадины было полным-полно интересных людей и мест. Мне нравились зелено-золотые холмы, туманное побережье, светящиеся кружева мостов и сумасшедшие зигзаги кварталов, напирающих друг на друга будто пассажиры метро в час пик.

В 1950 годы я играл с Диззи Гиллеспи[1] в клубе «Боп сити» на улице Филлмор. Во время Лета любви я устроил в Парке Золотые ворота джем-сейшн[2] с группой «Грейтфул дэд»[3]. (Отличные ребята, но неужели без соло на пятнадцать минут никак?) В 1980-х я зависал в Окленде со Стэном Бёрелом, также известным как Эм Си Хаммер[4] – когда он открывал миру поп-рэп. Конечно, музыка Стэна – его заслуга, но я дал ему пару модных советов. Помните его широченные штаны из золотистой ткани ламе? Моя была идея. Да, модники, можете не благодарить.

По большей части залив Сан-Франциско навевал хорошие воспоминания. Но чем дальше я ехал, тем чаще поглядывал на северо-запад, в сторону округа Марин и темной вершины горы Тамалпаис. Мы, боги, называем ее горой Отрис, обителью титанов. И хотя наши древние враги повержены, а их дворец разрушен, я чувствовал исходящее оттуда недоброе притяжение, словно какой-то магнит желал извлечь железо из моей ныне смертной крови.

Я постарался избавиться от этого ощущения. У нас и так полно проблем. И потом: мы направлялись в Лагерь Юпитера, который был дружеской территорией по эту сторону залива. Со мной была Мэг. Я вел катафалк. Ну что могло пойти не так?

Автострада Нимиц вилась по равнинам восточного побережья, мимо мелькали склады, доки, торговые центры и ветхие бунгало. Справа возвышался центр Окленда: небольшое скопление высоток храбро смотрело в сторону более крутого соседа – города Сан-Франциско, расположившегося по ту сторону залива. Они будто заявляли: «Мы Окленд! Мы тоже существуем!»

Мэг развалилась на сиденье, закинула ноги в красных высоких кедах на приборную панель и приоткрыла окно.

– Мне тут нравится, – заявила она.

– Но мы только приехали, – возразил я. – И что же тебе нравится? Заброшенные склады? Вывеска «Вафли и курочка от Бо»?

– Природа.

– С каких это пор бетон стал природой?

– Тут есть деревья. Растения цветут. Воздух влажный. Вкусно пахнет эвкалиптом. Здесь не так, как…

Я понимал, о чем она говорит. В Южной Калифорнии мы застали палящую жару, жуткую засуху и безумные пожары – и все из-за магического Горящего Лабиринта, которым управляли Калигула и его подружка – свихнувшаяся от ненависти колдунья Медея. Рядом с заливом подобных ужасов не было. По крайней мере пока.

Мы убили Медею. Уничтожили Горящий Лабиринт. Освободили Эритрейскую Сивиллу и помогли смертным и увядающим духам природы Южной Калифорнии.

Но Калигула по-прежнему жив. Он и его дружки, садисты-императоры из Триумвирата, все еще планируют взять под контроль оракулы, захватить власть над миром и построить будущее по своему образу и подобию. Прямо сейчас дьявольский флот Калигулы, состоящий из роскошных яхт, мчится к Сан-Франциско, чтобы нанести удар по Лагерю Юпитера. Трудно и представить, какие руины останутся от Окленда и «Вафель и курочки от Бо» после его нападения.

Но даже если нам удастся победить Триумвират, величайший оракул – Дельфы – по-прежнему захвачен моим заклятым врагом Пифоном. Я понятия не имею, как мне одолеть его в нынешнем состоянии, когда я стал шестнадцатилетним хиляком.

Ну и что с того? В остальном ведь все хорошо. Эвкалипты вот вкусно пахнут.

На пересечении с шоссе Интерстейт-580 движение стало плотнее. Похоже, у калифорнийских водителей было не принято из уважения пропускать вперед катафалки. А может, они поняли, что минимум один из пассажиров в нашей машине уже мертв, поэтому торопиться нам некуда. Мэг развлекалась тем, что поднимала и опускала стекло, нажимая на кнопку. Ииии. Иииии. Иииии.

– Ты знаешь, как добраться до Лагеря Юпитера? – спросила она.

– Конечно.

– Ты то же самое говорил и про Лагерь полукровок.

– Ну ведь мы туда добрались! В конце концов.

– Замерзшие и полумертвые.

– Слушай, вход в лагерь вон там. – Я неопределенно махнул в сторону Окленд-Хиллз. – В туннеле Калдекотт вроде есть секретный проход.

– Вроде?

– Понимаешь, я никогда не приезжал в Лагерь Юпитера, – признался я. – Обычно я нисхожу с небес в великолепной солнечной колеснице. Но мне известно, что главный вход расположен в туннеле Калдекотт. Наверняка там будет указатель. Вроде знака «Дорога только для полубогов».

Мэг посмотрела на меня поверх очков:

– Ты самый тупой бог на свете. – Она подняла окно, и оно закрылось со звуками «Иииии ХЛОП!», весьма неприятными и напомнившими о гильотине.

Мы повернули на запад, на Двадцать четвертое шоссе. Ближе к холмам дорога стала свободней. Эстакады парили над жилыми районами, изрезанными петляющими улочками, высокими хвойными деревьями, белыми оштукатуреными домами, прилепившимися к травянистым склонам ущелий.

Промелькнул дорожный знак «ВЪЕЗД В ТУННЕЛЬ КАЛДЕКОТТ, 2 МИЛИ». Это должно было меня успокоить. Скоро мы пересечем границу Лагеря Юпитера и окажемся под надежной охраной в сокрытой магией долине, где настоящий римский легион сможет оградить меня от проблем, хотя бы ненадолго.

Но почему же тогда волосы у меня на затылке шевелились, как морские черви?!

Что-то было не так. И тут до меня дошло, что, возможно, причиной беспокойства, которое я ощущал с тех пор, как мы приземлились, была не далекая угроза, исходящая от Калигулы, не древнее обиталище титанов на горе Тамалпаис, а что-то гораздо более ощутимое… что-то недоброе, и оно становилось все ближе.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Сквозь тонкую штору на заднем окне были видны только другие автомобили. Но вдруг в глянцевой крышке гроба, где покоилось тело Джейсона, я заметил отражение темной фигуры, словно нечто размером с человека пролетело мимо катафалка.

– Слушай, Мэг, – как можно спокойнее проговорил я. – Там, сзади, нет ничего странного?

– В каком смысле странного?

БУХ.

Катафалк дернулся, будто нас прицепили к фургону, наполненному металлоломом. У меня над головой на обитом материей потолке возникли два отпечатка ног.

– Кто-то запрыгнул к нам на крышу, – заключила Мэг.

– Спасибо, Шерлок Маккаффри! Можешь его спихнуть?

– Я?! Как?!

К моей досаде, вопрос был весьма справедливым. У Мэг на средних пальцах были кольца, которые она умела превращать в смертоносные золотые мечи, но если она вооружится ими в тесном салоне катафалка, она а) не сумеет хорошенько замахнуться и б) вполне вероятно проткнет ими меня и/или себя.

СКРИП. СКРИП. Отпечатки ног стали глубже: существо старалось удержаться на крыше, ловя равновесие, как сёрфингист на доске. И судя по тому, какими глубокими были эти отпечатки, весило оно очень много.

У меня к горлу подступили всхлипы. Руки на руле затряслись. Мне хотелось схватить лук и колчан, лежащие на заднем сиденье, но сейчас пользы от них не было никакой. Детишки, никогда не пробуйте СКВМ – стрелять, когда ведешь машину.

– Может, откроешь окно, – предложил я Мэг, – высунешься и прогонишь его?

– Хм, нет. – Боги, какая же она упрямая! – Может, лучше ты попробуешь его стряхнуть?

Не успел я объяснить, что, учитывая нашу скорость пятьдесят миль в час, это ужасная идея, как услышал звук открывающейся алюминиевой банки – громкое шипение, с которым воздух прорывается сквозь металл. В потолок воткнулся грязный белый коготь размером со сверло. Затем еще один. И еще. И еще, пока обивку не пронзили десять острых белых шипов – как раз столько, сколько должно быть когтей на двух здоровенных ручищах.

– Мэг?! – взвизгнул я. – Ты можешь…

Не знаю, как бы я закончил эту фразу – «…защитить меня?», «…убить эту тварь?», «…посмотреть, не захватил ли я чистые трусы?». Меня грубо прервал некто, распоровший крышу катафалка, словно это была коробка, а мы – рождественский подарок в ней.

Сквозь неровную дыру на меня уставилось бледное человекоподобное существо жуткого вида: его иссиня-черная шкура поблескивала как тельце домашней мухи, белые глаза были затянуты пеленой, а с оскаленных зубов капала слюна. Одето существо было в растрепанную набедренную повязку из грязных черных перьев, а воняло от него похуже, чем от мусорного бака – поверьте, я знаю, о чем говорю, ведь мне доводилось в такие падать.

– ЕДА! – провыло существо.

– Убей его! – крикнул я Мэг.

– Сворачивай! – взвизгнула она.

Кроме того, что я оказался заключен в жалком теле смертного, было еще одно гадкое обстоятельство: я был слугой Мэг Маккаффри. И был обязан подчиняться ее приказам. Поэтому когда она завопила: «Сворачивай!» – я резко крутанул руль вправо. Катафалк послушно поддался. Перелетев через три ряда машин, он протаранил дорожное ограждение и рухнул в каньон.

2

Это не круто, чувак

Чувак моего чувака чуть не съел

Мертвый чувак мой, чувак

Я люблю летающие машины. Только вот предпочитаю, чтобы это были машины, предназначенные для полета.

Когда катафалк оказался в невесомости, у меня было несколько секунд, чтобы оценить пейзаж внизу: чудесное озерцо, вокруг которого росли эвкалиптовые деревья и вились пешеходные тропинки, на противоположном берегу виднелся небольшой пляж, где на покрывалах наслаждались вечерним пикником туристы.

«Отлично! – обрадовалась часть моего сознания. – Если повезет, упадем в воду».

А потом мы полетели вниз – но не в озеро, а к деревьям.

У меня из горла вырвался звук вроде верхнего до, которое Лучано Паваротти брал в «Дон Жуане». Руки намертво прилипли к рулю.

Когда мы рухнули в эвкалипты, гуль исчез с крыши: деревья будто специально смахнули его ветками. Другие ветки обхватывали катафалк, замедляя наше падение, и мы перелетали с одной ветви, листья которой пахли леденцами от кашля, на другую, пока с глухим ударом не грохнулись на землю, встав на все четыре колеса. Тут же запоздало раскрылись подушки безопасности, вжав наши головы в спинки кресел.

У меня в глазах плясали желтые амебы. Горло обжег привкус крови. Я вцепился в ручку двери, протиснулся между подушкой и сиденьем и вывалился на расстилающуюся под нами мягким ковром прохладную траву.

– Беее, – простонал я.

И услышал, как Мэг тошнило где-то неподалеку. Во всяком случае, она была жива. В десяти футах от меня волны набегали на берег озера. Над головой, почти на самой верхушке здоровенного эвкалипта, рычал и корчился в клетке из ветвей наш иссиня-черный знакомец гуль.

Я попытался сесть. В носу пульсировало: в пазухи будто ментола напихали.

– Мэг?

Она, ковыляя, вышла из-за капота катафалка. Вокруг глаз у нее наливались круглые синяки: за них, конечно, нужно благодарить подушку безопасности. Очки сидели на ней косо, но уцелели.

– Фигово ты умеешь поворачивать.

– О боги! – возмутился я. – Ты приказала мне… – Тут я сбился. – Постой. Как мы выжили? Это ты, что ли, управляла ветками?

– Ну так. – Она взмахнула руками, вооружившись золотыми мечами-сиками. Мэг оперлась на них как на лыжные палки. – Только монстра они надолго не удержат. Приготовься.

– Что? – заскулил я. – Стой. Нет. Я не готов!

Схватившись за водительскую дверь, я подтянулся и встал на ноги.

На том берегу озера туристы повскакивали с покрывал. Уж наверняка свалившийся с неба катафалк привлек их внимание. В глазах у меня по-прежнему все расплывалось, но эта компания выглядела странно… Неужто кто-то из них в доспехах? А у другого козлиные ноги?

Но даже если это наши союзники, на их помощь рассчитывать не стоит – они слишком далеко.

Хромая, я подошел к катафалку и рванул на себя заднюю дверь. Гроб Джейсона был в целости и сохранности. Я схватил лук и колчан. Укулеле исчезло под надувшимися подушками безопасности. Придется обойтись без него.

Чудовище выло и бесновалось в ловушке.

Мэг споткнулась. У нее на лбу блестели капельки пота. Внезапно гуль вырвался на свободу и, рухнув вниз, приземлился в нескольких ярдах от нас. Я надеялся, что при этом он переломал себе ноги – но не тут-то было. Монстр сделал несколько шагов, оставляя в траве мокрые вмятины, выпрямился и зарычал, обнажив острые белые зубы, напоминающие перевернутый частокол.

– УБИТЬ И СЪЕСТЬ! – заорал он.

Какой дивный голос! Этот гуль мог бы стать фронтменом парочки норвежских групп, играющих в стиле дэт-метал[5].

– Погоди-ка! – Мой голос срывался на визг. – Я… я тебя знаю. – Я погрозил ему пальцем, словно это могло подстегнуть мою память. Лук, зажатый в другой руке, дрожал. Стрелы в колчане стучали. – П-постой, я сейчас вспомню!

Гуль замешкался. Я всегда полагал, что большинству разумных существ нравится, когда их узнают. Боги, люди, слюнявые гули в набедренных повязках из стервятничьих перьев – все мы хотим, чтобы другие знали, кто мы такие, называли нас по имени и знали о нашем существовании.

Конечно, я просто тянул время. И надеялся, что Мэг сумеет наконец отдышаться, бросится в атаку и нарежет монстра на тухлые паппарделле[6]. Но, похоже, сейчас она способна использовать мечи только как подпорки. Наверняка управлять гигантскими деревьями очень утомительно, но честное слово – неужели было так трудно сначала выбить дух из Пернатого Памперса, и уже потом лишиться сил?!

Подождите. Пернатый Памперс… Я снова посмотрел на гуля: странная рябая шкура иссиня-черного цвета, мутные глаза, огромный рот и крохотные узкие ноздри. Разило от него протухшим мясом, а вместо одежды на монстре были перья падальщика…

– Я и правда тебя знаю, – понял я. – Ты эврином.

Попробуйте-ка сказать «ты эврином», когда язык во рту не ворочается, вас колотит от ужаса и к тому же вам только что съездила по лицу подушка безопасности в катафалке!

Гуль скривил губы в усмешке. Слюна серебристыми струйками стекала по его подбородку.

– ДА! ЕДА НАЗВАЛА МОЕ ИМЯ!

– Н-но ты же ешь трупы! – возразил я. – Ты должен быть в Подземном мире и служить Аиду!

Гуль наклонил голову набок, словно припоминая, что такое Подземный мир и Аид. Но, похоже, эти слова нравились ему куда меньше, чем «убить» и «съесть».

– АИД ДАВАЛ МНЕ СТАРЫХ МЕРТВЕЦОВ! – рявкнул он. – ХОЗЯИН ДАЕТ МНЕ СВЕЖИХ!

– Хозяин?

– ХОЗЯИН!

Вот бы еще Пернатый Памперс перестал орать. Правда, я не заметил у него ушей, так что, может быть, он не понимает, насколько громко кричит. А может, ему просто хочется разбрызгать свою мерзкую слюну как можно дальше.

– Если ты о Калигуле, – осмелел я, – то уверяю: что бы он тебе ни наобещал, Калигула не…

– ХА! ГЛУПАЯ ЕДА! КАЛИГУЛА НЕ ХОЗЯИН!

– Не хозяин?

– НЕ ХОЗЯИН!

– МЭГ! – завопил я. Уф! Ну вот теперь и я стал орать.

– Что? – прохрипела Мэг. Со свирепым воинственным видом она приблизилась ко мне старушечьей походкой, опираясь на мечи-костыли. – Сейчас. Минутку.

Стало ясно, что в этом бою она не сможет взять на себя инициативу. Если Пернатый Памперс доберется до нее, то убьет, а для меня такой расклад на 95 процентов неприемлем.

– Так, эврином, – сказал я, – кем бы ни был твой хозяин, сегодня ты никого убивать и есть не будешь!

Я выхватил из колчана стрелу, наложил ее на тетиву и прицелился. Я проделывал подобное, без преувеличения, уже миллион раз, но сейчас, учитывая дрожащие руки и подгибающиеся коленки, вид у меня был не очень впечатляющий.

Почему вообще смертные трясутся, когда им страшно? Это совершенно нерационально! Если бы я создавал людей, то сделал бы так, чтобы в ужасающих ситуациях в них просыпалась непоколебимая решимость и нечеловеческая сила.

Гуль зашипел, разбрызгивая слюну:

– СКОРО АРМИИ ХОЗЯИНА СНОВА ВОССТАНУТ! МЫ ЗАКОНЧИМ НАЧАТОЕ! Я ОБДЕРУ ЕДУ ДО КОСТЕЙ, И ЕДА ПРИСОЕДИНИТСЯ К НАМ!

Еда присоединится к нам? У меня в желудке произошла разгерметизация. Я вспомнил, почему Аид так любил эвриномов. Если их когти хотя бы чуть-чуть ранят смертного, он будет обречен страдать от жуткой болезни. А когда зараженные умирают, они восстают, превращаясь в существа, которых греки называли вриколакасами, или зомби, если говорить языком телевидения.

И это еще не самое жуткое. Если эврином поглотит плоть трупа, обглодает его до костей, то скелет оживет и станет невероятно свирепым воином – такую нежить победить очень трудно. Подобные скелеты служили в элитной дворцовой страже Аида, и лично я не хотел бы попасть на такую службу.

– Мэг? – Я целился гулю в грудь. – Назад. Не дай этой твари тебя оцарапать.

– Но…

– Прошу! – взмолился я. – Поверь мне хоть раз!

Пернатый Памперс зарычал:

– ЕДА СЛИШКОМ МНОГО БОЛТАЕТ! ХОЧУ ЕСТЬ! – И бросился на меня.

Я выстрелил.

Стрела попала в цель – прямо в грудь гулю, – но отскочила от нее как резиновая киянка от металла. Наконечник из небесной бронзы должен был его хотя бы ранить. Гуль остановился: в груди у него зияла дымящаяся сморщенная рана. Но монстр был еще жив. Может, если мне удастся всадить двадцать или тридцать стрел в то же самое место, получится навредить ему по-настоящему.

Дрожащими руками я наложил на тетиву вторую стрелу.

– Э-это было предупреждение! – соврал я. – Следующий выстрел будет смертельным!

У Пернатого Памперса заклокотало в горле. Я надеялся, что это запоздалый предсмертный хрип, но потом сообразил, что монстр смеется:

– ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я СНАЧАЛА СЪЕЛ ДРУГУЮ ЕДУ? ОСТАВИТЬ ВАС НА ДЕСЕРТ? – Он разжал когти, указав на катафалк.

Я не понял. Я отказывался понимать. Что он там хотел сожрать – подушки безопасности? Обивку?

До Мэг дошло раньше, чем до меня, и она в бешенстве закричала.

Тварь питалась мертвецами. Мы ехали на катафалке.

– НЕТ! – крикнула Мэг. – Не трогай его! – Она поковыляла вперед, занося мечи, но у нее не было сил сражаться с гулем.

Оттолкнув ее плечом, я встал между ней и монстром и начал одну за другой выпускать в него стрелы. Они с искрами ударялись об иссиня-черную шкуру твари, оставляя дымящиеся и, к моей досаде, не смертельные раны. Пернатый Памперс, рыча от боли и извиваясь при каждом ударе, пошатываясь, двинулся ко мне.

Вот он в пяти футах от меня.

Вот уже в двух: выпустил когти и готов вцепиться мне в лицо.

Вдруг позади меня раздался громкий женский голос:

– ЭЙ!

Услышав это, Пернатый Памперс отвлекся, и я, воспользовавшись моментом, отважно плюхнулся на зад и пополз подальше от его когтей.

Пернатый Памперс моргнул, удивленный появлением новых зрителей. В футах десяти от нас стояла разношерстная компания фавнов и дриад, их было около дюжины и все они старались спрятаться за спиной долговязой девушки с розовыми волосами, облаченной в доспехи римского легионера.

Девушка пыталась справиться с каким-то метательным оружием. О боги. Манубаллиста. Тяжелый римский арбалет. Это кошмарные штуки. Медленные. Мощные. Печально известные своей ненадежностью. Она наложила болт. Взвела рычаг – руки у девушки при этом дрожали так же, как и у меня.

В это время слева от меня в траве стонала, пытаясь встать на ноги, Мэг.

– Ты толкнул меня! – возмущалась она, явно желая сказать этим «Благодарю тебя, Аполлон, за то, что спас мне жизнь».

Девушка с розовыми волосами подняла манубаллисту. Длинными подкашивающимися ногами она напоминала мне детеныша жирафа.

– П-пошел прочь от них! – приказала она гулю.

Пернатый Памперс одарил ее порцией фирменного шипения и плевков:

– ЕЩЕ ЕДА! ВЫ ВСЕ ПРИСОЕДИНТЕСЬ К ЦАРСКИМ МЕРТВЕЦАМ!

– Чувак, – один из фавнов нервно почесал живот под футболкой с надписью «НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА БЕРКЛИ», – это не круто.

– Не круто, – эхом отозвались несколько его приятелей.

– ТЕБЕ МЕНЯ НЕ ОДОЛЕТЬ, РИМЛЯНКА! – зарычал гуль. – Я ИЗВЕДАЛ ПЛОТЬ ТВОИХ СОБРАТЬЕВ! ПОД КРОВАВОЙ ЛУНОЙ ВЫ ПРИСОЕДИНИТЕСЬ К НИМ…

ХЛОП!

В грудь Пернатому Памперсу воткнулся арбалетный болт из имперского золота. Мутные глаза гуля округлились от изумления. Римская легионерша, казалось, тоже была ошарашена.

– Чувиха, ты попала, – заметил один из фавнов так, словно этим она задела его нежные чувства.

От гуля остался лишь прах да перья. Болт с глухим звуком ударился о землю.

Мэг, хромая, подошла ко мне:

– Видел? Вот как нужно было его убить.

– Ой, замолчи! – буркнул я.

Мы повернулись к нашей неожиданной спасительнице.

Девушка с розовыми волосами задумчиво рассматривала кучку праха, подбородок у нее дрожал, будто она вот-вот расплачется.

– Ненавижу этих тварей, – пробормотала она.

– Тебе уже приходилось с ними сражаться? – спросил я.

Она посмотрела на меня так, словно я задал оскорбительно глупый вопрос.

Один из фавнов легонько толкнул ее локтем:

– Лавиния, чувиха, спроси, кто эти ребята.

– Э, точно. – Лавиния прокашлялась. – Вы кто?

Я с трудом встал и попытался собраться:

– Я Аполлон. Это Мэг. Спасибо, что спасли нас.

Лавиния вытаращила глаза:

– Аполлон, в смысле…

– Это долгая история. Мы везем тело нашего друга, Джейсона Грейса, в Лагерь Юпитера для погребения. Вы нам поможете?

У Лавинии отвисла челюсть:

– Джейсон Грейс… мертв?!

Не успел я ответить, как со стороны Двадцать четвертого шоссе раздался полный ярости и боли вопль.

– Хм, слушайте, – сказал один из фавнов, – эти гули вроде как охотятся парами, да?

Лавиния сглотнула:

– Да. Пошли ребята, мы проводим вас в лагерь. А там уж поговорим, – она встревоженно указала на катафалк, – о том, кто умер и почему.

3

Не могу я жвачку жевать и гроб тащить одновременно. И что?

Сколько нужно духов природы, чтобы нести гроб?

Ответ на этот вопрос мне неизвестен, поскольку все дриады и фавны, кроме одного, разбежались и попрятались за деревьями, сообразив, что нужно будет делать. Последний фавн тоже был готов ускользнуть, но Лавиния схватила его за запястье:

– Нет, Дон, даже не думай.

В глазах Дона, прятавшихся за стеклами радужных очков, отразилась паника. Его бородка затряслась, и этот тик напомнил мне о сатире Гроувере.

(Если кому интересно, то фавны и сатиры – это, по сути, одно и то же. Фавны – римский вариант сатиров, и они не отличаются особым талантом к… да и вообще ни к чему.)

– Слушай, я бы с радостью помог, – сказал Дон. – Но я тут вспомнил, что мне надо на прием…

– Сатиры не ходят на приемы, – отрезала Лавиния.

– Я машину вторым рядом припарковал…

– У тебя нет машины.

– Собаку надо покормить…

– Дон! – прикрикнула на него Лавиния. – За тобой ведь должок.

– Ну хорошо, хорошо. – Дон высвободил запястье из ее хватки и с обиженным видом потер его. – Слушай, я, конечно, говорил, что Ипритка может заглянуть к нам на пикник, но ничего не обещал.

Лицо Лавинии стало красным, как терракота:

– Я не об этом! А о том, что тысячу раз тебя прикрывала. Теперь твоя очередь мне помочь разобраться с этим. – Она взмахнула рукой, указав на меня, катафалк да, в общем-то, на все вокруг.

Я подумал, что Лавиния, наверное, недавно появилась в Лагере Юпитера. В легионерском облачении ей было явно неудобно. Она все время пожимала плечами, сгибала колени и теребила кулон в виде Звезды Давида, висящий на тонкой длинной шее. Ее добрые карие глаза и взъерошенные розовые волосы только усилили первое впечатление: она и правда походила на детеныша жирафа, который впервые отошел от матери на слабых подкашивающихся ногах и разглядывал саванну, словно удивляясь: «Что я здесь делаю?»

Мэг, стоящая рядом, споткнулась и схватилась за мой колчан, чтобы не упасть, едва не задушив меня при этом.

– А кто это – Ипритка?

– Мэг, – укоризненно сказал я, – это не наше дело. Но я думаю, что Ипритка – это дриада, которая нравится Лавинии, точно так же как тебе в Палм-Спрингс нравился Джошуа.

– Никто мне не нравится… – буркнула Мэг.

– Никто мне не нравится… – подхватила Лавиния.

Обе девочки замолчали, смерив друг друга хмурым взглядом.

– И вообще, – продолжила Мэг, – разве Ипритка… ну, не ядовитая, как иприт?

Лавиния вскинула руки к небу, и в этом жесте читалось: опять этот вопрос!

– Ипритка потрясающая! Но это не значит, что я прямо-таки побегу с ней встречаться…

– Конечно, чувиха, – фыркнул Дон.

Лавиния посмотрела на него так, словно мечтала всадить в него арбалетный болт.

– Но я думала об этом, хотела узнать, есть ли между нами искра. Поэтому я и решила улизнуть с поста на пикник, а Дон заверил меня, что…

– Так, стоп! – нервно рассмеялся Дон. – Разве нам не нужно отвести этих ребят в лагерь? Что с катафалком? Он еще на ходу?

Беру назад свои слова о том, что у фавнов ни к чему нет таланта. Дон отлично умел менять тему разговора.

При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что катафалку довольно сильно досталось. Его покрывали пахнущие эвкалиптом вмятины и царапины, а капот смялся от удара об отбойник. Теперь он напоминал аккордеон Флако Хименеса[7], после того как я прошелся по нему бейсбольной битой. (Прости, Флако, но ты так хорошо играл, что мне стало завидно, и аккордеон было уже не спасти.)

– Мы можем нести гроб, – предложила Лавиния. – Вчетвером.

Вечерний воздух снова пронзил злобный крик. Он стал ближе, звучал где-то к северу от шоссе.

– Не получится, – возразил я. – Нам не вскарабкаться к туннелю Калдекотт.

– Есть другой путь, – сказала Лавиния. – Секретный вход в лагерь. Он гораздо ближе.

– Ближе – это хорошо, – кивнула Мэг.

– Только вот, – продолжала Лавиния, – сейчас я должна быть в дозоре. Моя смена вот-вот закончится. Не знаю, сколько еще моя напарница сможет меня прикрывать. Поэтому, когда будем в лагере, я расскажу, где и как мы встретились.

Дон вздрогнул:

– Если кто-нибудь узнает, что Лавиния снова покинула пост…

– Снова? – переспросил я.

– Заткнись, Дон, – сказала Лавиния.

С одной стороны, проблемы Лавинии казались сущей мелочью по сравнению, скажем, с тем, чтобы умереть и быть съеденным гулем. С другой – я знал, какие суровые бывают наказания в римских легионах. Довольно часто они не обходились без плеток, цепей и разъяренных зверей – примерно как концерты Оззи Осборна[8] 1980-х годов.

– Похоже, Ипритка и правда запала тебе в сердце, – заключил я.

Лавиния что-то буркнула, подняла болт и погрозила мне им:

– Я помогу тебе, а ты – мне. По рукам?

Мэг ответила за меня:

– По рукам. Быстро ли мы добежим, неся гроб?

Оказалось, что не очень-то быстро.

Мы с Мэг забрали свои вещи из катафалка и взяли гроб Джейсона сзади. Лавиния и Дон – спереди. Мы неуклюже побежали по берегу, а я все время поглядывал на верхушки деревьев, надеясь, что никаких гулей нам на голову больше не свалится.

Лавиния уверяла, что секретный проход находится на том берегу. Но вот незадача: он на том берегу, а тащить гроб по воде мы не можем, и значит, нам нужно волочь его примерно четверть мили вокруг озера.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Лавиния, когда я выразил недовольство по этому поводу. – Мы бежали сюда с самого пляжа к вам на помощь. Меньшее, что вы можете сделать, это бежать вместе с нами обратно.

– Да, – согласился я, – но гроб-то тяжелый.

– Он прав! – кивнул Дон.

Лавиния фыркнула:

– Вам, ребятки, стоит попробовать пройти двадцать миль в полном легионерском облачении.

– Нет уж, спасибо, – пробормотал я.

Мэг промолчала. Она была бледная и тяжело дышала, но все же безропотно взвалила на плечо свой край гроба – видно, хотела меня позлить.

Наконец мы добрались до пляжа, где наши спасители устроили пикник. Здесь был установлен знак

«ОЗЕРО ТЕМЕСКАЛ

КУПАЙТЕСЬ НА СВОЙ СТРАХ И РИСК»

В этом все смертные: о том, что здесь можно утонуть, предупреждают, а о том, что здесь водятся гули, пожирающие плоть, – нет.

Лавиния повела нас к небольшому кирпичному зданию, в котором находились туалеты и раздевалка. С задней стороны здания, наполовину скрытая зарослями ежевики, обнаружилась неприметная железная дверь без таблички, которую Лавиния открыла пинком. За ней вниз, в темноту, уходил коридор с бетонными стенами.

– Я так понимаю, смертные об этом не знают? – спросил я.

Дон захихикал:

– Не, чувак, они думают, тут установлен генератор или типа того. Из легионеров тоже мало кто в курсе. Только самые крутые знают, вроде Лавинии.

– Ты все равно не отвертишься от того, чтобы помогать нам, – сказала Лавиния. – Давайте на секунду поставим гроб.

Я мысленно возблагодарил богов. Плечи ныли от боли. Спина стала скользкой от пота. Совсем как в тот раз, когда Гера заставила меня таскать трон из чистого золота по своей гостиной на Олимпе до тех пор, пока она не нашла для него идеальное место. Эта богиня та еще штучка.

Лавиния достала из кармана джинсов упаковку жвачки. Закинув три пластинки себе в рот, она предложила мне и Мэг последовать ее примеру.

– Спасибо, нет, – отказался я.

– Давай, – сказала Мэг.

– Давай! – сказал Дон.

Лавиния отдернула от него руку:

– Дон, ты же знаешь, что от жвачки тебе плохо. В прошлый раз ты не один день провел в обнимку с унитазом.

– Но она вкусная, – надулся Дон.

Лавиния заглянула в туннель, яростно жуя жвачку.

– Тут слишком узко, чтобы нести гроб вчетвером. Я буду указывать путь. Дон, понесете его вы с Аполлоном, – она нахмурилась, словно до сих пор не могла поверить, что это мое имя, – один возьмется спереди, другой сзади.

– Что, вдвоем?! – возмутился я.

– Он прав! – согласился Дон.

– Просто тащите его как диван, – сказала Лавиния так, будто от этого мне что-то должно было стать понятней. – А ты… как тебя зовут? Пэг?

– Мэг, – ответила Мэг.

– Может, ты что-то оставишь здесь? – спросила Лавиния. – Например… вот эту огромную штуку, которая у тебя под мышкой. Это школьный проект?

Наверное, Мэг жутко устала, потому что не насупилась, не ударила Лавинию и не сделала так, чтобы у нее из ушей полезла герань. Она просто повернулась, заслоняя собой макет Джейсона:

– Нет. Это важно.

– Ладно. – Лавиния почесала брови, которые, как и волосы, были у нее выкрашены в розовый. – Тогда, наверное, держись сзади. Прикрывай нам спину. Эта дверь не запирается, так что…

В этот самый момент с противоположного берега донесся вой, он был громче прежнего и звучал так яростно, будто гуль нашел прах и пернатый подгузник своего павшего товарища.

– Пошли! – скомандовала Лавиния.

Может, первое впечатление от нашей подруги с розовыми волосами и было обманчивым. Слишком уверенно она командовала для робкого малыша-жирафа.

Мы по одному спустились в коридор. Я взял гроб сзади, а Дон – спереди.

В затхлом воздухе распространился аромат жвачки, и теперь вокруг пахло заплесневелой сладкой ватой. Каждый раз, когда Лавиния или Мэг лопали пузырь, я вздрагивал. Пальцы скоро заболели от тяжести гроба.

– Далеко еще? – спросил я.

– Мы только вошли в туннель, – сказала Лавиния.

– То есть… уже недалеко?

– Где-то с четверть мили.

Я попытался закряхтеть, чтобы показать, какой я мужественный и выносливый. Но вышло только хныканье.

– Ребята, – раздался позади меня голос Мэг, – нам нужно идти быстрее.

– Ты что-то заметила? – спросил Дон.

– Пока нет, – ответила Мэг. – Просто предчувствие.

Предчувствия. Терпеть их не могу.

Дорогу нам освещало только оружие. Золотые детали манубаллисты, висящей у Лавинии на спине, слабо светились, отчего вокруг ее розовой головы образовался едва заметный нимб. В сиянии сабель Мэг мы отбрасывали длинные тени на обе стены, и казалось, будто мы движемся в толпе призраков. Каждый раз, когда Дон оглядывался, радужные стекла его очков мерцали в сумраке как бензиновые пятна на воде.

Гроб оттягивал мне руки, и они жутко болели, но у Дона, похоже, с этим было все в порядке. Я же твердо решил, что не стану молить о пощаде раньше фавна.

Коридор стал шире и больше не шел под уклон. Я посчитал это добрым знаком, но ни Мэг, ни Лавиния не предложили мне свою помощь.

Наконец я понял, что больше мои руки не выдержат:

– Стойте.

Мы с Доном поставили гроб Джейсона на пол как раз вовремя: еще секунда – и я бы его уронил. На пальцах у меня остались глубокие красные следы. На ладонях вздувались волдыри. Я чувствовал себя так, будто только что отыграл девятичасовой музыкальный поединок на джаз-гитарах с Патом Мэтини[9] на железной гитаре «Fender Stratocaster» весом шестьсот фунтов.

– Ой, – вздохнул я: ведь когда-то я был богом поэзии и обладал невероятным талантом к описаниям.

– Долго отдыхать нельзя, – предупредила Лавиния. – Моя смена уже закончилась. Напарница наверняка меня заждалась.

Я чуть не рассмеялся. Я и забыл, что помимо всех проблем нужно думать о том, как бы никто не узнал о прогулах Лавинии.

– Твоя напарница тебя заложит?

Лавиния посмотрела в темноту:

– Только в крайнем случае. Она мой центурион, но она классная.

– Центурион разрешила тебе сбежать?! – спросил я.

– Не совсем. – Лавиния взялась за кулон в виде Звезды Давида. – Просто закрыла на это глаза. Она понимает, каково это.

– Каково это – влюбиться? – хихикнул Дон.

– Нет! – воскликнула Лавиния. – Каково это – стоять на посту пять часов кряду. Брр. Я просто не могу! Особенно после всего, что недавно произошло.

Я заметил, как Лавиния теребит кулон, бешено жует жвачку, как дрожат ее длинные ноги. У большинства полубогов есть синдром дефицита внимания и гиперактивности. Так заложено природой: они должны быть в постоянном движении, выдерживать одну битву за другой. Но для Лавинии в диагнозе СДВГ особенной явной была буква «Г», отвечающая за гиперактивность.

– Говоря о том, что недавно произошло, ты… – начал я, но тут Дон напрягся. Нос и бородка у него зашевелились.

Я провел достаточно времени с Гроувером Ундервудом в Лабиринте и понимал, что это значит.

– Что ты почуял? – требовательно спросил я.

– Не уверен… – Он принюхался. – Но оно близко. И воняет.

– Ой. – Я залился краской. – Я утром был в душе, но стоит напрячься – и это смертное тело потеет…

– Дело не в этом. Слушайте!

Мэг повернулась туда, откуда мы пришли. Она занесла мечи и застыла в ожидании. Лавиния сняла со спины манубаллисту и вглядывалась в темный туннель впереди.

Наконец за громкими ударами своего сердца я сумел различить лязг металла и гулкие шаги. Кто-то бежал к нам.

– Они близко, – сказала Мэг.

– Нет, стой, – перебила ее Лавиния. – Это она!

Интуиция подсказывала мне, что Мэг и Лавиния говорили о разном, и я сомневался, что какой-то из этих вариантов мне понравится.

– Кто «она»? – спросил я.

– Где они? – пискнул Дон.

Лавиния подняла руку и крикнула:

– Я здесь!

– Тссс! – шикнула Мэг, все еще глядя назад. – Лавиния, ты что творишь?!

Тут сияние нашего оружия осветило девушку, появившуюся со стороны Лагеря Юпитера.

На вид ей было примерно столько же, сколько Лавинии – лет четырнадцать или пятнадцать. Смуглая. С глазами янтарного цвета. На плечи ниспадали каштановые кудри. Поверх джинсов и фиолетовой футболки мерцали поножи и нагрудник легионера. К ее нагруднику была прикреплена эмблема центуриона, а на боку у девушки висела спата – меч, бывший в ходу у конницы. Ах. Да… я вспомнил: она была среди полубогов на Арго II.

– Хейзел Левеск, – сказал я. – Слава богам.

Хейзел остановилась, явно не понимая, кто я такой, откуда ее знаю и почему улыбаюсь как дурак. Она взглянула на Дона, затем на Мэг и на гроб:

– Лавиния, что происходит?

– Ребята, – прервала ее Мэг. – У нас гости.

И она имела в виду не Хейзел. Позади нас, на границе тьмы и света, излучаемого скимитарами Мэг, двигалась темная фигура. Ее иссиня-черная кожа блестела, а с зубов капала слюна. Потом из сумрака показался второй гуль, как две капли воды похожий на первого.

Нам, как всегда, повезло. Эвриномы сегодня шли по акции: убей одного – и получи двух бесплатно.

4

Сыграю на укулеле?

Не надо меня потрошить

Нет так нет

– А, – тихо проговорил Дон. – Так вот что воняет.

– Вы вроде сказали, что они охотятся парами, – сказал я.

– Или тройками, – проскулил фавн. – Иногда тройками.

Эвриномы рычали, извиваясь, но оставаясь в недосягаемости от клинков Мэг. У меня за спиной Лавиния вручную заряжала манубаллисту – щелк-щелк-щелк, – но с таким оружием быстро не управиться, и ждать ее можно было до следующего вторника. Хейзел вытащила из ножен лязгнувшую спату. Тоже не лучшее оружие для ближнего боя.

Мэг, похоже, не могла решить, что ей делать: броситься в атаку, стоять на месте или рухнуть от усталости. Милая упрямая девочка, да благословят ее боги, по-прежнему держала под мышкой макет Джейсона, который в битве ей только помешает.

Я потянулся за оружием – и нащупал укулеле. А почему нет? Выглядит не многим смешнее, чем спата или манубаллиста. И хотя мой нос пострадал от удара подушки безопасности, на обонянии это, увы, никак не сказалось. Вонь, которая исходила от гулей, смешалась с запахом жвачки, отчего мои ноздри пылали, а глаза слезились.

– ЕДА, – проговорил первый гуль.

– ЕДА! – согласился второй.

В их голосе было столько радости, словно мы их любимое блюдо, по которому они успели соскучиться.

Хейзел очень спокойно сказала:

– Ребята, мы уже бились с этими тварями. Не дайте им себя поцарапать. – Судя по ее тону, она имела в виду конкретное и весьма устрашающее событие.

Я вспомнил, как в Лос-Анджелесе Лео Вальдес рассказывал нам, что Лагерь Юпитера сильно пострадал и понес большие потери в последней битве. И теперь я начал понимать, насколько все серьезно.

– Никаких царапин, – кивнул я. – Мэг, держи их на расстоянии. Попробую спеть.

Мой план был прост: наиграю скучную мелодию, убаюкаю монстров до одури, чтобы затем убить – спокойно и цивилизованно.

Но я недооценил, насколько сильно эвриномы ненавидят укулеле. Стоило мне заявить о своих намерениях – как они с воем бросились на нас.

Я попятился и с размаху рухнул на гроб Джейсона. Дон завизжал и съежился. Лавиния продолжала заряжать манубаллисту. Хейзел вопила:

– Отойдите!

Но я в тот момент не понимал, чего она хочет.

Мэг рванулась в бой: отрубила одному гулю руку, попыталась сбить с ног другого, но двигалась она медленно, да и с макетом под мышкой могла нормально сражаться лишь одной саблей. Если бы гули захотели ее убить – ей было бы не сдобровать. Но монстры проигнорировали Мэг, явно намереваясь не дать мне опять ударить по струнам.

Музыканта каждый норовит обидеть.

– ЕДА! – вопил однорукий гуль, потянувшись ко мне оставшимися пятью когтями.

Я постарался втянуть живот. Правда постарался.

А все проклятый жирок! Будь я в своей божественной форме, когти гуля ни за что не достали бы меня. Были бы при мне мои бронзовые кубики – я бы посмеялся над любым монстром, протянувшим ко мне свои лапы. Но, увы, тело Лестера снова меня подвело.

Рука эвринома скользнула по моему торсу, как раз под укулеле. И кончиком среднего пальца – едва заметно – провела по животу. Коготь прорезал футболку и словно тупой бритвой царапнул кожу.

Я качнулся в сторону и свалился с гроба Джейсона, чувствуя, как теплая кровь потекла за пояс.

Хейзел с воплем перемахнула через гроб и воткнула спату эвриному прямо в ключицу, сотворив первого в мире гуля на палочке.

Эврином заорал и, подавшись назад, вырвал спату из руки Хейзел. Рана, нанесенная клинком из имперского золота, дымилась. А затем – тут придется сказать как есть – монстр взорвался, разлетевшись на дымящиеся крошащиеся комки пепла. Спата, звякнув, упала на каменный пол.

Второй гуль остановился и повернулся к Мэг: еще бы, каждый на его месте поступил бы так же, если бы его резанула мечом по бедру надоедливая двенадцатилетняя девчонка. Но услышав крик товарища, он переключился на нас. У Мэг появилось преимущество, но вместо того, чтобы напасть на монстра, она оттолкнула его и бросилась ко мне, превратив скимитары в кольца.

– Ты как? – спросила она. – О НЕТ! У тебя кровь! Ты же сказал «никаких царапин» – но у тебя царапина!

Я не знал, умиляться ее беспокойству или обидеться на то, каким тоном она мне выговаривала:

– Я не специально, Мэг.

– Ребята! – крикнула Лавиния.

Гуль вышел вперед и встал между Хейзел и ее упавшей спатой. Дон старался съежиться как можно сильнее. Лавиния все еще заряжала манубаллисту. Мы с Мэг были зажаты между стеной и гробом Джейсона.

И только безоружная Хейзел теперь стояла между эвриномом и его обедом из пяти блюд.

Монстр зашипел:

– Вам не победить. – Его голос изменился: он стал ниже, громкость и тональность его все время менялись. – Вы присоединитесь к своим товарищам в моей гробнице.

В голове у меня пульсировала боль, живот ныл, и я не понимал, о чем он говорит, но Хейзел, кажется, понимала.

– Кто ты? – требовательно спросила она. – Может, хватит прятаться за монстрами? Покажись!

Эврином моргнул. Его мутные белые глаза вспыхнули пурпуром, словно окрашенное йодом пламя.

– Хейзел Левеск. Уж кто-кто, а ты должна понимать, насколько зыбкая граница отделяет жизнь от смерти. Но не бойся. Тебе и твоему любимому Фрэнку я приготовил у себя особое место. Из вас получатся великолепные скелеты.

Хейзел сжала кулаки. Когда она обернулась, лицо у нее было почти таким же устрашающим, как у гуля.

– Отойдите, – приказала она. – Как можно дальше.

Мэг фактически оттащила меня к переднему краю гроба. Мне казалось, что живот мой застегнут на раскаленную молнию. Лавиния схватила Дона за ворот футболки и потянула туда, где было безопасней трястись от страха, сжавшись в комок.

Монстр усмехнулся:

– И чем ты собираешься сокрушить меня, Хейзел? Вот этим? – Он пинком отбросил спату в темный коридор. – Я призвал еще больше нежити. Скоро она будет здесь.

Я поднялся, превозмогая боль. Бросить Хейзел на произвол судьбы я просто не мог. Но Лавиния положила руку мне на плечо.

– Стой, – тихо проговорила она. – Хейзел справится.

Надеяться на это было просто смешно, но, к своему стыду, я остался на месте. Теплая кровь пропитала мое белье. Во всяком случае, я надеялся, что это кровь.

Эврином вытер слюну когтистым пальцем:

– Если не хочешь бежать, оставив здесь этот славный гроб, можешь сдаться. Под землей мы сильны, дочь Плутона. Слишком сильны для тебя.

– Правда? – Голос Хейзел звучал спокойно, словно она вела обычный разговор. – Сильны под землей, значит. Я это учту.

Туннель задрожал. В стенах появились трещины, камень изрезали зигзаги расселин. Вдруг из земли, прямо в том месте, где стоял гуль, взметнулся вверх неровный каменный столб, который пригвоздил монстра к потолку, и он разлетелся облаком стервятничьих перьев.

Хейзел посмотрела на нас так, будто ничего особенного не случилось:

– Дон, Лавиния, возьмите это… – Она с трудом заставила себя посмотреть на гроб. – Унесите его отсюда. А ты, – указала она на Мэг, – пожалуйста, помоги своему другу. У нас в лагере есть целители, которые умеют лечить царапины гулей.

– Погоди! – сказал я. – Ч-что это такое было? Его голос…

– Я уже видела, как подобное происходит с гулем, – мрачно ответила Хейзел. – Позже все объясню. А теперь идите. Я вас догоню. – Я хотел было возразить, но Хейзел покачала головой. – Я просто найду свой клинок и удостоверюсь, что ни одна из этих тварей не сможет подкрасться к нам сзади. Идите!

Из свежих трещин в потолке посыпались камешки. Может, нам и правда стоит поторопиться. Опираясь на Мэг, я заковылял по туннелю. Лавиния и Дон тащили гроб Джейсона. Боль мучила меня так сильно, что даже не было сил крикнуть им, чтобы они несли его как диван.

Когда мы прошли футов пятьдесят, туннель позади нас затрясся сильнее прежнего. Я оглянулся, и мне в лицо полетели обломки.

– Хейзел? – позвала Лавиния, вглядываясь в клубящуюся пыль.

Через мгновение появилась Хейзел Левеск, с ног до головы покрытая сверкающей кварцевой крошкой. У нее в руке светилась спата.

– Я в норме, – заявила она. – Но этот тайный ход теперь заблокирован. А сейчас, – она указала на гроб, – не хочет ли кто-нибудь рассказать мне, кто там?

Я совершенно не хотел ничего ей рассказывать. Ведь я только что наблюдал, как Хейзел пригвоздила своего противника к потолку.

И все же… Ради Джейсона я должен это сделать. Хейзел была его подругой.

– Там Джейсон, – сказала она, словно кто-то шепнул ответ ей на ухо. – О боги.

Она подбежала к гробу. Рухнула на колени, уронила руки на крышку. И горестно всхлипнула. Она наклонила голову и, не издавая ни звука, задрожала. Ее локоны чертили на покрытом кварцевой пылью полированном дереве изогнутые линии, похожие на сейсмограмму.

Не поднимая головы, Хейзел пробормотала:

– Мне снились кошмары. Корабль. Человек на коне. И… и копье. Как это произошло?

Я постарался все объяснить. Рассказал ей, как был низвергнут в мир смертных, о наших с Мэг приключениях, о битве на яхте Калигулы и о том, как Джейсон погиб, спасая нас. Пока я говорил, ко мне вернулись боль и ужас пережитого. Я вспомнил, как резко пахли озоном духи воздуха, вихрящиеся вокруг Мэг и Джейсона, как впивались мне в запястья стяжки-наручники, вспомнил беспощадного Калигулу и его радостный крик «Тебе не уйти от меня живым!».

Все это было настолько ужасно, что я тут же забыл о мучительно ноющем порезе на животе.

Лавиния смотрела под ноги. Мэг изо всех сил зажимала мне рану запасным платьем из рюкзака. Дон разглядывал потолок, где прямо над нами ползли зигзаги новых трещин.

– Простите, что вмешиваюсь, – сказал фавн, – но, может, договорите снаружи?

Хейзел прижала пальцы к крышке гроба:

– Я так зла на тебя. За то, как ты поступил с Пайпер. И с нами. За то, что не дал нам помочь. О чем ты только думал!

Я не сразу понял, что она обращается не ко мне. Она говорила с Джейсоном.

Хейзел медленно встала на ноги. Губы у нее дрожали. Она выпрямилась, словно усилием воли подняла внутри себя кварцевые колонны – опору для костей.

– Я помогу вам нести, – сказала она. – Вернем его домой.

Мы шли молча, с головы до ног покрытые пылью и пеплом, оставшимся от монстра. Более мрачных носильщиков гроба мне еще не приходилось встречать. Лавиния, которая держала гроб спереди, неловко двигалась в своих доспехах и время от времени поглядывала на Хейзел, смотрящую прямо перед собой. Хейзел, похоже, даже не заметила пера, прилипшего к ее рукаву.

Мэг и Дон держали гроб сзади. После аварии у Мэг вокруг глаз налились синяки, и теперь она напоминала большого безвкусно одетого енота. Дон то и дело вздрагивал и наклонял голову влево, словно пытался услышать, что говорит левое плечо.

Я ковылял за ними, прижимая к животу запасное платье Мэг. Кровотечение вроде бы прекратилось, но рана все так же болела, кожу жгло. Я надеялся, что Хейзел не ошиблась и целители сумеют меня вылечить. Перспектива пополнить ряды массовки в сериале «Ходячие мертвецы» меня не очень-то прельщала.

От спокойствия Хейзел мне было не по себе. Наверное, лучше бы она кричала и швырялась в меня вещами. Ее горе давило на меня – это была ледяная тяжесть горы. Когда стоишь рядом с горой, закрыв глаза, не видя и не слыша ее, ты все равно чувствуешь ее: невероятно тяжелую, могучую земную силу, настолько древнюю, что даже бессмертные боги рядом с ней чувствуют себя мошками. Мне было страшно представить, что будет, если чувства Хейзел выплеснутся наружу словно лава из жерла вулкана.

Наконец мы оказались на свежем воздухе. Мы стояли на каменном выступе примерно на середине склона, под нами раскинулась долина Нового Рима. В сумерках холмы окрасились в фиолетовый цвет. Прохладный ветер доносил до нас запахи дыма и сирени.

– Ого! – восхищенно сказала Мэг.

Все было в точности как я помнил: Малый Тибр, кажущийся сверкающей изогнутой лентой, нес свои воды по дну долины и впадал в синее озеро в том месте, где на теле лагеря мог бы располагаться пупок. На северном берегу озера стоял Новый Рим – уменьшенная копия столицы империи.

Памятуя о битве, которую упоминал Лео, я рассчитывал увидеть город в руинах. Но издалека, в свете угасающего дня, все казалось обычным: белые здания с красной черепицей на крыше, Сенат, Большой цирк и Колизей.

На южном берегу располагалась Храмовая гора, где находились всевозможные храмы и монументы. На вершине, затмевая собой другие святилища, возвышался храм моего отца – свидетельство его непомерного самолюбия: храм Юпитера Оптимуса Максимуса. Не знаю, возможно ли это, но мне казалось, что Юпитер – его римское воплощение – был еще более невыносим, чем Зевс – его первоначальная греческая форма. (И да, мы, боги, обладаем множеством воплощений, потому что вы, смертные, все время по-разному нас представляете. Знали бы вы, как это раздражает!)

Раньше Храмовая гора меня бесила, потому что мое святилище не было самым большим. Ведь очевидно, что оно должно быть самым большим. Но теперь мне не хотелось смотреть на нее по другой причине. При виде нее я думал лишь о макете, который несла Мэг, и о блокнотах в ее рюкзаке (в них были наброски Джейсона Грейса, желавшего преобразить Храмовую гору). По сравнению с пенопластовой горой Джейсона, с приклеенными домиками из «Монополии» и подписанными вручную храмами, настоящая гора казалась недостойной богов. В ней не было доброты Джейсона, его страстного желания почтить каждого бога, не обойдя никого стороной.

Сделав над собой усилие, я отвернулся.

Прямо под нами, примерно в полумиле, располагался и сам Лагерь Юпитера. Стены с кольями, смотровые башни, траншеи, аккуратные ряды казарм, вытянувшиеся вдоль двух главных улиц, – все говорило о том, что перед нами типичный римский лагерь, такой мог бы встретиться в любой части древней империи в любой момент долгого процветания Рима. Римляне всегда строили свои крепости одинаково – не важно, на сколько они собирались в них обосноваться: на ночь или на десять дней, – так что, увидев один лагерь, ты, считай, повидал их все. Даже если проснешься посреди ночи и тебе придется двигаться в полной темноте, ты будешь точно знать, где что находится. Конечно, когда я посещал римские лагеря, я обычно проводил все время в палатке полководца, бездельничая и поедая виноград, совсем как тогда, с Коммодом… О боги, зачем я только мучаю себя этими воспоминаниями?!

– В общем, – голос Хейзел вернул меня в реальность, – когда доберемся до лагеря, скажем, что все было так: Лавиния, ты пошла к озеру Темескал по моему приказу, потому что увидела, как катафалк свалился с дороги. Я оставалась на посту, пока меня не сменили, затем отправилась на помощь, решив, что тебе может грозить опасность. Мы победили гулей, спасли этих ребят и так далее. Ясно?

– Да, кстати… – перебил ее Дон. – Вы ведь теперь и без меня справитесь? Вы же не хотите лишних вопросов. Так что, может, я потихоньку пойду…

Лавиния выразительно посмотрела на него.

– Ладно, побуду с вами, – поспешно добавил он. – Рад помочь и все такое.

Хейзел покрепче ухватилась за ручку гроба:

– Не забывайте, что мы почетный караул. Пусть мы все в грязи – мы обязаны исполнить свой долг. Мы возвращаем домой павшего товарища. Вам понятно?

– Да, центурион, – смущенно проговорила Лавиния. – И, Хейзел… Спасибо.

Хейзел поморщилась, словно жалея, что дала слабину.

– Когда дойдем до принципии… – ее взгляд остановился на мне, – наш божественный гость расскажет командирам, что случилось с Джейсоном Грейсом.

5

Всем привет

Спою вам песенку «О том, какой я лузер»

Часовые легиона заметили нас издалека, как и положено часовым легиона.

Когда наша скромная компания добралась до центральных ворот, возле них уже собралась толпа. Полубоги выстроились по обочинам дороги и, не произнося ни слова, с интересом наблюдали, как мы несем гроб Джейсона по лагерю. Никто ни о чем не спрашивал. Никто не пытался нас остановить. Но под их взглядами двигаться было тяжело.

Хейзел повела нас по Виа Претория.

Легионеры, стоящие у входов в казармы, отвлекались от полировки оружия, откладывали гитары и карточные игры. Светящиеся фиолетовым лары, домашние духи легиона, сновали вокруг, проплывали сквозь стены и людей, нисколько не заботясь о личном пространстве других. Вверху кружили огромные орлы и разглядывали нас, словно прикидывая, сгодимся ли мы на роль вкусных грызунов.

Я начал замечать, как мало вокруг народу. Лагерь казался… нет, не то чтобы опустевшим – но его обитателей было вдвое меньше, чем обычно. Несколько юных героев передвигались на костылях. У других были загипсованы руки. Может, остальные просто в казармах, или лежат в лазарете, или находятся в долгом походе, но испуганные горестные лица наблюдающих за нами легионеров меня совсем не радовали.

Я вспомнил, как эврином на озере Темелскал злорадствовал: «Я ИЗВЕДАЛ ПЛОТИ ТВОИХ СОБРАТЬЕВ! ПОД КРОВАВОЙ ЛУНОЙ ВЫ ПРИСОЕДИНИТЕСЬ К НИМ…»

Мне было неизвестно, что это за кровавая луна такая. В лунных делах куда лучше разбирается моя сестра. Но слова его мне не понравились. Хватит с меня крови. И судя по виду легионеров, они со мной согласятся.

В памяти всплыли другие слова гуля: «ВЫ ВСЕ ПРИСОЕДИНТЕСЬ К ЦАРСКИМ МЕРТВЕЦАМ». Я подумал о пророчестве, полученном в Горящем Лабиринте, и в голове закрутились тревожные мысли, которые я постарался тут же отогнать: на сегодня мой лимит ужасов исчерпан.

Мы миновали витрины лавочек: некоторым торговцам разрешалось продавать свой товар в крепости. Здесь было лишь самое необходимое: салон по продаже колесниц, арсенал, лавка с товарами для гладиаторов и кофейня. Рядом с кофейней стоял двухголовый бариста в зеленом фартуке, заляпанном пенкой от латте, и, обратив к нам оба лица, не спускал с нас глаз.

Наконец мы приблизились к главному перекрестку: две дороги пересекали друг друга рядом с принципией. На ступенях белоснежного здания штаба уже ждали преторы легиона.

Я едва узнал Фрэнка Чжана. Когда я увидел его впервые – я тогда был богом, а он новичком в легионе, – Фрэнк был плотным мальчишкой с детским личиком и короткими темными волосами, умилительнее всего была его искренняя одержимость стрельбой из лука. Он надеялся, что я окажусь его отцом. И постоянно мне молился. Честно говоря, он был таким лапочкой, что я бы с радостью его усыновил – но, увы, отцом его был Марс.

Во второй раз я видел Фрэнка, когда он путешествовал на «Арго II». Уж не знаю, что с ним приключилось: скачок роста, инъекции магического тестостерона или что-то еще, но он стал выше, сильнее и внушительнее, хотя по-прежнему напоминал милого и пушистого медвежонка гризли.

А теперь, как это часто бывает с юношами в период взросления, вес Фрэнка начал расти, компенсируя тот самый скачок роста. Он снова превратился в крупного, полного парня с детскими щечками, которые так и хотелось ущипнуть, разве что сейчас он стал выше и мускулистей. Похоже, к нам он прибежал, выскочив из постели, хотя вечер еще только начался. Одна штанина его джинсов была заправлена в носок, а вместо футболки на нем была пижамная рубашка из желтого шелка, разрисованная орлами и медведями. Эту модную вещицу он пытался скрыть под пурпурным плащом претора.

Но его манера держать себя осталась прежней: поза была какой-то неуклюжей, он смущенно хмурился, будто задаваясь вопросом «Неужто мне и правда здесь место?».

И его можно понять. Фрэнк очень быстро из пробацио стал центурионом, а затем и претором. Я не видел такой стремительной и яркой военной карьеры у римлян со времен Юлия Цезаря. Но Фрэнку бы я об этом рассказывать не стал – учитывая то, что случилось с моим приятелем Юлием.

Я перевел взгляд на девушку, стоящую рядом с Фрэнком, – это была претор Рейна Авила Рамирез-Ареллано… и тут я вспомнил.

Паника огромным комком, размером с шар для боулинга, облепила мне сердце и сползла в самый низ живота. Хорошо, что не я нес гроб Джейсона, иначе точно бы его уронил.

Как же вам объяснить, что со мной происходило…

Бывало ли с вами такое, что какие-то воспоминания полностью вытеснялись из вашей памяти, потому что были слишком мучительными и постыдными? Знаете, когда сознание дистанцируется, стараясь убежать от пережитого ужаса, вопя «нет-нет-нет», а потом наотрез отказывается возвращаться к этим воспоминаниям?

Именно таким воспоминанием была для меня Рейна Авила Рамирез-Ареллано.

О да, я знал, кто она такая. Мне были известны и ее имя, и ее репутация. Я прекрасно понимал, что нам придется встретиться с ней в Лагере Юпитера. Именно это предрекло мне пророчество из Горящего Лабиринта.

Но слабый человеческий мозг не желал делать главного – признавать связи двух фактов: ведь эта Рейна была той самой Рейной, лицо которой мне когда-то давно показала одна вредная богиня любви.

«Это она! – вопил мой мозг, когда я предстал перед ней во всем великолепии – пухлый и прыщавый, прижимающий к животу окровавленное платье. – Ух ты, да она красотка!»

«Теперь ты ее узнал? – мысленно крикнул я в ответ. – Теперь ты решил о ней поговорить? Будь другом, забудь все опять!»

«Но ты же помнишь, что сказала Афродита? – настаивал мозг. – Ты должен держаться подальше от Рейны, иначе…»

«Да помню я! Заткнись!»

Вы ведь тоже так разговариваете со своим мозгом, правда? Это же абсолютно нормально, да?

Рейна и впрямь была красивой и внушала уважение. Ее доспехи из имперского золота покрывала пурпурная мантия. На груди сверкали военные медали. Хвост из темных волос был перекинут через плечо словно кнут, а обсидиановые глаза смотрели так же пронзительно, как глаза орлов, кружащих над нашими головами.

Наконец я сумел отвести от нее взгляд. От унижения у меня горели щеки. Мне казалось, что я снова слышу, как боги смеются после страшного предсказания Афродиты, что случится, если я осмелюсь…

ДИНЬ! Именно в этот момент зарядный механизм в манубаллисте Лавинии решил взвестись еще чуть-чуть, чем привлек к ней всеобщее внимание.

– Э-э… в общем, – запинаясь, начала она, – мы стояли на посту, и я увидела, как с дороги вылетел катафалк…

Рейна остановила ее, подняв руку.

– Центурион Левеск, – сказала она сдержанно и устало, словно мы не были первыми, кто явился в лагерь с гробом, – докладывайте.

Хейзел бросила взгляд на тех, кто помогал ей держать гроб, и вместе они аккуратно опустили его на землю.

– Преторы, – сказала Хейзел, – мы спасли этих путешественников на границе лагеря. Это Мэг.

– Привет, – кивнула Мэг. – Где тут туалет? Я хочу писать.

Хейзел явно смутилась:

– Э… Сейчас, Мэг. А это… – Она замялась, будто сама не могла поверить в то, что сейчас скажет. – Это Аполлон.

Толпа встревоженно загомонила. Я услышал обрывки фраз:

– Она сказала…

– Неужто на самом деле…

– Этот чувак не может быть…

– Его что, назвали в честь…

– Парень-то размечтался…

– Успокойтесь, – призвал всех к порядку Фрэнк Чжан, поплотнее запахивая пурпурную мантию, чтобы прикрыть пижаму. Он пристально посмотрел на меня, вероятно пытаясь обнаружить признаки того, что я на самом деле Аполлон – бог, которым он всегда восхищался. А затем моргнул, как будто мысль об этом устроила в его мозгу короткое замыкание. – Хейзел, ты можешь… все объяснить? – взмолился он. – И… хм… что это за гроб?

Хейзел подняла на меня золотые глаза, молча приказав: «Рассказывай».

Я не знал, с чего начать.

Я не был прекрасным оратором, как Юлий или Цицерон. И не умел травить байки, как Гермес. (О боги, этот парень врет как дышит!) Как мне рассказать о долгих месяцах страшных испытаний, которые привели нас с Мэг сюда с телом нашего героического друга?

Я взглянул на укулеле.

Вспомнил, что сделала Пайпер Маклин на яхтах Калигулы: как она, столкнувшись с матерыми наемниками, запела «Жизнь-иллюзию». И лишила их сил, заворожив песней, полной тоски и сожаления.

Я не умел завораживать словом, как Пайпер. Но я музыкант, а Джейсон, без сомнений, заслужил, чтобы ему отдали дань уважения.

После встречи с эвриномом я с подозрением относился к своему укулеле и поэтому начал петь а капелла.

На первых тактах мой голос дрожал. Я понятия не имел, что делаю. Слова всплывали откуда-то из глубины, как облака пыли и обломков в туннеле, обрушенном Хейзел.

Я пел о низвержении с Олимпа, о том, как приземлился в Нью-Йорке и оказался связанным с Мэг Маккаффри. Я пел о Лагере полукровок, где мы узнали, что Триумвират задумал захватить великие оракулы, чтобы вершить судьбу мира. Я пел о детстве Мэг, о том, что она долгие годы жила при дворе Нерона, подвергавшего ее психологическому насилию, и о том, как мы в конце концов выдворили этого императора из Рощи Додоны. Я пел о сражении с Коммодом на Станции в Индианаполисе и о кошмарном путешествии по Горящему Лабиринту Калигулы, куда мы отправились, чтобы освободить Эритрейскую Сивиллу.

После каждого куплета я пел рефрен о Джейсоне: о том, как он насмерть стоял там, на яхте Калигулы, и храбро встретил смерть, дав нам шанс выжить и продолжить квест. Все наши испытания вели Джейсона к его жертве. Всё, что может произойти дальше, если нам повезет и мы одолеем и Триумвират, и Пифона в Дельфах, возможно только благодаря ему.

Песня была вовсе не обо мне. (Знаю. Сам в шоке.) Это было «Падение Джейсона Грейса». В последних куплетах я рассказал о мечте Джейсона преобразовать Храмовую гору, построить новые святилища, чтобы всех богов и богинь, насколько бы малоизвестными они ни были, почитали должным образом.

Забрав у Мэг макет, я поднял его, показал полубогам и возложил на гроб Джейсона как флаг.

Не знаю, сколько я пел. Когда прозвучала последняя строчка, небо уже совсем потемнело. Горло горело и пересохло как гильза, только что лишившаяся пули.

Гигантские орлы сидели на крышах близлежащих домов. Их глаза были устремлены на меня, и в них читалось что-то вроде уважения.

По щекам легионеров текли слезы. Кто-то шмыгал носом. Другие рыдали, обнявшись.

Я понял, что они оплакивают не только Джейсона. Песня помогла им дать выход скорби, поселившейся в их сердцах после недавней битвы, после потерь, которые, судя по поредевшим рядам полубогов, были очень большими. Песня о Джейсоне стала песней о них. Отдавая дань уважения ему, они могли почтить память всех павших.

В лицах преторов, стоящих на ступенях принципии, читалась невыносимая боль. Рейна глубоко и судорожно вдохнула и обменялась взглядами с Фрэнком, у которого, как он ни старался это скрыть, дрожала нижняя губа. Похоже, они достигли молчаливого согласия.

– Мы устроим почетную церемонию, – объявила Рейна.

– И осуществим мечту Джейсона, – добавил Фрэнк. – Построим храмы и… всё, что Джей… – На имени Джейсона его голос дрогнул, и Фрэнку понадобилось секунд пять, чтобы собраться. – Все, что он задумал. Управимся за выходные.

Настроение собравшихся изменилось подобно тому, как меняется погода. Их горе сменилось твердой решимостью.

Некоторые кивали, тихо соглашаясь. Кто-то выкрикнул «Аве!» – «Слава!». Остальные подхватили. Копья ударили в щиты.

Никто не усомнился в том, что можно переустроить Храмовую гору за выходные. Подобная задача была бы не по силам даже самым опытным инженерным войскам. Но это был римский легион.

– Аполлон и Мэг – гости Лагеря Юпитера, – сказала Рейна. – Мы найдем им жилье…

– И туалет! – взмолилась Мэг, переминаясь на скрещенных ногах.

Рейна слабо улыбнулась:

– Конечно. Вместе мы оплачем погибших и почтим их память. А после обсудим план военных действий.

Легионеры одобрительно закричали и ударили в щиты.

Я открыл рот, чтобы выдать красивую речь и поблагодарить Рейну и Фрэнка за гостеприимство. Но вся остававшаяся у меня энергия ушла на песню. Рана на животе горела. Голова кружилась – казалось, она вертится на шее как карусель.

И я упал ничком на землю.

6

Плыву воевать на север

Пью «Ширли Темпл» с тремя вишенками. Страшитесь!

Ох уж эти сны.

Дорогой читатель, если тебе надоело слушать про мои жуткие кошмары, я тебя не виню. Но представь, каково было мне, которому они снились. Все равно что дельфийская пифия названивала бы мне всю ночь, случайно набирая номер, и бормотала строчки пророчеств, о которых я не просил и которые не желал слышать.

Я увидел ряд роскошных яхт, разрезающих озаренные лунным светом волны на пути к побережью Калифорнии – пятьдесят кораблей, идущих клином вплотную друг к другу: вдоль носов шли ряды ламп, на освещенных радиовышках трепетали на ветру пурпурные знамена. Палубы кишели всевозможными монстрами: циклопами, дикими кентаврами, ушастыми пандами и блеммиями, лица которых располагались на груди. На корме каждой яхты группы чудовищ сооружали то ли навесы, то ли… какие-то метательные орудия.

Затем я увидел мостик главного корабля. Команда суетилась, поглядывая на мониторы и корректируя работу приборов. Позади них, развалившись в обитых золотой тканью креслах фирмы «La-Z-Boy» с откидывающейся спинкой, сидели два самых ненавистных мне человека.

Слева сидел император Коммод. Его пастельно-голубые пляжные шорты открывали покрытые ровным загаром икры и босые ноги с аккуратным педикюром. Под расстегнутым серым худи с эмблемой «Индианапольских Жеребцов» виднелись голая грудь и идеальный пресс. С его стороны было довольно смело носить вещи с символикой «Жеребцов», ведь несколько недель назад он потерпел от нас унизительное поражение на домашнем стадионе этой команды. (Конечно, и на нашу долю унижений хватило, но мне хотелось об этом забыть.)

Он почти не изменился: отвратительно красив, с надменным профилем, золотые локоны обрамляют лоб. Только кожа вокруг глаз выглядела так, словно подверглась пескоструйной обработке. Зрачки были мутными. В последнюю нашу встречу я ослепил его вспышкой божественного сияния, и за такой короткий срок он, конечно, еще не успел исцелиться. Только этому я и обрадовался, увидев его сейчас.

Во втором кресле сидел Гай Юлий Цезарь Август Германик, также известный как Калигула.

От ярости сон окрасился в кровавый цвет. Как он смеет сидеть тут, беззаботно развалившись, в смехотворном наряде капитана: белых брюках-слаксах, мокасинах, синем пиджаке, надетом поверх полосатой рубашки без ворота и залихватски сдвинутой набок фуражке поверх орехового цвета кудрей, – когда несколько дней назад он убил Джейсона Грейса?! Как смеет попивать напиток со льдом, украшенный тремя засахаренными вишнями – тремя! Чудовищно! – и улыбаться так самодовольно?!

Калигула казался обычным человеком, но я слишком хорошо его знал, и не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. Мне хотелось его придушить. Но, увы, я мог только наблюдать и кипеть от ярости.

– Лоцман, – лениво позвал Калигула. – С какой скоростью мы идем?

– Пять узлов, сэр, – ответил один из смертных в форме. – Увеличить?

– Нет-нет. – Калигула вытащил из бокала вишенку и закинул ее в рот. Прожевав, он улыбнулся, показав ярко-красные зубы. – Наоборот, сбавь до четырех. Ведь в самом путешествии – половина веселья!

– Есть, сэр!

Коммод нахмурился. Он помешал лед в шипучем прозрачном напитке с красным сиропом на дне. У него было всего две вишни, несомненно потому, что Калигула ни за что не позволил бы Коммоду хоть в чем-то сравниться с ним.

– Не понимаю, зачем ползти так медленно, – проворчал Коммод. – Иди мы на полной скорости – уже давно были бы на месте.

Калигула усмехнулся:

– Всему свой срок, друг мой. Пусть наш покойный союзник выберет лучшее время для атаки.

Коммод вздрогнул:

– Ненавижу нашего покойного союзника. Ты уверен, что его можно усмирить…

– Мы уже обсуждали это. – Калигула говорил нараспев, таким любезным, веселым и убийственным тоном, словно ставил собеседника перед фактом: «Если еще раз усомнишься во мне, я усмирю тебя, добавив цианида в твой бокал». – Ты должен доверять мне, Коммод. Вспомни, кто пришел к тебе на помощь в час нужды.

– Я тебя уже десять раз поблагодарил, – ответил Коммод. – Да и вообще, я не виноват. Откуда мне было знать, что у Аполлона внутри еще остался свет? – Он моргнул, поморщившись. – Он ведь обошел и тебя – и твоего коня тоже.

Лицо Калигулы омрачилось:

– Да, но скоро мы все исправим. Между нами, полководцами, говоря: у нас достаточно сил, чтобы разбить и без того потрепанный Двенадцатый легион. А если они заупрямятся и откажутся сдаваться, у нас всегда есть План Б. – Он обернулся и крикнул: – Эй, Буст!

Пандос помчался к нему с кормы так быстро, что его гигантские уши захлопали будто коврики на ветру. В руках он держал большой лист бумаги, сложенный на манер карты или инструкции.

– Д-да, Принцепс?

– Доложи, как идет работа.

– О. – Покрытое темной шерстью лицо Буста задергалось. – Хорошо! Хорошо, господин. У нас есть еще неделя?

– Неделя, – сказал Калигула.

– Понимаете, сэр, эти инструкции… – Буст перевернул бумагу и задумчиво уставился на нее. – Мы все еще пытаемся вставить «детали номер семь» в «отверстия А». И еще нам недоложили гаек. И батареи нужны нестандартного размера, так что…

– Неделя, – повторил Калигула, не меняя любезного тона. – Но ведь кровавая луна взойдет через…

Пандос вздрогнул:

– …пять дней?

– Значит, сможете уложиться в пять дней? Прекрасно! Возвращайтесь к работе.

Буст сглотнул и умчался прочь, стараясь чаще перебирать мохнатыми ногами.

Калигула улыбнулся второму императору:

– Видишь, Коммод? Скоро Лагерь Юпитера будет нашим. Если повезет, у нас в руках окажутся и Сивиллины книги. И тогда уже мы будем диктовать условия. Когда придет время встретиться с Пифоном и делить между собой мир, не забудь, кто тебе помогал… а кто нет.

– Не забуду. Тупой Нерон. – Коммод потыкал трубочкой кубики льда в своем коктейле. – Как, говоришь, это называется? «Ширли Темпл»?

– Нет, это «Рой Роджерс», – поправил Калигула. – «Ширли Темпл» у меня.

– Ты уверен, что современные воины пьют перед боем именно это?

– Абсолютно, – сказал Калигула. – Наслаждайся путешествием, друг мой. У тебя есть целых пять дней, чтобы как следует загореть и вернуть себе зрение. А потом устроим чудесную резню у залива!

Картинка затуманилась, и я вдруг оказался в холодной темноте.

Я попал в тускло освещенное помещение, вокруг шаркали и стенали вонючие живые мертвецы. Некоторые были высохшими как египетские мумии. Другие выглядели вполне обычно – если бы не страшные раны, послужившие причиной их смерти. В дальнем конце комнаты, между двух грубо высеченных колонн, восседал… некто призрачный, окутанный красно-фиолетовой дымкой. Он поднял череп, впился в меня взглядом горящих пурпурных глаз – те же глаза смотрели на меня с морды одержимого гуля в туннеле – и захохотал.

Рана на животе запылала как дорожка подожженного пороха.

Я проснулся, крича от боли, дрожа и обливаясь потом. И понял, что нахожусь в какой-то странной комнате.

– Тоже? – спросила Мэг.

Она стояла рядом с моей койкой и, высунувшись из окна, копалась в ящике с цветами. Сумочки у нее на поясе были набиты луковицами, пакетиками с семенами и садовыми инструментами. В грязной руке было зажато полотенце. Дети Деметры. Они где угодно будут играть в грязи.

– Ч-что происходит? – Я попытался сесть, и это было ошибкой.

Рану на животе и правда мучительно жгло. Посмотрев вниз, я обнаружил на животе повязки, пахнущие лечебными травами и мазями. Значит, я уже побывал в руках у целителей лагеря – но тогда почему же мне так больно?

– Где мы? – прохрипел я.

– В кофейне.

Даже по меркам Мэг это утверждение было абсурдным.

Тут не было ни стойки, ни кофемашины, ни бариста, ни вкусняшек. Это была квадратная комната с белеными стенами, двумя койками, стоящими вдоль стен друг напротив друга, и открытым окном в стене между ними. В дальнем углу я заметил люк в полу и понял, что мы на верхнем этаже. Это было похоже на тюрьму, но на окне не было решеток, да и койки в тюрьме поудобнее. (Да, я знаю, о чем говорю. Изучил этот вопрос вместе с Джонни Кэшем[10] в тюрьме Фолсом. Но это долгая история.)

– Кофейня внизу, – объяснила Мэг. – А это свободная комната Бомбило.

Я вспомнил двухголового бариста в зеленом фартуке, который хмуро смотрел на нас на Виа Преториа. Интересно, с чего это он раздобрился и решил нас приютить и почему легионеры поселили нас именно здесь.

– А почему…

– Лемурийские пряности, – сказала Мэг. У Бомбило есть их запасы, а целителям они нужны для твоего лечения. – Она пожала плечами – мол, целители, что с них возьмешь! – и снова принялась сажать луковицы ирисов.

Я принюхался к повязкам. Действительно, среди исходящих от них запахов был и аромат лемурийских пряностей. Отличное средство против нежити, хотя праздник Лемуралий только в мае, а сейчас еще начало апреля… Да, неудивительно, что нас отправили в кофейню. С каждым годом торговцы начинают сезон подготовки к Лемуралиям все раньше и раньше, включая в меню латте и маффины с лемурийскими пряностями, как будто мы только и ждем возможности отпраздновать изгнание злых духов, поедая выпечку, слегка отдающую лимской фасолью и прахом. Вкуснотища.

Чем же еще пахнут мои повязки… крокусами, мирром, стружкой рога единорога? Ого, да эти римские целители молодцы. Но почему же тогда мне так плохо?

– Они не хотели таскать тебя с места на место, – продолжала Мэг. – Вот мы и остались здесь. Тут ничего. Внизу есть туалет. И бесплатный кофе.

– Ты же не пьешь кофе.

– Теперь пью.

Я вздрогнул:.

– Мэг под кофеином. То, что нужно. И долго я спал?

– Полтора дня.

– Что?!

– Тебе нужен был отдых. И без сознания ты не так бесишь.

У меня не было энергии, чтобы достойно ей ответить. Поэтому я протер закисшие глаза и, преодолевая боль и тошноту, заставил себя сесть.

Мэг посмотрела на меня с беспокойством – а значит, выгляжу я еще хуже, чем себя чувствую.

– Плохо? – спросила она.

– Нормально, – соврал я. – А что ты имела в виду, когда спросила «Тоже?»?

Выражение ее лица резко изменилось, она отгородилась от меня, словно захлопнув невидимые ставни, какими защищают окна от ураганов.

– Я про кошмары. Я тоже пару раз просыпалась с криками. Ты тогда спал, но… – Она сняла с полотенца комочек земли. – Это место похоже на… ну ты понял.

Как же я раньше об этом не подумал! Мэг росла при императорском дворе Нерона, окруженная слугами, говорящими на латыни, и стражниками в римских доспехах, пурпурными знаменами и регалиями древней империи. Конечно же, Лагерь Юпитера всколыхнул неприятные воспоминания.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Тебе снилось… что-нибудь, о чем мне следует знать?

– Нет, все как обычно. – Судя по тону, развивать эту тему она не желала. – А тебе?

Я подумал о приснившихся мне императорах, неторопливо плывущих к нам, попивая безалкогольные коктейли с засахаренными вишнями, в то время как их солдаты второпях собирают секретные орудия, заказанные в «ИКЕА».

Наш покойный союзник. План Б. Пять дней.

Я вспомнил горящие глаза в зале, полном нежити. Царские мертвецы.

– Все как обычно, – кивнул я. – Поможешь подняться?

Стоять было больно, но я уже и так провалялся на этой койке полтора дня, и нужно было начинать двигаться, чтобы мышцы не превратились в тапиоку[11]. К тому же я начал понимать, что хочу есть и пить, а еще, цитируя бессмертные слова Мэг Маккаффри, хочу писать. Ох уж эти человеческие тела!

Облокотившись на подоконник, я выглянул на улицу. По Виа Претория сновали полубоги: тащили припасы, выполняли служебные поручения, носились из казарм в столовую и обратно. Потрясение и скорбь немного отступили. Теперь все были заняты делом и сосредоточенны на своей задаче. Вытянув шею и посмотрев на юг, я увидел Храмовую гору, где кипела работа. Осадные орудия переделали в подъемные краны и экскаваторы. Повсюду возвели строительные леса. Над долиной раздавались удары молотка и звуки раскалывающихся камней. С высоты я видел по меньшей мере с десяток небольших святилищ и два храма покрупнее, которых не было, когда мы прибыли в лагерь, рядом строили еще несколько зданий.

– Ого, – прошептал я. – Римляне времени понапрасну не теряют.

– Сегодня похороны Джейсона, – сообщила Мэг. – Они хотят закончить работу до них.

Судя по положению солнца, сейчас было два часа дня. Я понял, что, учитывая темпы строительства, к ужину легион успеет закончить работу на Храмовой горе и возвести парочку спортивных стадионов.

Джейсон бы ими гордился. Как бы я хотел, чтобы он был здесь и своими глазами увидел, на что вдохновил этих ребят!

Передо мной что-то замельтешило, в глазах потемнело. Я уж решил, что вот-вот снова потеряю сознание, но потом понял: нечто большое и темное на самом деле, промелькнув рядом с моим лицом, влетело в окно.

Обернувшись, я увидел на своей койке ворона. Он взъерошил блестящие перья и посмотрел на меня черными глазами-бусинками. КАРР!

– Мэг, – сказал я, – ты его видишь?

– Ага, – ответила она, не отрывая взгляда от луковиц. – Привет, Фрэнк! Как дела?

Птица стала меняться: ее тело разбухло и стало плотной человеческой фигурой, перья превратились в одежду – и вот уже перед нами сидит Фрэнк Чжан. Сейчас его волосы были чисто вымыты и причесаны, а вместо шелковой пижамы на нем была пурпурная футболка Лагеря Юпитера.

– Привет, Мэг, – отозвался он, словно превращаться из одного существа в другое во время беседы было вполне нормально. – Все идет по плану. Я хотел проверить, не проснулся ли Аполлон, и… теперь вижу, что проснулся. – Он смущенно мне помахал. – То есть ты проснулся. Потому что я… э-э… сижу на твоей койке. Мне лучше встать.

Он встал, поправил футболку и смутился, не зная, куда деть руки. Раньше для меня было обычным делом, когда смертные волновались в моем присутствии, но теперь я не сразу сообразил, что Фрэнк по-прежнему испытывает предо мной трепет. Возможно, дело в том, что он оборотень и, в отличие от других, считает, что под моей невыразительной человеческой внешностью скрывается настоящий бог – покровитель лучников.

Видите? Я же говорил, что Фрэнк очаровашка.

– В общем, – продолжал он, – в последние дни мы с Мэг разговаривали, пока ты был в отключке, то есть, ну знаешь… восстанавливал силы и спал. Это ничего. Тебе нужен был сон. Надеюсь, тебе стало лучше.

Несмотря на ужасное самочувствие, я не мог сдержать улыбку:

– Вы были очень добры к нам, претор Чжан. Спасибо.

– Хм, пожалуйста, ага. Это… ну… как бы честь, ведь ты… был…

– Брось, Фрэнк. – Мэг посмотрела на него, оторвавшись от ящика с землей. – Это же просто Лестер. Ничего особенного.

– Так, Мэг, – перебил я, – если Фрэнк считает меня особенным…

– Фрэнк, выкладывай уже.

Претор переводил взгляд с Мэг на меня, словно желая убедиться, что Шоу Мэг и Аполлона ушло на перерыв.

– В общем, Мэг рассказала мне о пророчестве, которое вы получили в Горящем Лабиринте. «Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если вход к безмолвному богу не откроет она – Беллоною явленная», так?

Я содрогнулся. Учитывая мои кошмары, мне совсем не хотелось вспоминать об этих словах и о том, что скоро мне придется столкнуться со смертью. На эти грабли я уже наступал. Вот, дырку в животе заработал.

– Да, – с опаской ответил я. – Мне ведь не стоит рассчитывать, что вы расшифровали его и сделали все что нужно?

– Хм, не совсем, – сказал Фрэнк. – Но пророчество дало ответы на некоторые вопросы о… Ну, о том, что здесь происходит. Элла и Тайсон получили новую информацию. И кажется, у них есть зацепка.

– Элла и Тайсон… – повторил я, пытаясь выудить хоть что-то из туманной человеческой памяти. – Гарпия и циклоп, которые пытались восстановить Сивиллины книги.

– Именно, – подтвердил Фрэнк. – Так что если ты готов, предлагаю прогуляться по Новому Риму.

7

Прогуляемся в город

С днем рождения, Лестер

В коробочке с бантиком – боль

Я не был к этому готов.

Живот ужасно болел. Ноги едва держали меня. Даже сходив в туалет, умывшись, переодевшись и подкрепившись латте с лемурийскими пряностями и маффином из запасов нашего угрюмого хозяина Бомбило, я не был уверен, что мне по силам пройти милю до Нового Рима.

Мне вовсе не хотелось выяснять подробности о пророчестве из Горящего Лабиринта. Я не жаждал встречи с очередными невыносимыми испытаниями – особенно после того, как увидел во сне призрака в гробнице. Мне вообще не хотелось быть человеком. Но, увы, выбора у меня не было.

Как там говорят смертные – возьми себя в руки? Я взял в руки все, что только было можно.

Мэг осталась в лагере. Она договорилась с Лавинией, что через час они пойдут кормить единорогов, и боялась отлучаться, чтобы не упустить такой шанс. И возможно, ее опасения были не напрасны, учитывая, что Лавинию хлебом не корми – дай уйти в самоволку.

Фрэнк повел меня через главные ворота. Часовые вытянулись по стойке «смирно». Им пришлось так стоять довольно долго, ведь двигался я со скоростью остывшего сиропа. Я поймал на себе их опасливые взгляды. Возможно, они боялись, что я выдам еще одну душераздирающую песню, или просто не могли поверить, что это едва переставляющее ноги средоточие пубертата когда-то было богом Аполлоном.

День был по-калифорнийски чудесный: бирюзовое небо, холмы, покрытые волнующейся золотой травой, шелестящие от теплого ветра ветви эвкалиптов и кедров. Все это должно было отвлечь меня от мыслей о темных туннелях и гулях, но у меня в носу по-прежнему стоял запах могильного праха. И кофе с лемурийскими пряностями делу не помог.

Фрэнк шел медленно, подстроившись под мою скорость, и не отходил далеко, чтобы я мог опереться на него, если ноги будут подкашиваться, но особо с помощью не навязывался.

– Слушай, – наконец сказал он, – что там у вас с Рейной?

Я споткнулся, отчего в животе с новой силой вспыхнула боль.

– Что? Ничего. Что?

Фрэнк стряхнул с плаща вороново перо. Такие следы прежних обличий для меня загадка. Интересно, а бывало так, что он выкинул перышко, а потом сообразил: ой, это же мой мизинец?! Я слышал, что Фрэнк умел превращаться в пчелиный рой. Даже я, в прошлом бог и мастер перевоплощений, понятия не имею, как ему это удается.

– Ну, просто… при виде Рейны, – объяснял он, – ты прямо остолбенел, как будто… не знаю… денег ей должен, что ли.

Мне хотелось горько усмехнуться. Если бы мои проблемы, связанные с Рейной, можно было решить так просто!

Я словно вернулся в прошлое и видел все с кристальной ясностью: Афродита кричит на меня, предостерегает, ругает на чем свет стоит: «Не смей показывать свою уродливую, мерзкую божественную физиономию рядом с ней – или, клянусь водами Стикса…»

Естественно, ей нужно было закатить сцену прямо в тронном зале, в присутствии остальных олимпийцев, а они, бессердечные, вопили от восторга и улюлюкали. Даже отец не остался в стороне. О да. Он потешил себя на славу.

Я вздрогнул.

– Я не ссорился с Рейной, – честно ответил я. – Мы за всю жизнь и парой слов не перекинулись.

Фрэнк вгляделся в мое лицо. Конечно, он понял, что я что-то скрываю, но допытываться не стал:

– Ладно. Ну, вы встретитесь на похоронах. Она сейчас пытается поспать.

Я чуть не спросил, с чего это Рейне вздумалось спать посреди дня. А потом вспомнил, как Фрэнк встретил нас в пижаме в то время, когда все обычно ужинают… Нужели это и правда было позавчера?!

– Вы дежурите по очереди, – догадался я. – Чтобы кто-то все время был на посту?

– Иначе никак, – кивнул он. – Лагерь все еще в полной боевой готовности. Все на взводе. У нас много работы после битвы…

Слово «битва» он произнес с той же интонацией, что и Хейзел, словно речь шла о единичном кошмарном переломном моменте в истории.

Как и все предсказания, которые мы с Мэг получили за время наших приключений, жуткое Темное пророчество впечаталось в мой разум:

Сгорят слова, что память подарила,

Едва луна над Дьяволом уснет.

Пусть оборотень собирает силы,

Иначе Тибр кровью изойдет.

Услышав его, Лео Вальдес помчался через всю страну на своем бронзовом драконе, чтобы предупредить обитателей лагеря. Лео рассказывал, что успел вовремя, но потери все равно были чудовищными.

По тому, как исказилось от муки мое лицо, Фрэнк, видимо, понял, о чем я думаю,

– Если бы не вы, все было бы куда хуже, – заверил он меня, отчего я почувствовал себя виноватым еще больше. – Если бы вы не отправили к нам Лео. В один прекрасный день он вдруг свалился как снег на голову.

– Представляю, в каком вы были шоке, – сказал я. – Вы же думали, что Лео нет в живых.

Темные глаза Фрэнка сверкнули – совсем как тогда, когда он был вороном.

– Ага. Мы жутко разозлились на него за то, что он заставил нас переживать. Желающих отвесить ему тумака выстроилась целая очередь.

– В Лагере полукровок было то же самое, – кивнул я. – У греков мысли сходятся.

– Угу. – Фрэнк обратил взгляд к горизонту. – На подготовку у нас оставались примерно сутки. Это было хотя бы что-то. Но явно недостаточно. Они появились оттуда. – Он указал на север, в сторону Беркли-Хиллз. – Кишмя кишели – вот как это можно описать. Я и прежде сражался с нежитью, но в тот раз… – Он покачал головой. – Хейзел называла их «зомби». Моя бабушка сказала бы «цзянши». У римлян для них много названий: иммортуос, ламия, нунций.

– Вестник, – перевел я последнее слово.

Оно всегда казалось мне странным. Чей вестник? Уж точно не Аида. Он терпеть не мог, когда трупы бродили по миру смертных. Из-за них он чувствовал себя халтурщиком: ведь должен был лучше присматривать за умершими.

– Греки зовут их вриколакасами, – заметил я. – В обычное время даже одного встретить – большая редкость.

– Их были сотни, – сказал Фрэнк. – И десятки похожих на гулей существ, эвриномов, которые направляли их как пастухи. Мы рубили их. А они все прибывали. Казалось бы, у нас было преимущество – огнедышащий дракон, но Фестус мало что мог с ними поделать. Оказывается, мертвецы не так уж сильно боятся огня.

Аид когда-то объяснял это мне (он из тех, кто в светской болтовне умудряется выдать какие-нибудь совершенно неуместные сведения). Огнем нежить не сдержать. Мертвецы просто пройдут сквозь пламя, и плевать они хотели, что поджарятся. Именно поэтому границей царства Аида не стала огненная река Флегетон. А вот текучая вода, особенно если речь идет о полных темной магии водах реки Стикс, – совсем другое дело…

Я вгляделся в сверкающий поток Малого Тибра. И вдруг мне открылся смысл одной из строк Темного пророчества.

– Иначе Тибр кровью изойдет. Ты остановил их у реки.

Фрэнк кивнул:

– Свежая вода им не по вкусу. Так мы изменили ход битвы. Но строчка про Тибр значит не то, о чем ты подумал.

– Тогда что…

– СТОЯТЬ! – завопил голос прямо передо мной.

Я так увлекся рассказом Фрэнка, что не заметил, как близко мы подошли к городу. И даже не обратил внимания на статую на обочине, пока она не завопила.

Терминус, бог границ, ничуть не изменился. До пояса это был прекрасно сложенный человек с крупным носом, кудрявыми волосами и недовольным лицом (вероятно, следствие того, что никто не догадался высечь для него пару рук). Ниже пояса он представлял собой глыбу мрамора. Я дразнил его, говоря, что ему стоит примерить джинсы-скинни, ведь они стройнят. И судя по его сердитому взгляду, обиды он не забыл.

– Так-так, – проговорил он. – И кто у нас тут?

Я вздохнул:

– Терминус, может, не надо?

– Нет! – рявкнул он. – Не надо мне тут никаких «не надо». Показывайте удостоверения.

Фрэнк кашлянул:

– Э, Терминус… – Он похлопал по преторским лаврам на нагруднике.

– Да, претор Фрэнк Чжан, можешь проходить. А твой друг…

– Терминус, – перебил его я, – тебе прекрасно известно, кто я такой.

– Удостоверение!

Меня охватило неприятное чувство, будто в районе повязки с лемурийскими пряностями появилось что-то холодное и липкое и покрыло меня с головы до ног.

– Ты ведь не имеешь в виду…

– Удостоверение личности.

Я хотел было возмутиться столь неуместной жестокости. Но, увы, спорить с чиновниками, автоинспекторами и богами границ просто бесполезно. Сопротивление лишь продлевает муки.

Признав поражение, я потянулся за бумажником. И достал ученические водительские права, которыми Зевс одарил меня, сбросив на Землю. Имя: Лестер Пападопулос. Возраст: шестнадцать лет. Штат: Нью-Йорк. Фото: стопроцентно выжжет вам глаза.

– Передай мне, – потребовал Треминус.

– Но у тебя… – Я осекся, чуть не сказав «нет рук».

Терминус упрямо убеждал себя, что все его конечности на месте. Я протянул ему права. Фрэнк с любопытством наклонился к ним, но, заметив мой свирепый взгляд, отстранился.

– Хорошо, Лестер, – продолжал глумиться Терминус. – Мы редко допускаем в город смертных – самых что ни на есть смертных – гостей, но, думаю, ничего страшного. Решил прикупить у нас новую тогу? А может, джинсы-скинни?

Я проглотил обиду. Вряд ли есть существо более мстительное, чем малый бог, которому наконец выпала удача поиздеваться над старшим божеством.

– Можно пройти? – спросил я.

– Есть ли при тебе оружие, подлежащее декларированию?

В лучшие времена я бы ответил: «Только моя убийственная харизма». Но сейчас у меня даже не было сил оценить ироничность ситуации. Услышав вопрос, я задумался о том, куда делись мои укулеле, лук и колчан. Может, их запихнули под койку? Если римляне ненароком потеряли колчан с изрекающей пророчества Стрелой Додоны, я, пожалуй, куплю им подарок в качестве благодарности.

– Оружия нет, – пробормотал я.

– Хорошо. Проходите, – разрешил Терминус. – И с наступающим днем рождения, Лестер.

– Я… чего?

– Не задерживайтесь! Следующий!

За нами никого не было, но Терминус приказал нам идти в город и принялся кричать на несуществующих посетителей, чтобы перестали толкаться и выстроились в очередь.

– У тебя скоро день рождения? – спросил Фрэнк, когда мы пошли дальше. – Поздравляю!

– Не может быть. – Я заглянул в права. – Здесь сказано, что он восьмого апреля. Но это чушь. Я родился в седьмой день седьмого месяца. Конечно, тогда месяцы были другие. Так, месяц гамелион. Но это же зима…

– А как боги его празднуют? – задумчиво спросил он. – Тебе теперь семнадцать? Или четыре тысячи семнадцать? А торт у вас бывает?

Последнее он произнес так мечтательно, будто уже представил чудовищное порождение кондитерского искусства, залитое золотой глазурью и украшенное семнадцатью римскими свечами.

Я попытался вычислить точную дату своего рождения. У меня закипели мозги. Даже когда божественная память была при мне, я терпеть не мог следить за датами. Древний лунный календарь, юлианский календарь, григорианский календарь, високосный год, переход на летнее время… Брр. Может, каждый день будет называться аполлондень – и дело с концом?

Но Зевс все-таки одарил меня новым днем рождения. Восьмое апреля. Почему? Моим священным числом было семь. В дате 08.04 нет семерок. Даже сумма этих чисел не кратна семи. И зачем Зевсу назначать мне день рождения через четыре дня?

Я застыл на месте, словно мои ноги превратились в мраморный пьедестал. В моем сне Калигула приказывал пандам закончить работу к кровавой луне, которая должна взойти через пять дней. Если то, что я видел, случилось прошлой ночью… прибавим сюда сегодняшний день – и получится, что через пять дней будет именно восьмое апреля.

– Что случилось? – спросил Фрэнк. – Ты чего такой бледный?

– Я… я думаю, отец оставил мне предупреждение, – ответил я. – Или это угроза? А Терминус только что указал мне на это.

– Что угрожающего в дне рождения?

– Я теперь смертный. А день рождения всегда полон угроз.

Я подавил растущую внутри волну тревоги. Мне хотелось развернуться и бежать, но бежать было некуда, оставалось только идти в Новый Рим за ненавистными мне подробностями о неминуемых бедах.

– Показывай дорогу, Фрэнк Чжан, – скрепя сердце сказал я, засовывая права обратно в бумажник. – Может, у Тайсона и Эллы мы найдем ответы.

Новый Рим… именно тут вы скорее всего встретите олимпийских богов инкогнито. (Ему почти не уступает Нью-Йорк, а в летнее время и Косумель[12]. Не осуждайте нас.)

Когда я был богом, то частенько незримо парил над красными черепичными крышами или гулял по улицам в облике смертного, наслаждаясь видами, звуками и ароматами цветущего имперского города.

Конечно, это был не Древний Рим. Кое-что успели исправить. Скажем, уничтожили рабство. Поработали над личной гигиеной. Исчезла Субура – густонаселенные трущобы с жилищами, из которых в случае пожара выбраться было невозможно.

При этом Новый Рим не был построенной ради увеселения копией вроде Эйфелевой башни в Лас-Вегасе. Это был живой город, где свободно смешивались древность и современность. Прогуливаясь по Форуму, я слышал разговоры на десятках языках, среди которых звучала и латынь. Уличные музыканты импровизировали на лирах, гитарах и стиральных досках. Пока дети играли в фонтанах, взрослые сидели неподалеку в тени под шпалерами, увитыми виноградной лозой. Тут и там сновали лары, становившиеся ярче в длинных полуденных тенях. Здесь встречались и болтали все подряд: те, у кого была одна голова, те, кто мог похвастаться двумя, и даже собакоголовые киноцефалы, которые скалились, часто дышали и лаяли, доказывая свою правоту.

Этот Рим был меньше, добрее и намного лучше – мы верили, что смертные смогут сами сделать Рим таким, но у них так и не вышло. И конечно, мы, боги, наведываемся сюда, тоскуя по прошлому, стремясь оживить в памяти те чудесные времена, когда люди во всех уголках империи поклонялись нам, а в воздух поднимались ароматы жертв, преданных огню в нашу честь.

Может, это покажется вам жалким, как музыкальный круиз, устроенный старичьем, чтобы порадовать дряхлых поклонников никому не нужных групп. Что я могу на это сказать? Ностальгия – недуг, поражающий даже бессмертных.

Когда мы приблизились к Дому сената, я начал замечать следы недавней битвы. Трещины в куполе поблескивали серебром, которым их заделали. Стены зданий кое-где были наспех оштукатурены. Как и в лагере, в городе стало меньше народу, и время от времени – когда тявкал какой-нибудь киноцефал или молот кузнеца ударял по броне – люди вздрагивали от резкого звука, готовые в любой момент искать убежище.

Это был раненый город, который старался как можно скорее вернуться к нормальной жизни. И судя по тому, что я видел во сне, через несколько дней Новому Риму нанесут новые раны.

– Скольких вы потеряли? – спросил я Фрэнка.

Я боялся услышать ответ, но должен был знать.

Фрэнк оглянулся по сторонам, проверяя, не слышит ли нас кто-нибудь. Мы шли по одной из извилистых мощеных улиц Нового Рима, направляясь к жилым кварталам.

– Трудно сказать, – ответил он. – Легион потерял минимум двадцать пять человек. По крайней мере, судя по спискам. Максимум мы можем… могли собрать двести пятьдесят воинов. Конечно, не одномоментно. Битва стала для нас в буквальном смысле децимацией.

Мне показалось, будто сквозь меня проплыл лар. Децимация была древним и очень жестоким наказанием провинившегося легиона и заключалась в том, что каждого десятого воина, виновного или нет, казнили.

– Мне жаль, Фрэнк. Я должен был… – Я не знал, как закончить фразу. Я должен был что? Теперь я уже не был богом. И не мог, сидя за тысячи миль от зомби, щелкнуть пальцами и заставить их взорваться. Раньше я не ценил такие простые удовольствия, хотя следовало бы.

Фрэнк натянул плащ на плечи:

– Жителям города пришлось хуже всех. Вышедшие в отставку легионеры из Нового Рима пришли к нам на помощь. Они всегда были нашим резервом. И да, та строчка – «Иначе Тибр кровью изойдет», так? Тут дело не в больших потерях. Здесь говорится о крови, но не говорится о телах, потому что они пропали.

Рана у меня на животе раскалилась.

– То есть как?!

– Кого-то утащили за собой отступавшие мертвецы. Мы пытались забрать всех, но…. – Он развел руками. – Некоторых поглотила земля. Даже Хейзел не смогла этого объяснить. Большая часть ушла на дно во время сражения на Малом Тибре. Наяды искали их. Безуспешно.

Он не рассказал худшую часть истории, но я знал, о чем он думает. Их павшие товарищи не просто исчезли – они вернутся врагами.

Фрэнк не отрывал глаз от дороги.

– Я стараюсь не думать об этом. Мне нужно руководить, быть уверенным, понимаешь? Но вот, скажем, сегодня мы видели Терминуса… Обычно рядом с ним всегда девочка лет семи, Юлия, она ему помогает. Очаровательная малышка.

– Но сегодня ее не было.

– Не было, – подтвердил Фрэнк. – Она у опекунов. Ее отец и мать погибли в битве.

Мне пришлось остановиться. Это было уже слишком. Я оперся рукой о ближайшую стену. Еще одну маленькую девочку обрекли на страдания, совсем как Мэг Маккаффри, когда Нерон убил ее отца… Как Джорджину из Индианаполиса, которую забрали у матерей. Три чудовищных римских императора разрушили столько жизней. Я должен положить этому конец.

Фрэнк осторожно взял меня за руку:

– Шаг за шагом. Иначе никак.

Я прилетел сюда, чтобы поддержать римлян. Вместо этого римляне поддерживают меня.

Мы шли мимо кафе и витрин. Я старался обращать внимание на что-нибудь хорошее. На виноградных лозах распускались почки. В фонтанах по-прежнему текла вода. Дома в этом квартале не пострадали.

– Хотя бы… хотя бы город не сгорел, – проговорил я.

Фрэнк нахмурился, не понимая, чему я так радуюсь:

– Ты о чем?

– О другой строке пророчества: «Сгорят слова, что память подарила». Это ведь относится к работе Эллы и Тайсона над Сивиллиными книгами? Книги наверняка уцелели, раз вы не допустили пожара в городе.

– Ах это. – Фрэнк то ли кашлянул, то ли усмехнулся. – Да, тут такое забавное дело…

Он остановился перед старомодным книжным магазином. На зеленом навесе красовалась лаконичная надпись «LIBRI». Рядом стоял стеллаж с подержанными книгами в твердых переплетах. В витрине на стопке словарей лежал, греясь на солнышке, большой рыжий кот.

– Строки пророчества иногда значат совсем не то, что ты думаешь.

Фрэнк постучал в дверь: три громких удара, два с паузами и два почти без перерыва.

Дверь тут же открылась внутрь. На пороге стоял раздетый по пояс улыбающийся циклоп.

– Заходите! – сказал Тайсон. – Мне делают татуировку!

8

Тату! Кому тату?

Бесплатно в книжном магазине

Там еще большой кот

Cовет: никогда не заходите туда, где циклопам делают татуировки. Запах там стоит такой, словно в бочке с чернилами кипятят кожаные сумки. Кожа у циклопов гораздо толще человеческой, и чтобы ввести в нее краску, нужно сильно раскалить иглу – отсюда и запах гари.

Откуда мне это известно? Меня с циклопами связывают долгие и не самые приятные отношения.

Тысячи лет назад я убил четверых любимцев отца, потому что они выковали молнию, которой он убил моего сына Асклепия. (И еще потому, что я не мог убить истинного виновника, то есть, кхм, Зевса.) За это меня сослали на Землю в облике смертного в первый раз. Вонь горелого циклопа навеяла мне дивные воспоминания о тех временах.

Потом я еще не раз встречался с циклопами: сражался с ними бок о бок в Первой войне титанов (не снимая с носа прищепки), пытался научить их изготавливать нормальные луки, хотя у них проблемы с восприятием глубины, застал одного сидящим на унитазе, когда путешествовал по Лабиринту с Мэг и Гроувером. И выкинуть эту картинку из головы у меня теперь никогда не получится.

Прошу заметить: к Тайсону у меня нет никаких претензий. Перси Джексон объявил его своим братом. После последней войны с Кроносом Зевс назначил его генералом и пожаловал ему прекрасную палку.

Для циклопа Тайсон был вполне ничего. Места он занимал не больше чем крупный человек. Никогда не ковал молний для убийства тех, кто мне дорог. Его большой карий глаз смотрел так по-доброму, а улыбка была такой широкой, что он казался почти таким же милым, как Фрэнк. А главное – он помогал гарпии Элле восстанавливать утерянные Сивиллины книги.

А как еще завоевать сердце бога прорицаний, если не восстанавливая утерянные книги с пророчествами?

Однако когда Тайсон повернулся, чтобы провести нас в книжный магазин, я едва не вскрикнул от ужаса. Мне показалось, будто у него на спине вытатуировано полное собрание сочинений Чарльза Диккенса. Его шея и лопатки были покрыты фиолетовыми, цвета синяков, строчками мелких букв, прерываемых лишь старыми белыми шрамами.

Фрэнк, шедший рядом, прошептал:

– Не надо.

К горлу подступали слезы. Мне стало больно при мысли о том, сколько ему сделали татуировок и какие страдания выпали в прошлом на долю несчастного циклопа, если у него остались такие шрамы. Мне хотелось зарыдать «Ах, бедненький!» и даже обнять полураздетого Тайсона (а прежде я о таком и помыслить не мог). Но Фрэнк давал понять, что не стоит привлекать внимание к его спине.

Я вытер слезы и постарался успокоиться.

Тайсон остановился посреди магазина и повернулся к нам. Улыбнувшись, он гордо развел руки в стороны:

– Видите? Книги!

И он не обманул. От кассы, которая была и стойкой информации, расположенной в центре комнаты, во все стороны расходились стеллажи, набитые томами всевозможных размеров и цветов. Две лестницы вели на огороженный перилами балкон, тоже заставленный книгами. Повсюду стояли кресла с подставками, заваленными книгами. Из огромных окон открывался вид на городской акведук и холмы. Солнце заливало все вокруг медовым светом, отчего магазин казался уютным и сонным.

Идеальное место, чтобы плюхнуться в кресло с легким романчиком – только вот мешал мерзкий запах кипящего масла и кожи. Признаков тату-салона и специального оборудования я нигде не заметил, но на одной из стен висела табличка «СПЕЦИАЛЬНЫЕ КОЛЛЕКЦИИ», а плотные бархатные занавески под ней закрывали проход, ведущий, судя по всему, в подсобное помещение.

– Очень мило, – сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало как вопрос.

– Книги! – повторил Тайсон. – Потому что это книжный магазин!

– Конечно, – с готовностью кивнул я. – А это, хм, твой магазин?

Тайсон нахмурился:

– Нет. Ну, вроде того. Владелец погиб. В битве. Это грустно.

– Понятно. – Я не знал, что нужно сказать. – В любом случае, я рад снова тебя увидеть, Тайсон. Ты вряд ли узнаёшь меня в этом облике, но…

– Ты Аполлон! – рассмеялся он. – Смешной у тебя вид.

Фрэнк прикрыл рот и закашлялся, явно пытаясь скрыть улыбку:

– Тайсон, а где Элла? Мы хотим, чтобы вы рассказали Аполлону о том, что узнали.

– Элла в подсобке. Она делала мне татуировку! – Он наклонился ближе и зашептал: – Элла красивая. Только тсс! Она не любит, когда я часто это говорю. Смущается. А потом я смущаюсь.

– Я ей не скажу, – пообещал я. – Показывай дорогу, генерал Тайсон.

– Генерал! – Тайсон снова захохотал. – Да. Это я. Размозжил пару-тройку голов на войне! – Он поскакал вперед, словно ехал верхом на игрушечной лошадке, прямо сквозь бархатные занавески.

Часть меня жаждала развернуться и пойти пить кофе, забрав с собой Фрэнка. Я боялся того, что может ждать нас за этими занавесками.

Но вдруг кто-то у моих ног сказал: «Мур-мяу».

Это был кот. Огромный рыжий полосатый кот, который, судя по размерам, сожрал всех остальных котов в этом магазине, терся головой о мою ногу.

– Он меня трогает, – пожаловался я.

– Это Аристофан, – улыбнулся Фрэнк. – Он не опасен. К тому же ты сам знаешь, как римляне относятся к кошкам.

– Да уж, не напоминай.

Мне никогда не нравились кошачьи. Они эгоистичны, надменны и считают себя хозяевами мира. Да, хорошо, вы правы. Я просто не люблю конкуренцию.

А вот римляне считают кошек символом свободы и независимости. Им разрешается ходить везде, где вздумается, даже в храмах. И коты не раз выбирали именно мой алтарь, чтобы пометить территорию.

«Мур-мяу», – снова подал голос Аристофан. Его сонные светло-зеленые, цвета лаймовой мякоти, глаза словно говорили: «Теперь ты мой, возможно позже я на тебя помочусь».

– Мне пора, – сказал я коту. – Фрэнк Чжан, давай найдем нашу гарпию.

Как я и думал, помещение для хранения специальных коллекций превратили в тату-салон.

Стеллажи на колесиках были сдвинуты в сторону, на их полках теснились тома в кожаных переплетах, деревянные футляры для свитков и глиняные таблички для клинописи. В центре комнаты, блестя под светодиодной лампой-лупой, стояло обитое черной кожей кресло с откидной спинкой и складными подлокотниками. Рядом было обустроено рабочее место с жужжащими электрическими тату-машинками, к которым крепились трубки для подачи краски.

Мне никогда не делали татуировок. Когда я был богом, стоило лишь захотеть – и рисунок появлялся у меня на коже сам собой. А здешняя обстановка напомнила мне о безумных экспериментах, которые мог бы провести Гефест, скажем, в области божественной стоматологии.

В дальнем углу стояла лестница, по которой можно было подняться на такой же балкон, как тот, что мы видели в главной комнате. На балконе были устроены два спальных места: гнездо из соломы, ткани и обрывков бумаги для гарпии и нечто вроде форта, смастеренного из старых картонных коробок из-под бытовой техники. Подробности я решил не выяснять.

За креслом, что-то бормоча, словно споря сама с собой, из стороны в сторону беспокойно ходила Элла. Аристофан, который зашел в комнату вместе с нами, начал бегать за ней, стараясь боднуть ее кожистые птичьи ноги. Время от времени гарпия теряла рыжеватое перышко, и он тут же на него набрасывался. Элла не обращала на кота никакого внимания. Такие союзы, пожалуй, заключают только в Элизии.

– Огонь… – бормотала Элла. – Огонь и… что-то там, что-то там… что-то там мост. Дважды что-то там, что-то там… Хмм.

Казалось, она чем-то встревожена, хотя, как я понял, это было ее обычное состояние. Насколько я знал, Перси, Хейзел и Фрэнк нашли Эллу в Портленде, центральной библиотеке штата Орегон, где она питалась объедками и жила в гнезде из списанных книг. Когда-то она наткнулась на Сивиллины книги, три тома которых, как считалось, погибли в пожаре на закате Римской империи. (Найти хотя бы один экземпляр было все равно что обнаружить неизвестный альбом Бесси Смит[13] или первый выпуск комиксов про Бэтмена за 1940 год в идеальном состоянии, только с уклоном… хм… в прорицательство.)

Теперь Элла, обладающая фотографической, но хаотичной памятью, была единственным источником этих древних пророчеств. Перси, Хейзел и Фрэнк привезли ее в Лагерь Юпитра, где она могла спокойно жить и, как все надеялись, восстановить утерянные книги с помощью Тайсона, ее обожаемого бойфренда. (Циклопофренда? Дорогого ее сердцу представителя другого вида?)

Кроме того, Элла была тайной, покрытой рыжими перьями, спрятанными льняной тканью платья[14].

– Нет, нет, нет. – Она провела рукой по роскошным рыжим кудрям с такой силой, что я испугался, как бы она не вырвала их с корнем. – Недостаточно слов. Слова, слова, слова. Гамлет, акт второй, сцена вторая.

Для бывшей уличной гарпии она выглядела весьма неплохо. Лицо у нее было похоже на человеческое, с заостренными чертами, но не изможденное. Перья на руках были аккуратно приглажены. Для птицы ее вес был вполне нормален, а значит, она ест вдоволь зерен, или тако, или что там любят гарпии. Когтистые ноги Эллы вытоптали отчетливую дорожку на ковре, который она мерила шагами.

– Элла, смотри! – воскликнул Тайсон. – Друзья!

Элла нахмурилась, ее взгляд скользнул по нам с Фрэнком, словно мы были мелкими отвлекающими деталями вроде косо висящих на стене картин.

– Нет, – заявила она и сложила руки, отчего длинные ногти клацнули друг о друга. – Тайсону нужно больше татуировок.

– Ладно! – Тайсон улыбнулся, словно ему сообщили отличные новости, и поскакал к креслу.

– Подождите! – взмолился я. Запах в этом тату-салоне был ужасен. Но если бы я увидел, как делают татуировку, меня бы наверняка вырвало прямо на Аристофана. – Элла, прежде чем начнешь, не могла бы ты объяснить, что происходит?

– «Что происходит», – проговорила Элла. – Марвин Гэй[15]. 1971 год.

– Да, я знаю, – кивнул я. – Я помогал писать эту песню.

– Нет, – помотала головой Элла. – Авторы Ренальдо Бенсон, Аль Кливленд и Марвин Гэй, толчком к созданию послужили жестокие действия полиции.

Фрэнк усмехнулся:

– С гарпиями не поспоришь.

– Да, – согласилась Элла. – Не поспоришь.

Она подбежала ко мне, пригляделась, принюхалась к повязке на животе и ткнула меня в грудь. Перья ее блестели как ржавчина под дождем.

– Аполлон, – сказала она. – Но ты неправильный. Неправильное тело. «Вторжение похитителей тел», режиссер Дон Сигел, 1954 год.

Сравнение с черно-белым ужастиком мне не понравилось, но мне только что приказали не спорить с гарпиями.

В это время Тайсон разложил кресло, превратив его в кушетку. Он лег на живот, и недавно вытатуированные фиолетовые строки зашевелились на его мощной, покрытой шрамами спине.

– Готов! – объявил он.

И тут меня озарило.

– «Сгорят слова, что память подарила», – вспомнил я. – Ты записываешь Сивиллины книги на спине Тайсона раскаленными иглами. Вот о чем говорилось в пророчестве.

– Ага. – Элла ткнула пальцем в мой жирок, словно оценивая, годится ли это место для записей. – Хмм. Нет. Слишком рыхлый.

– Спасибо, – буркнул я.

Фрэнк переступил с ноги на ногу, озадачившись вопросом, насколько для этой цели подходит его тело.

– Элла говорит, что только так она может записать слова в верном порядке, – объяснил он. – На живой коже.

Тут нечему удивляться. В последние месяцы я получал пророчества, слушая безумные голоса деревьев, страдая от галлюцинаций в темной пещере и носясь по раскаленным клеткам кроссворда. По сравнению с этим восстановление текста рукописи на спине у циклопа казалось весьма цивилизованным делом.

– Но… далеко ли вы продвинулись? – спросил я.

– До первого поясничного позвонка, – ответила Элла.

Судя по ее виду, она не шутила.

Лежа лицом вниз, Тайсон в радостном предвкушении пытки, болтал ногами:

– ГОТОВ! Ой, мамочки! От татуировок щекотно!

– Элла. – Я решил попробовать еще раз. – Я хотел спросить: узнали ли вы что-нибудь важное, например… ну, даже не знаю… о том, что нам угрожает в ближайшие четыре-пять дней? Фрэнк сказал, что у вас есть зацепка.

– Ага, нашла гробницу. – Она снова ткнула пальцем в мой жирок. – Смерть, смерть, смерть. Много смерти.

9

Братья и сестры,

Мы собрались здесь, потому что

Гера – отстой. Аминь.

Хуже, чем слышать «Смерть, смерть, смерть», может быть только слышать это, когда тебе тычут пальцем в жирок.

– А можно поконкретнее?

Вообще-то я хотел спросить «Можешь сделать так, чтобы все наладилось, и не тыкать меня?». Но вряд ли можно получить все удовольствия сразу.

– Перекрестные ссылки, – ответила Элла.

– Что?

– Могила Тарквиния, – сказала она. – Слова из Горящего Лабиринта. Фрэнк говорил так: «Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если вход к безмолвному богу не откроет она – Беллоною явленная».

– Я знаю пророчество, – напомнил я. – И зачем все постоянно его мне повторяют! Так что именно…

– Я проверила ссылки на слова «Тарквиний», «Беллона» и «безмолвный бог» по указателю Тайсона.

Я посмотрел на Фрэнка – похоже, в этой комнате я понимал только его:

– У Тайсона есть указатель?

Фрэнк пожал плечами:

– В любом хорошем справочнике должен быть указатель.

– На задней стороне бедра! – похвастался Тайсон, который все еще дрыгал ногами, с нетерпением ожидая, когда по его коже пройдутся раскаленной докрасна иглой. – Хочешь посмотреть?

– Нет! Боги, нет! Так ты говоришь, проверила…

– Ага, ага, – кивнула Элла. – По «Беллоне» и «безмолвному богу» ничего. Хмм. – Она похлопала по вискам. – Тут нужно больше слов. Но «Тарквиния могила». Да. Нашла строчку. – Она засеменила к разложенному креслу, Аристофан побежал следом, то и дело нападая на ее крылья. Элла ткнула пальцем в лопатку Тайсона. – Тут.

Тайсон захихикал.

– «Дикая кошка, круженье огней, – принялась громко читать Элла. – Могила Тарквиния, яркость коней. Дверь откройте пошире – два, пятьдесят четыре».

«Мур-мяу», – сказал Аристофан.

– Нет, Аристофан, – ласково проговорила Элла, – дикая кошка – это не про тебя.

Зверь замурлыкал – громко, как бензопила.

Я ждал более подробного пророчества. По большей части Сивиллины книги напоминали «Кулинарную библию»[16], только рецепты в них касались того, какую жертву принести богам в случае определенной катастрофы. Урожай уничтожают полчища саранчи? Поможет суфле для Цереры и медовый хлеб (поджаривать на ее алтаре в течение трех дней). Землетрясение разрушит город? Подготовьте сюрприз для Нептуна: когда он придет вечером домой, пусть его уже ждут три черных быка, облитых священным маслом и сожженных с веточками розмарина!

Но, судя по всему, Элла больше ничего читать не собиралась.

– Фрэнк, – сказал я, – ты что-нибудь понял?

Он нахмурился:

– Я думал, ты поймешь.

Когда же до людей дойдет: то, что я был богом прорицаний, вовсе не значит, что я понимаю пророчества. Я, между прочим, был и богом поэзии. Разве от этого метафоры в «Бесплодной земле» Т.С. Элиота[17] стали мне понятней? Нет.

– Элла, может быть, это описание какого-то места? – спросил я.

– Ага, ага. Вероятно, где-то поблизости. Но туда можно только войти. Осмотреться. Найти нужное и уйти. Тарквиния Гордого так не убьешь. Нет уж. Он слишком мертвый для этого. А чтобы убить, хмм… Нужно больше слов.

Фрэнк Чжан коснулся висевшего у него на груди значка в виде короны, которым награждали воинов за взятие крепостной стены:

– Тарквиний Гордый. Последний царь Рима. Даже во времена Римской империи считалось, что истории о нем – всего лишь легенды. Его гробницу так и не нашли. С чего ему быть… – Он обвел рукой комнату.

– …в наших краях? – закончил я. – Вероятно, по той же причине, по которой Олимп теперь парит над Нью-Йорком, а Лагерь Юпитера располагается у залива Сан-Франциско.

– Что ж, справедливо, – согласился Фрэнк. – И все же, если гробница римского царя все это время была рядом с Лагерем Юпитера, почему мы только сейчас об этом узнаем? И с чего нежить стала на нас нападать?

Ответа на это у меня не было. Я так зациклился на Калигуле и Коммоде, что о Тарквинии Гордом особо не размышлял. Каким бы ужасным Тарквиний ни был, он все-таки не входил в высшую лигу императоров. Да и не понимал я, с чего бы полумифическому, дикому и, по всей видимости, восставшему из мертвых римскому царю действовать заодно с Триумвиратом.

Где-то у основания черепа шевельнулось смутное воспоминание… Вряд ли можно считать совпадением то, что Тарквиний обнаружил себя как раз тогда, когда Элла и Тайсон начали восстанавливать Сивиллины книги.

Я вспомнил призрака с пурпурными глазами из кошмара и низкий голос эвринома в туннеле: «Уж кто-кто, а ты должна понимать, насколько зыбкая граница отделяет жизнь от смерти».

Рана на животе запульсировала. Хоть бы раз для разнообразия попасть в такую гробницу, где покоится кто-то действительно мертвый.

– Так значит, Элла, – сказал я, – ты предлагаешь нам найти эту гробницу.

– Ага. Отправляйтесь в гробницу. «Расхитительница гробниц» для ПК и приставок «Плейстейшн» и «Сега Сатурн», 1996 год. «Гробницы Атуана», Урсула Ле Гуин, «Сага Пресс», 1970 год.

На этот раз я почти не обратил внимания на лишние сведения. Если задержусь здесь подольше, то, наверное, начну говорить как Элла, включая в каждую фразу случайные факты из «Википедии». Нужно успеть уйти до того, как это произойдет.

– Но мы идем туда, только чтобы осмотреться, – продолжал я. – Чтобы узнать…

– …то, что надо. Ага, ага.

– А потом?

– Возвращайтесь живыми. «Остаться в живых», второй сингл, саундтрек к фильму «Лихорадка субботнего вечера»[18], 1977 год.

– Ну да. И… в циклопьем указателе точно больше нет ничего, кхм, полезного?

– Хмм. – Элла уставилась на Фрэнка, подошла к нему и понюхала его лицо. – Деревяшка. Что-то там. Нет. Это на потом.

Фрэнк был похож на загнанного в угол зверя – причем ему даже не пришлось обращаться в животное:

– Слушай, Элла. Мы не говорим про деревяшку.

Тут я вспомнил, почему еще мне так нравится Фрэнк Чжан. Он тоже входит в клуб ненавистников Геры. Ей с чего-то вздумалось привязать его жизненную силу к маленькой деревяшке, которую, насколько я знал, Фрэнк всегда и повсюду носит с собой. Если деревяшка сгорит – та же участь ждет и Фрэнка. Такая она, эта властная Гера: «Я тебя люблю, ты для меня особенный герой, ах да, вот тебе палка, и когда она сгорит, ты умрешь, ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!». Терпеть не могу эту женщину.

Элла взъерошила перья, одарив Аристофана множеством новых игрушек.

– Огонь и… что-то там мост. Дважды что-то там… Хмм, нет. Это потом. Нужно больше слов. Тайсону нужно сделать татуировку.

– Класс! – воскликнул Тайсон. – А ты можешь нарисовать Радугу? Он мой друг! Пони-русалочка!

– Радуга – это белый свет, – сказала Элла. – Который преломляется в каплях воды.

– И пони-русалочка! – не уступал Тайсон.

– Пфф, – фыркнула Элла.

Кажется, только что случилось нечто вроде ссоры между гарпией и циклопом.

– Вы двое, уходите, – отмахнулась от нас Элла. – Приходите завтра. Или через три дня. «Восемь дней в неделю»[19]. Пока не знаю.

Я уже хотел возмутиться, что через четыре дня яхты Калигулы доберутся сюда и Лагерь Юпитера ждет новая разрушительная атака, но Фрэнк коснулся моей руки и сказал:

– Пойдем. Пусть работает. Все равно скоро вечерний сбор.

Я подозревал, что после упоминания деревяшки он готов ухватиться за любой повод, чтобы улизнуть из магазина, даже если нелепости этого повода позавидовали бы фавны.

Последнее, что я увидел, выходя из комнаты для хранения специальных коллекций, была Элла, пишущая тату-машинкой на спине Тайсона, циклоп, хохочущий «ЩЕКОТНО!», и Аристофан, точащий когти о кожистые ноги гарпии.

Циклопьи татуировки остаются на всю жизнь – в вашей памяти.

Фрэнк потащил меня в лагерь настолько быстро, насколько позволяла моя рана.

Я хотел спросить его, что сказала Элла, но Фрэнк не был настроен разговаривать. Его рука то и дело тянулась к боку, где под ножнами на ремне висел тканевый мешочек. Раньше я его не замечал, но догадался, что внутри хранится Сувенир Геры – убийственное проклятье™.

Возможно, Фрэнк был таким мрачным потому, что знал, что ждет нас на вечернем сборе.

Легион выстроился, готовый к траурному шествию.

Во главе колонны стоял Ганнибал в кевларовых доспехах, украшенных черными цветами. Он был запряжен в повозку с драпированным пурпурной и золотой тканью гробом Джейсона. Четыре когорты выстроились позади гроба, между рядами легионеров мелькали пурпурные лары. Воины из Пятой когорты, в которую Джейсон был зачислен, когда впервые прибыл в лагерь, несли почетный караул, стоя с факелами по обе стороны повозки. Среди них, между Хейзел и Лавинией, затесалась и Мэг Маккаффри. Увидев меня, она нахмурилась и беззвучно, одними губами, произнесла «Ты опоздал».

Фрэнк подбежал к Рейне, она ждала рядом с Ганнибалом.

Старший претор выглядела вымотанной и измученной, словно несколько часов прорыдала в одиночестве и только перед церемонией заставила себя собраться с силами. Рядом с ней, высоко подняв орла Двенадцатого легиона, стоял знаменосец.

Приблизившись к орлу, я ощутил, как у меня зашевелились волосы. Золотая фигура излучала силу Юпитера. Воздух вокруг трещал от напряжения.

– Аполлон, – официальным тоном обратилась ко мне Рейна, ее глаза напоминали пустые колодцы. – Ты готов?

– К… – Вопрос застрял у меня в горле.

Все выжидающе смотрели на меня. Хотят, чтобы я снова спел?

Нет. Ну конечно, нет. В легионе не было верховного жреца, на латыни его называли «понтифекс максимус». Их бывший авгур Октавиан погиб в битве против Геи. (О чем мне трудно сожалеть, но это совсем другая история.) На этот пост следовало назначить Джейсона, но сегодня он был нашим почетным гостем. А это означало, что я, бывший бог, сейчас здесь высший представитель духовной власти. И должен провести похоронный обряд.

Для римлян соблюдение правил было законом. И мой отказ восприняли бы как дурное предзнаменование. К тому же это был мой долг перед Джейсоном, даже если выполнять этот долг приходится нелепому Лестеру Пападопулосу.

Я постарался вспомнить, как следует обратиться к римлянам.

Братья и сестры? Нет.

Чем отличается эта ночь от всех?[20] Нет.

Ага.

– Идемте, друзья, – сказал я. – Сопроводим нашего брата на последний пир.

Похоже, я все сделал правильно. По крайней мере никто не возмутился. Я повернулся и пошел к выходу из крепости, и весь легион в зловещей тишине последовал за мной.

По пути к Храмовой горе меня несколько раз охватывала паника. Что, если я веду их не туда?! Что, если в итоге мы окажемся где-нибудь на парковке супермаркета «Сэйфуэй» в Окленде?!

За моим плечом маячил золотой орел Двенадцатого легиона, посылая в воздух разряды, отчего вокруг пахло озоном. В исходящих от него гуле и треске мне слышался голос Юпитера, он будто звучал на коротких радиоволнах: «ТЫ ПРОВИНИЛСЯ. ТВОЕ НАКАЗАНЬЕ».

В январе, когда я был низвергнут на Землю, эти слова показались мне ужасно несправедливыми. Но теперь, провожая Джейсона Грейса к месту его упокоения, я и сам так считал. Столько всего случилось по моей вине. Столько всего уже не вернуть.

Джейсон взял с меня обещание: «Что бы ни случилось, когда вернешься на Олимп и снова станешь богом, помни. Помни, что значит быть человеком».

Я намеревался сдержать его – если, конечно, выживу. Но пока почтить память Джейсона я должен был по-другому: защитить Лагерь Юпитера, одержать победу над Триумвиратом и, по версии Эллы, спуститься в гробницу ожившего царя-мертвеца.

Слова Эллы грохотали у меня в голове: «Дикая кошка, круженье огней. Могила Тарквиния, яркость коней. Дверь откройте пошире – два, пятьдесят четыре».

Это было слишком абсурдно даже для пророчества.

Кумская Сивилла всегда много болтала, но речи ее были слишком туманны. И она не терпела редактуры. Она написала целых девять томов Сивиллиных книг. Нет, правда, ну кто пишет цикл из девяти книг?! Между нами, я убедился в своей правоте, когда ей не удалось продать их римлянам в первоначальном виде и пришлось сокращать текст до трилогии. Остальные шесть томов отправились прямиком в огонь, когда…

Я застыл на месте.

Позади раздался шум – процессия остановилась.

– Аполлон? – прошептала Рейна.

Мне нельзя было останавливаться. Я вел погребальную церемонию Джейсона. Мне нельзя было упасть, сжаться в комок и рыдать. Нет-нет, определенно нет. Но Юпитеровы треники – почему важные вещи всегда всплывают в моей памяти в самый неподходящий момент?!

Естественно, Тарквиний был связан с Сивиллиными книгами. Естественно, что он именно теперь решил заявить о себе и отправить армию нежити штурмовать Лагерь Юпитера. А Кумская Сивилла… Возможно ли…

– Аполлон? – настойчивее повторила Рейна.

– Все хорошо, – солгал я.

Проблемы нужно решать постепенно. Джейсон Грейс заслужил, чтобы я посвятил все свое внимание ему. Я успокоил кипящие мысли и снова пошел вперед.

Дойдя до Храмовой горы, я сразу понял, куда направиться дальше. Рядом с храмом Юпитера была возведена сложная деревянная конструкция – погребальный костер. По углам конструкции стояли почетные стражи с горящими факелами в руках. Гроб Джейсона будет сожжен в тени храма нашего отца. В этом чувствовалась горькая закономерность.

Когорты легиона выстроились полукругом перед костром, лары в их рядах сияли как свечи на именинном торте. Пятая когорта сняла гроб Джейсона с повозки и перенесла его на платформу. Ганнибала увели вместе с пустой повозкой.

За спинами легионеров, на самом краю освещенного факелами пространства, кружили духи воздуха – ауры, – расставляя складные столы и застилая их черными скатертями. Некоторые несли кувшины, стопки тарелок и корзинки с едой. Римские похороны никогда не обходятся без прощальной трапезы в память усопшего. По римскому обычаю, только тогда, когда скорбящие вместе отведают пищи, дух Джейсона сможет беспрепятственно отправиться в Подземный мир, не рискуя разделить унизительную участь неупокоенных призраков или зомби.

Пока легионеры строились, Рейна и Фрэнк присоединились ко мне у костра.

– Я за тебя волнуюсь, – сказала Рейна. – Рана еще болит?

– Заживает, – ответил я, не зная, кого хочу убедить в этом больше: себя или ее. Ох, ну почему она так хороша в свете факелов!

– Попросим целителей еще раз на нее взглянуть, – пообещал Фрэнк. – Почему ты остановился на полпути?

– Просто… кое-что вспомнил. Позже расскажу. Вам, наверное, не удалось известить семью Джейсона? Талию?

Они обменялись расстроенными взглядами.

– Конечно, мы пытались, – сказала Рейна. – Из близких у него осталась только Талия. Но из-за проблем со связью…

Я кивнул: неудивительно. Одной из самых мерзких гадостей, устроенных Триумвиратом, было то, что они заблокировали все виды магической связи, доступной полубогам. Почта Ириды не работала. Письма, отправляемые с духами ветра, не доходили до адресатов. Даже технологии смертных, которыми полубоги предпочитали не пользоваться из-за того, что те привлекали монстров, были совершенно бесполезны. Понятия не имею, как императорам удалось провернуть такое.

– Хотел бы я дождаться Талию, – вздохнул я, наблюдая, как носильщики гроба из Пятой когорты спускаются с основания костра.

– Я тоже, – согласилась Рейна. – Но…

– Знаю, – кивнул я.

Римляне считали, что похороны следует устраивать как можно раньше. Без сожжения тела дух Джейсона не мог отправиться дальше. Похороны дадут возможность живым оплакать утрату и оправиться… или хотя бы отвлекут их внимание от грядущих угроз.

– Давайте начнем, – сказал я.

Рейна и Фрэнк снова встали в первом ряду.

Я заговорил: ритуальные строки на латыни сами собой срывались с моих губ. Я произносил слова, которые подсказывала интуиция, но едва понимал их смысл. Своей песней я уже почтил память Джейсона. Она шла из самого сердца. А теперь оставались лишь необходимые формальности.

Частичка моего сознания задавалась вопросом: неужели именно это происходило со смертными, когда они молились мне? Возможно, они просто по привычке совершали движения и повторяли заученные строки, а в мыслях были далеко, и прославление меня их вовсе не интересовало. Странно, но это показалось мне… вполне понятным. Теперь, когда я был смертным, может быть, стоило тоже задуматься о ненасильственном сопротивлении[21] богам?

Я закончил свою речь.

Жестом скомандовал аурам начать пир, возложив первую порцию на гроб Джейсона, чтобы он символически разделил последнюю трапезу со своими собратьями в мире смертных. Римляне считают, что когда это будет сделано и костер будет зажжен, душа Джейсона сможет пересечь Стикс.

Но прежде чем факелы коснулись костра, вдалеке послышался полный скорби вой. Затем он раздался снова, на этот раз гораздо ближе. По рядам полубогов пробежало беспокойство. На их лицах не было тревоги, но они были явно удивлены, словно не рассчитывали на визит неожиданных гостей. Ганнибал заворчал и топнул копытом.

Со всех сторон из сумрака выступили серые волки – десятки крупных зверей оплакивали смерть Джейсона, который был частью их стаи.

Прямо за костром, на высоких ступенях храма Юпитера, показалась самая большая волчица, ее серебристая шерсть мерцала в свете факелов.

Легионеры, все как один, затаили дыхание. Никто не преклонил колен. При встрече с Лупой, богиней волков, нельзя падать ниц или выказывать слабость. Мы с почтением стояли, не двигаясь с места, пока стая нас окружала.

Наконец Лупа остановила на мне свои желтые светящиеся глаза. Поджав губу, она отдала мне короткий приказ: «Подойди».

А затем развернулась и скрылась в темном храме.

Ко мне подошла Рейна:

– Похоже, богиня волков хочет поговорить с тобой с глазу на глаз. – Она обеспокоенно нахмурилась. – Мы начнем пир. А ты иди. Надеюсь, Лупа не злится. И не голодна.

10

Поем все вместе:

Нам не страшен серый волк

А вот я боюсь

Лупа была и зла, и голодна.

Бегло по-волчьи я не говорю, но провел достаточно времени рядом со стаей сестры и кое-что знал. Чувства улавливались проще всего. Язык Лупы, как и других волков, состоял из взглядов, рычания, шевеления ушами, различных поз и феромонов. Он был весьма изыскан, хотя не слишком подходил для сочинения рифмованных стихов. Поверьте, я пытался. Но с «грр-ррр-ав-рр» ничего не рифмуется.

От ярости, вызванной смертью Джейсона, Лупу била дрожь. Судя по концентрации кетонов в ее дыхании, она не ела уже несколько дней. От злости она становилась голоднее. А от голода – злее. Трепещущие ноздри волчицы говорили ей, что рядом находится отличная упаковка человеческого мяса – я.

И все же я последовал за ней в огромный храм Юпитера. Выбора у меня не было.

Золоченый изогнутый куполом потолок открытого павильона поддерживался кольцом колонн, каждая из которых по высоте и толщине не уступала секвойе. Пол украшала яркая мозаика с латинскими надписями: пророчествами, фрагментами хроник, грозными фразами о том, что тех, кто не вознесет молитву Юпитеру, тут же поразит его молния. В центре, позади мраморного алтаря, возвышалась золотая статуя отца – Юпитера Оптимуса Максимуса – в шелковой пурпурной тоге размером с парус. Он был суров, мудр и имел поистине отеческий вид, хотя в реальности ему было свойственно лишь одно из этих качеств.

Когда надо мной нависла его фигура с молниями в руке, мне захотелось съежиться и молить о пощаде. Конечно, это всего лишь статуя, но тот, кому довелось пострадать по воле другого, меня поймет. Сущая мелочь может пробудить старые страхи: взгляд, звук, похожая ситуация. Или пятидесятифутовая золотая статуя обидчика – она тоже отлично подойдет.

Лупа стояла перед алтарем. Туман окутывал ее мех, и казалось, что она состоит из испаряющейся ртути.

Она сказала мне: «Твое время пришло».

Или что-то вроде того. По ее движениям я понял, что она чего-то ждет, причем с нетерпением. Она хотела, чтобы я что-то сделал. А ее запах говорил, что она сомневается, справлюсь ли я с этим делом.

Я сглотнул, смачивая пересохшее горло, что по-волчьи означает «Я боюсь». Естественно, Лупа уже почуяла мой страх. На ее языке солгать было невозможно. Угрожать, запугивать, льстить – да. Но прямо солгать – нет.

– Мое время, – сказал я. – Но для чего?

Она раздраженно щелкнула зубами: «Для того чтобы быть Аполлоном. Ты нужен стае».

Мне хотелось завопить: «Я пытался быть Аполлоном! Не так-то это просто!» Но я усмирил свой язык тела и не стал грубить Лупе.

Личное общение с божеством – непростое дело. И я утратил былую сноровку. Да, в Индианаполисе я виделся с Бритомартидой, но это не в счет. Она не стала бы меня убивать: слишком уж ей нравилось меня мучить. А вот Лупа… С ней стоило быть осторожным.

Даже когда я сам был богом, я никогда не понимал Мать волков. Она не тусовалась с олимпийцами. Никогда не приходила на семейные ужины во время Сатурналий. И ни разу не посетила ежемесячные собрания нашего книжного клуба – даже когда мы обсуждали «Танцующего с волками»[22].

– Хорошо, – сдался я. – Я понимаю, о чем ты. О последних строчках Темного пророчества. Теперь Тибр передо мной, и я должен «танцевать и петь». Наверняка здесь имеется в виду не только пляска с прищелкиванием пальцами?

У Лупы заурчало в животе. Чем дольше я болтал, тем вкуснее становился мой запах.

«Стая слишком слаба, – сообщила она, взглянув на погребальный костер. – Многие пали. Когда враг окружит вас, ты должен показать силу. И призвать помощь».

Я постарался сдержаться и не выдать снова нахлынувшего на меня раздражения. Лупа – богиня. Это ее город, ее лагерь. У нее в подчинении целая стая сверхъестественных волков. Почему бы ей не помочь нам?

Конечно, я знал ответ. Волки не сражаются на передовой. Они охотники и атакуют, только если превосходят противника числом. Лупа считает, что ее римляне должны сами справиться со своими проблемами. Пусть сумеют сами за себя постоять или умрут. Она готова дать совет. Учить, направлять, предупреждать. Но она не собирается участвовать в их битвах. В наших битвах.

Поэтому мне стало интересно, с чего вдруг она советует мне звать на помощь. И от кого я должен этой помощи ожидать?

Вероятно, выражение моего лица и язык тела сделали этот вопрос очевидным.

Она шевельнула ушами. «Север. Отыщи гробницу. Найди ответы. Таков первый шаг».

Снаружи, рядом с храмом, затрещало дерево, и погребальный костер с ревом вспыхнул. Дым повалил в открытый зал и окутал статую Юпитера. Я надеялся, что где-то там, на горе Олимп, носовые пазухи отца раскалились от боли.

– Тарквиний Гордый, – сказал я. – Это он наслал нежить. И он нападет снова во время кровавой луны.

Ноздри Лупы затрепетали в знак согласия. «От тебя исходит его запах. Будь осторожен в гробнице. Императоры поступили глупо, призывав его».

На волчьем языке было трудно выразить смысл понятия «император». Оно могло означать альфу, вожака стаи или приказ «подчинись-мне-сейчас-же-или-я-перегрызу-тебе-горло». Но я был уверен, что правильно понял Лупу. В ее феромонах чувствовались опасность, отвращение, тревога, гнев и снова опасность.

Я положил руку на перевязанную рану. Она заживала… ведь так? Меня обмазали таким количеством лемурийских пряностей и стружки единорожьего рога, что его хватило бы, чтобы убить зомби-мастодонта. Но встревоженный вид Лупы мне не нравился, как и мысль, что от меня исходит чей-то запах, особенно если это запах ожившего царя-мертвеца.

– После того как я обыщу его гробницу и вернусь живым… что дальше? – спросил я.

«Путь станет яснее. Одолей великое молчание. Призови помощь. Без этого стая погибнет».

На этот раз я не был уверен, что понял ее правильно:

– Одолей молчание. Ты имеешь в виду безмолвного бога? И вход, который должна открыть Рейна?

К моему разочарованию, ее ответ был слишком неопределенным. Он мог означать «Да», «Нет», или «Вроде того», или «Почему ты такой тупой?».

Я посмотрел на Здоровенного Золотого Папашу.

Это все случилось со мной из-за Зевса. Он лишил меня силы и швырнул на Землю, приказав освободить Оракулы, победить императоров и… Ах да, постойте! Бонусом я получил царя-мертвеца и безмолвного бога! Я надеялся, что сажа от погребального костра, оседающая на статуе, раздражает его. Мне хотелось вскарабкаться по его ногам и пальцем написать у него на груди «ПОМОЙ МЕНЯ!».

Я закрыл глаза. Наверное, поступать так было опрометчиво, учитывая, что передо мной стояла огромная волчица, но у меня в голове вертелось множество мыслей, и большую часть их я еще не успел осознать. Я подумал о Сивиллиных книгах, содержащих всевозможные советы, как предотвратить разные несчастья. И гадал, что же Лупа имела в виду под «великим молчанием». И кого предлагала звать на помощь.

Я резко открыл глаза:

– Помощь. Помощь богов. Хочешь сказать, если я выберусь живым из гробницы и сумею одолеть безмолвного кого-то там, я смогу призвать на помощь богов?

Из груди Лупы раздался рык: «Наконец-то понял. Это станет началом. Первым шагом к возвращению в твою стаю».

У меня екнуло и замерло сердце, словно его сбросили в лестничный пролет. Слишком уж невероятным казалось то, что сулила мне Лупа. Я смогу связаться с друзьями-олимпийцами несмотря на то, что Зевс строго-настрого запретил им общаться со мной, пока я остаюсь человеком. И возможно, я даже сумею призвать их на помощь и спасти Лагерь Юпитера. Внезапно мне и впрямь полегчало. Рана перестала болеть. Нервы напряглись от чувства, которого я так давно не испытывал. Это была надежда.

«Будь осторожен! – тихо зарычав, Лупа вернула меня с небес на землю. – Этот путь труден. Будут новые жертвы. Смерть. Кровь».

– Нет. – Я встретился с ней взглядом. Это был опасный шаг, означающий вызов, что удивило меня так же сильно, как и ее. – Нет, я справлюсь. Я никого больше не потеряю. Должен быть способ.

Примерно три секунды мне удавалось выдерживать ее взгляд, но затем я отвел глаза.

Лупа фыркнула – презрительно: мол, конечно, я победила, но мне показалось, что я уловил в нем и частичку одобрения. Я вдруг понял, что она оценила мои кураж и решимость, даже несмотря на то, что сомневалась в моем успехе. Возможно, именно потому, что сомневалась.

«Вернись на пир, – приказала она. – Скажи им, что я тебя благословила. Будь силен. Так мы начнем».

Я вгляделся в слова пророчеств, запечатленные в мозаике на полу. Триумвират отнял у меня друзей. Я перенес много страданий. Но я понял, что Лупа тоже страдает. Убили множество римлян – ее детей. Каждая смерть отдавалась в ней болью. Но она должна была оставаться сильной даже тогда, когда ее стая оказалась под угрозой истребления.

На волчьем языке невозможно лгать. Но блефовать можно. Иногда блеф нужен, чтобы сплотить скорбящую стаю. Как там говорят смертные? Делать хорошую мину при плохой игре? Очень в духе волчьей философии.

– Спасибо. – Я поднял глаза, но Лупа уже исчезла. И ничто не напоминало о ней, кроме серебристого тумана, смешивающегося с дымом от костра Джейсона.

Рейне и Фрэнку я рассказал все очень коротко: я получил благословение волчьей богини. Пообещал сообщить подробности завтра, когда сам до конца все пойму. Сейчас среди легионеров наверняка пойдут слухи, что мне дает советы сама Лупа. Пока этого достаточно. Их нужно подбодрить.

Пока погребальный костер горел, Фрэнк и Хейзел стояли, держась за руки и не отступая от костра ни на шаг, провожая Джейсона в последний путь. Я сидел на покрывале рядом с Мэг, которая уминала все, до чего могла дотянуться, и без умолку болтала о том, как чудесно провела день, ухаживая за единорогами вместе с Лавинией. Она похвасталась, что Лавиния даже разрешила ей вычистить конюшню.

– Она тебя провела как Том Сойер, – заметил я.

Мэг нахмурилась.

– Ф шмышле? – проговорила она, жуя гамбургер.

– Забудь. Что ты там говорила про единорожьи какашки? – Я попытался поесть, но хотя я очень проголодался, на вкус еда напоминала прах.

Когда последние угли костра погасли, а духи воздуха убрали все, что осталось от пира, мы вместе с легионерами отправились назад в лагерь.

Я лежал на койке в комнате над кофейней Бомбило и изучал трещины на потолке. Я представлял, что это строки, вытатуированные на спине циклопа, и если буду долго всматриваться в них, то, возможно, пойму, о чем они, или, по крайней мере, найду указатель.

Мэг швырнула в меня ботинок:

– Тебе нужен отдых. Завтра собрание сената.

Я сбросил ее красный кед с груди:

– Сама-то ты тоже не спишь

– Да, но выступать там придется тебе. Они захотят выслушать твой план.

– Мой план?

– Ну знаешь, вроде как речь. Ты должен типа вдохновить их. Они проголосуют и все такое.

– Провела день в конюшне единорога – и сразу стала экспертом по работе римского сената?

– Лавиния рассказала. – В голосе Мэг звучало неподдельное самодовольство.

Она легла на свою койку, подбросила в воздух второй кед и поймала его. Как ей удается делать это без очков, ума не приложу.

Без украшенных стразами очков-«кошечек» ее лицо казалось старше, глаза – темнее, а взгляд – серьезнее. Я бы даже сказал, что она повзрослела, если бы она не вернулась из конюшни в зеленой футболке с блестками и надписью «VNICORNES IMPERANT!»[23].

– А что, если у меня нет плана? – спросил я.

Я думал, что Мэг швырнет в меня второй ботинок. Но вместо этого она сказала:

– Есть.

– Есть?

– Ага. Может, ты его пока не додумал, но к утру додумаешь.

Я не понял, приказывает она мне, пытается подбодрить или просто недооценивает опасность, с которой мы столкнулись.

«Будь силен, – велела мне Лупа. – Так мы начнем».

– Ладно, – осторожно сказал я. – Что ж, для начала, думаю, мы могли бы…

– Не сейчас! Завтра. Никаких спойлеров.

Ага. Вот теперь это Мэг, которую я знал и терпел.

– Чего ты привязалась к этим спойлерам? – спросил я.

– Ненавижу их.

– Я пытаюсь посоветоваться с тобой насчет страте…

– Нет.

– Рассказываю о своих идеях…

– Нет. – Она отбросила в сторону кед, накрыла подушкой голову и приглушенным голосом приказала: – Спи!

Сопротивляться прямому приказу я не мог. На меня нахлынула усталость, и мои веки сомкнулись.

11

Грязь и жвачка

Их у Лавинии хватит на весь сенат

Как отличить сон от кошмара?

Если в нем жгут книги, то это наверняка кошмар.

Я оказался в Римском сенате – не в знаменитом грандиозном зале, каким он был во времена Республики и Империи, а в старом Сенате эпохи Римского царства. Стены из глинобитного кирпича были небрежно окрашены в белый и красный цвета. От пылающих жаровен поднимался дым, и копоть оседала на оштукатуренном потолке.

Никакого изысканного мрамора. Никакой роскоши вроде экзотического шелка или имперского пурпура. Это был старый грубый Рим, алчущий и порочный. На царских стражах поверх пропитавшихся потом туник были надеты кожаные доспехи. Они были вооружены копьями с грубо сработанными железными наконечниками, а к их шлемам крепились волчьи шкуры. У подножия вытесанного из каменной глыбы и застеленного мехами трона на коленях стояли рабыни. Вдоль стен были расставлены простые деревянные скамьи – места для сенаторов, больше походивших на пленников или зрителей, чем на могущественных политиков. В те времена сенаторы были уполномочены только голосованием выбирать нового царя, когда прежний умирал. В остальных случаях от них требовалось аплодировать или заткнуться в нужный момент.

На троне восседал седьмой царь Рима Луций Тарквиний Гордый – убийца, интриган, деспот и вообще отличный парень. Лицо его было словно вырезано острым ножом из сырого фарфора: большой лоснящийся рот, сердитая гримаса, слишком сильно выступающие скулы, сломанный нос, сросшийся уродливым зигзагом, с подозрением глядящие из-под нависших век глаза и засаленные длинные волосы, пряди которых, казалось, сделаны из глины.

Несколько лет назад, когда Тарквиний взошел на трон, его мужественной красоте и силе возносили хвалы. Лестью и подарками он затуманил разум сенаторам, уселся на трон своего тестя и убедил сенат признать его новым царем.

Когда старый царь ворвался в Сенат и заявил, что он, знаете ли, еще очень даже жив, Тарквиний взял его как мешок репы, вынес наружу и выкинул на улицу, после чего дочь старого царя, которая приходилась Тарквинию женой, переехала своего несчастного отца колесницей, окропив колеса его кровью.

Прекрасное начало прекрасного правления.

Но годы брали свое. Теперь Тарквиний сгорбился и потолстел, как будто держал на своих плечах все здания, которые заставил свой народ возвести. Вместо плаща на нем была волчья шкура. Его розовые одежды покрывало такое количество темных пятен, что сложно было определить первоначальный цвет ткани: красная (и значит, это выцветшие пятна) или белая (и значит, это следы крови).

Кроме стражников в зале была еще одна стоящая фигура – старуха, лицо которой было обращено к трону. Розовый плащ с капюшоном, грузное тело и сутулая спина делали ее похожей на карикатуру на царя, словно шоу «Субботним вечером в прямом эфире» решило сделать пародию на Тарквиния. Одной рукой она прижимала к себе стопку из шести томов в кожаном переплете, каждая книга была размером со сложенную рубашку и точно так же легко гнулась.

Царь хмуро посмотрел на нее:

– Ты вернулась. Зачем?

– Чтобы снова предложить тебе ту же сделку. – Голос у старухи был хриплым, словно она сорвала его. Она сняла капюшон, обнажив засаленные седые волосы и морщинистое оплывшее лицо, отчего стала еще больше похожа на сестру-близнеца Тарквиния. Только это была вовсе не его сестра. Это была Кумская Сивилла.

При виде ее мое сердце сжалось. Когда-то она была прекрасной молодой женщиной, умной, решительной, влюбленной в свое пророческое дело. Она хотела изменить мир. Потом наши отношения испортились… и я изменил ее.

Тот облик, в котором она предстала в моем сне, был только малой частью наложенного мной проклятия. С течением столетий все должно было становится еще хуже. Как я мог об этом забыть?! Как я мог поступить так жестоко?! Чувство вины за содеянное жгло сильнее, чем оставленные гулем раны.

Тарквиний поерзал на троне. Он попытался рассмеяться, но вместо смеха из его горла вырвался странный нервный звук:

– Да ты не в своем уме, женщина. Ты просила столько, что эта плата разорила бы мое царство – но тогда у тебя хотя бы было девять книг. Три ты сожгла и вернулась, чтобы предложить мне всего шесть по той же заоблачной цене?

Старуха протянула книги вперед, положив сверху руку, словно готовилась произнести клятву:

– Знания стоят дорого, царь Рима. И чем их меньше, тем они дороже. Радуйся, что я не запросила вдвое больше.

– Ах, я понял! Выходит, я должен сказать тебе спасибо. – Царь оглядел зрителей – сенаторов, полностью подвластных ему, – в поисках поддержки. Им полагалось смеяться над старухой и отпускать шуточки в ее адрес.

Но все молчали. Похоже, Сивиллу они боялись больше, чем царя.

– От подобных тебе я не жду благодарности, – проскрипела Сивилла. – Но ты должен поступить в своих интересах и интересах твоего царства. Я предлагаю тебе узнать о будущем… как предотвратить беды, как призвать на помощь богов, как превратить Рим в великую империю. Все знания содержатся здесь. По крайней мере… шесть томов еще остались целы.

– Это просто смешно! – рявкнул царь. – Мне следует казнить тебя за такую дерзость!

– Если бы только это было возможно. – Голос Сивиллы был горек и тих, как полярное утро. – Значит, ты отказываешься?

– Я не только царь, но и верховный жрец! – вскричал Тарквиний. – Только я решаю, что делать, чтобы умилостивить богов! Мне не нужны…

Сивилла взяла три верхние книги из стопки и небрежным движением бросила их на ближайшую жаровню. Несмотря на кожаный переплет, они тут же вспыхнули, словно это была рисовая бумага, на которой вместо чернил писали керосином. Пламя взревело – и через миг от книг ничего не осталось.

Стражники схватились за копья. Сенаторы заерзали на своих местах. Возможно, они почувствовали то же, что и я – мучительный вздох Вселенной, дыхание судьбы, – когда так много пророческих страниц исчезло с лица земли, покрыв будущее мраком, повергнув во тьму целые поколения.

Как Сивилла могла сделать такое?! И зачем?!

Может, это был ее способ поквитаться со мной. Я ругал ее за то, что она пишет так много и не позволяет мне следить за ее работой. К тому моменту, когда Сивиллины книги были закончены, у меня накопилась масса поводов злиться на нее. Я уже наложил проклятие. Наши отношения вконец испортились. Сжигая собственные книги, она словно плевала на мою критику, на пророческий дар, которым я наградил ее, и на слишком высокую цену, которую ей пришлось заплатить, за то, что она была моей Сивиллой.

А может, дело было не только в обиде. Возможно, у нее была причина испытывать Тарквиния и так сурово наказывать его за упрямство.

– Последний шанс, – сказала она царю. – Предлагаю тебе три книги пророчеств за прежнюю цену.

– За прежнюю… – от ярости у царя перехватило дыхание.

Я видел, как ему хочется отказаться. Ему хотелось заорать, обругать Сивиллу и приказать страже убить ее на месте.

Но сенаторы беспокойно перешептывались. Стражники побледнели от страха. Рабыни пытались спрятаться за возвышением, на котором стоял трон.

Римляне были суеверны.

И Тарквиний об этом знал.

Как верховный жрец он должен заступаться за свой народ перед богами. И ни при каких обстоятельствах не должен разгневать богов. Старуха предлагала ему пророческие знания, которые могли помочь его царству. Собравшиеся в тронном зале чувствовали ее силу, ее близость к богам.

Если Тарквиний позволит ей сжечь последние книги, если он отвергнет ее предложение… то, возможно, стражники решат убить на месте вовсе не Сивиллу.

– Так что? – поторопила его Сивилла, держа три оставшиеся книги над огнем.

Тарквиний сдержал гнев. И процедил сквозь стиснутые зубы:

– Я согласен на твои условия.

– Хорошо, – кивнула Сивилла, и на лице ее не отразилось ни облегчения, ни разочарования. – Вели принести плату к померию[24]. Когда я ее получу, ты получишь книги.

Сивилла исчезла во вспышке синего света. И мой сон испарился вместе с ней.

– Надевай простыню. – Мэг швырнула мне в лицо тогу, поэтому приятным свое пробуждение я бы не назвал.

Я сонно моргнул, в носу все еще стоял запах дыма, прелой соломы и потных римлян.

– Тогу? Но я же не сенатор.

– Тебе оказали честь, потому что ты был типа богом, – надула губы Мэг. – А мне простыню не дали.

Воображение подкинуло мне жуткий образ Мэг в тоге светофорной расцветки, из складок которой то и дело сыплются семена. Нет уж, пусть обойдется своей блестящей единорожьей футболкой.

Как обычно по утрам, когда я спустился, чтобы посетить туалет кофейни, Бомбило смерил меня свирепым взглядом. Я умылся, после чего сменил повязку, запас которых целители предусмотрительно оставили в нашей комнате. Рана выглядела не хуже, но кожа вокруг нее все еще была сморщенной и красной. И жжение не прекратилось. Это ведь нормально, правда? Я постарался убедить себя, что так оно и есть. Как говорится, худшие боги-пациенты выходят из богов-врачевателей.

Я оделся, пытаясь припомнить, как правильно складывать тогу, и задумался о том, что узнал из своего сна. Во-первых: я ужасный человек, разрушающий чужие жизни. Во-вторых: каждая жуткая вещь, которую я совершил за четыре тысячи лет, вернется и цапнет меня за clunis[25], и я начинал подозревать, что все это вполне заслуженно.

Кумская Сивилла. Аполлон, о чем ты только думал!

Увы, я знал, о чем я думал: о том, что она красивая девушка, с которой мне хотелось сблизиться несмотря на то, что она была моей Сивиллой. Она оставила меня в дураках, а так как проигрывать я не умею, то проклял ее.

Неудивительно, что теперь мне приходится расплачиваться и выслеживать злого римского царя, которому она когда-то продала Сивиллины книги. Если Тарквиний до сих пор цепляется за посмертное существование, возможно ли, что Кумская Сивилла тоже жива? Я вздрогнул, представив, во что она могла превратиться за столько веков и как сильно она, должно быть, меня ненавидит.

Но будем решать все по порядку. Сначала я должен изложить сенату мой великолепный план, как все исправить и всех нас спасти. Был ли у меня на самом деле великолепный план? Как ни удивительно, но, возможно, был. По крайней мере его наметки. Великолепный указатель плана.

Захватив с собой латте с лемурийскими пряностями и пару черничных маффинов – ведь Мэг так не хватает сахара и кофеина, – мы присоединились к толпе полубогов, медленно двигающейся к городу.

Когда мы добрались до Дома сената, все уже заняли свои места. Рядом с рострами стояли преторы Рейна и Фрэнк, облаченные в парадные пурпурно-золотые одежды. Первый ряд скамей занимали десять сенаторов лагеря – каждый в белой тоге с пурпурной каймой, – заслуженные ветераны; те, чьи возможности к передвижению были ограниченны; Элла и Тайсон. Элла суетилась, изо всех сил стараясь не задеть плечом сидящего слева сенатора. Тайсон улыбался лару справа от него, засунув палец в его призрачную грудную клетку.

За ними полукругом шли ярусы, до отказа заполненные легионерами, ларами, ушедшими на покой ветеранами и другими жителями Нового Рима. Настолько заполненного зала я не видел с 1867 года, когда Чарльз Диккенс отправился во второй американский тур. (Отличное было шоу. У меня в Солнечном дворце до сих пор в рамке висит футболка с его автографом.)

Я думал, что раз уж на мне торжественная простыня, то мне следует сесть впереди, но там попросту не оказалось места. Тут я заметил Лавинию (спасибо розовым волосам), машущую нам с заднего ряда. Она похлопала рукой по скамейке, показывая, что заняла места. Очень любезно с ее стороны. А может, она просто чего-то хотела.

Мы с Мэг уселись по обе стороны от нее, и девочки стукнулись кулаками, обменявшись суперсекретным приветствием единорожьих сестер, после чего Лавиния ткнула меня острым локтем под ребро:

– Так ты, оказывается, на самом деле Аполлон! Наверное, ты знаком с моей мамой.

– Я… что?

Сегодня ее брови представляли особенно интересное зрелище. Из-под розовой краски показались темные корни, и создавалось впечатление, что они парят над ее лицом, готовые вот-вот с него спорхнуть.

– С моей мамой, – повторила она, лопнув пузырь из жвачки. – С Терпсихорой.

– А… муза танца. Ты хочешь узнать, не она ли твоя мать, или спрашиваешь, знаком ли я с ней?

– Конечно, она моя мать.

– Конечно, я ее знаю.

– Тогда выкладывай! – Лавиния побарабанила по коленям, словно желая показать, что, несмотря на неуклюжесть, у нее есть чувство ритма. – Всю грязь!

– Грязь?

– Я ее никогда не видела.

– А-а. Хм.

За много веков мне не раз приходилось разговаривать с полубогами, которые хотели побольше узнать об отсутствующих в их жизни божественных родителях. И редко когда такие беседы выходили удачными. Я попытался представить себе Терпсихору, но мои воспоминания об Олимпе с каждым днем становились все более размытыми. Я смутно припоминал, как муза резвилась в парке на Олимпе, с каждым поворотом и пируэтом рассыпая розовые лепестки. Если честно, среди девяти муз Терпсихора не была моей любимицей: она пыталась привлечь внимание к себе, тогда как все оно должно было доставаться мне.

– У нее волосы такого же цвета, как у тебя, – наконец отважился я что-то сказать.

– Розовые?

– Нет, то есть… темные. Много нервной энергии – вероятно, как и у тебя. Она жить не могла без движения, но… – Я замолчал. Что мне сказать, чтобы не обидеть ее? Что Терпсихора грациозная, уравновешенная и не похожа на неуклюжего жирафа? Уверена ли Лавиния, что ее божественный родитель именно она? Потому что мне не очень-то верилось в их родство.

– Но что? – спросила она.

– Ничего. Трудно вспомнить.

Внизу, стоя у ростры, Рейна призывала собрание к порядку:

– Пожалуйста, все займите свои места! Нам нужно начинать. Дакота, будь добр, подвинься и пусти… Спасибо.

Лавиния скептически посмотрела на меня:

– Это самая унылая грязь на свете. Если не можешь рассказать мне о маме, объясни хотя бы, что происходит между тобой и мисс претором.

Я заерзал на месте. Скамейка у меня под clunis вдруг показалась особенно жесткой.

– Нечего рассказывать.

– Ага, как же. С первой секунды ты то и дело поглядываешь на Рейну. Я это заметила. И Мэг тоже.

– И я тоже, – подтвердила Мэг.

– Даже Фрэнк Чжан заметил. – Лавиния показала ладони, словно только что представила неопровержимое доказательство очевидной истины.

Рейна обратилась к аудитории:

– Сенаторы, гости, мы созвали экстренное собрание, чтобы обсудить…

– Сказать по правде, – прошептал я Лавинии, – мне неловко. Ты не поймешь.

Она фыркнула:

– Неловко говорить раввину, что придешь на праздник по поводу своей бат-мицвы с Даниэллой Бернстайн в качестве пары. Или объяснять папе, что танцевать ты хочешь только чечетку и не собираешься продолжать традицию семьи Асимов. Я спец по неловкостям.

– В свете той жертвы, которую принес Джейсон Грейс, – продолжала Рейна, – и нашей недавней битвы с нежитью мы должны со всей серьезностью отнестись к угрозе…

– Погоди, – шепнул я Лавинии, когда осознал, что она только что сказала. – Твой отец Сергей Асимов? Танцор? Тот самый… – Я замолчал, прежде чем у меня с языка сорвалось «русский красавчик, звезда балета», но, судя по тому, как Лавиния закатила глаза, она поняла, о чем я думаю.

– Да, да, – ответила она. – Но не сворачивай с темы. Ты расскажешь мне что-нибудь о…

– Лавиния Асимов! – крикнула Рейна. – Тебе есть что сказать?

Все уставились на нас. Некоторые легионеры ухмылялись, будто Лавинию не впервые отчитывали на заседании сената.

Оглянувшись по сторонам, Лавиния указала на себя пальцем, словно не была уверена, к какой именно Лавинии Асимов обращается Рейна:

– Нет, мэм. Ничего.

Рейне явно не понравилось, что ее назвали «мэм»:

– Я заметила, что ты жуешь жвачку. Ты захватила с собой достаточно жвачки, чтобы всех нас угостить?

– Э-э… ну… – Лавиния вытащила из карманов огромное количество упаковок жвачки. И, окинув собравшихся оценивающим взглядом, добавила: – Может быть.

Рейна возвела глаза к небу, словно спрашивая богов «Почему я тут единственный взрослый человек?».

– Я полагаю, – сказала претор, – что ты просто хотела привлечь внимание к гостю, который сидит рядом с тобой и хочет поделиться с нами важной информацией. Лестер Пападопулос, встань и обратись к сенату!

12

У меня созрел план

Придумать план

О плане для плана

Обычно перед выступлением я жду за кулисами. Когда объявляют мой выход, толпа ревет, я выскакиваю из-за занавеса, оказываясь в луче света, и – ТА-ДА! Я БОГ!

После слов Рейны никто не зааплодировал. «Лестер Пападопулос, встань и обратись к сенату» прозвучало так же здорово, как «А сейчас мы посмотрим презентацию о наречиях».

Я двинулся к проходу, и тут Лавиния поставила мне подножку. Я бросил на нее свирепый взгляд, но вид у нее был совершенно невинный, как будто ее нога случайно оказалась у меня на пути. Учитывая, какие длинные у нее ноги, вполне возможно, что так и было.

Все наблюдали, как я протискиваюсь свозь толпу, стараясь не запутаться в тоге:

– Извините. Простите. Извините.

Когда я наконец добрался до ростры, зрители уже с ума сходили от скуки и нетерпения. Они бы точно начали залипать в телефоны – только вот если полубог возьмется за смартфон, он рискует привлечь к себе монстров. Конечно, пару дней назад я растрогал их потрясающей песней в память о Джейсоне Грейсе – но что хорошего я сделал для них за последнее время? Только лары спокойно дожидались меня. Они-то могли целую вечность сидеть на жестких скамьях.

Мэг помахала мне с заднего ряда. Правда, лицо ее говорило не «Ты справишься!», а скорее «Шевелись уже!». Я посмотрел на сидящего в первом ряду Тайсона: он мне улыбался. Если в толпе зрителей ты находишь одобрение лишь у циклопа – шоу точно провалится.

– В общем… привет.

Отличное начало. Я надеялся, что на меня вновь нахлынет вдохновение и у меня опять родится песня. Но не тут-то было. Укулеле я оставил у себя в комнате, потому что был уверен: попытайся я пронести инструмент в город – Терминус конфисковал бы его как оружие.

– У меня есть плохая новость, – сказал я. – И еще одна плохая новость. С какой начать?

Собравшиеся начали встревоженно переглядываться.

Лавиния крикнула:

– Начни с плохой. Всегда лучше начинать с плохого.

– Эй, – осадил ее Фрэнк. – Не забывай о приличиях, ладно? – Добившись, чтобы аудитория успокоилась, Фрэнк жестом попросил меня продолжить.

– Императоры Коммод и Калигула объединили силы, – сказал я. И описал, что увидел во сне. – Прямо сейчас к нам движется их флот из пятидесяти яхт, и на каждой установлено какое-то жуткое новое оружие. Они прибудут к кровавой луне. А это, как я понял, через три дня, восьмого апреля, когда у Лестера Пападопулоса, оказывается, день рождения.

– С днем рождения! – воскликнул Тайсон.

– Спасибо. А еще я не совсем понимаю, что такое кровавая луна.

Кто-то во втором ряду поднял руку.

– Говори, Ида, – сказала Рейна, и пояснила для меня: – Это центурион Второй когорты, потомок Луны.

– Серьезно? – Не то чтобы я ей не доверял – но Луна была титанидой, которая отвечала за луну до того, как эта обязанность перешла к моей сестре Артемиде. И насколько я знал, Луна исчезла тысячи лет назад. Хотя, конечно, я думал, что и от Гелиоса, титана солнца, ничего не осталось, пока не выяснилось, что Медея собирает остатки его сознания в Горящем Лабиринте. Эти титаны словно акне у меня на лице. Все время появляются откуда ни возьмись.

Центурион встала и хмуро посмотрела на нас:

– Да, серьезно. Кровавая луна – это полная луна, которая кажется красной из-за полного лунного затмения. Неудачный момент для сражения с нежитью. В такие ночи живые мертвецы особенно сильны.

– Вообще-то… – Элла встала, теребя когти на руках. – Вообще-то красной она становится из-за того, что свет, отраженный от земных восходов и закатов, рассеивается и освещает ее. Настоящей кровавой луной называют явление, когда подряд происходит четыре лунных затмения. И да, следующая взойдет восьмого апреля. «Альманах фермера. Приложение: лунный календарь». – Она плюхнулась на место.

Аудитория ошарашенно молчала. Ничто так не приводит в замешательство, как сверхъестественное существо, излагающее научные факты.

– Спасибо, Ида и Элла, – сказала Рейна. – Лестер, тебе есть что добавить? – Судя по тону, она была совсем не против, если бы я ничего не добавлял: ведь того, что я успел сказать, было достаточно, чтобы посеять панику во всем лагере.

– Боюсь, что есть, – ответил я. – Императоры заключили союз с Тарквинием Гордым.

Присутствующие лары начали расплываться и мерцать.

– Невозможно! – крикнул один.

– Ужасно! – воскликнул другой.

– Мы все умрем! – взвизгнул третий, видимо забыв, что он и так уже мертв.

– Ребята, спокойно, – сказал Фрэнк. – Дайте Аполлону договорить. – Его стиль руководства был менее официальным, чем у Рейны, но, похоже, он пользовался не меньшим уважением, чем она.

Собравшиеся успокоились и были готовы слушать меня.

– Тарквиний стал вроде как живым мертвецом, – сказал я. – Его гробница где-то неподалеку. Он организовал нападение на вас в полнолуние…

– Тоже мерзкое время для сражения с нежитью, – вставила Ида.

– …и атакует снова во время кровавой луны, объединившись с императорами. – Я как мог постарался рассказать обо всем, что видел во сне и что мы с Фрэнком узнали из разговора с Эллой. Но умолчал о том, что речь тогда зашла и про роковую деревяшку Фрэнка – отчасти потому, что не понимал, к чему это было сказано, отчасти потому, что Фрэнк смотрел на меня умоляющими глазами плюшевого мишки. – Именно Тарквиний когда-то купил Сивиллины книги, – подытожил я, – а значит, в том, что он появился именно сейчас, когда в Лагере Юпитера пытаются восстановить эти пророчества, есть какая-то, хоть и нездоровая, логика. Из-за того, что делает Элла, Тарквиний мог… пробудиться.

– Разозлиться, – предположила Элла. – Разъяриться. Исполниться жажды крови.

Глядя на гарпию, я вспомнил о Кумской Сивилле и проклятии, которое наложил на нее. И подумал, что, принудив Эллу заниматься пророчествами, мы и ее наверняка обрекли на страдания. Лупа предупреждала меня: «Будут новые жертвы. Смерть. Кровь».

Я отогнал от себя эти мысли.

– Как бы то ни было, Тарквиний и при жизни был чудовищем. Римляне так сильно его презирали, что навеки распрощались с монархией. Даже столетия спустя императоры не осмеливались называть себя царями. Тарквиний умер в изгнании. Его гробницу так и не нашли.

– И теперь она здесь, – сказала Рейна.

Это был не вопрос. Она допускала, что древнеримская гробница могла появиться в Северной Калифорнии, где ей было совсем не место. Боги перемещались. Лагеря полубогов перемещались. Просто нам повезло, и логово злобного живого мертвеца возникло по соседству с нами. Надо бы ужесточить законы о мифологическом зонировании.

В первом ряду встал сенатор, сидящий рядом с Хейзел. У него были темные кудрявые волосы, пустые голубые глаза и вишневый след от напитка над губой, напоминающий усы.

– Значит, так: через три дня на нас нападут два злых императора с армиями и пятьюдесятью кораблями, оснащенными неизвестным оружием, плюс к этому грядет новая атака нежити, которая чуть не уничтожила нас в прошлый раз, когда мы были намного сильнее. Если это первая плохая новость, какая же тогда вторая?

– Полагаю, мы сейчас узнаем, Дакота. – Рейна повернулась ко мне. – Правда, Лестер?

– Вторая плохая новость, – сказал я, – состоит в том, что у меня есть план, но исполнить его будет трудно, а то и невозможно, и некоторые части этого плана пока… не совсем похожи на план.

– Как интересно! Рассказывай! – сказал Дакота, потирая руки. Он снова сел, вытащил из тоги фляжку и отхлебнул из нее. Судя по запаху, поплывшему по залу сената, предпочитал он фруктовый пунш Кул-Эйд.

Я глубоко вдохнул:

– В общем, так. Сивиллины книги по существу похожи на сборник инструкций, как поступать в чрезвычайных ситуациях, верно? Жертвы. Ритуальные молитвы. Способы умилостивить разгневанных богов. Способы призвать богов на помощь, когда нужно дать отпор врагам. Я думаю… Уверен… если мы найдем инструкцию, подходящую для нашего случая, и сделаем все правильно, я, возможно, смогу призвать помощь с Олимпа.

Никто не засмеялся и не назвал меня психом. Боги не часто вмешиваются в дела полубогов, но в редких случаях такое бывало. Так что эта мысль была не то чтобы совсем оторвана от реальности. И все же никто из присутствующих не выразил абсолютной уверенности в моем успехе.

Еще один сенатор поднял руку:

– Э, я сенатор Ларри из Второй когорты, сын Меркурия. Говоря о помощи, ты имеешь в виду… армию богов, спускающихся к нам на колесницах, или их благословение типа «Эй, удачи, легион!»?

По привычке у меня едва не включилась защитная реакция. Мне хотелось возразить, что мы, боги, никогда не бросаем тех, кто нам поклоняется, в безвыходном положении. Но на самом-то деле мы так поступали. Постоянно.

– Хороший вопрос, сенатор Ларри, – признал я. – Скорее всего, нас ждет нечто среднее между этими крайностями. Но я уверен, что помощь будет настоящая, способная переломить ход событий. Возможно, это единственный способ спасти Новый Рим. И я не верю, что Зевс – то есть Юпитер – назначил мой человеческий день рождения на восьмое апреля просто так. Наверняка это решающий момент, когда я наконец… – Голос у меня сорвался. И я не сказал, что восьмое апреля может стать днем, когда я покажу богам, что достоин вернуться в их стан, или моим последним днем рождения, когда я сгорю раз и навсегда.

Аудитория загомонила. Я увидел много хмурых лиц. Но никто не паниковал. Даже лары не вопили «Мы все умрем!». В конце концов, собравшиеся полубоги были римлянами. Они не раз попадали в трудные ситуации, когда шансы на победу малы, а враги сильны.

– Ладно, – в первый раз за все это время заговорила Хейзел Левеск. – Но как нам найти эту инструкцию? Где ее искать?

Я оценил, как уверенно она говорила. Как будто предлагала помощь в каком-то совершенно обычном деле: донести продукты или насадить гуля на острый кусок кварца.

– Первым делом, – сказал я, – нужно найти и обследовать гробницу Тарквиния…

– …и убить его! – крикнул один из ларов.

– Нет, Марк Апулий! – одернул лара его товарищ. – Тарквиний мертвый, как и мы.

– Ну а что тогда? – проворчал Марк Апулий. – Вежливо попросим его оставить нас в покое? Это же Тарквиний Гордый! Он маньяк!

– Первым делом, – повторил я, – нужно просто осмотреть гробницу и… э-э… узнать то, что надо, как сказала Элла.

– Да, – подтвердила гарпия. – Элла так сказала.

– Я думаю, – продолжал я, – что если у нас все получится и мы выберемся оттуда живыми, то узнаем, что делать дальше. Сейчас я уверен лишь в том, что дальше нам нужно будет найти безмолвного бога, что бы это ни значило.

Фрэнк, сидящий на месте претора, подался вперед:

– А разве ты не всех богов знаешь, Аполлон? Ну, ты ведь и сам один из них. Существует бог молчания?

Я вздохнул:

– Фрэнк, мне бы всех своих божественных родственников запомнить. Существуют тысячи малых богов. Я не помню никого безмолвного. Но, конечно, если такой и есть, мы с ним вряд ли бы стали общаться – я ведь бог музыки.

Фрэнк явно пал духом, и это меня огорчило. Мне совсем не хотелось срываться на тех, кто до сих пор без иронии называет меня Аполлоном.

– Давайте решать проблемы по мере их поступления, – предложила Рейна. – Сначала займемся гробницей Тарквиния. Мы кое-что знаем о том, где она может быть, так, Элла?

– Да, да. – Гарпия закрыла глаза и продекламировала: – «Дикая кошка, круженье огней. Могила Тарквиния, яркость коней. Дверь откройте пошире – два, пятьдесят четыре».

– Это пророчество! – сказал Тайсон. – Оно у меня на спине! – Циклоп резво вскочил и сорвал с себя футболку, словно только и ждал повода для этого. – Видите?

Все собравшиеся наклонились вперед, хотя прочитать вытатуированные строчки было невозможно с любого расстояния.

– А еще у меня пони-русалочка на пояснице! – гордо заявил он. – Правда, симпатичный?

Хейзел отвела глаза, вид у нее был такой, словно она сейчас свалится в обморок от стыда:

– Тайсон, не мог бы ты – хотя я уверена, что пони-русалочка очень красивый, – надеть футболку? Кто-нибудь понимает, что значат эти строки?

Римляне почтили минутой молчания ясность, смерть которой знаменует рождение каждого пророчества.

Лавиния фыркнула:

– Серьезно? Ни до кого не доходит?

– Лавиния, – напряженно произнесла Рейна, – хочешь сказать, что ты…

– …знаю, где гробница? – Лавиния развела руками. – Ну сами посудите: «Дикая кошка, круженье огней. Могила Тарквиния, яркость коней»… Прямо за холмами находится парк Тилден, а в нем улица Уайлдкэт-драйв[26] – Она указала на север. – А «яркость коней и круженье огней»? Это же карусель в парке, разве нет?

– Аааа! – Несколько ларов понимающе закивали, словно все свободное время проводили катаясь на местных каруселях.

Фрэнк поерзал на месте:

– Ты считаешь, что гробница злого римского царя расположена под каруселью?

– Слушай, не я написала это пророчество, – сказала Лавиния. – К тому же мы все время имеем дело с чем-нибудь нелогичным.

С этим никто спорить не стал. Полубогам странности доставались на завтрак, обед и ужин.

– Что ж, – кивнула Рейна, – значит, у нас есть цель. Нужно организовать квест. Короткий, потому что времени в обрез. Нужно выбрать команду героев, а сенат должен ее утвердить.

– Мы, – встала Мэг. – Мы с Лестером должны пойти.

Я сглотнул.

– Она права, – сказал я, что само по себе уже было героическим поступком. – Это часть большого квеста, который я должен пройти, чтобы вернуть себе место среди богов. Я навлек на вас эти беды. И я должен все исправить. Пожалуйста, не пытайтесь меня отговорить.

Мне отчаянно хотелось, чтобы кто-то попытался меня отговорить, но никто не стал этого делать.

Встала Хейзел Левеск:

– Я тоже пойду. Вести героев должен центурион. А если нужно отыскать что-то под землей, то я эксперт по этой части.

В ее словах звучало и «Мне нужно кое с кем поквитаться».

И все бы хорошо, но я вспомнил, как Хейзел обрушила туннель, по которому мы добрались до лагеря. И вдруг мне представилась жуткая сцена – как меня раздавило каруселью.

– Получается, у нас есть три героя, – сказала Рейна. – Этого достаточно для квеста. Теперь…

– Два с половиной, – перебила ее Мэг.

Рейна нахмурилась:

– В смысле?

– Лестер мой слуга. Мы типа команда. Его нельзя считать за отдельного участника.

– Да ну, перестань! – запротестовал я.

– Значит, мы можем взять кого-то еще, – заключила Мэг.

Фрэнк выпрямился:

– Я бы с радостью…

– …но у тебя как у претора есть обязанности, – закончила Рейна и одарила его взглядом, в котором читалось «Чувак, не смей бросать меня тут одну!». – Пока идет квест, все остальные будут готовить долину к отражению атаки. У нас дел по горло.

– Верно. – Фрэнк обмяк. – Так, кто-нибудь еще хочет…

ЩЕЛК!

Звук был таким громким, что половина ларов от испуга исчезли. Несколько сенаторов спрятались под лавки.

У Лавинии, сидящей в заднем ряду, к лицу прилип лопнувший пузырь из розовой жвачки. Она быстро отлепила его и засунула обратно в рот.

– Лавиния, – сказала Рейна. – Отлично. Спасибо, что вызвалась.

– Я… Но…

– Прошу сенат проголосовать! – воскликнула Рейна. – Согласны ли мы отправить Хейзел, Лестера, Мэг и Лавинию в квест, чтобы они отыскали гробницу Тарквиния?

Решение было единогласным.

Сенат полностью одобрил наш план проникнуть под карусель и встретиться с худшим за всю историю Рима царем, по совместительству живым мертвецом и повелителем зомби.

Этот день становился все лучше и лучше.

13

Я любовный кошмар

Яд для парней и девиц

Погуляем?

– Можно подумать, жевать жвачку преступление. – Лавиния сбросила с крыши кусочек сэндвича, и его тут же подхватила чайка.

В обед она повела меня, Хейзел и Мэг на пикник в свое любимое место для размышлений – на крышу университетской колокольни в Новом Риме, выход на которую отыскала самостоятельно. Вылазки сюда не поощрялись, но и не были строго запрещены, и Лавинии очень нравилось проводить здесь время.

Она объяснила, что ей нравится сидеть здесь, потому что так оказываешься прямо над Садом Фавна – любимым местом для размышлений Рейны. Сейчас Рейны в саду не было, но когда она там была, Лавиния могла посмотреть на претора с высоты в сотню футов и позлорадствовать: «Ха-ха, мое место для размышлений выше твоего!»

Сидя на шаткой черепице из красной глины с недоеденной фокаччей на коленях, я видел весь город и долину, раскинувшиеся под нами: все, что мы наверняка должны были потерять в близящейся битве. Дальше простирались равнины Окленда и залив Сан-Франциско, который через несколько дней заполонят роскошные боевые яхты Калигулы.

– Честное слово, – Лавиния бросила чайкам очередной кусочек поджаренного сыра, – если бы легионеры хоть раз просто выбрались прогуляться по округе пешком, они бы знали о Уайлдкэт-драйв.

Я кивнул, хотя подозревал, что большинство легионеров, проводивших бо́льшую часть времени в походах, куда им приходилось отправляться в тяжелой броне, не сочли бы долгие пешие прогулки приятным занятием. Но Лавиния, похоже, знала каждую дорогу, тропинку и секретный туннель в радиусе двадцати миль от Лагеря Юпитера: конечно, полезно об этом знать, если в любой момент может понадобиться ускользнуть на свидание с симпатичной тсугой или белладонной.

С другой стороны от меня сидела Хейзел, так и не притронувшаяся к своему вегетарианскому врапу[27], и бормотала себе под нос:

– Поверить не могу, что Фрэнк… хотел вызваться… он и в битве все время совался в самое пекло, так еще и тут…

Рядом уже смолотившая свою порцию Мэг, помогая желудку переварить обед, делала «колесо». Каждый раз, когда она приземлялась, балансируя на плохо закрепленной черепице, мое сердце подскакивало к самому горлу.

– Мэг, пожалуйста, перестань, – попросил я.

– Это весело. – Она подняла глаза к горизонту и заявила: – Хочу единорога. – И сделала очередное «колесо».

– Лопнула пузырь – и ты идеальный кандидат для квеста! – пробормотала Лавиния, глядя в пустоту.

– И почему мне нравится парень, который все время ищет, как бы убиться? – задумчиво проговорила Хейзел.

– Мэг! – взмолился я. – Ты упадешь.

– Хотя бы маленького единорога, – сказала Мэг. – Нечестно, что у них так много единорогов, а у меня ни одного.

Наша дисгармония на четыре голоса продолжалась до тех пор, пока сверху не прилетел гигантский орел, который выхватил остатки поджаренного сыра у Лавинии прямо из рук и умчался прочь, оставив позади стаю недовольных чаек.

– Как обычно. – Лавиния вытерла пальцы о штаны. – Даже сэндвич съесть не дадут.

Я засунул остатки фокаччи в рот – на тот случай, если орел в ближайшие секунды решит вернуться.

– Что ж, – вздохнула Хейзел, – у нас хотя бы есть свободное время, чтобы составить план. – Она протянула половину вегетарианского врапа Лавинии.

Лавиния моргнула, явно не понимая, как реагировать на такой жест доброй воли:

– Я… э-э, спасибо. Но слушай – что тут планировать? Доберемся до карусели, найдем гробницу, постараемся не умереть.

Я проглотил последний кусок, надеясь, что он протолкнет сердце туда, где оно должно находиться:

– Может, сосредоточимся на том, как не умереть? Например, зачем ждать ночи? Разве не безопасней пойти туда при свете дня?

– Под землей всегда темно, – ответила Хейзел. – К тому же днем на карусели будет много детей. Я не хочу, чтобы они пострадали. А ночью там никого не будет.

Мэг уселась рядом с нами. Сейчас ее волосы напоминали растрепанный куст бузины.

– Хейзел, а ты умеешь делать другие крутые штуки под землей? Некоторые говорят, что ты можешь призвать к себе алмазы и рубины.

– Некоторые? – нахмурилась Хейзел.

– Лавиния, например, – сказала Мэг.

– О боги! – воскликнула Лавиния. – Спасибо тебе большое, Мэг!

Хейзел посмотрела в небо, словно надеясь, что гигантский орел вернется и унесет ее отсюда.

– Да, я умею призывать драгоценные металлы. Земные богатства. Это у меня от Плутона. Но их нельзя тратить, Мэг.

Я откинулся на черепицу:

– Потому что они прокляты? Я помню что-то о проклятии… и вовсе не потому, что мне о нем рассказала Лавиния, – спешно добавил я.

Хейзел повертела в руках вегетарианский врап:

– Теперь это уже не совсем проклятие. Раньше я не умела его контролировать. Стоило мне занервничать – алмазы, золотые монеты и другие подобные штуки просто выскакивали из земли.

– Круто! – восхитилась Мэг.

– Нет, не особенно, – заверила ее Хейзел. – Если кто-то подбирал их и пытался потратить… происходило что-нибудь ужасное.

– Вот как, – протянула Мэг. – А что теперь?

– С тех пор как я встретила Фрэнка… – Хейзел помолчала. – Когда-то давно Плутон сказал, что проклятие с меня смоет потомок Посейдона. Это сложно объяснить, но Фрэнк – потомок Посейдона по материнской линии. И когда мы начали встречаться… он хороший человек, вы же знаете? Не подумайте, будто я считаю, что кавалер может решить все мои проблемы…

– Кавалер? – переспросила Мэг.

У Хейзел зедергался правый глаз:

– Прости. Я росла в 1930-е годы – иногда вырывается не то слово. Я не думаю, что парень может решить все мои проблемы. Просто на Фрэнке тоже проклятие, и он меня понимает. Мы помогали друг другу, когда было трудно: разговаривали, учились снова быть счастливыми. С ним я чувствую себя…

– …любимой? – предположил я.

Лавиния встретилась со мной глазами и одними губами произнесла «Обожаемой».

Хейзел поджала ноги под себя:

– Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Но – да. Теперь я куда лучше контролирую свои силы. Драгоценности уже не выскакивают из земли, если я расстраиваюсь. Но их по-прежнему нельзя тратить. Думаю… у меня такое чувство, что Плутону это не понравится. И я не хочу проверять, что случится, если кто-то решится это сделать.

Мэг надула губы:

– Значит, ты не можешь дать мне даже маленький алмазик? Даже если я просто ради прикола оставлю его себе?

– Мэг, – укоризненно сказал я.

– Или рубин?

– Мэг.

– Ну и ладно. – Мэг задумчиво посмотрела на свою единорожью футболку, явно прикидывая, как круто было бы украсить ее драгоценными камнями стоимостью несколько миллионов долларов. – Я просто хочу сражаться.

– И тебе наверняка придется, – сказала Хейзел. – Но не забывай: сегодня мы должны лишь осмотреться и собрать информацию. Нужно быть незаметными.

– Да, Мэг, – подтвердил я. – Потому что, как ты помнишь, Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле. Если я и должен узреть смерть, то лучше я при этом спрячусь в тени и потихоньку ускользну, чтобы она меня не заметила.

Вид у Мэг был возмущенный, словно я предложил ей сжульничать в игре в догонялки:

– Ладно. Думаю, я смогу быть незаметной.

– Отлично, – кивнула Хейзел. – И, Лавиния: никакого шума, – добавила она, явно имея в виду лопнувший пузырь из жвачки.

– Считаешь меня полной дурочкой?! Я могу передвигаться очень тихо. – Она пошевелила ногами. – Я же типа дочь Терпсихоры.

– Хм, – сказала Хейзел. – Что ж, ладно. Всем собираться и немного отдохнуть. Встретимся на Марсовом поле на закате.

Предполагалось, что отдых – простое задание.

Мэг отправилась изучать лагерь (читай: снова глазеть на единорогов), а я остался один в комнате над кофейней. Лежал на своей койке, наслаждался тишиной, рассматривал посаженные Мэг ирисы, которые уже цвели в ящике за окном. И никак не мог заснуть.

Рана на животе болела. Голова гудела.

Я думал о Хейзел Левеск, которая считает, что Фрэнк избавил ее от проклятия. Каждый заслуживает встретить кого-то, кто смоет с него проклятие, дав почувствовать себя любимым. Но мой рок был иным. Самые серьезные мои романы заканчивались бо́льшим количеством проклятий, чем те, от которых они избавляли.

Дафна. Гиацинт.

А затем и Кумская Сивилла.

Я вспомнил тот день, когда мы с ней сидели на пляже, и Средиземное море расстилалось перед нами как лист синего стекла. Позади нас, на холме, где располагалась пещера Сивиллы, росли оливы, иссыхающие под палящим солнцем Южной Италии, и монотонно стрекотали цикады. Вдали в дымке маячила пурпурная громада Везувия.

Сложнее было воскресить в памяти образ самой Сивиллы – не той сгорбленной седой старухи из тронного зала Тарквиния, а прекрасной молодой женщины, какой она была на том пляже столетия назад, когда Кумы еще были греческой колонией.

Мне нравилось в ней всё: как искрятся на солнце ее темно-рыжие волосы, озорной блеск ее глаз, непринужденная улыбка. Казалось, ей не было дела до того, что я бог, хотя она отринула все, чтобы стать моим Оракулом: семью, будущее, даже собственное имя. Посвятив себя мне, она стала называться просто Сивиллой, гласом Аполлона.

Но этого мне было недостаточно. Я был сражен. Убедил себя, что это любовь – настоящее чувство, которое очистит меня от ошибок прошлого. Я хотел, чтобы Сивилла была со мной вечно. И я начал ее уговаривать.

– Ты можешь быть не просто моей жрицей, в тебе заложено куда больше, – убеждал я ее. – Выходи за меня!

Она рассмеялась:

– Ты, наверное, шутишь.

– Нет! Проси взамен что угодно, и я дам тебе это.

Она покрутила темно-рыжую прядь:

– Я всегда хотела быть просто Сивиллой, указывать здешним людям путь к лучшему будущему. Ты уже дал мне это. Так что ха-ха. Ты в пролете!

– Но… но ведь тебе отпущено времени всего на одну жизнь! – сказал я. – Если бы ты была бессмертной, то могла бы вечно направлять людей к лучшему будущему вместе со мной!

Она искоса посмотрела на меня:

– Аполлон, перестань. Я бы надоела тебе к концу недели.

– Никогда!

– Хочешь сказать… – она зачерпнула две горсти песка, – что если я захочу жить столько лет, сколько здесь песчинок, ты исполнишь мое желание?

– Исполнено! – объявил я. И тут же почувствовал, как часть моей силы влилась в поток ее жизненной энергии. – А теперь, любовь моя…

– Стоп, стоп! – Она рассыпала песок, вскочила на ноги и попятилась, словно я вдруг стал радиоактивен. – Я говорила гипотетически, красавчик! И не давала согласия…

– Что сделано, то сделано! – Я встал. – Желание нельзя забрать назад. Теперь ты должна выполнить свою часть уговора.

Ее взгляд испуганно заметался:

– Я… я не могу. Не стану!

Я рассмеялся, думая, что она просто нервничает, и распахнул объятия:

– Не бойся.

– Естественно, я боюсь! – Она снова попятилась. – С твоими возлюбленными всегда случается что-нибудь ужасное! Я просто хотела быть твоей Сивиллой, а ты все усложнил!

Улыбка сползла с моего лица. Происходящее остудило мой пыл, и я почувствовал, как внутри меня поднимается буря.

– Не зли меня, Сивилла. Я предлагаю тебе всю Вселенную. Я подарил тебе почти вечную жизнь. Ты должна заплатить за это.

– Заплатить?! – Она сжала кулаки. – Ты что, считаешь это сделкой?

Я нахмурился. Все явно пошло не так, как я задумал.

– Я имел в виду… Конечно, я не…

– Что ж, владыка Аполлон, – прорычала она, – если это сделка, то я предпочитаю отсрочить платеж до тех пор, пока ты не выплатишь мне все, что пообещал. Ты сам сказал: почти вечная жизнь. Я буду жить до тех пор, пока не закончатся годы, числом равные песчинкам, так? Возвращайся ко мне, когда это время истечет. И, если твое желание не изменится, я буду твоей.

Я опустил руки. Внезапно я возненавидел в Сивилле все, что мне в ней нравилось: ее своенравие, отсутствие священного трепета передо мной и ее приводящая в бешенство недосягаемая красота. Особенно красота.

– Хорошо. – В моем голосе звучал холод, опасный для солнечного божества. – Хочешь обсудить условия контракта, написанные мелким шрифтом? Я обещал тебе жизнь, но не молодость. Ты проживешь эти столетия. И останешься моей Сивиллой. Я не могу забрать то, что было даровано. Но ты состаришься. Иссохнешь. Но не сможешь умереть.

– Лучше уж так! – дерзко ответила она, хотя ее голос дрожал от страха.

– Отлично! – рявкнул я.

– Отлично! – крикнула она в ответ.

Вокруг меня столбом вспыхнуло пламя, и я исчез, понимая, что действительно усложнил все до невозможности.

С течением веков Сивилла иссохла, как я и предрекал. Ее тело просуществовало дольше, чем тела простых смертных, но боль, которую я ей причинил, ее непрекращающаяся агония… Даже если бы я пожалел о своем поспешном проклятии, я не смог бы его отменить – как и она не смогла бы забрать назад свое желание. Наконец, на закате Римской империи, до меня дошли слухи, что тело Сивиллы рассыпалось, но она по-прежнему не может умереть. Ее слуги хранили ее жизненную силу – едва различимый шепот – в стеклянном сосуде.

Я полагал, что сосуд этот потом затерялся. Песчинки Сивиллы наконец иссякли. Но что, если я ошибся? Если она жива, то ее тихий шепот едва ли станет продвигать Аполлона в социальных сетях, заделавшись инфлюенсером[28].

Я заслужил ее ненависть. Теперь я это понимал.

Ах, Джейсон Грейс… Я обещал тебе помнить, что значит быть человеком. Но почему человеческий стыд причиняет такие муки?! Почему его нельзя отключить?!

Думая о Сивилле, я не мог не обратиться мыслями к еще одной девушке с проклятием – Рейне Авиле Рамирез-Ареллано.

Я был поражен, когда однажды вошел в тронный зал олимпийцев, как всегда со стильным опозданием, и обнаружил Венеру, которая рассматривала светящееся изображение девушки, парящее у нее над ладонью. Вид у богини был утомленный и встревоженный… такой я ее видел не часто.

– Кто это? – сдуру спросил я. – Она красавица.

Этого было достаточно, чтобы Венера сорвала свой гнев на мне. Она поведала мне судьбу Рейны: ни один полубог не сможет исцелить ее сердце. Но это НЕ означало, что я смогу решить ее проблемы. Совсем наоборот. Перед лицом всех богов Венера заявила мне, что я никчемен. Я приношу одни несчастья. Я разрушил все свои отношения и должен держать свою божественную физиономию подальше от Рейны, иначе Венера нашлет на меня еще больше любовных трагедий, чем я уже успел пережить.

У меня в ушах до сих пор звучит издевающийся хохот богов.

Если бы не тот случай, возможно, я никогда бы не узнал о существовании Рейны. И у меня совершенно точно не было на нее планов. Но нам всегда хочется иметь то, что нам недоступно. Когда Венера запретила мне даже думать о Рейне – я увлекся ею.

Почему Венера была так резка? И что за судьба у Рейны?

Теперь я, кажется, понимал. У Лестера Пападопулоса не было «божественной физиономии». Я не был ни смертным, ни богом, ни полубогом. Может, Венера откуда-то узнала, что со мной произойдет? Может, она показала мне Рейну и велела держаться от нее подальше, прекрасно понимая, что из-за этого я начну сходить по ней с ума?

Венера была хитроумной богиней. Она играла в сложные игры. Если судьба предначертала мне стать истинной любовью Рейны и избавить ее от проклятия, как Фрэнк избавил от проклятия Хейзел, допустит ли Венера, чтобы это случилось?

При этом я и правда был любовным кошмаром. Я разрушал все свои отношения и нес лишь гибель и страдание мужчинам и женщинам, которых любил. И как тут поверить, что я смогу хоть чем-то помочь претору Рейне!

Я лежал на своей койке, и эти мысли крутились у меня в голове до самого вечера. Наконец, оставив всякую надежду отдохнуть, я собрался, взял колчан, лук, укулеле и рюкзак и вышел из кофейни. Мне нужен совет, и получить его я могу лишь одним способом.

14

Упрямая стрела

Пусть мой жребий будет таков:

Валить без промедленья

Все Марсово поле было в моем распоряжении.

Так как этим вечером здесь не проводились военные учения, я мог сколько душе угодно бродить по нему, любуясь обломками колесниц, разрушенными зубчатыми стенами, дымящимися ямами и траншеями, дно которых было утыкано острыми кольями. Очередная романтическая прогулка потрачена впустую – ведь мне не с кем было ее разделить.

Я забрался на старую осадную башню и уселся лицом к северным холмам. Глубоко вдохнув, я достал из колчана Стрелу Додоны. Уже несколько дней я не общался со своим вредным прозорливым снарядом, что сам считал успехом, но теперь, да помогут мне боги, не знал, к кому еще обратиться.

– Мне нужна помощь, – сказал я.

Стрела не ответила. Возможно, ее ошеломило мое признание. А может, я вытащил не ту стрелу и разговаривал с неживым предметом.

Наконец древко у меня в руке задрожало. В голове словно феспийский камертон зазвучал ее голос:

– РЕЧИ ТВОИ ИСТИННЫ. НО ЧТО В ВИДУ ИМЕЕШЬ?

Прозвучало это совсем не так насмешливо, как обычно. И это пугало.

– Мне… мне нужно показать силу, – ответил я. – По словам Лупы, я должен каким-то образом всех спасти, иначе стая – то есть Новый Рим – погибнет. Но как мне это сделать?

Я рассказал стреле обо всем, что случилось в последние дни: о стычке с эвриномами, снах об императорах и Тарквинии, разговоре с Лупой, квесте, порученном нам сенатом. К моему удивлению, рассказав о своих тревогах, я почувствовал облегчение. Учитывая, что у стрелы нет ушей, она была хорошей слушательницей. Она не выражала скуки, изумления или отвращения – ведь у нее не было лица.

– Я увидел Тибр, – подытожил я, – как было сказано в пророчестве. И как мне теперь «танцевать и петь»? На человеческом теле есть кнопка перезагрузки?

Стрела зажужжала:

– МНЕ НУЖНО ПОДУМАТЬ.

– И все? Совета не будет? И едких замечаний тоже?

– ДАЙ МНЕ ВРЕМЯ ПОРАЗМЫСЛИТЬ, О НЕТЕРПЕЛИВЫЙ ЛЕСТЕР.

– Но у меня нет времени! Мы отправляемся искать гробницу Тарквиния примерно… – я посмотрел на запад, где солнце уже начало скрываться за холмами, – сейчас!

– СХОЖДЕНИЕ В ГРОБНИЦУ НЕ СТАНЕТ ПОСЛЕДНИМ ТВОИМ ИСПЫТАНИЕМ. ЕЖЕЛИ ТЫ, КОНЕЧНО, НЕ ОБЛАЖАЕШЬСЯ САМЫМ ПРИСКОРБНЫМ ОБРАЗОМ.

– И мне что, от этого должно полегчать?!

– НЕ БЕЙСЯ С ЦАРЕМ, – сказала стрела. – УСЛЫШЬ ТО, ЧТО НАДОБНО ЗНАТЬ ТЕБЕ, И ВАЛИ БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ.

– Ты сказала «вали без промедления»?

– ПЫТАЮСЬ Я СКАЗАТЬ ТЕБЕ ВСЕ ЯСНО, ЧТОБЫ ТВОЙ ЖРЕБИЙ БЫЛ УДАЧЕН, А ТЫ ЛИШЬ НОЕШЬ.

– Как и все остальные, я буду рад удачному жребию. Но если я хочу отправиться в квест и не просто сидеть там, забившись в угол, мне нужно понять, как… – мой голос дрогнул, – как снова стать мной.

Дрожание стрелы было похоже на мурлыканье кошки, которая старается успокоить больного.

– УВЕРЕН ЛИ, ЧТО ЭТОГО ЖЕЛАЕШЬ?

– В смысле?! – возмутился я. – Это ведь самое главное! Все, что я делаю…

– Ты разговариваешь со стрелой? – раздался голос позади меня.

У подножия башни стоял Фрэнк Чжан. Рядом с ним недовольно топтался в грязи слон Ганнибал.

Я так увлекся, что позволил слону незаметно к себе подобраться!

– Привет, – пискнул я. От переживаний голос у меня все еще дрожал. – Я просто… Эта стрела дает мне пророческие советы. Она говорит со мной. Мысленно.

Фрэнк, да благословят его боги, сумел сохранить бесстрастное лицо:

– Ладно. Я уйду, если…

– Нет-нет. – Я сунул стрелу обратно в колчан. – Ей нужно время, чтобы все обдумать. А ты что здесь делаешь?

– Слона выгуливаю. – Фрэнк указал на Ганнибала – на тот случай, если я не пойму, о каком слоне речь. – Он с ума сходит, когда у нас нет учений. Раньше погонщиком слонов у нас был Бобби, но… – Фрэнк сокрушенно пожал плечами.

Я его понял: Бобби был одним из тех, кто пал в битве. Был убит… а может, и того хуже.

Ганнибал издал низкий утробный звук, обернул хобот вокруг сломанного тарана, поднял его и начал колотить им в землю как пестом.

Я вспомнил о своей подруге – слонихе Ливии, оставшейся на Станции в Индианаполисе. Она тоже горевала, потеряв своего друга во время жестоких игр Коммода. Если мы переживем следующую битву, может быть, мне стоит познакомить Ливию с Ганнибалом. Из них вышла бы чудесная пара.

Я мысленно влепил себе пощечину. О чем я только думаю! Мне и так есть чем заняться, а я тут набиваюсь в свахи к пахидермам.

Стараясь не потревожить рану на животе, я осторожно слез с башни.

Фрэнк внимательно посмотрел на меня: возможно, мои скованные движения встревожили его.

– Готов к квесту? – спросил он.

– А разве на этот вопрос можно ответить «да»?

– Верно подмечено.

– Чем займетесь вы, пока нас не будет?

Фрэнк провел рукой по коротко остриженным волосам:

– Всем, чем сможем. Подновим укрепления в долине. Элла и Тайсон будут работать над Сивиллиными книгами. Отправим орлов следить за побережьем. Продолжим тренировать легионеров, чтобы у них не было времени переживать о грядущем. Но если говорить в общем, то главное – быть со своими воинами и убеждать их, что все будет в порядке.

«Иными словами, врать им», – подумал я, хотя это было обидно и жестоко.

Ганнибал воткнул таран в яму и похлопал по старому дереву, словно говоря: «Вот так, малыш. Теперь ты снова можешь расти».

Даже слон был безнадежным оптимистом.

– Не понимаю, – признался я, – как тебе это удается: сохранять позитивный настрой, несмотря на все, что случилось.

Фрэнк пнул камешек:

– А какие еще есть варианты?

– Нервный срыв? – предположил я. – Еще можно убежать. Но я новичок во всех этих человеческих делах.

– Ну да. Не буду врать, что это не приходило мне в голову, но если ты претор – все это не выход. – Он нахмурился. – Хотя я волнуюсь за Рейну. Она несет это бремя на несколько лет дольше, чем я. Такое напряжение… не знаю. Я хотел бы как-то еще ей помочь.

Мне вспомнилось предупреждение Венеры: «Держи свою гадкую, недостойную божественную физиономию подальше от нее». Не знаю, что пугало меня больше: что я могу сделать жизнь Рйены еще хуже или что я могу совершить что-то, что сделает ее жизнь лучше.

Фрэнк неправильно расценил беспокойство, отразившееся у меня на лице:

– Эй, с тобой все будет хорошо. Хейзел тебя защитит. Она сильная полубогиня.

Я кивнул, стараясь проглотить горечь. Как я устал оттого, что меня все защищают! Я решил обратиться за советом к стреле, чтобы выяснить, как мне снова стать тем, кто защищает других. Когда у меня были божественные силы, это было так просто.

«А правда ли так было? – спросила другая часть моего мозга. – Защитил ли ты Сивиллу? Или Гиацинта и Дафну? Или своего сына Асклепия? Мне продолжать?».

«Заткнись, Аполлон», – подумал я.

– Думаю, Хейзел больше беспокоится о тебе, – осмелился сказать я. – Она упоминала о кое-чьих сумасшедших выходках во время последней битвы.

Фрэнк поежился, словно к нему под футболку попал кубик льда и он пытался стряхнуть его.

– Ничего такого. Я просто делал то, что должен.

– А как же твой кусок дерева? – Я указал на мешочек, висящий у него на ремне. – Тебя не тревожат слова Эллы… что-то там про огонь и мосты?

Фрэнк сдержанно улыбнулся:

– Что? Я тревожусь? – Он небрежным движением достал из мешочка деревяшку размером с пульт от телевизора, от которой зависела его жизнь, подбросил ее и поймал, едва не вызвав у меня паническую атаку. С таким же успехом он мог вынуть из груди бьющееся сердце и начать им жонглировать.

Даже Ганнибал занервничал. Слон стал переминаться с ноги на ногу и замотал огромной головой.

– Разве не лучше хранить ее в сейфе принципии? – спросил я. – Или хотя бы сделать ее огнеупорной с помощью магии?

– Мой мешочек огнеупорный, – ответил Фрэнк. – Подарок Лео. Некоторое время ее хранила Хейзел. Мы обсуждали, где безопаснее это держать. Но, честно говоря, я претерпелся к опасности. И лучше уж пусть деревяшка будет при мне. Сам знаешь, как бывает с этими пророчествами. Чем больше стараешься от них убежать, тем хуже для тебя все обернется.

С этим спорить я не мог. И все же между тем, чтобы принять свою судьбу и чтобы искушать ее, была очень тонкая грань.

– Мне кажется, Хейзел считает, что ты слишком безрассуден.

– Это вечный спор. – Он опустил деревяшку обратно в мешочек. – Клянусь, я не ищу смерти. Просто я… Я не могу позволить страху меня сдерживать. Каждый раз, когда я веду легион в битву, я должен рисковать всем. Мы все рискуем. Только так можно сражаться по-настоящему. И только так можно победить.

– Очень в духе Марса, – заметил я. – Несмотря на наши с ним разногласия, это был комплимент.

Фрэнк кивнул:

– Знаешь, в прошлом году примерно на этом самом месте Марс появился на поле и заявил, что я его сын. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. – Он бросил на меня быстрый взгляд. – Поверить не могу, что раньше думал, будто…

– …я твой отец? Ну да, мы ведь так похожи.

Он рассмеялся:

– Просто будь осторожен, ладно? Мир, в котором нет Аполлона, меня не устраивает.

Он говорил так искренне, что я едва не прослезился. Я уже начал привыкать к мысли, что никто не желал возвращения Аполлона: ни мои собратья-боги, ни полубоги, ни, возможно даже, моя говорящая стрела. А вот Фрэнк Чжан все еще в меня верил.

Прежде чем я успел сделать что-то неловкое – обнять его, разрыдаться или поверить, что я хоть на что-то гожусь, – к нам приблизились мои спутницы.

На Лавинии были пурпурная лагерная футболка и потрепанные джинсы, надетые поверх серебристого спортивного купальника. Ее кроссовки были зашнурованы блестящими розовыми шнурками, которые наверняка ей необходимы, чтобы передвигаться бесшумно. На плече у Лавинии была манубаллиста, глухо стучащая на ходу.

Хейзел больше походила на ниндзя: черные джинсы, черный кардиган на молнии, прикрепленный к ремню меч. Я вспомнил, что она любому другому оружию предпочитает спату, потому что порой ей приходится сражаться верхом на бессмертном жеребце Арионе. Увы, я сомневался, что сегодня Хейзел призовет Ариона: от волшебного коня мало толку, если нужно тайком проникнуть в подземную гробницу.

Что касается Мэг, то она выглядела как обычно. Красные кеды и желтые легинсы особенно жутко сочетались с ее новой единорожьей футболкой, которую она, по всей видимости, не собиралась снимать, пока та не расползется на лоскутки. На скулы она прилепила пластыри, словно какой-нибудь футболист или воин. Возможно, считает, что так она похожа на бойца спецназа, хотя на пластырях была изображена Даша-путешественница.

– Это еще зачем? – спросил я.

– Они защищают глаза от света.

– Скоро ночь. А мы спустимся под землю.

– С ними у меня устрашающий вид.

– Ни капельки.

– Заткнись, – приказала она, и мне, конечно, пришлось подчиниться.

Хейзел тронула Фрэнка за локоть:

– Можно тебя на секунду?

Это не был вопрос. Она отвела его в сторонку, Ганнибал последовал за ними, очевидно, решив, что их личный разговор не может обойтись без слона.

– Ну вот. – Лавиния повернулась к нам с Мэг. – Это надолго. Эти двое как начнут квохтать друг над другом… Если бы они могли обложить друг друга пенопластом, они бы точно так и сделали.

Несмотря на раздраженный тон, в голосе ее звучали нотки зависти, как если бы ей тоже хотелось иметь подружку, мечтающую обложить ее пенопластом. И я ее понимал.

Хейзел и Фрэнк встревоженно о чем-то разговаривали. Слов я не слышал, но думаю, их диалог был примерно таким:

«Я за тебя волнуюсь».

«Нет, это я за тебя волнуюсь».

«Нет, я волнуюсь больше».

«Нет, это я волнуюсь больше».

Наблюдающий за ними Ганнибал довольно топал и кряхтел.

Наконец Хейзел положила ладонь на руку Фрэнка, словно боялась, что он вот-вот рассеется как дым. А потом отпустила его и вернулась к нам.

– Ладно, – мрачно сказала она. – Давайте найдем эту гробницу, пока я не передумала.

15

Жуткая карусель

Пусть детишки прокатятся

Ничего не случится

– Отличная ночь для пешей прогулки, – сказала Лавиния.

Самое грустное, что, похоже, она и правда так думает.

К этому моменту мы уже час пробирались по холмам Беркли-Хиллз. И хотя погода была прохладной, я обливался потом и тяжело дышал. Почему к вершине обязательно идти в гору? А в долины Лавиния спускаться не желала. О нет! Непонятно почему, но ей нужно было покорить каждую возвышенность. Мы же как дураки следовали за ней.

Границу Лагеря Юпитера мы перешли без проблем. Даже Терминус не появился, чтобы проверить у нас паспорта. И ни гули, ни фавны-попрошайки к нам пока не приставали.

Вокруг было довольно красиво. Вдоль тропинки благоухали шалфей и благородный лавр. Слева светящийся серебристый туман застилал залив Сан-Франциско. Впереди посреди пустыни городских огней темным архипелагом выделялись холмы. Лавиния объяснила, что благодаря региональным паркам и заповедникам природа здесь во многом сохранилась в нетронутом виде.

– Будьте начеку, – предупредила она. – На холмах водятся пумы.

– Мы идем в логово нежити, – ответил я, – а ты хочешь напугать нас пумами?

Во взгляде, которым одарила меня Лавиния, читалось «Слышь, чувак».

Она, конечно, права. С моим везением будет неудивительно, если, пройдя весь этот путь, сразившись с монстрами и злыми императорами, я стану закуской кошки-переростка.

– Далеко еще? – спросил я.

– Ты опять?! – возмутилась Лавиния. – Сейчас ты ведь даже гроб не тащишь. Еще полпути.

– Полпути. Неужели нельзя было добраться туда на машине, на орле или на слоне?

Хейзел Левеск похлопала меня по плечу:

– Расслабься, Аполлон. Пешком легче оставаться незамеченными. И потом, этот квест совсем простой. Мне по большей части выпадали задания типа «отправляйся на Аляску, по пути сразившись со всеми, с кем возможно», или «плыви на другой конец света, месяцами страдая от морской болезни». А тут всего-навсего «проверьте, что там с каруселью за холмом».

– С кишащей зомби каруселью, – поправил я. – И мы взобрались уже на несколько холмов.

Хейзел посмотрела на Мэг:

– Он всегда столько жалуется?

– Раньше он ныл куда больше.

Хейзел тихонько присвистнула.

– Да уж, – согласилась Мэг. – Как дитя малое.

– Я бы попросил! – сказал я.

– Тсс! – Лавиния надула и лопнула большой розовый пузырь. – Идем тихонько, помните?

Мы шли по тропинке еще примерно час. По пути мы увидели между холмов серебристое озеро, и я невольно подумал, что это место наверняка понравилось бы моей сестре. Ох, как бы я хотел, чтобы сейчас она вышла к нам со своими Охотницами!

Хотя мы были очень разными, Артемида меня понимала. Ну ладно – терпела. Бо́льшую часть времени. Ну хорошо-хорошо – иногда. Мне до ужаса хотелось снова увидеть ее прекрасное лицо, которое меня так бесило. Вот каким я стал одиноким и жалким.

Мэг шла немного впереди, прикрывая Лавинию с фланга так, чтобы они могли делиться жвачкой и болтать о единорогах. Хейзел шла рядом со мной, и мне казалось, что она боится, как бы я не упал в обморок.

– Неважно выглядишь, – заметила она.

– Что навело тебя на эту мысль? Холодный пот? Частое дыхание?

В темноте золотые глаза Хейзел напоминали совиные, в них отражалась готовность мгновенно среагировать, взлететь или при необходимости ринуться в атаку.

– Как твоя рана?

– Лучше, – ответил я, хотя убеждать себя в этом мне становилось все труднее.

Хейзел заново стянула хвостик, что было совершенно бесполезно. Волосы у нее были такие длинные, кудрявые и роскошные, что так и норовили вырваться из резинки.

– Только не подставляйся больше, ладно? Можешь рассказать мне еще что-нибудь о Тарквинии? Есть у него какая-нибудь слабость? Больная мозоль?

– Разве легионеров не обучают римской истории?

– Вообще – да. Но на лекциях я порой отключаюсь. В 1930-х в Новом Орлеане я училась в католической школе, поэтому отключаться и пропускать мимо ушей то, что говорят учителя, отлично умею.

– Ммм. Понимаю. Сократ. Такой умник. Но вот его семинары… не лучшее развлечение.

– Так что Тарквиний?

– Да, точно. Он был помешан на власти. Заносчив. Жесток. Был готов убить любого, кто встанет у него на пути.

– Как императоры?

– Да, но он не был таким изысканным, как они. А еще он был одержим строительством. Решил возвести храм Юпитера. И построить канализацию в Риме.

– Есть чем гордиться.

– В конце концов его подданные, измученные налогами и принудительными работами, восстали против него.

– Им не нравилось рыть канализацию? С чего бы это.

Мне пришло в голову, что Хейзел не очень-то интересна вся эта информация – просто она отвлекала меня от тревожных мыслей. Я был ей благодарен, но улыбнуться в ответ не сумел: я все думал о гуле из туннеля, который заговорил голосом Тарквиния. Он знал имя Хейзел и пообещал ей особое место в рядах своей нежити.

– Тарквиний коварен, – сказал я. – Как любой психопат, он отлично умеет манипулировать людьми. А вот о слабостях его я не знаю. Разве что неуемность. Даже после того как его вышвырнули из Рима, он не оставлял попыток вернуть себе корону. Собирал вокруг себя новых союзников, снова и снова нападал на город, хотя было ясно, что для победы у него недостаточно мощи.

– Судя по всему, он и сейчас не сдался. – Хейзел отвела в сторону ветку эвкалипта. – Что ж, будем действовать по плану: потихоньку проберемся внутрь, разузнаем что нужно и уйдем. Я рада, что хотя бы Фрэнк в безопасности в лагере.

– Потому что его жизнь ты ценишь больше наших.

– Нет. Хотя…

– «Нет» вполне достаточно.

Хейзел пожала плечами:

– Просто в последнее время Фрэнк все время лезет на рожон. Он наверняка не рассказал тебе, что было во время Битвы в новолуние?

– Он сказал, что перелом в сражении наступил у Малого Тибра. Зомби не нравится проточная вода.

– Это Фрэнк переломил ход битвы, практически в одиночку. Вокруг него гибли полубоги. А он продолжал биться, оборачиваясь гигантским змеем, потом драконом, потом гиппопотамом. – Она вздрогнула. – Гиппопотам из него получается жуть какой страшный. Когда мы с Рейной привели подкрепление, враг уже отступал. Фрэнк был бесстрашен. И я… – Голос у нее надломился. – Я не хочу потерять его. Особенно после того, что случилось с Джейсоном.

Я попытался увязать рассказ Хейзел о Фрэнке Чжане, бесстрашном гиппопотаме-убийце, с образом добродушного симпатяги и здоровяка-претора, который спит в желтой шелковой пижаме с орлами и медведями. Мне вспомнилось, как беззаботно он подбрасывал свою деревяшку. Он уверял меня, что не ищет смерти. Но Джейсон Грейс тоже ее не искал.

– Я не собираюсь больше никого терять, – сказал я Хейзел.

Но обещать ничего не стал.

Богиня реки Стикс и так устроила мне разнос за нарушенные клятвы. Она предупредила, что расплачиваться за мои преступления придется моим близким. Лупа тоже предрекла новые кровопролития и жертвы. Как же я мог пообещать Хейзел, что кто-то из нас уцелеет?

Лавиния и Мэг остановились так резко, что я едва не налетел на них.

– Видишь? – Лавиния указала на просвет между деревьями. – Мы почти пришли.

Внизу в долине виднелась поляна, окруженная секвойями. Там была устроена парковка и место для пикников, а на дальнем конце поляны стояла тихая неподвижная карусель, освещенная яркими огнями.

– Почему огни включены? – удивился я.

– Может, кто-то дома, – предположила Хейзел.

– Люблю карусели, – заявила Мэг и начала спускаться в долину.

Карусель располагалась под куполообразным навесом, похожим на пробковый шлем. За синими и желтыми металлическими ограждениями сотнями огней сверкал аттракцион. Раскрашенные животные отбрасывали на траву длинные искаженные тени. Лошади, казалось, застыли в панике: в глазах у них стоял ужас, передние ноги поднялись в воздух. Зебра задрала голову словно в агонии. Гигантский петух сверкал красным гребнем и показывал когти. Там был даже гиппокамп, такой же как друг Тайсона Радуга, только морда этого пони-русалочки сердито скалилась. Какой родитель отпустит детей кататься на таких кошмарных тварях?! Может, Зевс отпустил бы, подумал я.

Мы осторожно приблизились, но навстречу нам никто не выскочил, ни живой, ни мертвый. Тут, похоже, никого нет, только неизвестно почему горят огни.

У Мэг в руках засияли мечи, бросая блики на траву у нее под ногами. Лавиния держала наготове заряженную манубаллисту. Благодаря розовым волосам и нескладной фигуре она могла легко смешаться с толпой зверей на карусели, но я решил не делиться с ней этой мыслью, опасаясь, как бы меня не подстрелили. Хейзел не стала вынимать меч из ножен, но даже без оружия в руках вид у нее был гораздо более устрашающим, чем у любого из нас.

Я подумал, не снять ли со спины лук. Но опустив глаза, понял, что непроизвольно схватился за боевое укулуле. Что ж, ладно. Смогу сыграть веселую песенку, если все же начнется битва. Это считается героическим поступком?

– Что-то не так, – пробормотала Лавиния.

– Думаешь? – Мэг присела, положила один из мечей и кончиками пальцев коснулась травы. – От ее руки по поляне пошли круги – как по воде, когда в нее бросишь камень. – Почва тут странная, – объявила она. – Корни не хотят расти в глубину.

Хейзел выгнула брови:

– Ты можешь разговаривать с растениями?

– Не то чтобы разговаривать, – сказала Мэг. – Но да. Даже деревьям не нравится это место. Они пытаются как можно дальше уйти от карусели.

– Правда, деревьям едва ли удается делать это быстро, – заметил я.

Хейзел осмотрелась по сторонам:

– Посмотрим, что удастся выяснить мне. – Она опустилась на колени у основания карусели и прижала ладонь к бетону. Круги по нему не пошли, рокота и дрожи мы тоже не заметили, но через три секунды Хейзел отдернула руку и попятилась, чуть не свалившись на Лавинию. – О боги. – Хейзел била дрожь. – Там… там под землей огромный комплекс туннелей.

У меня пересохло во рту:

– Часть Лабиринта?

– Нет. Не думаю. Похоже, они сами по себе. Они древние, но… но здесь появились недавно. Понимаю, это звучит как бред.

– Нет, – заверил ее я, – гробница переместилась.

– Или выросла заново, – предположила Мэг. – Как посаженная ветка. Или грибная спора.

– Гадость, – поморщилась Лавиния.

Хейзел обняла себя за локти:

– В этом месте царит смерть. Я ведь дочь Пултона и была в Подземном мире. Но тут почему-то все еще хуже.

– Не нравится мне это, – пробормотала Лавиния.

Я посмотрел на укулеле, сожалея, что не могу прикрыться инструментом побольше. Скажем, контрабасом.

– Как нам попасть внутрь?

Я надеялся, что мне ответят «Вот засада, никак не получится».

– Вон там. – Хейзел указала на участок бетона, ничем не отличающийся от остальных, и подвела нас к нему.

Она провела пальцами по темной поверхности, обрисовав светящийся серебристый прямоугольник размером с гроб. Нет, ну почему мне в голову пришло именно это сравнение?!

Ее рука застыла над центром прямоугольника:

– Похоже, я должна тут что-то написать. Может, код?

– «Дверь откройте пошире, – вспомнила Лавиния, – два, пятьдесят четыре».

– Погодите! – Я подавил волну паники. – «Два, пятьдесят четыре» можно написать по-разному.

Хейзел кивнула:

– Попробуем римскими цифрами?

– Да. Но «пять, два, четыре», «двести пятьдесят четыре» и «два, пятьдесят четыре» римскими цифрами записываются по-разному.

– Что выбираем? – спросила Мэг.

Я попытался порассуждать:

– Тарквиний выбрал это число не случайно. Оно должно быть связано с ним.

Лавиния тихонько лопнула маленький розовый пузырь:

– Типа как когда ставишь паролем дату рождения?

– Именно, – подтвердил я. – Но он бы не стал использовать день рождения. Это же гробница. Может, дата смерти? Только она не подходит. Доподлинно неизвестно, когда он умер – его изгнали и похоронили тайно, – но это должно было быть примерно в 495 году до нашей эры, а не в 254-м.

– Не та система летосчисления, – сказала Мэг.

Мы все уставились на нее.

– Что? – возмутилась она. – Меня воспитывал во дворце злого императора, забыли? Мы все даты отсчитывали от основания Рима. AUC. Ab urbe condita[29], так?

– О боги! – ахнул я. – Молодчина, Мэг. 254 год от основания Рима – это… так, 500 год до нашей эры. Довольно близко к 495-му.

Хейзел по-прежнему не опускала руку:

– Близко настолько, что мы рискнем?

– Да, – кивнул я, стараясь вызвать в себе уверенность Фрэнка Чжана. – Запиши как дату: двести пятьдесят четыре. CCLIV.

Хейзел послушалась. Цифры засветились серебряным светом. Бетонный прямоугольник растворился как дым, и мы увидели ведущие во тьму ступени.

– Ну что ж. – Хейзел вздохнула. – Чувствую, дальше будет труднее. Идите за мной. След в след. И ни звука.

16

Вот новый Тарквиний

Он все такой же

Только чуть поистлел

Значит… никаких веселых песенок на укулеле.

Ладно.

Я молча последовал за Хейзел в гробницу под каруселью.

Пока спускался, я думал о том, почему Тарквиний выбрал именно это место. Он наблюдал, как его жена переехала собственного отца колесницей. Возможно, ему хотелось, чтобы кони и монстры, свирепо скалясь, неслись по бесконечному кругу и над его могилой, даже если их всадниками будут в основном смертные детишки. (Которые, на мой взгляд, тоже по-своему свирепы.) Тарквиний любил жестокие шутки. Ему нравилось разлучать родных, превращать семейное счастье в муку. С него сталось бы прикрываться детьми как живым щитом. И наверняка его позабавила идея устроить свою гробницу под ярким детским аттракционом.

От ужаса у меня стали подкашиваться ноги. Я напомнил себе, что у меня есть веская причина, чтобы полезть в логово этого убийцы. Какая, я сейчас не помнил, но она точно есть.

Лестница привела нас в длинный коридор с известняковыми стенами, украшенными рядами гипсовых посмертных масок. Поначалу это не показалось мне странным: богатые римляне часто хранили у себя посмертные маски, почитая таким образом память предков. Но потом я увидел выражения их лиц. Как и на мордах животных на карусели, на гипсовых лицах застыли паника, агония, ярость, ужас. Почитанием предков тут и не пахло. Это были трофеи.

Я оглянулся на Мэг и Лавинию. Мэг стояла у подножия лестницы, загораживая путь к отступлению. Блестящий единорог на ее футболке мерзко мне улыбался.

Лавиния посмотрела мне в глаза, словно говоря: «Да, маски отвратительные. Шагай дальше».

Вслед за Хейзел мы пошли по коридору, где каждый звук – будь то лязг или стук, – издаваемый нашим оружием, эхом отдавался от вогнутого потолка. Я был уверен, что сейсмографы в Ливерморской лаборатории, расположенной в десятках миль от нас, засекли мой пульс и разослали предупреждение о грядущем землетрясении.

Несколько раз в туннеле нам встречались развилки, но Хейзел каждый раз уверенно сворачивала в нужный коридор. Время от времени она останавливалась, оглядывалась назад и выразительно указывала нам на какую-нибудь часть пола, напоминая, чтобы мы шли точно по ее следу. Понятия не имею, что было бы, наступи я не туда, куда нужно, но пополнять коллекцию посмертных масок Тарквиния своей мне не хотелось.

Казалось, прошло несколько часов – и вдруг где-то впереди раздался звук капающей воды. Туннель вывел нас в круглое помещение, похожее на большую цистерну, все пространство под ногами занимал глубокий темный пруд, через который вела узкая каменная дорожка. На дальней стене висело с полдюжины клеток, напоминающих ловушки для омаров, и в дне каждой было отверстие, в которое свободно могла пройти… о боги. В каждой клетке было отверстие, в которое свободно пройдет человеческая голова.

Я тихонько заскулил.

Хейзел, обернувшись, посмотрела на меня и одними губами спросила: «Чего?»

Из глубин моей смутной памяти всплыло полузабытое воспоминание о том, как Тарквиний казнил одного из своих врагов, утопив его в священном источнике. Он накрыл ему голову корзиной и медленно наполнял ее камнями до тех пор, пока человек не мог больше держать голову над водой.

Видимо, Тарквинию по сей день нравится так развлекаться.

Я покачал головой: «Ты не хочешь этого знать».

Мудрая Хейзел поверила мне на слово. И повела нас вперед.

Перед тем как войти в следующее помещение, она подняла руку. Мы остановились. Проследив за ее взглядом, я увидел в дальнем конце помещения двух стражников-скелетов стоящих по бокам арки, украшенной изысканной резьбой. Стражники были развернуты друг к другу, их лица были закрыты боевыми шлемами, и, видимо, поэтому они до сих пор нас не заметили. Издай мы малейший шорох, или приди им в голову посмотреть в нашу сторону – и нас обнаружат.

От них нас отделяло футов семьдесят. Пол здесь был усеян старыми человеческими костями. Незаметно пробраться мимо стражников было просто невозможно: это были воины-скелеты – спецназ в мире нежити. И сражаться с ними у меня не было никакого желания. Я вздрогнул, задумавшись о том, кем они были до того, как эвриномы содрали плоть с их костей.

Поймав взгляд Хейзел, я указал туда, откуда мы пришли: «Отступаем?»

Она покачала головой: «Ждем». А потом сосредоточилась и закрыла глаза. По щеке у нее стекла капля пота.

Стражники вытянулись по стойке «смирно», затем повернулись к арке и, плечо к плечу, шагнули в темный проход.

У Лавинии чуть жвачка изо рта не выпала.

– Как? – прошептала она.

Хейзел приложила палец к губам и знаком приказала следовать за ней.

Теперь в помещении остались только валяющиеся на полу кости. Возможно, воины-скелеты приходили сюда за запчастями.

На противоположной стене над каменной аркой был балкон, на который с обеих стороны вели лестницы. Перила представляли собой решетку из скорчившихся человеческих скелетов – что меня совсем не пугало, нет-нет. На балкон выходило две двери. Похоже кроме арочного прохода покинуть зал можно было еще и через них.

Хейзел повела нас по левой лестнице. Но потом по одной ей известной причине прошла по балкону и вошла в правую дверь. Мы последовали за ней.

В конце короткого коридора, примерно в двадцати футах впереди, отсветы огня освещали еще один точно такой же балкон со скелетными перилами. Зал под балконом мне был почти не виден, но было ясно: там кто-то есть. Низкий голос эхом отдавался от стен – и этот голос был мне знаком.

Мэг взмахнула руками, превратив мечи в кольца – не потому, что опасности не было, а потому, что поняла: даже едва заметный блеск может нас выдать. Лавиния вытащила из заднего кармана клеенку и завернула в нее манубаллисту. Хейзел бросила на меня предостерегающий взгляд, в чем не было никакой необходимости.

Я знал, что там, впереди. Тарквиний Гордый и его придворные.

Скорчившись за костяной решеткой, я выглянул в простирающийся внизу тронный зал, молясь, чтобы никто из нежити не посмотрел наверх и не заметил нас. Или не учуял. О человеческое тело, тебе обязательно так вонять после нескольких часов пешего похода?!

У дальней стены между двух огромных каменных колонн стоял саркофаг, украшенный барельефом с изображением монстров и диких зверей, сильно напоминающих тварей с парковой карусели. Откинувшись на крышку саркофага, там полулежало существо, когда-то бывшее Тарквинием Гордым. Его одежды, не знавшие стирки уже несколько тысячелетий, свисали с него истлевшими лохмотьями. Иссохшее тело превратилось в почерневший скелет. Череп порос мхом, кажущимся карикатурными бородой и прической. Из грудной клетки то и дело показывались протуберанцы пурпурного газа: кольцом закручиваясь вокруг его шеи, они проникали в череп, отчего глазницы царя светились зловещим фиолетовым пламенем.

Чем бы ни было это пурпурное свечение, оно не давало Тарквинию рассыпаться в прах. Возможно, это была его душа. Правда, я сомневаюсь, что у Тарквиния она была. Скорей уж огромные амбиции, ненависть, упорное нежелание сдаваться – несмотря на то, что он уже давно был мертв.

Царь отчитывал двух стражников-скелетов, которых Хейзел заставила прийти сюда.

– Разве я вас звал?! – разорялся царь. – Нет, не звал. Чего же вы явились?!

Скелеты недоуменно переглянулись.

– Возвращайтесь на свой пост! – рявкнул Тарквиний.

Стражники отправились обратно тем же путем, которым пришли.

Теперь в зале ошивались три эвринома и полдюжины зомби, хотя я подозревал, что под нашим балконом тоже кто-то есть. Хуже того: эти зомби – или вриколакасы, если угодно – были когда-то римскими легионерами. На многих до сих пор была помятая боевая броня, разорванная одежда, их кожа взбухла, губы посинели, а на груди и конечностях зияли раны.

Боль в животе стала почти нестерпимой. В голове отдавались слова пророчества из Горящего Лабиринта: «Аполлон зрит смерть, Аполлон зрит смерть».

Рядом со мной вздрогнула Лавиния, в глазах ее стояли слезы. Она не отрываясь смотрела на одного из мертвых легионеров – юношу с длинными каштановыми волосами и огромным ожогом на левой стороне лица. Бывший друг, догадался я. Хейзел положила руку ей на плечо: возможно, хотела утешить, а возможно, напоминала, что нужно сидеть тихо.

С другой стороны от меня, опустившись на колени, сидела Мэг. Ох, как жаль, что у меня нет маркера, чтобы закрасить стразы, поблескивающие в ее очках! Похоже, она считала врагов, прикидывая, как быстро сможет их всех положить. Я не сомневаюсь, что она мастерски владеет мечом, по крайней мере если перед этим ей не приходилось управлять эвкалиптами, но еще я знаю, что сейчас врагов слишком много и они слишком сильны.

Я потрогал Мэг за колено, привлекая ее внимание, покачал головой и похлопал себя по уху, напоминая, что мы пришли шпионить, а не сражаться.

Она показала мне язык.

Вот такие мы чуткие.

Тарквиний внизу ворчал что-то о том, как трудно найти хороших слуг:

– Кто-нибудь видел Целия? Где он? ЦЕЛИЙ!

Через секунду из бокового туннеля выскочил эврином. Он рухнул перед царем на колени и завопил:

– ПОЕДАТЬ ПЛОТЬ! СКООООРО!

– Целий, мы об этом уже говорили, – зашипел Тарквиний. – Держи себя в руках!

Целий отвесил себе оплеуху.

– Да, повелитель, – проговорил он с легким британским акцентом. – Нижайше прошу прощения. Флот прибудет вовремя. Через три дня, как раз к восходу кровавой луны.

– Отлично. А что наши войска?

– ПОЕДАТЬ ПЛОТЬ! – Целий снова ударил себя по щеке. – Простите, ваше величество. Да, все готово. Римляне ни о чем не подозревают. Когда они отвлекутся на императоров, мы нанесем удар!

– Хорошо. Крайне важно взять этот город первыми. Я хочу завладеть им к тому моменту, когда прибудут императоры. Если им хочется, могут сжечь все вокруг залива, но город будет моим.

Мэг с такой силой сжала кулаки, что они стали цвета костяных перил. После нашей встречи с иссушенными дриадами в Южной Калифорнии она несколько остро реагировала на тех, кто страдает манией величия и угрожает выжечь все вокруг. Я сверлил ее взглядом, пытаясь внушить мысль о том, что нужно сохранять спокойствие, но она не смотрела на меня.

Внизу звучал голос Тарквиния:

– …а что Безмолвный?

– Под надежной охраной, ваше величество, – заверил его Целий.

– Хмм, – задумчиво протянул Тарквиний. – Пошли туда стаю вдвое больше. На всякий случай.

– Но, мой повелитель, откуда римлянам знать о Сютро…

– Молчать! – приказал Тарквиний.

Целий заскулил:

– Да, ваше величество. ПЛОТЬ! Простите, ваше величество. ПОЕДАТЬ ПЛОТЬ!

Светящийся пурпурным череп Тарквиния повернулся к нашему балкону, и я взмолился, чтобы он нас не заметил. Лавиния прекратила жевать жвачку. Хейзел была донельзя сосредоточенна – возможно, пыталась мысленно приказать царю отвернуться.

Секунд десять спустя Тарквиний усмехнулся:

– Что ж, Целий, возможно, поесть плоти тебе удастся раньше, чем я предполагал.

– Повелитель?

– У нас тут нарушители. – Тарквиний заговорил громче. – Эй, вы, четверо, спускайтесь! Предстаньте перед вашим новым царем!

17

Мэг, не смей, МЭГ!

Ты же могла нас угробить

Впрочем, тоже вариант

Я надеялся, что на балконе притаились еще какие-то четверо нарушителей. И конечно, Тарквиний обращается к ним, а не к нам.

Хейзел указала большим пальцем на выход – всем понятный знак «СМЫВАЕМСЯ!». Лавиния на четвереньках двинулась к двери. Я собирался последовать за ней, но тут Мэг все испортила.

Она встала во весь (хоть и невысокий) рост, вооружилась мечами и перепрыгнула через перила.

– МЭЭЭЭЭЭЭЭЭГ! – заорал я, и в этом вопле звучали и боевой клич, и недоумение: какого Аида ты творишь?!

Ничего толком не обдумав, я вскочил, наложил стрелу на тетиву и выпустил ее, а потом еще одну и еще одну. Хейзел, пробормотав ругательство, которого не следует знать приличной леди из 1930-х, выхватила меч и ринулась в бой, чтобы Мэг не пришлось сражаться в одиночку. Лавиния поднялась и попыталась расчехлить манубаллисту, но клеенка, похоже, приклеилась к крестовине.

Из-под балкона к ним повалила нежить. Сабли-близнецы Мэг крутились и сверкали, отрубая конечности и головы, превращая зомби в прах. Хейзел, обезглавив Целия, повернулась – и столкнулась с еще двумя эвриномами.

Бывший легионер, а теперь мертвец с обожженным лицом, подобрался к Хейзел сзади и заколол бы ее, если бы Лавиния вовремя не выстрелила в него из арбалета. Золотой болт вонзился зомби между лопаток, и он разлетелся пылью, оставив после себя груду доспехов и одежды.

– Прости, Бобби! – всхлипнула Лавиния.

Про себя я решил никогда не рассказывать Ганнибалу, каким был конец его бывшего погонщика.

Я стрелял, пока в колчане не осталась лишь Стрела Додоны. Только тогда я сообразил, что за полминуты выпустил дюжину стрел и каждая поразила цель насмерть. Мои пальцы в буквальном смысле дымились. Такой стрельбы я не выдавал с тех самых пор, как перестал быть богом.

Это должно было меня порадовать, но радость отравил смех Тарквиния. Когда Хейзел и Мэг сразили его последних приспешников, он встал с саркофага, служащего ему кушеткой, и зааплодировал. Нет более зловещего звука, чем издевательские размеренные хлопки скелета.

– Очаровательно! – сказал он. – Ах, это было чудесно. Все вы станете ценными членами моей команды!

Мэг бросилась на него.

Царь, не касаясь Мэг, взмахнул рукой – и незримая сила швырнула ее в дальнюю стену. Мечи Мэг со звоном упали на пол.

У меня вырвался гортанный крик. Я перепрыгнул через перила и приземлился, наступив ногой на древко одной из своих стрел (которые так же опасны, как банановая кожура). Поскользнувшись, я упал и больно ударился бедром. Не самый героический мой выход. Тогда к Тарквинию ринулась Хейзел – ее отбросило в сторону ударом той же невидимой силы.

Хохот Тарквиния прокатился по залу. В коридорах, расположенных по бокам от его саркофага, все громче и ближе звучали шаркающие шаги и лязг доспехов. Наверху, на балконе, Лавиния яростно пыталась перезарядить манубаллисту. Если бы я мог выиграть для нее еще минут двадцать, она бы, наверное, сумела выстрелить во второй раз.

– Ну что ж, Аполлон, – проговорил Тарквиний, и кольца пурпурного тумана, вылетев у него из глазниц, потянулись к его рту. Фу, гадость. – Не очень-то хорошо мы с тобой сохранились, да?

Сердце у меня в груди заколотилось сильнее. Я пошарил вокруг в поисках целых стрел, но нащупал лишь сломанные древки. У меня мелькнула мысль выстрелить в Тарквиния Стрелой Додоны, но не хотелось рисковать, отправляя прямо ему в руки оружие, обладающее даром предвидения. Можно ли пытать говорящую стрелу? Выяснять это мне не хотелось.

Мэг с трудом поднялась на ноги. Кажется, она не пострадала, но вид у нее был сердитый – впрочем, так обычно и бывало, когда ее швыряли об стену. Наверное, она думала о том же, о чем и я: ситуация была слишком знакомой, слишком напоминающей наше пребывание на яхте Калигулы, когда Мэг и Джейсона удерживали вентусы. Я не мог допустить повторения случившегося. Мне надоело, что злые правители отбрасывают нас в сторону как тряпичных кукол.

Хейзел стояла, с ног до головы покрытая прахом зомби. Вряд ли это полезно для ее дыхательной системы. У меня невольно мелькнула мысль, не попросить ли Юстицию, римскую богиню правосудия, подать от нашего имени коллективный иск против Тарквиния за создание опасных для здоровья условий в гробнице.

– Все назад! – приказала Хейзел – как тогда, в туннеле, прямо перед тем, как превратить эвринома в потолочное украшение.

Тарквиний лишь рассмеялся:

– Хейзел Левеск, твои ловкие трюки с камнями здесь не сработают. Здесь властвую я! Мои воины вот-вот будут здесь. Мой вам совет: примите смерть не сопротивляясь. Говорят, тогда боль не так сильна.

Наверху Лавиния по-прежнему пыталась взвести свое оружие.

Мэг подняла мечи:

– Сражаемся или бежим, ребята?

По свирепому взгляду, которым она прожигала Тарквиния, было очевидно, что предпочитает она сама.

– Ах, дитя, – усмехнулся Тарквиний. – Беги, если хочешь, но скоро ты со своими чудесными клинками будешь сражаться на моей стороне. Что касается Аполлона… он никуда не пойдет.

Он сжал кулак – и, хотя я стоял довольно далеко, рану у меня на животе скрутило так, что мне показалось, будто в грудь и пах вонзились раскаленные шампуры. Я закричал. Глаза Мэг наполнились слезами.

– Прекрати! – завопила Лавиния. Она спрыгнула с балкона и приземлилась рядом со мной. – Что ты с ним делаешь?!

Мэг снова попыталась напасть на царя-мертвеца, вероятно, надеясь застать его врасплох. Но даже не глядя на нее, Тарквиний отбросил ее в сторону очередной волной силы. Хейзел стояла неподвижно, как известняковый столб, и не сводила глаз со стены позади царя. Крохотные трещины паутиной поползли по камню.

– В чем дело, Лавиния? – спросил царь. – Я зову Аполлона домой! – Он улыбнулся – и это была единственная эмоция, которую мог выразить безликий труп.

– В конце концов, когда яд добрался бы до его мозга, бедняжка Лестер вынужден был бы отправиться меня искать. Но вы привели его сюда так скоро – вот это подарок!

Он крепче сжал костлявый кулак. Боль усилилась втрое. Я застонал и всхлипнул. Мир перед глазами потонул в красном вазелине. Как вообще возможно испытывать такую сильную боль и при этом не умереть?!

– Оставь его в покое! – взвизгнула Мэг.

Из боковых туннелей в зал начали сходиться зомби.

– Бегите! – выдохнул я. – Выбирайтесь.

Теперь я понимал строки из Горящего Лабиринта: я должен узреть смерть в могиле Тарквиния, или нечто похуже смерти. Но я не позволю своим друзьям погибнуть вместе со мной.

Но они – вот же упрямцы! – не побежали.

– Аполлон теперь мой слуга, Мэг Маккаффри, – заявил Тарквиний. – Тебе не стоит о нем печалиться. Он приносит ужасные страдания тем, кого любит. Можешь спросить у Сивиллы. – Царь наблюдал, как я корчусь, словно жук, пришпиленный к пробковой доске. – Надеюсь, Сивилла протянет достаточно, чтобы увидеть твои унижения. Может быть, это ее наконец сломает. А когда явятся эти бездари-императоры, они увидят, что такое поистине грозный римский царь!

Хейзел закричала – и стена позади саркофага обрушилась, увлекая за собой половину потолка. Тарквиний и его воины исчезли под грудой камней, каждый размером с танк.

Моя боль немного утихла, превратившись в среднестатистическую агонию. Лавиния и Мэг подняли меня на ноги. По рукам у меня вились воспаленные пурпурные линии. Вряд ли это хороший признак.

Хейзел, хромая, подошла к нам. Глаза у нее были нездорового серого цвета.

– Надо идти.

Лавиния посмотрела на груду обломков:

– Но разве он не…

– Не умер, – проговорила Хейзел с горьким разочарованием. – Я чувствую, как он корчится там, внутри, пытается… – Она вздрогнула. – Не важно. Скоро здесь снова появится нежить. Идемте!

На деле все оказалось не так просто.

Едва передвигая ноги и тяжело дыша, Хейзел вела нас назад по другим туннелям. Мэг прикрывала нас, кроша зомби, которые время от времени попадались на пути. Лавиния тащила меня почти в одиночку, но неожиданно она оказалась столь же сильной, сколь и проворной. Казалось, будто волочь за собой по гробнице мое бренное тело ей не составляет никакого труда.

Я смутно понимал, что происходит вокруг. Мой лук, ударившись об укулеле, сыграл дребезжащий открытый аккорд, идеально вторящий звону в моей голове.

Так что же произошло?

Сначала я показал поистине божественное владение луком, а потом рану на животе пронзила жуткая, едва ли не смертельная боль. Стоило признать: лучше мне не стало. Тарквиний говорил о яде, медленно подбирающемся к моему мозгу. Несмотря на старания целителей из лагеря, я обращался, становясь одной из этих царских тварей. А встретившись с ним лично, я, очевидно, ускорил процесс.

Я должен был прийти в ужас. Уже одно то, что я мог так бесстрастно размышлять об этом, внушало беспокойство. Часть моего мозга, отвечающая за медицинские знания, заключила, что я впал в шоковое состояние. А может, просто умираю.

Хейзел остановилась перед развилкой:

– Я… не уверена.

– В смысле? – спросила Мэг.

Глаза Хейзел по-прежнему были цвета влажной глины.

– Не могу понять. Тут должен быть выход. Мы почти на поверхности, но… простите, ребята.

Мэг спрятала мечи:

– Ничего. Покарауль пока.

– Что ты делаешь? – спросила Лавиния.

Мэг прикоснулась к стене. Потолок шевельнулся и треснул. У меня перед глазами промелькнула картинка: нас, как Тарквиния, погребает под собой многотонная масса камней – что в нынешнем состоянии казалось мне весьма приятной смертью. Но вместо этого сквозь трещины пробились десятки корней. Они постепенно утолщались, расталкивая камни. Даже меня, бывшего бога, привыкшего к магии, это зрелище заворожило. Корни вились и переплетались, тесня землю – и вот уже к нам пробился тусклый лунный свет, а через некоторое время мы оказались у подножия пологого желоба – корневого желоба? – с опорами для рук и ног.

Мэг принюхалась:

– Опасностью не пахнет. Пошли.

Хейзел стояла на страже, а Мэг и Лавиния потащили меня наверх. Мэг тянула, Лавиния толкала. Все это было очень унизительно, но мысль о том, что полузаряженная манубаллиста Лавинии болтается где-то в районе моего нежного зада, придавала мне сил двигаться вперед.

Выбравшись на поверхность, мы оказались посреди леса, под секвойей. Карусели не было видно. Мэг помогла Хейзел подняться к нам, а потом коснулась ствола секвойи. Корни, образовавшие желоб, сплелись плотнее, отверстие закрылось и исчезло в траве.

– Где мы? – спросила Хейзел, пошатнувшись.

– Нам туда, – заявила Лавиния.

Несмотря на мои уверения, что со мной все хорошо, она снова взвалила меня к себе на плечо. Серьезно, я ведь умираю самую капельку, подумаешь. Мы заковыляли по тропинке между деревьев. Я не видел ни звезд, ни каких-либо ориентиров и понятия не имел, куда мы направляемся, но Лавиния была невозмутима.

– Откуда ты знаешь, где мы? – спросил я.

– Я же говорила, – ответила она. – Мне нравится изучать окрестности.

«Похоже, ей очень нравится Ипритка», – в который раз подумал я. А может быть, Лавиния просто уютнее чувствовала себя на природе, чем в лагере. Они бы с моей сестрой поладили.

– Кто-нибудь ранен? – спросил я. – Гули вас не достали?

Девочки отрицательно покачали головой.

– А ты как? – Мэг бросила на меня хмурый взгляд и указала на мой живот. – Я думала, тебе полегчало.

– Видимо, я рано обрадовался.

Мне хотелось отругать ее за то, что она ринулась в бой, едва не погубив нас всех, но у меня не было сил. К тому же она так на меня смотрела, что мне показалось, будто сердитая маска на ее лице может в любой момент рассыпаться, как потолок в гробнице Тарквиния, и она разрыдается.

Хейзел настороженно посмотрела на меня:

– Ты же должен был выздороветь. Ничего не понимаю.

– Лавиния, можно мне жвачку? – попросил я.

– Ты серьезно? – Лавиния порылась в кармане и протянула мне пластинку.

– Ты дурно на меня влияешь.

Негнущимися пальцами мне удалось развернуть жвачку и закинуть ее в рот. Она оказалась приторно сладкой. И розовой на вкус. Но это было куда лучше, чем кислый привкус яда, стоящий у меня в горле. Я принялся жевать, радуясь возможности сосредоточиться на чем-то, кроме мыслей о костяных пальцах Тарквиния, которые одним движением прожигают мои внутренности мучительным огнем. И что он там говорил про Сивиллу… Нет. Сейчас я не мог об этом думать.

Через несколько сотен мучительных ярдов мы вышли к небольшому ручью.

– Уже недалеко, – сказала Лавиния.

Хейзел оглянулась:

– За нами с десяток преследователей, и они быстро приближаются.

Я ничего не слышал и не видел, но верил Хейзел на слово:

– Идите. Я вас задерживаю.

– Ни за что, – отрезала Мэг.

– Держи Аполлона. – Лавиния передала меня Мэг словно мешок с продуктами. – Переходите через ручей и поднимайтесь вон на тот холм. Оттуда увидите Лагерь Юпитера.

Мэг поправила перепачканные очки:

– А ты?

– Я отвлеку их. – Лавиния погладила манубаллисту.

– Ужасная идея, – сказал я.

– В этом вся я, – ответила Лавиния.

Не знаю, что она имела в виду: что она отвлекает врагов или что придумывает ужасные идеи.

– Она права, – решила Хейзел. – Будь осторожна, легионер. Встретимся в лагере.

Лавиния кивнула и побежала в лес.

– Ты уверена, что это разумно? – спросил я Хейзел.

– Нет, – призналась она. – Но что бы Лавиния ни делала, она всегда возвращается без единой царапины. А нам сейчас нужно отвести тебя домой.

18

Готовим с Праньялом

Мокричник и тертый рог

Зомби-жаркое без спешки

Дом. Какое прекрасное слово.

Я понятия не имею, что оно значит, но звучит оно приятно.

Очевидно, на обратном пути в лагерь мой разум отделился от тела. Я не помнил, как потерял сознание. Не помнил, как мы добрались до долины. Но в какой-то момент мое сознание увлекло куда-то в даль как наполненный гелием шарик.

Я видел сон о доме. Был ли он у меня хоть когда-то?

Родился я на Делосе, но так случилось лишь потому, что моя беременная мать Лето вынуждена была бежать туда от гнева Геры. Остров стал убежищем и для нас с сестрой, но я никогда не чувствовал себя там дома: с тем же успехом ребенок, рожденный на пути в больницу, мог считать домом заднее сиденье такси.

Гора Олимп? У меня был там дворец. Я бывал там по праздникам. Но Олимп всегда казался мне местом, где жили отец с мачехой.

Солнечный дворец? Старое пристанище Гелиоса. Я просто сделал там ремонт.

Даже Дельфы, мой величайший Оракул, изначально были логовом Пифона. И как ни старайся, запах старой змеиной кожи из вулканической пещеры ничем не выведешь.

Увы, за всю жизнь в четыре с лишним тысячи лет все моменты, когда я чувствовал себя как дома, случились за последние месяцы: когда я жил в домике со своими детьми-полубогами в Лагере полукровок; когда сидел за столом на Станции вместе с Эмми, Джо, Джорджиной, Лео и Калипсо и резал овощи к обеду; в Цистерне в Палм-Спрингс вместе с Мэг, Гроувером, Мелли, тренером Хеджем и колючими дриадами-кактусами; и вот теперь в Лагере Юпитера, где встревоженные, убитые горем римляне, несмотря на множество собственных проблем, несмотря на то, что я всегда несу с собой страдания и несчастья, приняли меня с уважением, поселили в комнате над кофейней и обеспечили одеждой из постельного белья.

В этих местах я чувствовал себя дома. Другой вопрос – заслужил ли я право считать их своим домом.

Мне хотелось подольше задержаться в хороших воспоминаниях. Я думал, что, возможно, умираю: лежу в коме где-нибудь среди леса, пока по венам распространяется впрыснутый гулем яд. И лучше уж пусть мои последние мысли будут хорошими.

Но мой мозг решил иначе.

Я оказался в Дельфийской пещере.

Рядом в темноте, в рыжевато-желтом дыму, двигалась хорошо знакомая мне фигура – Пифон, похожий на самого огромного и самого мерзкого в мире варана. Он источал отвратительный запах, и эта вонь причиняла мне физические страдания, сжимая легкие и выжигая носовые пазухи. Его глаза, как два фонаря, смотрели на меня сквозь сернистые испарения.

– Думаешь, они что-то значат? – От его гулкого голоса у меня застучали зубы. – Твои маленькие победы? Думаешь, тебе это что-то даст?

Говорить я не мог. Во рту по-прежнему стоял привкус жвачки. Я был рад этой приторной сладости, напоминающей, что за стенами пещеры ужасов существует целый мир.

Пифон подполз ближе. Я хотел выхватить лук, но руки меня не слушались.

– Ничего, – сказал он. – Те, кого ты погубил и погубишь, не важны. Даже если ты выиграешь все битвы, войну ты все равно проиграешь. Ты как всегда не понимаешь, что на самом деле на кону. Предстань передо мной – и умрешь. – Он раскрыл огромную пасть, и под змеиными губами сверкнули зубы.

– ОХ! – Я резко открыл глаза. Руки и ноги у меня дернулись.

– Отлично, – сказал кто-то. – Ты очнулся.

Я лежал на земле в каком-то деревянном доме вроде… ах да, конюшня. В нос ударил запах сена и конского навоза. Попона из мешковины колола спину. Надо мной склонились две незнакомые физиономии. Одна принадлежала симпатичному юноше, черные волосы которого спадали на широкий лоб и почти полностью закрывали его. Вторая – единорогу. Его морда блестела от слизи. Не мигая, он смотрел на меня огромными голубыми глазами как на мешок вкуснейшего овса. На рог его была надета крутящаяся терка с ручкой.

– Ох! – снова вырвалось у меня.

– Успокойся, дурень, – раздался голос Мэг откуда-то слева. – Ты у друзей.

Я ее не видел. Периферическое зрение вернулось ко мне не еще до конца: с боков все было розовым и раслывчатым.

Слабой рукой я указал на единорога:

– Терка.

– Да, – кивнул милый юноша. – Так проще всего посыпать рану стружкой единорожьего рога. Бастер не возражает. Правда, Бастер?

Единорог Бастер продолжал смотреть на меня. Я даже заподозрил, что он ненастоящий и ребята просто прикатили его в конюшню как реквизит.

– Меня зовут Праньял, – продолжал юноша. – Главный целитель легиона. Лечил тебя, когда ты только прибыл в лагерь, но тогда мы не познакомились, потому что ты был без сознания. Я сын Асклепия. Получается, ты мой дедушка.

Я застонал:

– Только не зови меня дедушкой. Мне и так плохо. А… а с остальными все в порядке? Как Лавиния? Хейзел?

Передо мной появилась Мэг. Очки у нее были чистые, волосы вымыты, к тому же она переоделась, а значит, я отключился надолго.

– Со всеми все хорошо. Лавиния вернулась сразу после нас. Но ты чуть не умер. – Голос у нее был недовольный, словно моя смерть доставила бы ей массу неудобств. – Ты должен был сказать, что рана снова разболелась.

– Я думал… Думал, она заживет.

Праньял нахмурил брови:

– Вообще-то она должна была зажить. Уж поверь, тебе была оказана вся необходимая помощь. Мы прекрасно знакомы с инфекциями, полученными от гулей. Обычно все проходит, если начать лечение в первые сутки.

– Но тебя, – сердито посмотрела на меня Мэг, – тебя вылечить не получается.

– Я в этом не виноват!

– Возможно, дело в твоей божественной природе, – задумчиво проговорил Праньял. – Раньше мне не приходилось лечить тех, кто в прошлом был бессмертным. Значит, либо тебе не подходят методы лечения, которые действуют на полубогов, либо ты более восприимчив к укусам нежити. Точно не знаю.

Я приподнялся на локтях. На мне не было рубашки, на рану была наложена свежая повязка, поэтому я не видел, как она выглядит сейчас, но боль притупилась. Пурпурные полосы инфекции все еще тянулись от живота к груди, змеились по руками, но теперь они были бледно-лиловыми.

– Не знаю, что ты сделал, но это помогло, – сказал я.

– Увидим. – Праньял по-прежнему хмурился, и оптимизма это не вселяло. – Я приготовил специальную смесь, она магическая, но действует примерно как антибиотики широкого спектра. Мне понадобилась особая разновидность звездчатки средней – магического мокричника, который не растет в Северной Калифорнии.

– Теперь растет, – заявила Мэг.

– Да, – с улыбкой подтвердил Праньял. – Мэг бы очень пригодилась нам в лагере. У нее отлично получается выращивать лекарственные растения.

Мэг залилась краской.

Бастер по-прежнему не двигался и не моргал. Я надеялся, что Праньял время от времени сует ему под нос ложку, чтобы убедиться, что он дышит.

– Так или иначе, – продолжал Праньял, – эта смесь не лекарство. Она только замедлила… процесс.

Процесс. Какой прекрасный эвфемизм, означающий превращение в ходячий труп.

– А если я хочу лекарство? – спросил я. – Кстати, я правда хочу.

– Тут нужны врачебные силы, которых у меня нет, – признался он. – Божественные силы.

Мне хотелось разрыдаться. Праньялу явно следовало поработать над врачебным тактом, скажем придумать побольше чудодейственных безрецептурных средств, которые не требуют божественного вмешательства.

– Можно добавить еще стружки, – предложила Мэг. – Это прикольно. То есть вдруг сработает.

Из-за жгучего желания Мэг пустить в ход терку и из-за голодного взгляда Бастера я почувствовал себя тарелкой пасты.

– И ты наверняка не знаешь, как позвать какого-нибудь бога врачевания?

– Вообще-то, – сказал Праньял, – если ты немного пришел в себя, лучше оденься, и пусть Мэг отведет тебя в принципию: Рейна и Фрэнк очень хотят с тобой поговорить.

Мэг сжалилась надо мной.

Перед встречей с преторами она отвела меня к Бамбило, чтобы я умылся и переоделся. После этого мы заглянули в столовую легиона. Судя по положению солнца и по тому, что в столовой почти никого не было, время было не раннее – между обедом и ужином, – а значит, я провел без сознания почти целый день.

Получается, послезавтра восьмое апреля – кровавая луна, день рождения Лестера и день, когда два злых императора и царь-мертвец разнесут Лагерь Юпитера. Но радовало то, что в столовой сегодня приготовили рыбные палочки.

Когда мы перекусили (делюсь кулинарным секретом: с кетчупом жареная картошка и рыбные палочки куда вкуснее), Мэг повела меня по Виа Претория к штабу легиона.

Бо́льшая часть римлян отсутствовали – видимо, они были заняты тем, что римляне обычно делают после обеда: ходили строем, рыли окопы, играли в Fortius Nitius[30]? – точно не знаю. Несколько легионеров, мимо которых мы прошли, прекратив разговор, уставились на меня. Наверное, слухи о наших приключениях в гробнице Тарквиния уже разошлись. А может, они узнали, о моей крохотной проблеме – обращении в зомби – и ждали, когда я заору, что мне нужны мозги.

При мысли об этом я вздрогнул. Рана болела гораздо меньше. Я мог идти не скорчившись. Солнце светило. Я вкусно поел. Неужели яд все еще отравляет меня?

Отрицание – мощная штука.

Я догадывался, что Праньял, к сожалению, прав. Он только замедлил распространение инфекции. С этим процессом не мог справиться ни один целитель из лагеря – греческого или римского. Мне нужна была помощь богов – а Зевс строго запретил богам помогать мне.

Стражники без разговоров пропустили нас в преториум. Рейна и Фрэнк сидели за длинным столом, на котором лежали карты, книги, кинжалы и стояла большая банка с мармеладками. Сзади на стене висел пурпурный занавес, а перед ним стоял золотой орел легиона, гудящий от проходящей по нему энергии. Оказавшись настолько близко к нему, я почувствовал, как волосы у меня на руках встали дыбом. Я не понимал, как преторы могут работать здесь, когда позади них находится эта штука. Неужели они не читали статей в медицинских журналах, где говорится о последствиях длительного воздействия электромагнитных римских штандартов?

Фрэнк был в полном боевом облачении, словно готовясь ринуться в бой в любую минуту. Рейна выглядела так, будто только что проснулась: пурпурный плащ впопыхах накинут на слишком большого размера футболку с надписью «PUERTO RICO FUERTE». У меня мелькнула мысль, что, может быть, она в ней спала, но это было не мое дело. Ее темные волосы с левой стороны вихрились в чудесном беспорядке, и я подумал, что, она, наверное, спала на левом боку – но опять же это не мое дело.

У ее ног свернулись на ковре два автоматона, которых я раньше не видел – пара борзых, одна золотая, а вторая серебряная. Обе при виде меня подняли головы, принюхались и зарычали, словно говоря: «Мама, от этого парня несет зомби. Можно мы его убьем?»

Рейна успокоила собак, взяла из банки несколько мармеладок и бросила им. Не знаю, как так вышло, что металлическим борзым нравятся сладости, но они проглотили угощение и снова улеглись на ковре.

– Хорошие собачки, – сказал я. – Почему я их раньше не видел?

– Аурум и Аргентум были в разведке, – ответила Рейна таким тоном, что стало ясно: больше задавать вопросов не стоит. – Как твоя рана?

– Рана преотлично, – сказал я. – А вот я не очень.

– Ему уже лучше, – уверенно добавила Мэг. – Я натерла единорожьего рога и посыпала его рану стружкой. Было прикольно.

– Праньял тоже помогал, – напомнил я.

Фрэнк указал на места для гостей:

– Устраивайтесь поудобней.

Удобство было весьма относительным. Складные трехногие табуреты выглядели вовсе не такими мягкими, как кресла преторов. А еще они были похожи на треножник Дельфийского оракула, что напомнило мне о Рейчел Элизабет Дэр из Лагеря полукровок, которая с большим нетерпением ждала, когда я верну ей пророческий дар. Мысль о ней вызвала в памяти Дельфийскую пещеру, а затем и Пифона, и кошмар, и мысли о том, как я боюсь умереть. Ненавижу потоки сознания.

Когда мы уселись, Рейна развернула на столе пергаментный свиток:

– Значит, так, мы тут со вчерашнего дня работали с Эллой и Тайсоном, пытаясь разгадать побольше строчек пророчества.

– И кое-что у нас получилось, – добавил Фрэнк. – Мы думаем, что нашли инструкцию – ты говорил о ней на собрании сената, – ритуал, который может призвать богов на помощь, чтобы спасти лагерь.

– Это же круто, да? – Мэг потянулась к банке с мармеладками, но Аурум и Аргентум зарычали, и она отдернула руку.

– Возможно. – Рейна обменялась встревоженным взглядом с Фрэнком. – Суть в том, что, если мы правильно поняли эти строки… ритуал требует жертвы – то есть смерти.

Рыбные палочки у меня в желудке принялись фехтовать с жареной картошкой.

– Этого не может быть, – сказал я. – Мы, боги, никогда не попросим вас, смертных, пожертвовать одним из вас. Мы перестали это делать сотни лет назад! Или даже тысячи, точно не помню. Но я уверен, что перестали.

Фрэнк вцепился в подлокотники:

– Да, в этом-то все и дело. Умереть должен не смертный.

– Да. – Рейна посмотрела мне в глаза. – Судя по всему, ритуал требует смерти бога.

19

О, книга, что меня ждет?

Открой тайну жизни!

См. Приложение F

Почему все смотрят на меня?

Я же не виноват, что я тут единственный (бывший) бог.

Рейна склонилась над свитком и провела пальцем по пергаменту:

– Фрэнк переписал эти строки со спины Тайсона. Как вы, наверное, догадываетесь, это больше похоже на руководство пользователя, чем на пророчество…

Я сидел как на иголках. Мне хотелось вырвать свиток из рук Рейны и самому прочесть дурное известие. Есть ли там мое имя? Если в жертву принесут меня, боги вряд ли обрадуются, правда? Если мы, олимпийцы, начнем приносить в жертву друг друга, это приведет к ужасным последствиям.

Мэг не сводила глаз с банки с конфетами, а собаки не сводили глаз с нее.

– Какой бог должен умереть?

– Ну, вот в этой строчке сказано… – Рейна прищурилась и придвинула пергамент к Фрэнку. – Что это за слово?

Фрэнк смутился:

– «Битым». Прости, я торопился.

– Да брось, все нормально. Твой почерк лучше моего.

– Может, уже прочтете? – взмолился я.

– Да, извини, – сказала Рейна. – Только это не совсем стихи, не сонет вроде того, что достался тебе в Индианаполисе…

– Рейна!

– Ладно, ладно. Тут сказано: «Все нужно делать в день величайшей нужды: соберите ингредиенты для жертвы шестого типа (смотри Приложение B)…»

– Мы обречены! – простонал я. – Нам никогда не собрать эти… чем бы они ни были.

– Тут все просто, – заверил меня Фрэнк. – У Эллы есть список ингредиентов. Она говорит, там нет ничего необычного. – Он махнул Рейне, чтобы она продолжала.

– «Добавьте к этому последний вздох бога, что не говорит, когда дух его будет свободен, – прочитала Рейна, – вместе с битым стеклом. Затем следует промолвить сквозь радугу молитву для призыва одного божества (смотри Приложение C)». – Она перевела дыхание. – Пока у нас нет текста этой молитвы, но Элла уверена, что теперь, когда известно, что нужно искать в Приложении С, она сможет записать его до начала битвы.

Фрэнк посмотрел на меня:

– Ты что-нибудь из этого понял?

Я испытал такое облегчение, что едва не свалился с трехногого табурета.

– Вы меня чуть не довели. Я думал… В общем, меня можно по-разному называть, но уж точно не «богом, что не говорит». Похоже, нам нужно найти безмолвного бога, о котором мы говорили раньше, и… ну…

– Убить его? – спросила Рейна. – И почему убийство бога должно порадовать других богов?

Ответа у меня не было. Впрочем, пророчества часто кажутся нелогичными, пока не сбываются. И только оглядываясь назад, понимаешь, насколько все было очевидно.

– Возможно, если бы я знал, о каком боге идет речь… – Я ударил кулаком по колену. – Мне кажется, я должен это знать, но никак не могу сообразить. Какое-то смутное воспоминание. Вы не поискали ничего в библиотеках или там в Гугле?

– Конечно, поискали, – кивнул Фрэнк. – Но о римских или греческих богах тишины ничего нет.

Римских или греческих. Я был уверен, что мне чего-то не хватает – например, части моего мозга. «Последний вздох». «Дух будет свободен». И правда похоже на инструкцию для проведения жертвоприношения.

– Мне нужно подумать, – решил я. – Что касается остального: битое стекло – это странное требование, но вряд ли будет трудно его раздобыть.

– Можно разбить банку с мармеладками, – предложила Мэг.

Рейна и Фрэнк любезно не обратили на это внимания.

– А что насчет «молитвы для призыва одного божества»? – спросил Фрэнк. – Получается, толпа богов не спустится к нам в своих колесницах?

– Вряд ли, – ответил я.

Но мой пульс участился. Возможность поговорить даже с одним олимпийцем спустя столько времени, получить первосортную грандиозную, словно яйцо от местной несушки, которую не держали в клетке, божественную помощь… От этой мысли я испытывал восторг и ужас одновременно. Смогу ли я выбрать, кого призвать, или это предопределено молитвой?

– Как бы то ни было, даже один бог может решить исход дела.

– Смотря какой бог, – пожала плечами Мэг.

– А вот сейчас было обидно, – сказал я.

– И как насчет той части, где сказано, что молитву нужно «промолвить сквозь радугу»?

– Почта Ириды, – отозвался я, радуясь, что знаю ответ хоть на один вопрос. – Это греческий способ связи: нужно попросить Ириду, богиню радуги, доставить послание, в данном случае на гору Олимп. Тут формула довольно простая.

– Но… – Фрэнк нахмурился. – Перси рассказывал мне о почте Ириды. Она же больше не работает? С тех самых пор, как все средства связи замолчали.

«Средства связи, – подумал я. – Замолчали. Безмолвный бог».

Мне показалось, что я опустился на самое дно очень холодного озера:

– Ох. Какой я дурак.

Мэг захихикала, но удержалась от саркастических замечаний, которые, несомненно, роились в ее голове.

Я же, в свою очередь, удержался от того, чтобы спихнуть ее с табурета.

– Этот безмолвный бог, кем бы он ни был… Что, если это из-за него наши средства связи не работают? И если Триумвират каким-то образом использует его силу, чтобы помешать нам общаться друг с другом и не давать нам просить помощи у богов?

Рейна сложила руки на груди, закрыв слово «FUERTE» на футболке.

– Хочешь сказать, что этот безмолвный бог заодно с Триумвиратом? И мы должны убить его, чтобы восстановить связь? Тогда мы сможем отправить послание почтой Ириды, провести ритуал и призвать богов на помощь? Я и момент с убийством бога пока осмыслить не могу.

Я вспомнил об Эритрейской Сивилле, которую мы спасли из заточения в Горящем Лабиринте.

– Возможно, этот бог помогает им не по своей воле. Может, его заманили в западню или… не знаю… как-то заставили.

– И убив его, мы его освободим? – спросил Фрэнк. – Я согласен с Рейной. Это жестоко.

– Выяснить это можно только одним способом, – сказала Мэг. – Пойдем в то место, Сютро. Можно я покормлю собак? – Не дожидаясь разрешения, она схватила банку с конфетами и открыла ее.

Услышав волшебные слова «кормить» и «собак», Аурум и Аргентум не стали рычать и разрывать Мэг на куски. Они подошли к Мэг и уселись, глядя на нее драгоценными глазами, в которых читалась мольба: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

Мэг дала каждому псу по конфете и сама съела две. Затем дала еще по две каждому псу, и еще две отправила себе в рот. Это был огромный дипломатический прорыв.

– Мэг права. Об этом Сютро говорил приспешник Тарквиния, – вспомнил я. – Надо полагать, там мы и найдем безмолвного бога.

– Гора Сютро? – спросила Рейна. – Или башня Сютро? Он сказал, что именно?

Фрэнк поднял брови:

– Разве это не одно и то же место? Я всегда, когда речь идет о них, говорю «холм Сютро».

– Вообще-то самый большой холм называется «гора Сютро», – ответила Рейна. – А та гигантская антенна – башня Сютро – находится на соседнем холме. Я знаю, потому что Аурум и Аргентум любят там гулять.

Услышав слово «гулять», собаки повернули головы, но потом снова принялись наблюдать за рукой Мэг, шарящей в банке. Я попытался представить, как Рейна гуляет с собаками просто для удовольствия. Интересно, знает ли Лавиния об этом ее увлечении? Может, и сама Лавиния так много гуляет потому, что хочет перещеголять претора – как в случае с местом для раздумий, выбранным так, чтобы возвышаться над Рейной.

Но я понял, что пытаться подвернуть психоанализу мою розововолосую вооруженную манубаллистой подругу-чечеточницу – гиблое дело.

– И далеко до этой Сютро? – Мэг медленно уничтожала все зеленые мармеладки: похоже, она нашла новый способ проявить свою любовь к зелени.

– Это за заливом, в Сан-Франциско, – ответила Рейна. – Башня просто огромная. Ее тут отовсюду видно.

– Странно держать там кого-то в заточении, – сказал Фрэнк. – Хотя не более странно, чем под каруселью.

Я попытался вспомнить, бывал ли я у башни Сютро или в других здешних местах, названных этим именем[31]. На ум ничего не приходило, но инструкция из Сивиллиных книг меня очень тревожила. Вряд ли в каждом древнеримском храме в кладовых хранились последние вздохи бога. А освобождать дух бога – это и вовсе не то занятие, которому римляне могли предаваться без присмотра старших.

Если безмолвный бог был частью плана Триумвирата по захвату власти – почему у Тарквиния был к нему доступ? И что Тарквиний имел в виду, говоря о стае вдвое больше, которую нужно отправить охранять этого бога? А его слова о Сивилле: «Надеюсь, Сивилла протянет достаточно, чтобы увидеть твои унижения. Может быть, это ее наконец сломает»? Он что, просто издевался надо мной? Если Кумская Сивилла еще жива и находится в плену у Тарквиния, я обязан ей помочь.

«Помочь? – спросила скептическая часть моего разума. – Так же, как ты помог ей в прошлый раз?»

– Кем бы ни был этот безмолвный бог, – сказал я, – его будут надежно охранять, особенно теперь. Тарквиний наверняка знает, что мы попытаемся найти это тайное место.

– И сделать это нужно восьмого апреля, – добавила Рейна. – В день величайшей нужды.

Фрэнк крякнул:

– Как здорово, что у нас ничего не запланировано на этот день. Вроде нападения с двух фронтов, например.

– О боги, Мэг! – воскликнула Рейна. – Тебя же стошнит. А мне ни за что не вычистить сахар из механизмов Аурума и Аргентума!

– Ладно. – Мэг поставила банку с конфетами обратно на стол, успев до этого зачерпнуть горсть мармеладок для себя и своих соучастников-псов. – Значит, нужно ждать до послезавтра? Чем пока займемся?

– О, дел у нас полно, – заверил ее Фрэнк. – Нужно составить план. Возвести укрепления. Завтра весь день будут учения. Нужно подготовить легион к любому повороту событий. К тому же…

Он запнулся, словно собирался что-то сказать, но сообразил, что лучше промолчать. Его рука потянулась к мешочку, в котором он хранил деревяшку.

Я подумал, что он мог узнать что-то еще у Эллы и Тайсона. Например, наслушаться от гарпии очередных бреден про мосты, огонь и чего-то там, чего-то там, чего-то там. Если и так, Фрэнк явно не хотел этим делиться.

– К тому же, ребята, – заговорил он снова, – вам нужно набраться сил перед квестом. Вам придется отправиться к Сютро рано утром в день рождения Лестера.

– Можно его так не называть? – попросил я.

– И что еще за «ребята»? – спросила Рейна. – Может, придется снова созвать сенат, чтобы проголосовать за тех, кто должен отправиться в квест.

– Нет, – ответил Фрэнк. – То есть, конечно, спросить сенаторов можно – но это ведь продолжение первой миссии, правильно? Кроме того, в военное время мы с тобой обладаем всеми исполнительными полномочиями.

Рейна внимательно посмотрела на своего коллегу:

– Ничего себе, Фрэнк Чжан. Ты читал справочник преторов.

– Немного. – Фрэнк прокашлялся. – В общем, мы и так знаем, кто должен пойти. Аполлон, Мэг и ты. Вход к безмолвному богу должна открыть Беллоною явленная, так ведь?

– Но… – Рейна переводила взгляд с меня на Фрэнка и обратно. – Я не могу уйти в день такой важной битвы. Сила Беллоны – в численности войск. Я должна вести за собой воинов.

– И поведешь, – пообещал Фрэнк. – Когда вернешься из Сан-Франциско. А до тех пор стоять тут насмерть буду я. Я справлюсь.

Рейна колебалась, но мне показалось, что глаза ее блеснули:

– Ты уверен, Фрэнк? То есть у тебя, конечно, все получится. Я знаю, что получится, но…

– Со мной все будет хорошо. – Фрэнк улыбнулся, как будто и впрямь в это верил. – Ты нужна Аполлону и Мэг в этом квесте. Иди.

Почему у Рейны такой радостный вид? Какой же тяжелой должна быть ее работа, если, будучи вынуждена нести бремя лидера так долго, она с энтузиазмом думала о том, чтобы отправиться за залив убивать бога.

– Наверное, так и есть, – сказала она с явно напускным нежеланием.

– Тогда решено. – Фрэнк повернулся ко мне и Мэг. – Отдыхайте. Завтра будет насыщенный день. Нам понадобится ваша помощь во время учений. У меня для каждого из вас есть особое задание.

20

Грозный шар для хомячка

Пощади, не испепеляй

Я что-то не в настроении

Ох, особое задание!

Неизвестность меня просто убивала. Или, может, это яд в моей крови.

Вернувшись на чердак над кофейней, я рухнул на койку.

– Еще светло, – фыркнула Мэг. – А ты проспал целый день.

– Между прочим, не превращаться в зомби – тяжелый труд.

– Знаю! – огрызнулась она. – Извини!

Удивленный ее тоном, я поднял голову. Мэг пнула старый бумажный стаканчик из-под кофе в другой конец комнаты, а потом плюхнулась на свою койку и уставилась в пол.

– Мэг?

Ирисы в ящике для цветов принялись расти с такой скоростью, что их бутоны лопались будто зернышки кукурузы.

Всего пару минут назад Мэг радостно оскорбляла меня и уплетала мармеладки. А теперь… неужели она плачет?

– Мэг? – Я сел, стараясь не морщиться от боли. – Мэг, ты не виновата, что меня ранили.

Она покрутила кольца – сначала на правой руке, потом на левой, – словно они вдруг стали ей малы.

– Я подумала… если смогу убить его… – Она вытерла нос. – Знаешь, как в сказках. Когда убиваешь главного, люди, которых он обратил, получают свободу.

Я не сразу понял, о чем она. Скорее всего, Мэг говорила о вампирах, а не о зомби, но я понял, что она имееет в виду.

– Ты говоришь о Тарквинии, – сказал я. – Ты ринулась в тронный зал, чтобы… спасти меня?

– Ну так, – пробормотала она без всякого раздражения.

Я положил руку на перевязанный живот. Как же я злился на Мэг за тот безрассудный поступок в гробнице! Мне казалось, она просто сорвалась, услышав, что Тарквиний планирует сжечь всё в окрестностях залива. Но она бросилась в битву из-за меня, надеясь, что, убив Тарквиния, снимет с меня проклятие! А я тогда еще и не подозревал, насколько плохи мои дела. Видимо, Мэг переживала за меня куда сильнее, чем показывала, или предчувствовала что-то.

И критиковать ее сразу же стало совсем не весело.

– Ах, Мэг. – Я покачал головой. – Это была безумная и нелепая выходка, и я люблю тебя за это. Но хватит винить во всем себя. Лечение Праньяла выгадало мне немного времени. И ты, конечно, тоже – ты ведь так здорово орудовала теркой и растила магический мокричник. Ты сделала все что могла. Когда мы призовем на помощь бога, я попрошу полного исцеления. Уверен, что буду как новенький. По крайней мере настолько, насколько этого можно ожидать от Лестера.

Мэг наклонила голову набок, отчего ее перекошенные очки оказались почти в горизонтальном положении.

– Откуда ты знаешь? Этот бог типа что, исполнит три наших желания?

Я задумался. Когда мои последователи призывали меня, являлся ли я им, обещая исполнить три желания? ЛОЛ, нет. Может, разве что одно желание, и то если оно совпадало с моим собственным. И если этот ритуал позволит мне призвать лишь одного бога – то кого мне звать, да и дадут ли мне выбрать? Возможно, мой сын Асклепий сумел бы меня исцелить, но вряд ли от него будет много толку в битве с войском римских императоров и полчищами нежити. Марс мог бы даровать нам победу, но, взглянув на мою рану, сказал бы что-то вроде «Да, не повезло. Прими смерть храбро!».

И вот я сижу тут с исполосованными пурпурными лентами яда руками и успокаиваю Мэг.

– Не знаю, Мэг, – признался я. – Ты права. Я не могу быть уверен, что все будет хорошо. Но я могу пообещать тебе, что не сдамся. Мы прошли долгий путь. И царапина на животе не помешает нам одержать победу над Триумвиратом.

У нее из носа так сильно текло, что единорог Бастер мог бы ею гордиться. Она шмыгнула и провела костяшками над верхней губой.

– Я больше никого не хочу терять.

Шестеренки у меня в голове двигались со скрипом, и я не сразу понял, что «никого» означает меня.

В памяти всплыло одно из первых воспоминаний Мэг, явившееся мне в видении: ей пришлось смотреть на бездыханное тело ее отца, распростертое на ступенях Центрального вокзала, а Нерон, его убийца, в это время обнимал ее и обещал позаботиться о ней.

Я вспомнил, как она предала меня в Роще Додоны, перейдя на сторону Нерона, потому что боялась Зверя, его темного альтер-эго, и то, как ужасно она переживала потом, когда мы снова встретились в Индианаполисе. Вытесненные гнев, чувство вины и безысходности она впоследствии выместила на Калигуле (и поделом ему, честно говоря). Не имея возможности дать отпор Нерону, она вознамерилась во что бы то ни стало убить Калигулу. Но вместо этого погиб Джейсон, и это разбило ей сердце.

И теперь, помимо того что римская обстановка в Лагере Юпитера всколыхнула тяжелые воспоминания, она могла потерять и меня.

Изумленный, как в тот раз, когда, открыв глаза, я узрел перед собой морду единорога, я понял, что, несмотря на несчастья, которые Мэг приносит мне, на то, как она мной командует, я все-таки ей дорог. На протяжении трех месяцев я был единственным другом, который всегда был рядом с ней, и она была для меня тем же.

Кроме меня таким другом для Мэг был разве что Персик, служащий ей фруктовый дух, но он не появлялся с самого Индианаполиса. Поначалу я думал, что Персик просто капризничает и показывается лишь когда захочет, как большинство сверхъестественных существ. Но если он и попытался последовать за нами в Палм-Спрингс, где даже кактусам приходится нелегко… вряд ли у персиковых деревьев есть хорошие шансы выжить там, не говоря уж о Горящем Лабиринте.

Мэг ни разу не заговорила со мной о Персике. Теперь я понял, что его отсутствие, должно быть, тяготит ее как и другие тревоги.

Какой же я отвратительный друг.

– Иди сюда. – Я протянул к ней руки. – Пожалуйста.

Мэг заколебалась. По-прежнему шмыгая, она встала со своей койки и, с трудом переставляя ноги, подошла и упала ко мне в объятия, словно я был мягким матрасом. Я крякнул, удивившись, насколько тяжелой она оказалась. От нее пахло яблочной кожурой и землей, но меня это не смущало. Меня не смущали сопли и слезы, которые текли мне на плечо.

Мне всегда было интересно, каково это: иметь младших брата или сестру. Иногда я вел себя с Артемидой как с младшей сестренкой, потому что родился на пару минут раньше, но по большей части я просто пытался ее подразнить. А с Мэг все было как по-настоящему. Теперь у меня был кто-то, полагающийся на меня, кто-то, кому я нужен несмотря на то, как сильно мы друг друга бесим. Я подумал о Хейзел и Фрэнке и о проклятиях, которые можно смыть. И мне пришло на ум, что такая любовь может возникнуть в самых разных отношениях.

– Так. – Она отстранилась, яростно вытирая щеки. – Хватит. Спи. А я… я пойду типа найду ужин.

После того как она ушла, я долго лежал на койке, глядя в потолок.

Из кофейни доносилась музыка: умиротворяющие звуки саксофона Хораса Сильвера[32], прерываемые шипением кофемашины и сопровождаемые пением двухголового Бомбило. После нескольких дней здесь эти звуки стали казаться мне убаюкивающими и, можно сказать, уютными. Я погрузился в сон, надеясь, что мне приснится что-нибудь приятное, например как мы с Мэг бежим по залитым солнцем полям со своими друзьями: слоном, единорогом и металлическими борзыми.

Но вместо этого я снова увидел императоров.

Яхта Калигулы была в числе тех мест, где я меньше всего хотел оказаться – наряду с гробницей Тарквиния, бесконечной бездной Хаоса и фабрикой, производящей лимбургский сыр в бельгийском городе Льеж, где даже у вонючих спортивных носков улучшится самооценка.

Коммод сидел, лениво откинувшись в шезлонге, на шее у него висел алюминиевый нагрудник, отражающий свет дневного солнца прямо ему в лицо, чтобы оно быстрее загорело. Обезображенные рубцами глаза были прикрыты солнечными очками. Из одежды на нем были лишь розовые плавки и розовые «Кроксы». Я не обратил ни малейшего внимания на то, как масло для загара блестит на его бронзовом теле.

Рядом стоял Калигула в форме капитана: безупречно выглаженных белом пиджаке, темных широких брюках и полосатой рубашке. Теперь его жестокое лицо казалось почти ангельским – он любовался странным приспособлением, которое занимало всю кормовую часть палубы. Это была мортира размером с наземный бассейн, ствол которой был настолько широким, что сквозь него могла запросто проехать машина, а толщина его стенок была не меньше двух футов. Внутри сиял заряд – большая зеленая сфера, напоминающая гигантский радиоактивный шар для хомячка.

По палубе носились панды, их огромные уши хлопали на ветру, а мохнатые руки двигались с невероятной скоростью, когда они подсоединяли кабели и смазывали механизм у основания орудия. Некоторые были совсем молодые, с белой шерстью на лицах, и у меня сжалось сердце от воспоминаний о нашей короткой дружбе с Крестом – юным амбициозным музыкантом, погибшим в Горящем Лабиринте.

– Великолепно! – улыбнулся Калигула, обходя мортиру кругом. – Уже можно сделать пробный выстрел?

– Да, повелитель! – ответил пандос Буст. – Конечно, каждая сфера с греческим огнем очень-очень дорогая, поэтому…

– СТРЕЛЯЙ! – крикнул Калигула.

Буст заскулил и бросился к панели управления.

Греческий огонь. Я терпеть его не мог, а я, между прочим, был богом солнца, разъезжавшим в огненной колеснице. Вязкий, зеленый, неугасимый – греческий огонь был сущей мерзостью. Одной чашки было достаточно, чтобы спалить дотла целое здание, а в той светящейся сфере было столько греческого огня, сколько я никогда не видел в одном сосуде.

– Эй, Коммод, – позвал Калигула. – Может, тоже посмотришь?

– Я весь внимание, – сказал Коммод и повернул лицо к солнцу.

Калигула вздохнул:

– Буст, приступай.

Буст громко раздал инструкции на своем языке. Его товарищи-панды принялись крутить ручки и рычаги, и мортира начала медленно двигаться, разворачиваясь к морю. Буст перепроверил данные на панели управления и скомандовал:

– Ūnus, duo, trēs![33]

Прогремел выстрел. Корабль содрогнулся от отдачи. Реактивный шар для хомячка взмыл вверх так высоко, что стал похож на зеленую бусинку, и начал падать в сторону запада. Небо озарила изумрудная вспышка. Мгновение спустя горячий ветер обдал корабль запахом горелой соли и вареной рыбы. Вдали столб зеленого пламени закручивал воронкой кипящую морскую воду.

– Ах, красота. – Калигула с улыбкой взглянул на Буста. – Ты обеспечил каждый корабль зарядом?

– Да, повелитель. Как вы приказали.

– Какова дальность полета?

– Когда минуем Трежер-Айленд, можно будет направить все орудия так, чтобы Лагерь Юпитера оказался в зоне досягаемости, мой повелитель. Такой залп пробьет любую магическую защиту. Полное уничтожение!

– Прекрасно, – сказал Калигула. – Всё как я люблю.

– Но помни, – подал голос Коммод, который по-прежнему нежился в шезлонге и даже не повернулся, чтобы посмотреть на взрыв, – сначала попробуем наземный штурм: вдруг они поступят мудро и сдадутся! Если получится, нужно захватить Новый Рим целым и невредимым, а гарпию и циклопа взять живыми.

– Да-да, – ответил Калигула. – Если получится. – По его лицу было видно, какое удовольствие ему доставляет такая приятная ложь. Его глаза блестели в свете искусственного зеленого заката. – Так или иначе, повеселимся.

Я проснулся в одиночестве, солнце светило прямо в лицо. Еще секунду мне казалось, что я сижу в шезлонге рядом с Коммодом, а на шее у меня такой же нагрудник. Но нет. Времена, когда мы с Коммодом тусовались вместе, давно прошли.

Сонный, сбитый с толку, обезвоженный, я сел. Почему на улице до сих пор светло?

И тут, заметив, под каким углом солнечные лучи проникают в комнату, я сообразил, что сейчас около полудня. Я снова проспал целую ночь и еще полдня. И был по-прежнему измотан.

Я слегка надавил на перевязанную рану – и с ужасом обнаружил, что она снова открылась. Пурпурные линии потемнели. Это могло значить только одно: пора надевать кофту с длинным рукавом. Не важно, что произойдет в ближайшие сутки – добавлять Мэг тревог я не собираюсь. И если придется, буду терпеть до самой смерти.

Ого. Да я ли это?

К тому времени когда я переоделся и, хромая, вышел из кофейни Бомбило, бо́льшая часть легиона собралась в столовой на обед. Там, как обычно, все кипело. Полубоги, разбитые на когорты, полулежали на кушетках вокруг низких столов, а ауры носились над ними с тарелками еды и кувшинами. Ветерок колыхал флаги для военных учений и штандарты когорт, закрепленные на кедровых балках. Те, кто успел пообедать, осторожно вставали и уходили, пригнувшись, чтобы им случайно не отхватила голову летящая тарелка с мясной нарезкой. Это, конечно, не касалось ларов. Им было все равно, какие деликатесы проносятся сквозь их эктоплазменные мозги.

За столом командиров я увидел Фрэнка, увлеченного разговором с Хейзел и другими центурионами. Рейны нигде не было – возможно, она отсыпалась или готовилась к дневным военным учениям. Учитывая, что нас ожидало завтра, вид у Фрэнка был на удивление расслабленным. Болтая с центурионами, он даже слегка улыбнулся, что, похоже, успокаивало его собеседников.

Я подумал о том, как легко мне лишить их этой хрупкой веры в собственные силы, просто рассказав о флотилии вооруженных яхт из сна. Не сейчас, решил я. Зачем портить им трапезу.

– Эй, Лестер! – завопила Лавиния с другого конца столовой, махая мне рукой словно официанту.

Я присоединился к ней и Мэг, расположившимся за столом Пятой когорты. Аура вложила мне в руку кубок с водой и поставила на стол целый кувшин. По всей видимости, было сильно заметно, насколько я обезвожен.

Лавиния наклонилась и подняла брови, отчего они стали похожи на розово-каштановые радуги:

– Так это правда?

Я хмуро взглянул на Мэг, гадая, какой из множества позорных историй из моей жизни она с ней поделилась. Но та была слишком занята кучей хот-догов и не обратила на меня никакого внимания.

– Что «правда»? – спросил я.

– Про туфли.

– Туфли?

Лавиния взмахнула руками:

– Танцевальные туфли Терпсихоры! Мэг рассказала, что случилось на яхтах Калигулы. О том, что вы с Пайпер видели пару туфель Терпсихоры!

– Ах, это.

Я совершенно забыл о них и о том, что Мэг вообще об этом знала. Как ни странно, остальные события, произошедшие на кораблях Калигулы – то, как мы попали в плен, как на наших глазах убили Джейсона, как мы едва унесли оттуда ноги, – вытеснили из моей памяти воспоминания об императорской коллекции обуви.

– Мэг, – сказал я, – ты столько всего могла им рассказать, но выбрала именно это?!

– Я тут ни при чем. – Мэг каким-то образом удавалось говорить с половиной хот-дога во рту. – Лавиния любит обувь.

– А по-твоему, о чем я должна была спросить?! – возмутилась Лавиния. – Мне заявляют, что у императора есть целый корабль с обувью – естественно, я поинтересуюсь, нет ли там танцевальных туфель! Значит, это правда, Лестер?

– Ну… да. Мы видели пару…

– Подумать только! – Лавиния откинулась на спинку кушетки, скрестила руки на груди и уставилась на меня. – Нет, подумать только! И ты ничего мне не сказал?! Ты хоть знаешь, какая это редкость? Какое значение… – Она захлебнулась от возмущения. – Подумать только!

Ее товарищи, сидящие за столом, реагировали на происходящее по-разному. Кто-то закатил глаза, кто-то ухмылялся, кто-то продолжал есть, будто выходки Лавинии их уже не удивляют.

Мальчик постарше с лохматыми каштановыми волосами осмелился вступиться за меня:

– Лавиния, у Аполлона были другие проблемы.

– О боги, Томас! – огрызнулась Лавиния. – Уж тебе-то этого точно не понять! Ты же не вылезаешь из своих ботинок!

Томас, нахмурившись, взглянул на свои стандартные боевые ботинки:

– И что такого? В них хорошие супинаторы.

– О боги. – Лавиния посмотрела на Мэг. – Нужно придумать, как пробраться на тот корабль и достать туфли.

– Не. – Мэг слизнула соус с пальца. – Слишком опасно.

– Но…

– Лавиния, – перебил я, – этого делать нельзя!

Наверное, она услышала прозвучавшие в моем голосе страх и напряжение. За последние дни Лавиния почему-то стала мне симпатична. Мне не хотелось, чтобы она попала в мясорубку, особенно после того, как во сне я увидел мортиры, заряженные греческим огнем.

Она повозила по цепочке кулон в виде Звезды Давида:

– Ты узнал что-то новое? Выкладывай.

Не успел я ответить, как мне в руки влетела тарелка с едой. Ауры решили, что я хочу куриного филе с жареной картошкой. И побольше. Или просто восприняли слово «выкладывай» как приказ.

Мгновение спустя к нам присоединились Хейзел и второй центурион Пятой когорты – темноволосый юноша со странными красными пятнами у рта. Ах да. Дакота, сын Вакха.

– Что происходит? – спросил Дакота.

– У Лестера есть новости. – Лавиния выжидающе смотрела на меня, словно я скрывал от нее местонахождение волшебной пачки Терпсихоры (которую я, прошу заметить, не видел уже несколько веков).

Я сделал глубокий вдох. Возможно, это было не лучшее место, чтобы рассказывать о том сновидении. Наверное, сначала мне следовало доложить обо всем преторам. Но Хейзел кивнула, разрешая мне говорить, и я посчитал, что этого разрешения мне достаточно.

Я описал то, что увидел – первоклассный тяжелый миномет из «ИКЕА», полностью собранный, стреляющий гигантскими шарами с зеленой огненной смертью, способной вскипятить Тихий океан, – и объяснил, что, по всей видимости, таких мортир у императоров штук пятьдесят, по одной на каждый корабль, и они готовы стереть Лагерь Юпитера с лица земли, как только войдут в залив.

Лицо Дакоты стало таким же красным, как его рот:

– Мне нужно выпить еще Кул-Эйд.

Судя по тому, что кубок не появился у него в руке, ауры считали иначе.

У Лавинии был такой вид, словно ее шлепнули пуантом матери. Мэг продолжала поедать хот-доги, как будто они последние в ее жизни.

Хейзел сосредоточенно закусила нижнюю губу, вероятно, пытаясь найти хоть что-то хорошее в моем рассказе. И похоже, это было сложнее, чем извлекать алмазы из земли.

– Значит, так, ребята, слушайте: мы знали, что императоры собирают секретное оружие. И теперь мы в курсе, что это за оружие. Я передам эту информацию преторам, но это ничего не меняет. Вы все прекрасно себя показали на утренних учениях, – она замолчала, но великодушно не стала добавлять «кроме Аполлона, который проспал все утро», – а днем мы потренируемся брать вражеские корабли на абордаж. Мы можем подготовиться.

Судя по лицам ребят из Пятой когорты, она их не убедила. Военно-морскими успехами римляне никогда не славились. Насколько я помню, «флот» Лагеря Юпитера состоял из нескольких старых трирем, которые использовались лишь во время постановочных морских сражений в Колизее, и одной гребной лодки, стоящей в доке в Аламиде. Так что военно-морские учения нужны были не столько для разработки подходящего плана боя, сколько для того, чтобы отвлечь легионеров от мыслей о неминуемой гибели.

Томас потер лоб:

– Ну что за жизнь, а?

– Возьми себя в руки, легионер, – сказала Хейзел. – Это наш долг – защитить наследие Рима.

– От его же императоров, – несчастным голосом проговорил Томас.

– К сожалению, – вставил я, – наибольшую угрозу империи зачастую представляли именно ее императоры.

Мне никто не возразил.

Фрэнк Чжан встал из-за командирского стола. Летающие кувшины и тарелки застыли в воздухе в почтительном ожидании.

– Легионеры! – объявил Фрэнк, сумев изобразить уверенную улыбку. – Через двадцать минут на Марсовом поле снова начнется эстафетная тренировка. Тренируйтесь так, словно от этого зависит ваша жизнь, потому что так оно и есть!

21

Видали, ребятки?

Вот так не делайте

Нет вопросов? Свободны

– Как твоя рана? – спросила Хейзел.

Я знал, что она хотела как лучше, но этот вопрос начал мне докучать даже больше, чем ранение.

Мы вместе вышли из главных ворот и направились к Марсовому полю. Впереди нас, то и дело делая «колесо», двигалась Мэг, и я не представлял, как ее при этом не тошнит съеденными хот-догами.

– Ну, – ответил я, безуспешно пытаясь излучать оптимизм, – учитывая все обстоятельства, я в порядке.

Прежний бессмертный я бы посмеялся: «В порядке?! Шутишь, что ли?» За последние месяцы я стал намного скромнее в своих ожиданиях. В данный момент «в порядке» означало «все еще могу ходить и дышать».

– Мне стоило сообразить раньше, – сказала Хейзел. – У тебя аура смерти с каждым часом становится все сильнее…

– Давай не будем о моей ауре смерти, ладно?

– Извини, просто… Был бы здесь Нико – возможно, он смог бы тебе помочь.

Я был не прочь повидаться с единокровным братом Хейзел. Нико ди Анджело, сын Аида, оказался весьма полезен, когда мы сражались с Нероном в Лагере полукровок. И конечно, его парень, мой сын Уилл Солас, был превосходным целителем. И все же что-то мне подсказывало, что они не сумели бы помочь мне больше, чем Праньял. Будь Уилл и Нико здесь, мне пришлось бы волноваться еще за двух любимых людей, с тревогой наблюдающих за мной, гадая, когда я окончательно превращусь в зомби.

– Спасибо за заботу, – поблагодарил я, – но… А что это делает Лавиния?

Примерно в ста ярдах от нас на мосту через Малый Тибр, который был совсем не по пути к Марсовому полю, стояли Лавиния и фавн Дон и, похоже, яростно о чем-то спорили. Возможно, не стоило привлекать к ним внимание Хейзел. Но все же если Лавиния хотела быть незаметной, ей следовало выбрать другой цвет волос, скажем камуфляжный, и не размахивать так сильно руками.

– Не знаю. – Своим видом Хейзел напомнила мне усталую мать, чей малыш в десятый раз пытается забраться в вольер к обезьянам. – Лавиния!

Лавиния обернулась и, помахав рукой, словно говоря «Сейчас, минуточку!», снова принялась спорить с Доном.

– У людей в моем возрасте бывает язва? – громко поинтересовалась Хейзел.

Учитывая все, что происходит с нами, поводов для веселья у меня было не так много, но ее замечание меня рассмешило.

Когда мы подошли к Марсовому полю, я увидел легионеров, которые, разбившись на когорты, расходились по разным тренировочным площадкам, устроенным на пустыре. Одна группа рыла оборонительные окопы. Другая стояла на берегу искусственного озера, которого еще вчера здесь не было, готовясь брать на абордаж два импровизированных корабля, совсем не похожих на яхты Калигулы. Легионеры из третьей группы катались на щитах с горки из грязи.

Хейзел вздохнула:

– Это мои хулиганы. Прости, мне нужно научить их убивать гулей. – Она побежала к ним, оставив меня наедине с моей крутящей «колеса» подругой.

– А нам куда? – спросил я Мэг. – Фрэнк сказал, что у нас будут… э-э… особые задания.

– Ага. – Мэг указала на дальний конец поля, где на стрельбище ждала Пятая когорта. – Ты будешь учить стрельбе из лука.

Я вытаращил глаза:

– Чего-чего?!

– Ты спал целую вечность, и утреннее занятие провел Фрэнк. Теперь твоя очередь.

– Но… Я же Лестер и не могу никого учить, особенно учитывая мое состояние! И потом, для римлян лук не самое любимое боевое оружие. Они считают, что стрелять – это ниже их достоинства!

– Если хочешь победить императоров, нужен новый подход, – сказал Мэг. – Как у меня. Я делаю боевых единорогов.

– Ты… погоди-ка… что?

– Потом.

Мэг припустила по полю к большой площадке для верховой езды, где ее ждали, с подозрением глядя друг на друга, легионеры из Первой когорты и табун единорогов. Я не мог себе представить, как Мэг собирается сделать этих мирных существ боевыми и кто вообще разрешил ей подобное, но вдруг с ужасом вообразил, как римляне и единороги нападают друг на друга, вооруженные большими терками. И решил не совать нос в чужие дела.

Вздохнув, я повернулся к стрельбищу и направился к своим новым ученикам.

Страшнее, чем обнаружить, что я разучился стрелять, было понять, что я вдруг снова мастерски овладел этим умением. Казалось бы, в чем проблема? Но став смертным, я пережил уже несколько вспышек божественной силы. И каждый раз сила быстро иссякала, оставляя мне лишь горечь и разбитые надежды.

Да, я, может, и поразил все цели в гробнице Тарквиния – но это не значит, что у меня получится снова. Если бы я попробовал показать класс в стрельбе из лука, а в итоге на глазах у всей когорты попал бы лишь в зад одному из единорогов Мэг, то умер бы от стыда гораздо раньше, чем меня бы доконал яд зомби.

– Так, ладно, – сказал я. – Думаю, можем начинать.

Дакота копался в промокшем колчане, пытаясь отыскать ровную стрелу. Видимо, он решил, что хранить принадлежности для стрельбы в сауне – самое то. Томас и другой легионер – Марк? – сражались, используя вместо мечей луки. Джейкоб, знаменосец легиона, натянул тетиву, положив стрелу так, что ее древко было направлено прямо ему в глаз, и это объясняло, почему после утренних занятий у него на левом глазу красуется повязка. Сейчас он, похоже, вознамерился ослепить себя окончательно.

– Давайте, ребята! – воскликнула Лавиния. Она опоздала, но умудрилась незаметно присоединиться к собравшимся (это одна из ее суперспособностей) и решила помочь мне призвать воинов к порядку. – Может, Аполлон что-нибудь и знает!

Я понял, что ниже падать некуда: высшей похвалой, которой я мог удостоиться от смертной, было то, что я «может, что-нибудь и знаю».

Я прочистил горло. Мне случалось выступать и перед куда большей аудиторией. И почему я так нервничал? Ах да. Потому что был парнем шестнадцати лет от роду, и притом жутким неумехой.

– Так… давайте поговорим о том, как прицеливаться. – Мой голос, естественно, сорвался. – Ноги пошире. Лук натянуть до упора. Теперь посмотрите на цель ведущим глазом. В случае Джейкоба – здоровым глазом. Если у вас есть прицел, используйте его.

– У меня прицела нет, – сказал Марк.

– Это вон та круглая штучка, – показала ему Лавиния.

– У меня есть прицел, – исправился Марк.

– Тогда стреляй, – велел я. – Вот так.

Я выстрелил в ближайшую мишень, затем в следующую, затем в следующую, выпуская стрелы снова и снова словно в каком-то трансе.

Только после двадцатого выстрела я понял, что попал точно в яблочко, поразив каждую мишень в центр дважды, причем самая дальняя находится от меня примерно в двухстах ярдов. Для Аполлона это детская забава. Для Лестера – непосильная задача.

Легионеры смотрели на меня разинув рты.

– Нам надо сделать так же?! – выпалил Дакота.

Лавиния стукнула меня по руке:

– Видите? Я же говорила, что Аполлон не такой уж и лузер!

Я не мог с ней не согласиться. Странным образом я не чувствовал себя лузером.

Демонстрация меткости не истощила мою энергию, и я ощущал себя совсем не так, как во время прежних вспышек божественной силы. Мне хотелось попросить еще один колчан, чтобы проверить, смогу ли я стрелять так же метко, но побоялся испытывать удачу.

– В общем… – запинаясь, проговорил я, – я, э-э, не рассчитываю, что вы станете сразу же так хорошо стрелять. Я просто показал, чего можно добиться, усердно практикуясь. Давайте попробуем?

Наконец, к моему великому облегчению я перестал быть в центре всеобщего внимания. Я выстроил когорту в линию и ходил между стрелками, помогая советом. Несмотря на покореженные от воды стрелы, Дакота стрелял не так уж плохо. Он даже несколько раз попал в мишень. Джейкоб умудрился не лишить себя второго глаза. Стрелы Томаса и Марка улетали в основном в грязь, отскакивали от камней и падали в траншеи, вызывая недовольные крики «Эй, осторожно!» легионеров из Четвертой когорты, которые их копали.

После часа отчаянных попыток справиться с обычным луком Лавиния сдалась и взяла свою манубаллисту. Первым же болтом она снесла мишень, находящуюся в пятидесяти ярдах от нее.

– Почему ты так прикипела к этой неповоротливой громадине? – спросил я. – Если дело в СДВГ, то ведь с обычным луком не нужно столько возиться.

Лавиния пожала плечами:

– Может, и так, зато манубаллиста эффектней. Кстати, – она с серьезным видом наклонилась ко мне, – нам нужно поговорить.

– Не нравится мне это.

– Да нет же. Я…

Вдали прозвучал горн.

– Так, ребята! – крикнул Дакота. – Пора сменить занятие. Отличная работа, моя команда!

Лавиния снова заехала мне по руке:

– До скорого, Лестер.

Легионеры Пятой когорты побросали оружие и побежали на следующую тренировку, а мне пришлось собирать стрелы. Вот кретины.

Остаток дня я провел на стрельбище, занимаясь по очереди с каждой когортой. Со временем я перестал бояться стрелять и обучать воинов. К тому моменту, когда я заканчивал работу с последней группой, Первой когортой, я был убежден: я отлично стреляю и этот навык никуда не исчезнет.

Почему так случилось, я не знал. Я по-прежнему не мог сравниться в этом деле с собой-богом, но определенно стрелял лучше обычных полубогов или спортсменов, завоевавших золото на Олимпиаде. Время, когда я мог «танцевать и петь», пришло. Мне почти захотелось вытащить Стрелу Додоны и похвастаться: «Смотри, как я могу!» Но я боялся сглазить. К тому же понимание того, что я умираю от яда зомби накануне великой битвы, несколько омрачало радость от вновь обретенной способности поражать мишени точно в яблочко.

Впечатление на римлян я произвел. Некоторые даже чему-то научились, например стрелять, не лишая себя глаз и не убивая соседа. И все же другие тренировки им явно больше по душе. Краем уха я слышал, как они шептались о единорогах и суперсекретной технике сражения с гулями, которой владела Хейзел. Ларри из Третьей когорты так понравилось брать корабли на абордаж, что он решил стать пиратом, когда вырастет, и заявил об этом всем. Я подозреваю, что даже копание траншей большинству легионеров нравится больше, чем мои уроки.

Только поздно вечером по сигналу горна когорты с шумом направились обратно в лагерь. Я был вымотан и голоден. Неужели смертные учителя так себя чувствуют каждый вечер после целого дня занятий? Если да, то мне невдомек, как они такое выдерживают. Надеюсь, им сполна за это платят золотом, бриллиантами и редкими специями.

Но хотя бы когорты были в приподнятом настроении. Если цель преторов – отвлечь воинов от их страхов и поднять боевой дух накануне битвы, то наш день прошел успешно. Если они хотели научить легион отражать атаки врагов… то здесь результаты менее обнадеживающие. К тому же весь день все старательно избегали разговоров о самом страшном, чем грозит завтрашняя битва. Римлянам предстоит сразиться с бывшими товарищами, ставшими зомби и оказавшимися во власти Тарквиния. Я помнил, с каким трудом Лавиния заставила себя выстрелить из арбалета в Бобби. Не знаю, как долго продержится боевой дух легиона, когда им раз пятьдесят – шестьдесят придется столкнуться с той же этической дилеммой.

Я уже собирался свернуть на Виа Принципалис и пойти в столовую, но тут услышал чей-то голос:

– Псст!

В переулке между кофейней Бомбило и мастерской по ремонту колесниц притаились Лавиния и Дон. Поверх вываренной футболки фавн нацепил самый настоящий плащ, из-за чего вид у него, конечно же, сразу стал совсем неприметным. Лавиния спрятала розовые волосы под черной кепкой.

– Сюда! – прошипела она.

– Но ужин…

– Ты нам нужен.

– Это ограбление?

Лавиния резво подошла ко мне, схватила за руку и потянула в тень.

– Не волнуйся, чувак, – успокоил меня Дон, – это не ограбление! Но если у тебя в самом деле есть лишняя мелочь…

– Заткнись, Дон, – сказала Лавиния.

– Хорошо, заткнусь, – согласился Дон.

– Лестер, – обратилась ко мне Лавиния, – ты должен пойти с нами.

– Лавиния, я устал. И проголодался. Лишней мелочи у меня нет. Можно это подождет…

– Нет. Потому что завтра мы все можем погибнуть, а это важно. Мы потихоньку выберемся наружу.

– Потихоньку выберемся наружу?

– Да, – кивнул Дон. – Это когда идешь потихоньку. Наружу.

– Зачем?! – возмутился я.

– Увидишь.

Тон у Лавинии был зловещий, словно она не могла подобрать слов, чтобы описать мой гроб, и мне предстояло увидеть его собственными глазами.

– А если нас поймают?

– О! – оживился Дон. – Это я знаю! За первое нарушение будешь месяц чистить уборные. Но знаешь, если завтра мы все умрем, то какая разница.

Сообщив мне эти прекрасные новости, Лавиния и Дон схватили меня за руки и потащили в темноту.

22

Пою о мертвых растениях

Кустарниках-героях

Воодушевляет

Тайком выбраться из римского лагеря оказалось подозрительно просто.

Мы благополучно пролезли в дыру в заборе, прошли по траншее, затем по туннелю, миновали патрули и незамеченными пробрались мимо дозорных башен. После этого Дон с готовностью раскрыл свой секрет:

– Чувак, это место устроено так, чтобы не впускать в него вражеские армии. А запирать тут легионеров или не впускать время от времени дружески настроенного фавна, который не отказался бы от горячей еды, вовсе не предполагалось. Если знать расписание патрулей и всегда пользоваться разными входами, ничего сложного в этом нет.

– Похоже, ты весьма старательный фавн, – заметил я.

Дон улыбнулся:

– Знаешь, чувак, безделье – непростое занятие.

– Нам далеко идти, – сказала Лавиния. – Лучше поторопиться.

Я чуть не застонал. Очередная ночная вылазка с Лавинией не входила в мои планы на вечер. Но, признаться, я был заинтригован. О чем они тогда спорили с Доном? Почему она хотела поговорить со мной днем и куда мы направляемся? Из-за встревоженного взгляда и черной кепки, скрывающей волосы, вид у Лавинии был озабоченный и решительный, теперь она напоминала не столько неуклюжего жирафа, сколько напряженную газель. Однажды я видел выступление ее отца с Московским балетом. У него было точно такое же выражение лица перед тем, как он исполнил тройной гранд жете[34].

Я хотел спросить Лавинию, что происходит, но, судя по ее походке, разговаривать она была явно не в настроении. Во всяком случае, пока. Мы молча прошли по долине – и оказались на улицах Беркли.

К тому времени как мы добрались до Народного парка, уже, наверное, наступила полночь.

Я не бывал здесь с 1969 года, когда заглянул сюда, чтобы познакомиться с балдежной музыкой хиппи и узнать, что такое власть цветов, но вместо этого оказался в гуще студенческих волнений. Слезоточивый газ, оружие и дубинки полицейских уж точно не были балдежными. Мне потребовалась вся божественная выдержка, чтобы не раскрыть свою истинную природу и не испепелить всех своей силой в радиусе шести миль.

Теперь, десятки лет спустя, заросший парк выглядел так, будто до сих пор не оправился от тех событий. Истоптанные бурые лужайки завалены грудами старой одежды и картонными табличками с рукописными слоганами вроде «ПАРК, А НЕ ОБЩАГА» и «СПАСИТЕ НАШ ПАРК». Несколько пней украшены растениями в горшках и бусами, отчего кажутся святынями, установленными в память о павших. Урны переполнены. Бездомные спят на скамейках или охраняют магазинные тележки со своими нехитрыми пожитками.

В дальнем конце площади на приподнятой деревянной сцене словно бастующие расселись дриады и фавны – в таком количестве, которого я никогда не видел. То, что фавны поселились в Народном парке, у меня не вызывало вопросов. Они могут бездельничать, побираться, питаться объедками из мусорных корзин – и никто и бровью не поведет. А вот дриады меня удивили. Их тут собралось не меньше двух дюжин. Похоже, некоторые из них были духами местных эвкалиптов и секвой, но большинство, судя по нездоровому виду, были дриадами многострадальных парковых кустов, трав и сорняков. (Не подумайте, что я предвзято отношусь к дриадам сорняков. Я знаю парочку весьма приличных росичек.)

Фавны и дриады сидели образовав широкий круг, словно собрались распевать песни вокруг невидимого костра. И у меня было такое ощущение, что они ждали музыки от нас – от меня.

Я и так уже был на нервах. А тут еще заметил знакомое лицо и чуть не выпрыгнул из своей зараженной ядом зомби шкуры:

– Персик?!

Демонический младенец, карпос Мэг, обнажил клыки и ответил:

– Персики!

Его крылья из веточек потеряли немного листьев. Курчавые зеленые волосы на концах стали бурыми и безжизненными, а похожие на фонарики глаза сияли не так ярко, как прежде. Наверняка следовать за нами в Северную Калифорнию было для него большим испытанием, но рычал он по-прежнему так устрашающе, что мне приходилось с особенным тщанием контролировать мочевой пузырь.

– Ты где был?! – возмутился я.

– Персики!

С моей стороны было глупо спрашивать. Конечно, у него был только один ответ – персики.

– Мэг знает, что ты здесь? Как ты…

Лавиния схватила меня за плечо:

– Слушай, Аполлон. Времени мало. Персик сообщил о том, что видел в Южной Калифорнии, но он опоздал и не смог помочь. И тогда он со всех крыльев полетел сюда. Он хочет, чтобы ты лично рассказал всем, что там случилось.

Я вгляделся в лица собравшихся. Духи природы выглядели напуганными, встревоженными и сердитыми, – но в основном уставшими сердиться. Я часто видел такие лица у дриад в последнюю эпоху человеческой цивилизации. Всему есть предел, даже тому, сколько загрязненного воздуха может вдохнуть дриада, сколько загрязненной воды она может выпить и сколько мусора запутается в ее ветвях, прежде чем она потеряет всякую надежду. И теперь Лавиния хочет, чтобы я окончательно сломил их дух, рассказав, что случилось с их братьями и сестрами в Лос-Анджелесе и что завтра их ждет гибель в огне. Иными словами, она хочет, чтобы меня растерзала разъяренная толпа кустов.

Я сглотнул:

– Э-э…

– Держи. С этим будет проще. – Лавиния сняла с плеча рюкзак. Я не обращал внимания на то, каким он был пузатым, потому что она повсюду таскалась с кучей вещей. Когда она его открыла, последнее, что я ожидал увидеть в ее руках, было мое укулеле, которое кто-то отполировал и снабдил новыми струнами.

– Как… – спросил я, когда она вложила его мне в руки.

– Я стащила его у тебя из комнаты, – ответила она так, будто друзья то и дело таким занимаются. – Ты же все время спал. Я отнесла его к подруге, которая чинит инструменты, – Мэрилин, дочь Эвтерпы. Ну знаешь, музы музыки.

– Я… Я знаю Эвтерпу. Конечно же. Ее специальность – флейты, а не укулеле. Но высота струн теперь просто идеальна. Мэрилин, наверное… Я так… – Я вдруг понял, что заговариваюсь. – Спасибо.

Лавиния уставилась на меня, молча приказывая сделать так, чтобы ее усилия не пропали даром. Она попятилась и уселась в круг вместе с духами природы.

Я ударил по струнам. Лавиния была права. Инструмент мне помогал. За ним было не спрятаться – как я выяснил, прятаться за укулеле вообще невозможно. Но голос мой зазвучал уверенней. Сыграв пару скорбных минорных аккордов, я запел «Падение Джейсона Грейса», как в тот раз, когда мы только прибыли в Лагерь Юпитера. Но вскоре песня стала другой. Как все хорошие исполнители, я изменил материал для новой аудитории.

Я пел о пожарах и засухе, мучивших Южную Калифорнию. Пел о смелых кактусах и сатирах из Цистерны в Палм-Спрингс, которые доблестно сражались, пытаясь найти источник этих бед. Пел о дриадах Агаве и Денежном Дереве, смертельно раненных в Горящем Лабиринте, и о том, как Денежное Дерево умерло на руках Алоэ Вера. Я добавил несколько обнадеживающих куплетов о Мэг и возрождении дриад-воительниц Мелий, о том, как мы разрушили Горящий Лабиринт и дали окружающей среде Южной Калифорнии шанс на исцеление. Но умолчать о грозящих нам опасностях я не мог. Я описал то, что видел в снах: мчащиеся к нам яхты с огненными мортирами, императоров, замысливших до основания разгромить все в заливе.

Сыграв последний аккорд, я поднял взгляд. В глазах дриад блестели зеленые слезы. Фавны рыдали не таясь.

Персик повернулся к собравшимся и прорычал:

– Персики!

На этот раз я, кажется, понял, что он сказал: «Видите? А я вам говорил!»

Дон шмыгнул носом и вытер глаза чем-то напоминающим обертку от буррито.

– Значит, это правда. Это и впрямь происходит. Храни нас Фавн…

Лавиния смахнула слезы:

– Спасибо, Аполлон.

Словно я оказал ей услугу. Почему же тогда мне кажется, будто я пнул каждую из этих дриад прямо по главному корню? Я все это время волновался о том, что будет с Новым Римом, Лагерем Юпитра, Оракулами, моими друзьями и со мной самим. Но эти каркасы[35] и росички не меньше заслуживают жизни. Они тоже столкнулись со смертью. И были в ужасе. Если императоры выстрелят из своих орудий, у них не будет ни единого шанса. Бездомные смертные из Народного парка сгорят вместе со своими тележками, как и легионеры. Их жизни стоят не меньше.

Смертные, вероятно, не поймут всего ужаса случившегося. Они решат, что все дело в распространившихся пожарах, или придумают себе какую-нибудь еще причину. Но я буду знать правду. Если это огромное, странное и прекрасное пространство на Калифорнийском побережье сгорит, причиной будет то, что я не сумел противостоять своим врагам.

– Так, ребята, – продолжала Лавиния, немного погодя и собравшись с духом. – Вы всё слышали. Императоры будут здесь к завтрашнему вечеру.

– Но значит, у нас нет времени, – сказала дриада секвойи. – Если они сделают с заливом то, что сотворили с Лос-Анджелесом…

Я ощутил, как страх будто порыв холодного ветра пробежал по толпе.

– Но ведь легион с ними сразится? – нервно спросил какой-то фавн. – Они ведь могут и победить.

– Брось, Реджинальд, – проворчала дриада. – Думаешь, смертные смогут нас защитить? Когда такое было?

Остальные согласно забормотали.

– Должна сказать, – вмешалась Лавиния, – что Фрэнк и Рейна правда стараются. Чтобы перехватить корабли, они отправят отряд бойцов – Майкла Кахейла и несколько других отборных полубогов. Но я не очень-то верю в их успех.

– Я ничего об этом не слышал, – сказал я. – Как ты узнала?

Она подняла розовые брови, словно говоря «Я тебя умоляю!».

– И конечно, Лестер проведет свой суперсекретный ритуал и попробует призвать на помощь богов, но…

Больше говорить ничего не требовалось. В мой успех она тоже не верит.

– А что ты будешь делать? – спросил я. – Что ты можешь сделать?

Я не хотел ее критиковать. Но какие у нас еще есть варианты? По перепуганным лицам фавнов можно было догадаться, о чем они думают: поскорее купить билеты на автобус до Портленда, штат Орегон. Только вот с дриадами этот номер не пройдет. Они в буквальном смысле вросли корнями в родную землю. Может, им удастся уйти в глубокую спячку, как сделали дриады на юге. Но будет ли этого достаточно, чтобы пережить огненную бурю? Я слышал, что определенные виды растений дают всходы и разрастаются после суровых пожаров, но сомневался, что такая способность есть у большинства растений.

Честно говоря, я вообще мало знаю о жизненных циклах дриад и о том, как они защищаются от климатических катастроф. Возможно, если бы за прошедшие столетия я больше разговаривал с ними, и меньше за ними гонялся…

Ого. Я и правда себя не узнаю!

– Нам нужно многое обсудить, – сказала одна из дриад.

– Персики, – согласился Персик.

Он посмотрел на меня, ясно давая понять: «А теперь уходи».

У меня было к нему столько вопросов: почему его так долго не было? Почему он здесь, а не с Мэг?

Было похоже, что сегодня ответов на свои вопросы я не получу. Разве что рычание, укусы и слово «персики». Мне на ум пришли слова дриад о том, что нельзя доверять смертным решать проблемы духов природы. Очевидно, я вхожу в число этих смертных. Я передал послание. И теперь могу уходить.

У меня на сердце и так было тяжело, а Мэг сейчас так ранима… Я не представлял, как сообщить ей, что ее маленький персиковый демон в подгузнике взбунтовался.

– Пора тебе возвращаться в лагерь, – сказала мне Лавиния. – У тебя завтра важный день.

Мы оставили Дона с остальными духами природы, встревоженно обсуждающими насущные дела, и пошли обратно по Телеграф-Авеню.

Миновав несколько кварталов, я набрался смелости и спросил:

– Что они будут делать?

Лавиния, которая словно забыла, что я рядом, вздрогнула:

– Ты имел в виду, что мы будем делать. Потому что я с ними.

У меня к горлу подступил комок:

– Лавиния, ты меня пугаешь. Что ты задумала?

– Я пыталась не думать об этом, – пробормотала она. Уличные фонари подсвечивали выбившиеся у нее из-под кепки розовые пряди, и казалось, будто вокруг ее головы парит сладкая вата. – После того что мы видели в гробнице… Бобби и остальных, после того как ты рассказал, что нас ждет завтра…

– Лавиния, прошу тебя…

– От меня мало пользы в строю. Да и что будет, если я сомкну свой щит с остальными и пойду вместе с ними на смерть? Кому это поможет?

– Но…

– Лучше не спрашивай, – прорычала она почти так же злобно, как Персик. – И точно будет лучше, если ты никому ничего не скажешь о том, что сейчас было. А теперь пошли.

На протяжении остального пути она не отвечала на мои вопросы. Казалось, над ее головой нависла темная туча с запахом жвачки. Она провела меня мимо дозорных, под стеной и, оставив возле кофейни, растворилась в темноте, даже не попрощавшись.

Возможно, мне следовало ее остановить. Поднять тревогу. Чтобы ее посадили под стражу. Но какой в этом толк? Похоже, Лавиния никогда не чувствовала себя в легионе как дома. Она постоянно искала секретные двери и тайные ходы из долины. И наконец сорвалась.

У меня возникло нехорошее предчувствие, что больше я никогда ее не увижу. Она укатит на ближайшем автобусе в Портленд с парой десятков фавнов, и, как бы мне ни хотелось сердиться на нее за это, я чувствовал лишь грусть. Разве я на ее месте поступил бы иначе?

Когда я поднялся в нашу гостевую комнату, Мэг вовсю храпела, очки свисали у нее с кончиков пальцев, а простыня сбилась в ногах. Я как мог постарался укрыть ее. Может, ей снятся кошмары, как ее персиковый дух в нескольких милях отсюда плетет заговор с местными дриадами. Завтра решу, что ей сказать. А сегодня пусть поспит.

Я заполз на свою койку, уверенный, что проворочаюсь до утра.

Но вместо этого тут же вырубился.

Когда я проснулся, в лицо мне било раннее утреннее солнце. Койка Мэг была пуста. Я понял, что спал как убитый: ни снов, ни видений. Это меня не порадовало: если кошмары отступают – значит грядет что-то другое, более страшное.

Я оделся, собрал вещи, стараясь не думать об усталости и о боли в животе. Потом перехватил маффин и кофе у Бомбило и отправился на поиски подруг. Так или иначе сегодня судьба Нового Рима будет решена.

23

Еду в пикапе

Псы и оружие при мне

Идиот Лестер тоже

Рейна и Мэг ждали меня у главных ворот лагеря, и Рейну я едва узнал. Вместо преторского облачения на ней были синие беговые кроссовки, джинсы-скинни, медного цвета футболка с длинными рукавами и теплая накидка темно-красного цвета. Волосы она убрала назад и заплела в косу, на лицо нанесла легкий макияж – и теперь могла сойти за одну из тысяч студенток колледжа, на которую никто не взглянул бы с подозрением. Видимо, на то и был расчет.

– Чего? – спросила она меня.

Я понял, что пялюсь на нее:

– Ничего.

Мэг хрюкнула. Она как обычно была в зеленом платье, желтых легинсах и высоких красных кедах, так что вполне сошла бы за местную первоклашку – если бы не рост двенадцатилетки, садовничий пояс с сумочками и прикрепленный к воротнику розовый значок с головой единорога, под которой изображены скрещенные кости. Уж не знаю, купила ли она его в сувенирной лавке в Новом Риме или уговорила кого-то сделать значок специально для нее. И то и другое вызввало опасения.

Рейна развела руками:

– У меня нет гражданской одежды, Аполлон. Пусть Туман и помогает с маскировкой, но если я стану вышагивать по Сан-Франциско в полном легионерском облачении, на меня наверняка станут коситься.

– Нет. Да. Ты отлично выглядишь. То есть хорошо. – И почему у меня ладони вспотели? – То есть, может, мы уже пойдем?

Рейна, словно решив вызвать такси, засунула в рот два пальца и свистнула, да так пронзительно, что у меня прочистились евстахиевы трубы. Из крепости с лаем, похожим, на выстрелы небольших орудий, прибежали две металлические борзые.

– Чудесно, – сказал я, пытаясь подавить инстинкт, приказывающий мне убегать прочь в панике. – Ты берешь собак.

Рейна ухмыльнулась:

– Ну, они бы расстроились, если бы я поехала в Сан-Франциско без них.

– Поехала?

Я чуть было не спросил «На чем?», но тут со стороны города раздался гудок. Грохоча по дороге, по которой обычно маршировали легионеры и слоны, ехал ярко-красный побитый внедорожник «Шевроле».

За рулем была Хейзел Левеск, рядом сидел Фрэнк Чжан.

Едва они остановились рядом с нами, Аурум и Аргентум, запрыгнув на платформу грузовика, высунули языки и завиляли хвостами.

Хейзел вылезла из машины:

– Полный бак, претор.

– Спасибо, центурион, – улыбнулась Рейна. – Как проходят уроки вождения?

– Отлично! На этот раз я даже не врезалась в Терминуса.

– Это прогресс, – согласилась Рейна.

Фрэнк выбрался с пассажирского места:

– Ага, совсем скоро Хейзел можно будет выезжать на общественные дороги.

У меня было слишком много вопросов. Где они держали грузовик? В Новом Риме есть заправка? Почему я так много таскался пешком, если можно было поехать куда нужно?

Но Мэг меня опередила:

– Можно мне поехать сзади с собаками?

– Нет, мэм, – ответила Рейна. – Ты сядешь в кабину и пристегнешься.

Мэг, засюсюкав, принялась гладить борзых.

Фрэнк заключил Рейну в медвежьи объятия (не превратившись при этом в медведя):

– Осторожней там, ладно?

Рейна, похоже, была в растерянности от такого прилива чувств и не знала, куда девать руки. Но потом неловко похлопала своего товарища-претора по спине и сказала:

– Ты тоже. Есть новости от ударной группы?

– Они вышли затемно. Кахейл настроен на победу, но… – Фрэнк пожал плечами, словно говоря: противояхтовая группа теперь в руках богов. А как бывший бог я могу вас уверить, что это не обнадеживало.

Рейна повернулась к Хейзел:

– А что с кольями против зомби?

– Готовы, – кивнула Хейзел. – Если орды Тарквиния будут двигаться оттуда же, откуда приходили и раньше, их ждет парочка неприятных сюрпризов. Я устроила ловушки и рядом с другими подходами к городу. Надеюсь, мы остановим их прежде, чем они подойдут вплотную, чтобы… – Она замялась, явно не желая заканчивать фразу. Я, кажется, понял, что она имела в виду. Чтобы мы не видели их лиц. Если легиону все же придется отражать нападение своих неживых товарищей, гораздо лучше будет уничтожить их издалека, чтобы не испытывать боль, узнавая бывших друзей. – Только бы… – Хейзел покачала головой. – Ну, я все еще волнуюсь, как бы Тарквиний не задумал что-то еще. Мне бы следовало сообразить, что это может быть, но… – Она хлопнула себя по лбу, словно хотела перезапустить мозг. Как же я ее понимал.

– Ты и так много сделала, – заверил ее Фрэнк. – Даже если они предпримут что-то неожиданное, мы справимся.

Рейна кивнула:

– Ладно, тогда мы поехали. Не забудьте про катапульты.

– Конечно, – сказал Фрэнк.

– И перепроверьте с квартирмейстером огненные заграждения.

– Конечно.

– И… – Рейна осеклась. – Ты и сам знаешь, что делать. Прости.

Фрэнк улыбнулся:

– Просто достаньте то, что нам нужно для призыва богов. Мы сохраним лагерь до вашего возвращения.

Хейзел с сомнением осмотрела одежду Рейны:

– Твой меч в машине. Может, возьмешь щит или еще что-нибудь?

– Нет. У меня есть плащ. Он защищает почти от любого оружия. – Рейна провела рукой по воротнику накидки – и та внезапно превратилась в ее привычный пурпурный плащ.

Фрэнк перестал улыбаться:

– А мой плащ такое может?

– Увидимся, ребята! – Рейна села за руль.

– Погоди, мой плащ отражает удары? – крикнул нам вслед Фрэнк. – И превращается в накидку?

Когда мы тронулись, я увидел в зеркало заднего вида, как Фрэнк Чжан внимательно изучает строчки на своем плаще.

Нашей первой утренней задачей оказалось преодолеть сужение дороги перед мостом Бэй-Бридж[36].

Из Лагеря Юпитера мы выбрались без проблем. По надежно скрытой от посторонних грунтовой дороге, которая вела из долины к холмам, мы в конечном счете выехали на жилые улицы Восточного Окленда, а оттуда поехали по Двадцать четвертому шоссе до его соединения с Интерстейт-580. И вот тогда-то и началось настоящее веселье.

Людей, которые ехали из пригорода на работу, очевидно, не оповестили о том, что нам поручена крайне важная миссия по спасению огромной территории, и они упрямо отказывались уступать нам дорогу. Возможно, нам следовало воспользоваться общественным транспортом, но я сомневался, что в местные скоростные электрички пускают пассажиров со смертоносными собаками-автоматонами.

Рейна барабанила пальцами по рулю, подпевая Тего Кальдерону[37], песня которого доносилась из древнего CD-проигрывателя. Реггетон мне, как и другим олимпийцам, нравился, но чтобы успокоить нервы, отправившись в утренний квест, я бы, возможно, выбрал не такую музыку. Он был слишком энергичным, а мандража и так хватало.

Между нами сидела Мэг, которая копалась в семенах, хранящихся у нее в сумочках на поясе. Она рассказывала, что во время битвы в гробнице много пакетиков открылось и семена перемешались. И теперь она пыталась разобраться где какие. А происходило это так: она брала в руку семечко и пристально на него смотрела, пока оно вдруг не превращалось во взрослое растение: одуванчик, томат, баклажан, подсолнух. Вскоре в машине стало пахнуть как в садоводческом отделе магазина «Хоум Депот»[38].

Я не сказал Мэг, что видел Персика. Я даже не знал, как об этом заговорить. «Слушай, а ты в курсе, что твой карпос проводит тайные собрания с фавнами и росичками в Народном парке?»

И чем дольше я тянул с этим, тем сложнее становилось начать разговор. Я убеждал себя, что отвлекать Мэг во время важного квеста – плохая идея. И потом, Лавиния просила меня не распускать язык, и я хотел исполнить ее просьбу. Правда, я не видел Лавинию утром, перед тем как мы уехали, но, может быть, я ошибся и она вовсе не задумала никакой подлости. А может, она уже на полпути в Орегон.

Но на самом деле я молчал из трусости. Я боялся разозлить своих опасных попутчиц. Одна из них могла натравить на меня пару металлических борзых, которые запросто разорвали бы меня на куски, а вторая сумела бы сделать так, чтобы у меня из носа полезли кочаны капусты.

Мы ползли по мосту, Рейна выстукивала ритм песни «El Que Sabe, Sabe». «Кто знает, тот знает». Я на 75 процентов уверен, что в выборе песен не было никакого подтекста.

– Когда доберемся, – сказала она, – придется припарковаться у подножия холма, а наверх идти пешком. Территория вокруг башни Сютро закрытая.

– Ты думаешь, что наша цель все-таки башня? – спросил я. – Не гора Сютро позади нее?

– Не уверена. Но я сверилась со списком подозрительных мест, который составила Талия. И башня в нем есть.

Я ждал дальнейших объяснений:

– Талия составила что?

Рейна моргнула:

– А я тебе не рассказывала? В общем, Талия и Охотницы Артемиды составляют список мест, где они заметили странную активность монстров и то, чему они не нашли объяснения. Башня Сютро – одно из таких мест. Талия отправила мне перечень локаций в районе залива, чтобы ребята из Лагеря Юпитера приглядывали за ними.

– А много этих подозрительных мест? – спросила Мэг. – Можно, мы во все съездим?

Рейна шутливо толкнула ее локтем:

– Мне нравится твой настрой, Рубака, но только в Сан-Франциско их десятки. Мы… в смысле легион… мы стараемся следить за всеми, но это очень трудно. Особенно с недавних пор…

«Из-за битв, – подумал я. – И смертей».

Я задумался, почему, сказав «мы», Рейна на мгновение осеклась, а затем добавила «в смысле легион». Интересно, к каким таким другим «мы» причисляет себя Рейна Авила Рамирез-Ареллано? Раньше я, конечно, не мог себе представить, как она в гражданской одежде ведет потрепанный пикап, прихватив на прогулку металлических борзых. А еще она общается с Талией Грейс, главной помощницей моей сестры, предводительницей Охотниц Артемиды.

Я чувствовал, что ревную, и это меня бесило.

– Откуда ты знаешь Талию? – спросил я, стараясь говорить как можно непринужденней. Судя по тому, как покосилась на меня Мэг, попытка с треском провалилась.

Рейна, похоже, ничего не заметила. Она перестроилась в другой ряд, стараясь продвинуться в потоке машин. Позади нас, предвкушая приключения, радостно лаяли Аурум и Аргентум.

– Мы с Талией вместе сражались с Орионом в Пуэрто-Рико, – ответила она. – И Амазонки и Охотницы тогда потеряли много хороших воительниц. Такие вещи… сближают… Короче – да, мы поддерживаем связь.

– Как? Все средства связи не работают.

– Письма, – сказала она.

– Письма… – Кажется, я припоминал что-то такое, тогда в ходу еще были пергамент и восковые печати. – Это когда пишешь от руки на бумаге, потом кладешь в конверт, наклеиваешь марку…

– …и отправляешь. Верно. Конечно, письма́ порой ждешь неделями, а то и месяцами, но Талия – отличная подруга по переписке.

Я постарался осознать то, что она сказала. Талию Грейс можно описать по-разному. Но то, что она может быть «подругой по переписке», не укладывалось в голове.

– Но куда ты адресуешь письма? – спросил я. – Охотницы ведь не сидят на одном месте.

– У них есть абонентский ящик в Вайоминге и… Почему мы вообще это обсуждаем?

Мэг сжала в пальцах семечко. Из него тут же выстрелила и расцвела герань.

– Значит, вот где были твои собаки? Искали Талию?

Я не понял, с чего она так решила, но Рейна кивнула.

– Сразу после того как вы прибыли, – сказала она, – я написала Талии о… ну, вы понимаете… о Джейсоне. Я знала, что она не скоро получит мое сообщение, поэтому отправила Аурума и Аргентума искать ее – на тот случай, если Охотницы окажутся неподалеку. Но они вернулись ни с чем.

Я представил, что могло бы случиться, если бы Талия получила письмо Рейны. Может, она примчалась бы вместе с Охотницами в Лагерь Юпитера, чтобы помочь нам сражаться с императорами и ордами нежити, насланной Тарквинием? Или обрушила бы свой гнев на меня? Талия уже однажды выручила меня из беды в Индианаполисе. А я вместо благодарности привел ее брата на верную смерть в Санта-Барбаре. Вряд ли кто-то бы возмутился, если бы шальная стрела Охотницы поразила меня во время боя. Я вздрогнул, мысленно возблагодарив Почтовую службу США за медлительность.

Мы миновали Трежер-Айленд, соединяющийся с серединой моста Бэй-Брижд между Оклендом и Сан-Франциско. Я подумал о том, что сегодня вечером здесь пройдет флот Калигулы, готовый высадить войска и, если придется, обстрелять бомбами с греческим огнем ни о чем не подозревающую восточную часть залива. И стал мысленно проклинать Почтовую службу США за медлительность.

– А у вас с Талией, – начал я, снова стараясь держаться как можно непринужденней, – ну…

Рейна подняла бровь:

– Роман?

– Ну, я просто… то есть… э-э…

Молодец, Аполлон. Я упоминал, что когда-то был богом поэзии?

Рейна закатила глаза:

– Вот бы каждый раз, когда я слышу этот вопрос, мне давали денарий[39]. Мало того что Талия – Охотница, а значит, дала обет безбрачия… Почему крепкая дружба должна обязательно перерасти в любовь? Талия прекрасная подруга – с чего бы мне рисковать этим?

– А…

– Это риторический вопрос, – добавила Рейна. – Отвечать не нужно.

– Я в курсе, что такое «риторический». – Про себя я отметил, что когда я в следующий раз окажусь в Греции, нужно бы еще раз спросить у Сократа, что значит это слово. А потом вспомнил, что Сократ умер. – Я просто подумал…

– Классная песня, – перебила меня Мэг. – Сделай погромче!

Я сомневался, что Мэг хоть сколечко интересовал Тего Кальдерон, но ее вмешательство, возможно, спасло мне жизнь. Рейна прибавила звук, прервав мои попытки угробить себя в ходе случайной беседы.

Оставшийся путь до города мы провели в молчании, слушая, как Тего Кальдерон распевает «Punto y Aparte», а борзые Рейны весело лают с таким звуком, будто кто-то в канун Нового года решил пострелять из полуавтоматического оружия.

24

Божественная физиономия

Там, где быть не должна

Венера, ты стерва

Для столь густо населенной территории в Сан-Франциско было на удивление много островков дикой природы. Мы припарковались в тупике у подножия холма, на котором стояла башня. Справа от нас оказалась каменистая площадка, поросшая сорняками. С нее открывался такой вид на город, за который не жалко было бы отдать и миллионы долларов. Слева склон так густо порос лесом, что при восхождении можно смело хвататься за эвкалипты как за поручни.

На вершине холма, примерно в четверти мили над нами, парила в тумане башня Сютро, ее красно-белые опоры и перекладины образовывали гигантский треножник, что навеяло мне тревожные воспоминания о табурете Дельфийского Оракула. Или о помосте для погребального костра.

– У основания находится ретрансляционная станция. – Рейна указала на вершину. – Возможно, там будут смертные охранники, ограда, колючая проволока и все такое. Плюс то, что мог приготовить для нас Тарквиний.

– Клево, – заметила Мэг. – Пошли!

Борзых не нужно было просить дважды. Они бросились вверх, напролом сквозь кустарник. Мэг последовала за ними, явно намереваясь порвать одежду обо все встретившиеся колючки.

Рейна, видимо, заметила скорбное выражение, с которым я глядел на холм, куда предстояло подняться.

– Не волнуйся, – сказала она. – Можем пойти медленно. Аурум и Аргентум знают, что должны дождаться меня на вершине.

– А Мэг знает?

Я представил, как моя юная подруга в одиночку врывается на станцию, где полно охранников, зомби и других «клевых» сюрпризов.

– Верно подмечено, – ответила Рейна. – Тогда будем выдерживать средний темп.

Я очень старался, из-за чего все время пыхтел, потел и прислонялся к деревьям, чтобы передохнуть. Может, стрелять я и стал лучше. И с музыкой дела налаживались. Но что касается выносливости, тут я все еще был Лестером на все сто процентов.

Рейна хотя бы не спрашивала, как моя рана. Ответ лежал бы где-то к югу от «кошмарно».

Одеваясь утром, я специально не смотрел на живот, но не мог не заметить пульсирующей боли и темно-пурпурных линий заражения, которые вплотную подобрались к моим запястьям и шее, и их было уже не спрятать под худи с длинными рукавами. Время от времени мое зрение затуманивалось, и мир окрашивался в противный баклажанный цвет. В голове звучал тихий шепот… голос Тарквиния, зовущего меня обратно в гробницу. Пока это лишь раздражало, но я подозревал, что он будет становиться все громче до тех пор, пока я уже не смогу не обращать на него внимания… или не буду в состоянии сопротивляться этому зову.

Я сказал себе, что нужно просто продержаться до вечера – тогда я смогу призвать на помощь богов и исцелюсь. Или погибну в бою. На данный момент долгому и болезненному превращению в нежить я бы предпочел и то и другое.

Рейна шла рядом, то и дело втыкая в землю меч в ножнах, словно там могут быть заложены мины. Глядя вперед, я не видел за густой листвой ни Мэг, ни собак, но слышал, как они шумно пробираются сквозь заросли и как ветки хрустят у них под ногами. Если на вершине нас и ждут охранники, застать их врасплох не выйдет.

– Итак, – начала Рейна, явно довольная, что Мэг нас не слышит, – ты мне расскажешь?

Мой пульс участился и стал отбивать музыкальный размер шесть восьмых, подходящий для парадного марша:

– Расскажу что?

Она подняла брови, словно спрашивая «Серьезно?».

– С тех пор как ты появился в лагере, ты ведешь себя беспокойно. Пялишься на меня так, будто это меня заразили. В глаза не смотришь. Запинаешься. Суетишься. Я все это вижу.

– Вот оно что.

Я поднялся еще на несколько шагов. Может, если я сосредоточусь на ходьбе, Рейна оставит эту тему.

– Слушай, – сказала она, – я тебя не укушу. Что бы там ни было, лучше чтобы оно не висело камнем у тебя или у меня на шее, когда придет время битвы.

Я сглотнул, жалея, что, в отличие от Лавинии, не ношу с собой жвачку: она могла бы перебить привкус яда и страха.

Рейна права. Не важно, умру ли я сегодня, превращусь ли в зомби или как-нибудь выживу – лучше принять свою судьбу с чистой совестью, освободившись от тайн. Для начала нужно сообщить Мэг о встрече с Персиком. И еще сказать, что я ее не ненавижу. На самом деле она мне даже нравится. Ну ладно, я ее люблю. Она стала мне вредной младшей сестренкой, которой у меня никогда не было.

Что же до Рейны… я не знал, связаны ли мы судьбой. Возможно, Венера проклянет меня за откровенный разговор с претором, но я должен сказать Рейне о том, что меня беспокоит. Вряд ли мне выдастся другая такая возможность.

– Дело в Венере, – сказал я.

Лицо Рейны напряглось. Настала ее очередь глядеть на холм и надеяться, что я сменю тему.

– Ясно.

– Она сказала мне…

– Ее маленькое пророчество. – Рейна выплевывала слова, словно несъедобные семечки. – Ни один смертный или полубог никогда не сможет исцелить мое сердце.

– Я ничего специально не выведывал, – заверил ее я. – Просто…

– О, я тебе верю. Венера обожает сплетни. Странно, если кто-то в Лагере Юпитера еще не знает о том, что она сказала мне в Чарльстоне.

– Я… Правда?

Рейна отломила от куста сухую ветку и бросила ее в заросли:

– Мы с Джейсоном отправились в квест… когда это было – года два назад? Едва увидев меня, Венера решила… Не знаю… Что я страдаю. Что мне нужна целительная любовь. Как-то так. Когда я вернулась в лагерь, не прошло и дня, как все начали шептаться. Никто не признавался, что они знают, но они знали. Все на меня смотрели и думали: «Ах, бедная Рейна». Как бы невзначай предлагали встречаться с тем или с другим. – В голосе ее не было злости – скорее какая-то тяжесть и усталость. Я вспомнил слова Фрэнка Чжана о том, что Рейна уже долго несет бремя лидера на своих плечах и что он хотел бы облегчить ее ношу. Похоже, многие легионеры хотели помочь Рейне. Но не всякая помощь уместна или полезна. – Но дело в том, – продолжала она, – что я вовсе не страдаю.

– Ну конечно, нет.

– Так чего же ты так нервничаешь? И при чем тут Венера? Только не говори, что тебе стало меня жалко.

– Нет-нет. Дело совсем не в этом.

Где-то впереди сквозь кусты продиралась Мэг. Иногда я слышал: «Привет, как дела?» Она говорила это таким обычным тоном, словно встретила знакомого на улице. Наверное, общалась с местными дриадами. Или так, или охранники, которых мы теоретически должны были встретить наверху, никудышные работники.

– Понимаешь… – Я пытался подобрать слова. – Когда я еще был богом, Венера меня предупредила. О тебе.

Аурум и Аргентум выскочили из кустов, вернувшись проверить, как дела у их мамы. Их зубастые собачьи улыбки сверкали как отполированные медвежьи капканы. Отлично. Теперь у меня есть зрители.

Рейна рассеянно погладила Аурума по голове:

– Продолжай, Лестер.

– Э-э… – Марширующий в моей крови оркестр теперь шагал с удвоенной скоростью. – Ну, как-то раз я вошел в тронный зал, где Венера рассматривала твою голограмму, и спросил… без всякой задней мысли, честно… «Кто это?» И она поведала мне твою… твою судьбу, наверное. Про исцеление твоего сердца. А потом она просто… накинулась на меня. Запретила приближаться к тебе. Сказала, что если я посмею ухаживать за тобой, она навеки меня проклянет. Это было абсолютно неуместно. И неловко.

Лицо Рейны оставалось непроницаемым, словно было сделано из травертина, горной породы.

– Ухаживать?! Такое еще существует? Кто-то еще ухаживает?

– Я… я не знаю. Но я держался от тебя подальше. Правда. Не то чтобы дело в угрозах… Я ведь даже не знал, кто ты.

Она перешагнула через бревно и подала мне руку, но я отказался. Мне не понравилось, как скалятся на меня ее борзые.

– Другими словами, – сказала она, – что? Ты волновался, что Венера прихлопнет тебя за вторжение в мое личное пространство? Можешь не переживать на этот счет, Лестер. Ты больше не бог. И явно не пытаешься за мной ухаживать. Мы просто отправились вместе в квест.

Не могла не ударить меня по больному… указав на очевидное.

– Да, – согласился я. – Но я думал…

Почему это оказалось так сложно? Я раньше говорил с женщинами о любви. И с мужчинами тоже. И с богами. И с нимфами. Иногда даже с симпатичными статуями – пока не понимал, что это статуи. Почему же теперь вены у меня на шее были готовы полопаться?

– Я думал, если… если это поможет, – продолжал я, – возможно, это судьба… ну, понимаешь, я ведь больше не бог, ты сама сказала. А Венера весьма определенно сказала, что я должен держать свою божественную физиономию подальше от тебя. Но Венера… Поди ее пойми. Может, это было что-то вроде приема из реверсивной психологии. Если нам суждено… хм, я мог бы тебе помочь.

Рейна остановилась. Ее собаки повернули к ней головы, вероятно пытаясь понять, в каком настроении их хозяйка, а затем обратили драгоценные глаза на меня и смерили холодным осуждающим взглядом.

– Лестер, – вздохнула Рейна, – какого Тартара ты хочешь сказать? Мне сейчас не до загадок.

– Может быть, я и есть способ, – выпалил я, – исцелить твое сердце. Я мог бы… ну знаешь, стать твоим парнем. Как Лестер. Если захочешь. Ты и я. Понимаешь, как… вот.

Я был абсолютно уверен, что на горе Олимп все остальные олимпийцы вытащили телефоны и снимают меня, чтобы потом залить на Эвтерпа-Тьюб.

Рейна молча смотрела на меня. Это продолжалось так долго, что марширующий в моей кровеносной системе оркестр успел сыграть целый куплет «Великого старого флага»[40]. Ее темные глаза излучали опасность. По ее лицу сложно было понять, что творится у нее внутри, совсем как по внешнему виду взрывного устройства.

Она убьет меня.

Нет. Она прикажет меня убить своим собакам. К тому моменту, когда Мэг примчится ко мне на помощь, будет уже слишком поздно. Или хуже того: Мэг поможет Рейне похоронить мое тело – и концы в воду.

Когда они вернутся в лагерь, римляне спросят: «Что случилось с Аполлоном?»

«С кем? – скажет Рейна. – А, с тем парнем. Не знаю, мы его потеряли».

«Ну и ладно!» – ответят римляне, и на этом все кончится.

Губы Рейны скривились. Она наклонилась, схватилась за колени. По ее телу пробежала дрожь. О боги, что я наделал?!

Может, нужно утешить ее, обнять? Может, мне нужно спасаться бегством? Ну почему я такой лузер в любовных делах?!

Рейна пискнула и застонала. Я ее и правда обидел!

Затем она выпрямилась, по щекам у нее текли слезы, и вдруг она захохотала. Звук был такой, будто по руслу, которое долгое время стояло пересохшим, понеслись потоки воды. Она никак не могла остановиться. Она согнулась пополам, опять выпрямилась, прислонилась к дереву и взглянула на собак, проверяя, оценили ли они юмор ситуации.

– О… боги, – просипела Рейна. Ей удалось на несколько мгновений взять себя в руки и, моргая, посмотреть на меня сквозь слезы, словно убеждаясь, что я и правда стою перед ней и что она не ослышалась. – Ты. Я? ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

Похоже, Аурум и Аргентум, как и я, ничего не понимали. Они переглянулись и посмотрели на меня с немым вопросом: «Что ты сделал с нашей мамой? Если ты ее сломал – ты труп».

Хохот Рейны разносился по склону холма.

Оправившись от шока, я почувствовал, что у меня горят уши. За последние месяцы я испытал порядком унижений. Но чтобы надо мною смеялись… прямо в лицо… когда я даже не пытаюсь шутить… Так низко я еще не падал.

– Я не понимаю, почему…

– ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

– Я не имел в виду, что…

– ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Прошу, прекрати. Ты меня убиваешь.

– Она это в переносном смысле! – крикнул я собакам.

– И ты подумал… – Рейна не знала, куда указать пальцем: на меня, на себя или на небеса. – Серьезно? Погоди. Мои псы бросились бы на тебя, если бы ты лгал. Ох. Ого. ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

– Значит, ответ «нет», – оскорбился я. – Ладно. Я понял. Можешь перестать…

От смеха она засипела как астматик и вытерла глаза.

– Аполлон. Когда ты был богом… – Она отдышалась. – Когда у тебя были силы, божественная внешность и все такое…

– Ясно. Естественно, ты бы…

– …даже тогда это было бы твердое, абсолютное, категоричное «НЕТ»!

Я вытаращил на нее глаза:

– Я в шоке!

– Теперь, когда ты Лестер… Ну, ты милый и порой такой дурашка.

– Дурашка?! Порой?!

– Но это все так же огромное «НЕТ». Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Самооценка простого смертного тут же бы взорвалась, и он бы рассыпался в прах.

В тот момент, когда она бесповоротно меня отвергла, Рейна казалась мне как никогда прекрасной и желанной. Вот ведь как бывает.

Из зарослей каркаса показалась Мэг:

– Ребята, наверху никого, но… – Она застыла, пораженная развернувшейся сценой, и вопросительно посмотрела на борзых.

«Нас не спрашивай, – было написано на их металлических мордах. – Мы впервые видим маму такой».

– Чего смеетесь? – спросила Мэг.

Уголки ее губ поползли вверх, словно она тоже хотела посмеяться. Надо мной, разумеется.

– Ничего. – Рейна перевела дыхание и, не выдержав, снова захихикала. Рейна Авила Рамирез-Ареллано, дочь Беллоны, грозный претор Двенадцатого легиона, хихикала. Наконец ей удалось взять себя в руки. В ее глазах бегали веселые искорки. Щеки раскраснелись. Она улыбалась и казалась совсем другим человеком… счастливым человеком. – Спасибо, Лестер, – сказала она. – Мне было это нужно. А теперь пойдем отыщем безмолвного бога. – Она зашагала вверх по холму, держась за ребра, словно грудь у нее еще болела от чрезмерного веселья.

В тот самый момент я решил, что если когда-нибудь снова стану богом, внесу изменения в список тех, кому собираюсь отомстить. Первую строчку теперь занимала Венера.

25

Застыл от страха Как бог перед грузовиком Зачем жмешь на газ?

Смертные охранники не доставили нам проблем.

Их попросту не было.

Ретрансляционная станция стояла на поросшей сорняками каменистой площадке у подножия башни Сютро. Это было массивное коричневое здание, на крыше которого словно поганки после ливня разрослись спутниковые тарелки. Дверь была открыта нараспашку. В окнах темнота. Парковка пустовала.

– Это неправильно, – пробормотала Рейна. – Разве Тарквиний не приказал послать сюда вдвое больше охраны?

– Стаю вдвое больше, – поправила Мэг. – Но я не вижу тут ни овец, ни кого-то другого.

При мысли об этом я содрогнулся. За тысячи лет я не раз встречал стада сторожевых овец. Они обычно были ядовитыми и/или плотоядными и пахли как заплесневевшие свитеры.

– Аполлон, есть идеи? – спросила Рейна.

Теперь она хотя бы могла смотреть на меня без смеха, но заговорить я не рискнул. Просто бессильно покачал головой. Это у меня хорошо получалось.

– Может, мы не туда пришли? – спросила Мэг.

Рейна закусила нижнюю губу:

– Здесь явно что-то не так. Я пойду посмотрю, что внутри станции. Аурум и Аргентум быстро там все прочешут. Если наткнемся на смертных, скажу, что пошла в поход и заблудилась. А вы ждите здесь. Охраняйте выход. Если услышите лай – значит, что-то случилось.

Она побежала к станции, Аурум и Аргентум, не отставая, следовали за ней, и вскоре они скрылись в здании.

Мэг посмотрела на меня поверх очков-кошечек:

– Чем ты ее рассмешил?

– Я не специально. И потом, закон не запрещает смешить людей.

– Ты предложил ей встречаться, так ведь?

– Я… Что? Нет. Вроде того. Да.

– Тупость.

Мне показалось унизительным, что мои романтические похождения критикует маленькая девочка со значком, на котором нарисованы единорог и скрещенные кости:

– Тебе не понять.

Мэг хрюкнула.

Похоже, я всех сегодня веселил.

Я стал рассматривать возвышающуюся над нами башню. Вдоль ближайшей к нам опоры наверх шла своего рода шахта из стальных ребер с перекладинами, и по этому туннелю можно было – если вы, конечно, безумец – подняться на нижнюю перекладину, также поросшую «поганками»: спутниковыми тарелками и антеннами сотовой связи. Оттуда лестница вела выше, к дымке, в которой скрывалась верхняя половина башни. В белом тумане мелькала смутная «галочка» – явно какая-то птица.

Я вздрогнул, вспомнив о стриксах, напавших на нас в Горящем лабиринте, но стриксы охотятся только по ночам. Это, скорее всего, был кто-то другой, скажем ястреб, высматривающий мышей. По закону средних чисел мне же когда-нибудь должно встретиться существо, которое не желает меня убить, верно?

И все же мелькающая фигура наполнила меня ужасом. Она напомнила мне о тех случаях, когда мы с Мэг Маккаффри оказывались на краю гибели и об обещании быть честным с ней, которое я дал сам себе в далеком прошлом – десять минут назад, еще до того, как Рейна раздавила мое чувство собственного достоинства.

– Мэг, – сказал я, – вчера вечером…

– …ты видел Персика. Я знаю, – не сводя глаз с двери станции, проговорила она таким тоном, словно мы обсуждали погоду.

– Ты знаешь, – повторил я.

– Он неподалеку уже несколько дней.

– Ты его видела?

– Только чувствовала. У него были причины оставаться в стороне. Римляне ему не нравятся. Он пытается придумать, как помочь местным духам природы.

– А… может, он собирается помочь им сбежать?

В рассеянном сумрачном свете, проникающем сквозь туман, очки Мэг казались крохотными спутниковыми тарелками.

– Думаешь, он этого хочет? И духи природы тоже?

Я вспомнил испуганные лица фавнов в Народном парке и изнуренных разгневанных дриад:

– Не знаю. Но Лавиния…

– Да. Она с ними. – Мэг повела плечом. – Центурионы заметили, что ее нет во время утренней переклички. Постарались замять это дело. Нужно поддерживать боевой дух.

Я уставился на свою юную спутницу, которая явно взяла у Лавинии несколько уроков продвинутого уровня по Искусству лагерных сплетен.

– А Рейна в курсе?

– Что Лавиния ушла? Конечно. Куда ушла? Не-а. Я, кстати, тоже. Каков бы ни был их с Персиком и остальными план, мы ничего не сможем сделать. У нас полно других проблем.

Я скрестил руки на груди:

– Что ж, я рад, что мы поговорили и я снял с себя груз тайн, которые тебе и так были известны. Еще я хотел сказать, что дорожу тобой, а может, даже люблю тебя как сестру, но…

– Это я тоже знаю. – Она одарила меня кривой улыбкой – свидетельством того, что Нерону следовало сводить ее в детстве к ортодонту. – Ничего. Ты тоже меня теперь не так сильно бесишь.

– Пфф.

– Смотри, Рейна идет.

Наше короткое семейное общение закончилось, когда претор направилась обратно к нам. На лице у нее было написано беспокойство, борзые сновали у ее ног, словно ждали, что она бросит им конфетку.

– Там никого нет, – сообщила Рейна. – Похоже, все ушли в спешке. Я бы сказала, что-то выгнало их оттуда… вроде угрозы взрыва.

Я нахмурился:

– В таком случае, разве тут не стояли бы машины экстренных служб?

– Туман, – предположила Мэг. – Может, из-за него смертные видят что-то такое, отчего сюда не суются. Расчистили место перед…

Я едва не спросил «перед чем?», но понял, что не хочу знать ответ.

Мэг, конечно, права. Туман – странная сила. Иногда он влияет на разум смертных после сверхъестественных происшествий, вроде как устраняя последствия. Иногда действует еще до катастрофы, отгоняя смертных, чтобы они не попали под раздачу… как круги на воде в пруду, предупреждающие о приближении дракона.

– Что ж, – сказала Рейна. – Если это так, значит, мы пришли правильно. И я вижу только одно место, где можно поискать. – Ее взгляд скользнул вдоль опор башни Сютро, исчезавших в дымке. – Кто хочет лезть первым?

Ни о каком желании речи не шло. Выбор пал на меня.

Формально потому, что так Рейна смогла бы поддержать меня, если у меня закружится голова на лестнице. Но я подозревал, что на самом деле они хотели помешать мне сбежать, если я испугаюсь. Мэг поднималась последней – наверное, потому что так у нее будет время выбрать нужные семена, если придется швырять их во врагов, пока они впиваются мне в лицо, а Рейна толкает меня наверх.

Аурум и Аргентум подниматься не могли, и раз уж они оказались халтурщиками без противопоставленных больших пальцев, то остались на земле прикрывать отход. Если мы рухнем и разобьемся насмерть, собаки смогут весело полаять над нашими трупами. Это меня очень успокоило.

Перекладины были скользкими и холодными. Глядя на металлические ребра шахты, я ловил себя на мысли, что ползу внутри гигантской игрушки-пружинки. Наверное, они нужны, чтобы обеспечивать безопасность, но никакой уверенности они мне не внушали. Если бы я поскользнулся, то, падая вниз, больно пересчитал бы их своим телом.

Через несколько минут ноги и руки у меня уже тряслись. Пальцы дрожали. А первые горизонтальные балки, казалось, совсем не приблизились. Посмотрев вниз, я понял, что мы успели забраться чуть выше антенн на крыше станции.

Холодный ветер швырял меня между прутьями шахты, рвал на мне худи, грохотал стрелами в колчане. Кем бы ни были стражи Тарквиния, если бы они застали меня здесь, на лестнице, ни лук, ни укулеле мне бы не помогли. Радовало только то, что овцы-убийцы не умеют взбираться по лестницам.

Тем временем в тумане над нами стали кружить и другие темные фигуры – это определенно были какие-то птицы. И хотя я напомнил себе, что это не могут быть стриксы, все же тошнотворное чувство опасности терзало мой желудок.

Что, если…

«Аполлон, прекрати, – отчитывал я себя. – Сейчас ты ничего не можешь с этим поделать, так что лезь наверх».

Я решил концентрироваться на одной опасно скользкой перекладине за раз. Подошвы скрипели о металл.

Где-то внизу Мэг спросила:

– Розами пахнет, чувствуете?

Я подумал, что она шутит:

– Розами? Во имя двенадцати богов, с чего бы тут пахнуть розами?!

– Я чувствую только, как пахнут ботинки Лестера, – сказала Рейна. – По-моему, он во что-то наступил.

– В большую позорную лужу, – пробормотал я.

– Я чувствую запах роз, – настаивала Мэг. – Ладно. Давайте вперед.

Пришлось подчиниться. Выбора все равно не было.

Наконец мы добрались до первых горизонтальных балок. Вдоль балок шел помост, на котором можно было постоять и отдохнуть несколько минут. Мы поднялись лишь футов на шестьдесят над ретрансляционной станцией, но казалось, что мы гораздо выше. Под нами расстилалась бесконечная сетка городских кварталов, улицы которых, кривясь и изгибаясь вокруг холмов, складывались в узор, напомнивший мне о тайской письменности. (Богиня Нанг Квак как-то раз пыталась научить меня этому языку во время чудесного ужина, когда мы ели острую лапшу, но я оказался безнадежен.)

Аурум и Аргентум смотрели на нас с парковки, виляя хвостами. Казалось, они чего-то от нас ждут. Каверзный голосок внутри подсказывал, как здорово было бы отправить стрелу на вершину соседнего холма и скомандовать «АПОРТ!» – но вряд ли Рейна оценит этот поступок.

– Тут наверху прикольно, – заключила Мэг и сделала «колесо», потому что ей нравится, когда сердце заходится у меня в груди.

Я осмотрел помосты, образующие треугольник, надеясь увидеть что-то кроме проводов, электрощитков и оборудования спутниковой связи: предпочтительно что-нибудь с надписью «НАЖМИТЕ НА ЭТУ КНОПКУ, ЧТОБЫ ЗАВЕРШИТЬ КВЕСТ И ЗАБРАТЬ НАГРАДУ».

– Ну конечно, нет, – проворчал я себе под нос. – Тарквиний не стал бы делать нам одолжение и прятать то, что мы ищем, на нижнем уровне.

– Здесь определенно нет никаких безмолвных богов, – сказала Рейна.

– Да уж, спасибо.

Она улыбнулась – похоже, ее еще веселило то, как я недавно наступил в ту позорную лужу:

– Дверей я тоже не вижу. Разве в пророчестве не говорится, что я должна открыть какую-то дверь?

– Возможно, это метафора, – предположил я. – Но ты права, тут нам ловить нечего.

Мэг указала на второй уровень, балки которого располагались еще на шестьдесят футов выше и едва виднелись в тумане.

– Запах роз там усиливается, – сказала она. – Нужно лезть дальше.

Я принюхался, но почувствовал лишь слабый запах эвкалипта, исходящий от простирающегося внизу леса, запах своего пота и кислый запашок антисептика и инфекции, идущий от повязки на животе.

– Ура, – проговорил я. – Снова лезть наверх.

На этот раз первой поднималась Рейна. Нас больше не окружала клетка из металлических ребер: тут были лишь металлические перекладины, идущие вдоль одной из вертикальных балок, словно строители решили: «Ну что ж, забраться так высоко могли только психи, так что больше никаких средств безопасности не будет!» Теперь, когда клетка из металлических прутьев исчезла, я понял, что с ней мне было спокойней. По крайней мере я мог сделать вид, что нахожусь внутри безопасной конструкции, а не лезу на здоровенную башню как сумасшедший.

Я не мог взять в толк, зачем Тарквиний поместил нечто столь важное, как этот его безмолвный бог, на вершину радиовышки, зачем он вообще связался с императорами, почему запах роз говорил о том, что мы приближаемся к цели, и почему эти темные птицы продолжают кружить над нами в тумане. Им что, не холодно? Им не надо лететь на работу?

И все же я не сомневался, что нам суждено забраться на этот чудовищный треножник. Это казалось правильным, в смысле жутким и неправильным. У меня было такое чувство, что скоро я все пойму и совсем этому не обрадуюсь.

Я словно стоял в темноте, разглядывая отдельные огоньки вдалеке и недоумевая, что это может быть. К тому моменту, как я осознаю «Ах, да это же фары здоровенного грузовика, который несется прямо на меня!», будет уже слишком поздно.

Мы были уже на полпути ко второму уровню, когда, вынырнув из тумана, у моего плеча мелькнула злобная тень. Ветер от ее крыльев чуть не снес меня с лестницы.

– Ого! – Мэг схватила меня за левую лодыжку, хотя это никак не удержало бы меня. – Что это было?

Я едва успел заметить птицу, которая снова исчезла в тумане: блестящие черные крылья, черный клюв, черные глаза. И чуть не заплакал, потому что одна из фар пресловутого грузовика ясно встала перед моими глазами.

– Ворон.

– Ворон? – Рейна бросила на меня хмурый взгляд. – Да птица же огромная!

Верно, размах крыльев у твари, которая надо мной поиздевалась, был не меньше двадцати футов, но злобное карканье, раздающееся в тумане, не оставляло сомнений.

– Во́роны, их много, – поправил я. – Гигантские вороны.

Из дымки, кружась, показались полдюжины птиц. Их голодные черные глаза сновали по нам как лазерные прицелы, высматривая слабые места помягче и повкуснее.

– Стая воронов. – Судя по ее тону, Мэг не верила своим глазам и была в крайнем восхищении. – Это стражи? Они красивые.

Я застонал, желая оказаться где-нибудь в другом месте, например в кровати под толстыми теплыми одеялами из кевлара. И еще мне хотелось заявить, что группу воронов правильнее называть бессердечными заговорщиками[41]. А значит, формально этих стражей Тарквиния следовало дисквалифицировать. Но вряд ли Тарквиния заботили подобные тонкости. Воронов они уж точно не волновали. Они бы убили нас в любом случае, и им плевать, считает их Мэг красивыми или нет. К тому же мне всегда казалось, что указывать на бессердечие и любовь к сговорам, которыми отличались вороны, излишне.

– Они здесь из-за Корониды, – несчастным голосом проговорил я. – Это моя вина.

– Кто такая Коронида? – требовательно спросила Рейна.

– Долгая история. Ребята, я уже миллион раз извинился! – крикнул я птицам.

Вороны злобно закаркали в ответ. Еще дюжина птиц появилась из тумана и принялась кружить вокруг нас.

– Они разорвут нас на куски, – сказал я. – Нужно отступать… возвращаться на первую платформу.

– Вторая платформа ближе, – ответила Рейна. – Лезем дальше!

– Может, они нас просто испытывают, – предположила Мэг. – Может, они не станут нападать.

Не стоило ей этого говорить.

Вороны все делают наперекор другим. Мне следовало быть умнее… ведь это я сделал их такими. Стоило Мэг выразить надежду на то, что они не нападут, как они бросились на нас.

26

Спою вам классику

Спасибо, только

Не клюйте меня

Теперь я понимал: нужно было сделать воронам клювы из губки: чу́дной, мягкой, податливой губки, которая не могла бы ничего проткнуть. И кстати, когти неплохо было бы сделать из пены, как в игрушках «Нёрф».

Но нееет. Я дал им клювы как зазубренные ножи и когти как крючья для мяса. О чем я только думал!

Мэг завопила, когда одна птица пронеслась мимо нее, задев когтями по руке.

Вторая кинулась на ноги Рейне. Претор хотела пнуть ее, но ее пятка промахнулась мимо птицы и встретилась с моим носом.

– ОООЙЙЙЙЙ! – заорал я, когда все мое лицо запульсировало от боли.

– Прости!

Рейна попыталась подняться выше, но птицы сновали вокруг, вонзая в нас когти и клювы и отрывая клочья одежды. Это безумие напомнило мне мой прощальный концерт в Фессалониках в 435 году до нашей эры. (Мне нравилось устраивать прощальный тур примерно раз в десять лет, чтобы озадачивать поклонников.) Дионис тогда привел с собой целую толпу жадных до сувениров менад. Не лучшие воспоминания.

– Лестер, кто такая Коронида? – крикнула Рейна вытаскивая меч. – Почему ты извинялся перед птицами?

– Я их создал! – Из-за разбитого носа казалось, что у меня в горле булькает сироп.

Вороны яростно закаркали. Один ринулся ко мне и едва не вцепился когтями в левый глаз. Рейна бешено замахала мечом, стараясь не подпускать к нам стаю.

– Так может, вернешь все обратно? – спросила Мэг.

Воронам эта идея не понравилась. Один полетел к Мэг. Она бросила ему семечко, ворон инстинктивно поймал его, и семечко тут же превратилось в спелую тыкву. Ворон, у которого в клюве вдруг наступил полнейший Хэллоуин, не выдержав тяжести, рухнул вниз.

– Ладно, я не совсем их создал, – признался я. – Просто дал им нынешний облик. И нет, вернуть все назад я не могу.

Птицы снова злобно закричали, хотя некоторое время держались на расстоянии, опасаясь девушки с мечом и девочки с вкусными, но опасными семенами.

Не желая подпускать меня к безмолвному богу, Тарквиний выбрал идеальных стражей. Вороны меня ненавидели. Скорее всего, они выполняли это задание, не требуя ни платы, ни медицинской страховки, довольствуясь возможностью лишить меня жизни.

Наверное, мы еще были живы только потому, что птицы не могли решить, кому достанется честь меня убить. А из-за их огромных размеров нападать всем вместе было неудобно.

Каждый яростный крик был попыткой урвать себе лакомый кусочек моего тела:

Мне печень!

Нет, мне печень!

Тогда мне почки!

Жадность в воронах настолько же сильна, насколько желание делать все наперекор другим. Увы, рассчитывать на то, что они будут спорить долго, не приходилось. Мы умрем, как только они решат, кто из них самая важная птица. (О, может, отсюда и пошло это выражение?)

Рейна отогнала мечом подлетевшего слишком близко ворона. Она взглянула на помост над нами, вероятно прикидывая, успеет ли добраться до него, если уберет клинок в ножны. Судя по ее расстроенному виду, выводы были неутешительные.

– Лестер, мне нужна информация, – сказала она. – Как сразить этих тварей?

– Я не знаю! – взвыл я. – Слушай, в старину вороны были белыми и кроткими как голуби. Но страшно любили сплетничать. Тогда я встречался с девушкой по имени Коронида. Вороны узнали, что она мне изменила, и рассказали мне об этом. Я так рассвирепел, что отправил Артемиду убить Корониду. А затем наказал доносчиков-воронов, сделав их черными.

Рейна смотрела на меня так, будто собиралась еще раз заехать мне по носу:

– Ну и история, полный кошмар.

– Жуть, – согласилась Мэг. – Ты послал сестру убить девушку, которая тебе изменила?

– Ну, я…

– А потом наказал птиц, которые рассказали тебе об этом, – добавила Рейна, – сделав их черными, как будто быть черным плохо, а белым – хорошо?

– Когда ты так говоришь, звучит не очень, – запротестовал я. – Просто так вышло, когда мое проклятие их опалило. Еще я сделал их злобными и плотоядными.

– Замечательно, – прорычала Рейна.

– Если мы отдадим им тебя на съедение, – спросила Мэг, – они отстанут от нас с Рейной?

– Я… Что?! – Я испугался, что Мэг не шутит. Лицо ее было вполне серьезным. Оно говорило: пусть они тебя съедят. – Слушайте, я рассердился! Да, я выместил гнев на птицах, но пару веков спустя я остыл. И извинился. К тому времени им понравилось быть злобными и плотоядными. А Коронида… ну, я хотя бы спас ребенка, которого она носила, когда Артемида ее убила. Он стал Асклепием, богом медицины!

– Твоя девушка была беременна, а ты приказал ее убить?! – Рейна снова попыталась пнуть меня по лицу.

Я сумел увернуться, потому что уже привык то и дело пригибаться, но было обидно осознавать, что на этот раз целилась она вовсе не в ворона. О нет. Она хотела выбить мне зубы.

– Ты отстой, – согласилась Мэг.

– Может, обсудим это позже? – взмолился я. – Или никогда? Я тогда был богом! Я не понимал, что делаю!

Несколько месяцев назад подобные слова показались бы мне бессмыслицей. А теперь я и правда так думал. Словно Мэг дала мне свои украшенные стразами очки с толстыми линзами и, к своему ужасу, в них я стал все видеть ясно. Мне не нравилось, каким мелким, пустячным и пошлым было все, что, благодаря магии Мэговидения, представало во всей своей неприглядности. И больше всего мне не нравилось, каким представал я – не только нынешний Лестер, но и бог, прежде известный как Аполлон.

Рейна и Мэг переглянулись. Похоже, они достигли молчаливого согласия, что будет разумно сейчас справиться с воронами, чтобы позже убить меня самим.

– Если останемся здесь – мы покойники. – Рейна снова отогнала взмахом меча плотоядную птицу. – Отбиваться от них и лезть наверх одновременно не получится. Есть идеи?

У воронов идея была: пойти в общее наступление.

И они, всей стаей ринувшись на нас, стали клевать, царапаться и яростно каркать.

– Простите! – визжал я, безуспешно размахивая кулаком. – Простите!

Вороны не приняли моих извинений. Их когти рвали мои штаны. Один вцепился клювом в колчан и чуть не сбросил меня с лестницы, и в какой-то жуткий момент мои ноги потеряли опору.

Рейна продолжала отгонять птиц. Мэг, ругаясь, швырялась семенами, словно подарками, которые разбрасывают во время парада с самой ужасной на свете платформы на колесах. Гигантский ворон, облепленный нарциссами, полетел вниз, описывая спираль. Другой, живот которого по форме напоминал мускатную тыкву, понесся к земле камнем.

Мои руки, обхватившие перекладину, слабели. Из носа капала кровь, но у меня не было ни секунды, чтобы ее вытереть.

Рейна права. Если мы не сдвинемся с места, то погибнем. А сдвинуться мы не могли.

Я посмотрел на горизонтальную балку над нами. Если бы нам удалось добраться до нее, мы могли бы освободить бы руки, встать на ноги и… выстоять.

В конце помоста, примыкая к следующей опоре, находилась большая прямоугольная коробка вроде грузового контейнера. Странно, что я не заметил ее раньше, но по сравнению с размерами башни контейнер казался маленьким и незначительным: просто еще один кусок рыжего металла. Я понятия не имел, зачем здесь, наверху, этот ящик… Технический склад? Хранилище? Но если нам удастся пробраться внутрь – возможно, там получится спрятаться.

– Вон там! – крикнул я.

Рейна проследила за моим взглядом:

– Если доберемся… Нам нужно выиграть время. Аполлон, что отпугивает воронов? Что они ненавидят?

– Больше, чем меня?

– Им не очень нравятся нарциссы, – заметила Мэг, когда еще одна птица, опутанная цветочной гирляндой, ушла в штопор.

– Нужно чем-то отпугнуть всю стаю, – сказала Рейна и снова взмахнула мечом. – Чем-то, что им ненавистно больше, чем Аполлон. – Ее глаза загорелись. – Аполлон, спой им!

Она могла с тем же успехом снова пнуть меня по лицу.

– У меня не настолько плохой голос!

– Но ты же… Ты ведь был богом музыки? Если ты можешь очаровать толпу – значит, должен уметь и вызвать у нее отвращение. Спой что-нибудь, чтобы им стало мерзко!

Отлично. Мало того что Рейна посмеялась мне в лицо и разбила мне нос, теперь я у нее главный специалист по мерзости.

И все же… меня поразило то, как она сказала, что я был богом. Похоже, она не пыталась оскорбить меня. Это прозвучало почти как признание: мол, да, ты был ужасным божеством, но есть надежда, что ты способен стать лучше, полезней и, возможно, даже заслужить прощение.

– Ладно, – сказал я. – Ладно, дайте подумать.

Вороны не собирались давать мне такой возможности. Они каркали и кишели вокруг словно туча из черных перьев и когтей. Рейна и Мэг изо всех сил отгоняли их, но защитить меня в полной мере они не могли. Мне в шею воткнулся клюв, едва не угодив в сонную артерию. Когти полоснули по щеке, наверняка оставив там свежие кровавые борозды.

Но думать о боли я не мог.

Я хотел спеть для Рейны, чтобы доказать, что и впрямь изменился. Я уже не тот бог, который убил Корониду и создал воронов, проклял Кумскую Сивиллу и совершил все остальные эгоистичные поступки, о чем прежде задумывался не больше, чем о выборе сладкого топпинга к амброзии.

Настало время быть полезным. Нужно стать мерзким ради друзей! Я перебирал в памяти свои выступления за тысячи лет, пытаясь вспомнить о каком-нибудь громком провале. Но нет. На ум ничего не шло. А птицы продолжали атаку…

Птицы продолжали атаку.

Где-то у основания моего черепа промелькнула идея.

Я вспомнил историю, которую мои дети Остин и Кайла рассказали мне в Лагере полукровок. Мы сидели у костра, и они шутили о том, какой дурной у Хирона музыкальный вкус. И сообщили, что несколько лет назад Перси Джексону удалось отогнать стаю смертоносных Стимфалийских птиц включив запись, которая была у Хирона в бум-боксе. Что же он включил? Что так нравилось Хирону…

– «VOLARE!» – завопил я.

Мэг, у которой в волосах запуталась герань, посмотрела на меня:

– Кто?

– Это песня, которую перепел Дин Мартин, – сказал я. – Птицы ее терпеть не могут. Но это не точно.

– Давай так, чтобы точно! – крикнула Рейна.

Вороны остервенело рвали и клевали ее плащ, не в силах повредить волшебную материю, но спереди защиты у нее не было. Каждый раз, когда она взмахивала мечом, птицы бросались на нее, раня руки. Длинные рукава ее футболки стремительно превращались в короткие.

Я постарался представить себя худшим воплощением Короля крутизны[42]. Вообразил, что я на сцене в Лас-Вегасе, позади меня – фортепиано, на котором стоит ряд пустых бокалов для мартини. На мне бархатный смокинг. Я только что выкурил пачку сигарет. Передо мной сидит толпа восхищенных, начисто лишенных музыкального слуха поклонников.

– VOOO-LAR-REEEEE! – заорал я, то повышая, то понижая голос, чтобы добавить в слово еще слогов двадцать. – Ооо! О!

Реакция птиц последовала незамедлительно. Они шарахнулись от нас так, словно мы вдруг стали вегетарианскими блюдами. Некоторые из них врезались в металлические перекладины, отчего вся башня содрогнулась.

– Давай еще! – завопила Мэг.

Это был приказ, и мне пришлось подчиниться. Извинившись перед Доменико Модуньо[43], который написал эту песню, я принялся распевать «Volare», точно копируя манеру Дина Мартина.

Когда-то это была очень милая, скромная песенка. Модуньо назвал ее «In Blu Dipinto Nel Blu» – весьма неудачно, по-моему. Понятия не имею, почему артисты выбирают такие названия. Так, песню «Одна фара» группы «Уоллфлауэрс» очевидно следовало назвать «Я и Золушка». А песню Эда Ширана «Команда класса А» – «Ангелам холодно летать».

Так или иначе, «In Blu Dipinto Nel Blu» могла бы кануть в небытие, если бы Дин Мартин не ухватился за нее, не переделал бы в «Volare», добавив семь тысяч скрипок и бэк-вокал, и не превратил ее в любимый шлягер певцов, выступающих в сомнительных барах.

У меня не было бэк-вокалистов. Только мой голос. Но я изо всех сил старался петь отвратительно. Даже когда я был богом и мог говорить на любом языке, у меня никогда не выходило хорошо петь по-итальянски. Я все время путал его с латынью, поэтому казалось, будто поет простуженный Юлий Цезарь. А из-за разбитого носа мой голос сейчас звучал еще хуже.

Я ревел и заливался, крепко зажмурившись и вцепившись в лестницу, а вороны хлопали крыльями совсем рядом, каркая от ужаса, вызванного моим издевательством над песней. Далеко внизу борзые Рейны лаяли так, будто лишились матери.

Я так увлекся истязанием «Volare», что не заметил, как вороны замолчали, и продолжал петь, пока Мэг не заорала:

– АПОЛЛОН, ХВАТИТ!

Я умолк на середине припева. Открыв глаза, я понял, что воронов не видно. Где-то вдалеке в тумане слышались их возмущенные крики, но и они становились все тише и тише – стая улетала прочь в поисках более спокойной и менее отталкивающей добычи.

– Мои уши, – пожаловалась Рейна. – О боги, мои уши никогда не заживут.

– Вороны вернутся, – предупредил я. Мне казалось, что вместо горла у меня желоб бетономешалки. – Как только им удастся накупить на всех подходящие по размеру шумоподавляющие наушники. А теперь наверх! Из меня больше не выжать ни одной песни Дина Мартина.

27

Сыграем в «Угадай бога» Первая «Г», хочет убить меня (Но не моя мачеха)

Забравшись на помост, я тут же схватился за перила. То ли у меня дрожали ноги, то ли качалась сама башня. Мне казалось, будто я на прогулочной триреме Посейдона, той, что на китовой тяге. «Спокойно прокатимся, – уверял он. – Тебе понравится».

Внизу смятым серо-зеленым лоскутным одеялом с туманной бахромой по краям расстилался Сан-Франциско. Я испытал приступ ностальгии по тем временам, когда правил солнечной колесницей. О, Сан-Франциско! Едва завидев внизу этот прекрасный город, я знал: дневное путешествие почти окончено. Я мог наконец поставить колесницу у Солнечного дворца и всю ночь отдыхать, передав заботы другим силам, управляющим сменой дня и ночи. (Простите, Гавайи, но работать сверхурочно ради вашего рассвета я не собирался.)

Вороны исчезли из виду. Но это еще ничего не значило. Верхнюю часть башни все так же скрывал тумана. Наши враги могут спикировать оттуда в любую минуту. Разве справедливо, что птицы с размахом крыльев двадцать два фута умеют подбираться к добыче так незаметно?!

На противоположной стороне помоста стоял грузовой контейнер. Запах роз стал таким сильным, что теперь даже я его чувствовал, и, кажется, он исходил от ящика. Я шагнул к нему – и тут же споткнулся.

– Осторожно. – Рейна схватила меня за руку.

Разряд энергии прошел сквозь мое тело, придав силы ногам. Может быть, мне это почудилось. А может, я был просто в шоке оттого, что она коснулась меня, и это касание вовсе не было пинком по лицу.

– Я в порядке, – сказал я. Одно божественное умение меня все же не покинуло: умение врать.

– Тебе нужна медицинская помощь, – заметила Рейна. – У тебя с лицом просто жуть.

– Спасибо.

– У меня кое-что есть, – объявила Мэг и стала рыться в сумочках на поясе.

Я с ужасом ожидал, что она залепит мне лицо цветущей бугенвиллеей, но вместо этого она достала пластырь, марлю и спиртовые салфетки. Видимо, Праньял научил ее пользоваться не только теркой. Она занялась моим лицом, а затем проверила нас с Рейной на предмет особенно глубоких порезов и колотых ран. У нас их было в избытке.

Вскоре мы трое стали похожи на сбежавших из лагеря Джорджа Вашингтона в Вэлли-Фордж[44]. Мы могли бы бинтовать друг друга целый день, но на это не было времени.

Мэг повернулась и посмотрела на контейнер. Цветок герани упрямо торчал у нее из волос. Лоскуты изорванного платья колыхались вокруг нее словно водоросли.

– Что это за штука? – поинтересовалась она. – Зачем она тут, наверху, и почему пахнет розами?

Хорошие вопросы.

Определить размеры и расстояние, стоя на башне, было сложно. Зажатый между балками, грузовой контейнер выглядел маленьким, и складывалось ощущение, что он совсем близко, но на самом деле он был от нас на расстоянии примерно квартала, а размером – больше, чем личный трейлер Марлона Брандо на съемочной площадке «Крестного отца». (Ого, чего это я об этом вспомнил? Безумное было времечко.) Поставить огромный черный ящик на башне Сютро было нелегкой задачей. Хотя, если у Триумвирата хватило денег на пятьдесят роскошных яхт, они, скорее всего, могли позволить себе и пару грузовых вертолетов.

Гораздо интереснее было узнать зачем.

Из боковых стенок контейнера выходили блестящие бронзовые и золотые кабели, которые обвивались вокруг опор и горизонтальных балок как провода заземления и были подключены к спутниковым тарелкам, антеннам сотовой связи и блокам питания. Что там внутри – какая-то станция радиоперехвата? Самая дорогая в мире теплица для выращивания роз? А может, это самый хитроумный план, как бесплатно подключиться к кабельным телеканалам класса премиум?

В ближайшей к нам стенке ящика были двери, вертикальные запирающие стержни дополняли ряды тяжелых цепей. Что бы там ни находилось, закрыли его надежно.

– Есть идеи? – спросила Рейна.

– Попробуем проникнуть в контейнер, – предложил я. – Идея ужасная. Но других у меня нет.

– Да. – Рейна оглядела туман над нашими головами. – Давайте начнем, пока вороны не вернулись.

Мэг вооружилась мечами и направилась к ящику, но, пройдя около двадцати футов, резко остановилась, будто налетев на невидимую стену, и повернулась к нам:

– Слушайте, это… меня или… странно?

Я подумал, что из-за удара в лицо мой мозг закоротило:

– Что, Мэг?

– Говорю… странно, типа… холодно и…

Я взглянул на Рейну:

– Ты это слышала?

– Слышна лишь половина ее слов. Почему тогда с нашими голосами все в порядке?

Я вгляделся в ту небольшую часть помоста, которая отделяла нас от Мэг, и у меня закралось нехорошее подозрение:

– Мэг сделай шаг ко мне, пожалуйста.

– Зачем… хочешь…

– Прошу.

Она послушалась:

– У вас тоже странное чувство, да? Вроде как холодно? – Она нахмурилась. – Постойте… сейчас стало лучше.

– Ты пропускала слова, – сказала Рейна.

– Правда? – Они вопросительно посмотрели на меня. К сожалению, у меня, кажется, было объяснение… по крайней мере его начало. Метафорический грузовик с метафорическими фарами приближался, явно собираясь метафорически меня переехать.

– Подождите здесь секунду, – попросил я. – Я кое-что попробую.

Я сделал несколько шагов к контейнеру. Достигнув места, где до этого стояла Мэг, я ощутил перемену… словно перешагнул порог морозильной камеры. Еще десять футов – и я уже не слышал ни ветра, ни ударов металлических проводов о конструкции башни, ни шума крови в ушах. Я щелкнул пальцами. Ни звука.

В груди стала нарастать паника. Полня тишина – худший кошмар для бога музыки.

Я повернулся к Рейне и Мэг. Попытался крикнуть:

– Слышите меня?

Ничего. Мои голосовые связки вибрировали, но звуковые волны, похоже, угасали, не успев покинуть моих губ.

Мэг что-то сказала, но я не услышал. Рейна развела руками.

Я жестом велел им подождать. Затем глубоко вдохнул и заставил себя подойти еще ближе к ящику. Когда его дверь была от меня на расстоянии вытянутой руки, я остановился.

Запах роз определенно исходил из него. Цепи, которыми были окованы запирающие стержни, были сделаны из тяжелого имперского золота – достаточно редкого магического металла, – и такого его количества хватило бы, чтобы купить приличных размеров дворец на горе Олимп. Даже будучи смертным я чувствовал, какая сила исходит от контейнера: это было не просто давящее безмолвие, но холодная и опасная аура охранных чар и проклятий, наложенных на металлические двери и стенки. Чтобы не впустить нас внутрь. Чтобы не выпустить нечто наружу.

На левой створке дери белой краской по трафарету было написано слово на арабском: .

С арабским дела у меня обстоят еще хуже, чем с итальянским в версии Дина Мартина, но я был совершенно уверен, что это название города. АЛЕКСАНДРИЯ. Как в Египте.

У меня чуть не подогнулись колени. Перед глазами все поплыло. Может, я даже всхлипнул, но этого все равно не было слышно.

Медленно, держась за перила, я поковылял обратно к друзьям. Я понял, что вышел из зоны тишины, только когда услышал собственное бормотание:

– Нет, нет, нет, нет.

Мэг подхватила меня, чтобы я не упал:

– Что такое? Что случилось?

– Думаю, я понял, – ответил я. – Безмолвный бог.

– Кто он? – спросила Рейна.

– Не знаю.

Рейна заморгала:

– Но ты только что сказал…

– Думаю, я понял! Вспомнить точно, кто это… сложнее. Я уверен, что мы имеем дело с богом Птолемеевской эпохи, когда Египтом правили греки.

Мэг посмотрела мне за спину, где стоял контейнер:

– Значит, у нас тут бог в коробке.

Я вздрогнул, вспомнив, как недолгое время Гермес пытался открыть на горе Олимп сеть ресторанов быстрого питания. К счастью, дело с богом-в-коробке у него так и не пошло.

– Да, Мэг. Думаю, это самый что ни на есть малый гибридный греко-египетский бог, и скорее всего именно поэтому в архивах Лагеря Юпитера упоминаний о нем не нашлось.

– Если он настолько мал, – проговорила Рейна, – почему у тебя такой испуганный вид?

Во мне на миг проснулось прошлая олимпийская надменность. Смертные. Им никогда не понять.

– Боги эпохи Птолемеев ужасны, – пояснил я. – Они непредсказуемые, капризные, опасные, ненадежные…

– Как и все обычные боги, – сказала Мэг.

– Я тебя ненавижу, – обиделся я.

– А я думала, ты меня любишь.

– Я многозадачен. Розы были символом этого бога. Я… я не помню почему. Может, он как-то связан с Венерой? Он был покровителем тайн. В старину если в зале совещаний правители вешали на потолок розу, это означало, что все присутствующие должны хранить услышанное в тайне. Это называлось sub rosa, то есть «под розой».

– Так ты знаешь все это, – сказала Рейна, – но не знаешь имени этого бога?

– Я… он… – Из моего горла вырвалось раздраженное рычание. – Я почти вспомнил. Я должен помнить. Но я тысячи лет не думал об этом боге. Он слишком малоизвестный. Это все равно что просить меня вспомнить конкретного бэк-вокалиста, с которым я работал в эпоху Ренессанса. Может быть, если бы ты не пнула меня в голову…

– После той истории о Корониде? – спросила Рейна. – Ты заслужил.

– Точно, – согласилась Мэг.

Я вздохнул:

– Вы ужасно друг на друга влияете.

Не сводя с меня глаз и не говоря ни слова, Рейна и Мэг дали друг другу «пять».

– Ладно, – проворчал я. – Может, Стрела Додоны освежит мне память. Она хотя бы оскорбляет меня витиевато – на шекспировском языке. – Я вытащил стрелу из колчана. – О пророческий снаряд, ищу твоего совета!

Ответа не последовало.

Я подумал, что, возможно, стрелу усыпила магия, окружающая грузовой контейнер. Но потом понял, что все гораздо проще. Я вернул эту стрелу обратно в колчан и достал другую.

– Ты взял не ту стрелу, да? – догадалась Мэг.

– Нет! – огрызнулся я. – Тебе не понять этого процесса. Пожалуй, я вернусь в безмолвие.

– Но…

Не дав Мэг закончить, я зашагал прочь.

Только когда вокруг меня снова повисла холодная тишина, я сообразил, что беседовать со стрелой может быть затруднительно, если я не смогу говорить.

Не важно. Гордость не позволила бы мне отступить. Если у нас со стрелой не выйдет общаться телепатически, я бы, пока Рейна и Мэг наблюдают, просто притворился, что мы ведем умный разговор.

– О пророческий снаряд, – попробовал я снова. Голосовые связки вибрировали, но звука не получалось – неприятное чувство, подобное испытываешь, разве что когда тонешь. – Ищу твоего совета!

– ПОЗДРАВЛЯЮ, – сказала стрела.

Ее голос возник у меня в голове, я скорее не слышал его, а ощущал, как он отдается у меня в глазных яблоках.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Поздравляешь с чем?

– ТЫ ОБРЕЛ БАЛАНС. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ НАЧАЛ ОБРЕТАТЬ ОНЫЙ. ПРЕДВИДЕЛА Я, ЧТО СИЕ ВРЕМЯ ГРЯДЕТ И СЛУЧИТСЯ ТАК. СИЕ ДОСТОЙНО ПОЗДРАВЛЕНИЙ.

– Вот как. – Я уставился на наконечник стрелы в ожидании «но», однако его не последовало. Я был так удивлен, что смог лишь пролепетать: – С-спасибо.

– ПОЖАЛУЙСТА.

– Мы что, только что обменялись любезностями?

– ВОИСТИНУ ТАК, – задумчиво проговорила стрела. – СИЕ ВЕСЬМА ТРЕВОЖНО. К СЛОВУ, О КАКОМ «ПРОЦЕССЕ» ВЕЩАЛ ТЫ ТЕМ ЮНЫМ ДЕВАМ? КРОМЕ НЕСВЯЗНОЙ БОЛТОВНИ, НИ ЕДИНОГО ПРОЦЕССА ЗА ТОБОЙ НЕ ЗАМЕЧАЛА.

– Началось, – пробормотал я. – Прошу, помоги мне вспомнить. Этот безмолвный бог… он же из Египта, да?

– ОТМЕННАЯ ДОГАДКА, БРАТЕЦ, – сказала стрела. – ПЕРЕБЕРИ ВСЕХ, КТО ИЗ ЕГИПТА – МОЖЕТ, СЫЩЕШЬ ЕГО.

– Ты поняла, о чем я. Был один бог… во времена Птолемеев. Странный чувак. Бог тишины и тайн. Но не совсем. Если ты скажешь мне его имя, тогда воспоминания наверняка вернутся ко мне.

– ПОЧТО ТАК ДЕШЕВО ТЫ ЦЕНИШЬ МОЮ МУДРОСТЬ? НЕУЖТО РАССЧИТЫВАЕШЬ УЗНАТЬ ЕГО ИМЯ ВОВСЕ БЕЗ УСИЛИЙ?

– А подъем на башню Сютро – это не усилия?! – возмутился я. – Быть изодранным воронами, получить ногой по лицу, заставить себя петь как Дин Мартин – это как, по-твоему, называется?!

– ПОТЕХА.

Возможно, после этого я сказал ей пару ласковых, но безмолвие проглотило их, так что пусть ваше воображение подскажет вам, как это было.

– Ладно, – сказал я. – Может, дашь мне подсказку?

– ВОИСТИНУ, ДАМ. ИМЯ СИЕ НАЧИНАЕТСЯ С БУКВЫ «Г»!

– Гефест… Гермес… Гера… Имена многих богов начинаются с «Г»!

– ГЕРА? СЕРЬЕЗНО?

– Я перебираю варианты. Значит, говоришь, «Г»…

– КТО ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ВРАЧЕВАТЕЛЬ?

– Я сам. Постой-ка. Мой сын Асклепий.

Стрела вздохнула так, что у меня затряслись все косточки:

– КТО ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ СМЕРТНЫЙ ВРАЧЕВАТЕЛЬ?

– Доктор Килдэр. Доктор Дум. Доктор Хаус[45]. Доктор… А! Ты имеешь в виду Гиппократа. Но он не бог эпохи Птолемеев.

– ТЫ МЕНЯ БЕЗ НОЖА РЕЖЕШЬ, – пожаловалась стрела. – «ГИППОКРАТ» – СИЕ МОЯ ПОДСКАЗКА. СЛОВО, КОТОРОЕ ОБРЕСТИ ХОЧЕШЬ, ЗВУЧИТ ПОХОЖЕ. НАДОБНО ЛИШЬ ДВЕ БУКВЫ ИЗМЕНИТЬ.

– Которые? – Я понимал, что веду себя грубо, но мне никогда не нравилось играть в слова, даже до жутких событий в Горящем Лабиринте.

– ДАМ ТЕБЕ ЕЩЕ ЛИШЬ ЕДИНУЮ ПОДСКАЗКУ, – сказала стрела. – КОГО ЛЮБИШЬ БОЛЬШЕ ВСЕХ ИЗ БРАТЬЕВ МАРКС[46].

– Из братьев Маркс? Ты-то откуда о них знаешь? Они же были в 1930-х! То есть я, конечно, люблю их. Они скрасили то мрачное десятилетие, но… Постой. Тот, кто играл на арфе. Харпо. Его музыка всегда казалась мне милой и грустной и…

Тишина вокруг меня стала еще более холодной и тяжелой.

«Харпо, – подумал я. – Гиппократ. Если совместить эти имена, получится…»

– Гарпократ, – произнес я. – Стрела, прошу, скажи, что это неправильный ответ. Прошу, скажи, что это не он в том ящике.

Стрела ничего не ответила, и я сделал вывод, что мои худшие страхи оправдались. Я вернул свою шекспировскую подругу в колчан и поплелся назад к Рейне и Мэг.

Мэг нахмурилась:

– Мне не нравится выражение твоего лица.

– Мне тоже, – согласилась Рейна. – Что ты узнал?

Я вгляделся в туман, мечтая о том, чтобы нам пришлось разбираться с кем-нибудь попроще, скажем с гигантскими воронами-убийцами. Как я и подозревал, имя бога вернуло мне воспоминания… дурные непрошеные воспоминания.

– Я знаю, с каким богом нам предстоит встретиться, – сказал я. – Хорошая новость в том, что он не такой могучий, как другие боги. И весьма малоизвестный. Прямо скажем, третьеразрядный.

Рейна сложила руки на груди:

– А в чем подвох?

– Ну… да. – Я прокашлялся. – Мы с Гарпократом не особо ладили. И он, возможно, даже поклялся, что однажды сотрет меня в порошок.

28

Каждому не помешает

Рука на плече, и тогда

Даже сталь перегрызть по силам

– В порошок? – переспросила Рейна.

– Да.

– Что ты ему сделал? – спросила Мэг.

Я постарался скрыть обиду:

– Ничего! Ну, может, подразнил немного – но он был из самых малых богов! Какой-то дурацкий. Может, я отпустил пару шуток в его адрес перед другими олимпийцами.

Рейна сдвинула брови:

– Значит, ты его травил.

– Нет! То есть… Я написал «жахни молнией» светящимися буквами на его тоге, сзади. И наверное, перегнул палку, когда связал его и запер на целую ночь в конюшне вместе с моими огненными конями…

– О БОГИ! – воскликнула Мэг. – Ну ты и гад!

Я сдержался от того, чтобы начать оправдываться. Мне хотелось крикнуть «Я хотя бы не убил его, как свою беременную девушку Корониду!». Но едва ли это весомый аргумент.

Вспоминая, как я вел себя с Гарпократом, я понял, что и правда был гадом. Если бы кто-то обращался со мной, Лестером, так же, как я обращался с этим жалким Птолемеевским богом, единственным моим желанием было бы заползти в какую-нибудь нору и умереть. Если честно, то даже когда я был богом, меня обижали… только обидчиком был мой отец. Не стоило мне вымещать свою боль на других.

Я целую вечность не вспоминал о Гарпократе. То, что я его задирал, не казалось мне чем-то из ряда вон выходящим. Наверное, от этого было еще хуже. Я наплевал на то, как вел себя с ним. Он – вряд ли.

Вороны Корониды… Гарпократ…

То, что они оба явились мне сегодня как Духи прошлых Сатурналий[47], не было совпадением. Тарквиний спланировал это специально для меня. Он хотел, чтобы я столкнулся с величайшими мерзостями, которые совершил. Даже если я пройду испытания, мои друзья узнают, какая я на самом деле дрянь. Под бременем стыда я стану бесполезным… точно так же Тарквиний добавлял камни в корзину, которую надевал на голову своему врагу, пока наконец она не становилась слишком тяжела. Пленник уходил под воду и тонул в мелком источнике, а Тарквиний заявлял: «Я его не убивал. Он просто оказался слишком слаб».

Я тяжело вздохнул:

– Ну хорошо, я его травил. Теперь я это понял. Я зайду в этот ящик и извинюсь. Надеюсь, после этого Гарпократ не сотрет меня в порошок.

Похоже, Рейну я не впечатлил. Она задрала рукав, обнажив на запястье простые черные часы, и посмотрела на них – вероятно, прикидывая, сколько времени уйдет на то, чтобы стереть меня в порошок и вернуться в лагерь.

– Предположим, что мы сумеем открыть двери, – сказала она, – с чем нам предстоит иметь дело? Расскажи мне о Гарпократе.

Я попытался представить себе этого бога:

– Обычно он выглядит как ребенок. Лет примерно десяти.

– Ты травил десятилетку?! – прорычала Мэг.

– Он выглядит на десять лет. Я не говорил, что ему на самом деле десять. Голова у него выбрита, только сбоку оставлен хвостик.

– Это египетский обычай? – спросила Рейна.

– Да, для детей. Изначально Гарпократ был одной из ипостасей бога Гора – Гарпехрути, Гор-дитя. Но когда Александр Македонский подчинил себе Египет, греки обнаружили статуи этого бога и не могли понять, кто он такой. Обычно его изображали с поднятым ко рту пальцем. – Я показал этот жест.

– Типа как «Тише!» – сказала Мэг.

– Именно так греки и подумали. Но этот жест никак не связан с нашим шиканьем. Он символизирует иероглиф, который означает «ребенок». Однако греки решили, что он бог тишины и тайн. Они изменили его имя на Гарпократ. Построили святилища, начали ему поклоняться, и – бабах! – он стал гибридом, греко-египетским богом.

Мэг фыркнула:

– Так просто нового бога не сделать.

– Не стоит недооценивать силу тысяч человеческих разумов, которые верят в одно и то же. Они способны переделать реальность: сделать ее лучше или хуже.

Рейна пристально посмотрела на двери:

– А теперь Гарпократ здесь. Как думаешь, у него хватило бы силы лишить нас всех средств коммуникации?

– Не должно бы. Я не понимаю, как…

– Провода. – Мэг указала пальцем. – Они связывают ящик с башней. Может, они как-то усиливают его сигнал? И поэтому он именно здесь, на вышке связи?

Рейна одобрительно кивнула:

– Мэг, в следующий раз, когда мне нужно будет настроить игровую приставку, я позову тебя. Может, можно просто перерезать провода и не открывать ящик?

Идея мне понравилась, а это верный признак, что она не сработает.

– Этого будет недостаточно, – решил я. – Беллоною явленная должна открыть дверь к безмолвному богу, так? И для ритуала призыва нам нужно взять последний вздох бога, после того как… э-э… дух его будет свободен.

Одно дело – говорить о рецепте из Сивиллиных книг в безопасном кабинете преторов. И совсем другое – говорить о нем на башне Сютро, готовясь встретиться лицом к лицу с богом из большого рыжего грузового контейнера.

Мне стало очень не по себе, и проблема была вовсе не в холоде, не в близости безмолвного пространства, не даже в яде зомби в моей крови. Пару минут назад я признался, что травил Гарпократа. Я решил извиниться перед ним. А потом что? Убил бы его, чтобы исполнить пророчество? И еще один камень упадет в невидимую корзину, надетую мне на голову.

Мэг, наверное, чувствовала то же самое. Теребя лоскуты своего платья, она смотрела волком, что бывало, когда она не желала что-либо делать.

– Нам ведь не обязательно… делать сами знаете что? Ну, даже если этот Гарпо работает на императоров…

– Это вряд ли. – Рейна кивнула на цепи и запоры. – Похоже, его держат здесь силой. Он пленник.

– Еще хуже, – сказала Мэг.

С того места, где я стоял, я едва различал белые трафаретные буквы на двери контейнера: «Александрия» на арабском. Я представил, как Триумвират выкапывает Гарпократа из какого-то храма, погребенного в песках египетской пустыни, заталкивает его в ящик и отправляет в Америку третьим классом. Для императоров Гарпократ был лишь новой опасной забавой – вроде их дрессированных монстров и человекоподобных приспешников.

И почему бы не сделать царя Тарквиния его хранителем? Императоры вполне могли объединить силы с восставшим из мертвых тираном, хотя бы на время, чтобы немного облегчить себе наступление на Лагерь Юпитера. Они могли позволить Тарквинию устроить для меня самую жестокую ловушку. И разве Триумвирату есть дело до того, кто из нас кого убьет: я Гарпократа или он меня? В любом случае это их развлечет: еще один поединок гладиаторов, чтобы разнообразить их вечную жизнь.

Боль из раны перешла в шею. Я понял, что от гнева стиснул зубы.

– Должен быть иной способ, – сказал я. – Не могло пророчество приказать нам убить Гарпократа. Давайте с ним поговорим. Придумаем что-нибудь.

– И как? – спросила Рейна. – Он же излучает безмолвие.

– Это… это хороший вопрос, – признал я. – Но разберемся со всем по порядку. Сначала нужно открыть двери. Вы сможете перерубить цепи?

У Мэг на лице было написано возмущение:

– Моими мечами?!

– Ну, я думал, что ими тебе будет легче управиться, чем зубами, но решай сама.

– Слушайте, – вмешалась Рейна, – рубить клинками из имперского золота цепи из имперского золота? Может, у нас и получится, но мы провозимся до темноты. А у нас нет столько времени. У меня есть другая идея. Божественная сила. – Она посмотрела на меня.

– Но у меня ее нет! – запротестовал я.

– Ты стал лучше стрелять из лука, – парировала она. – И музыкальные способности к тебе вернулись.

– Песня про Валери не считается, – вставила Мэг.

– «Volare», – поправил я.

– Дело в том, – продолжала Рейна, – что я могу увеличить твою силу. Думаю, именно для этого я здесь.

Я подумал о приливе энергии, который почувствовал, когда Рейна коснулась моей руки. Это было вовсе не физическое влечение и не предупреждающий сигнал от Венеры. Мне вспомнились слова, которые она сказала Фрэнку перед отъездом из лагеря.

– Сила Беллоны, – проговорил я. – Она как-то связана с численностью войск?

Рейна кивнула:

– Я могу усиливать способности других. Чем больше людей, тем лучше это работает, но даже сейчас, когда нас трое… возможно, я сумею увеличить твою силу настолько, чтобы вскрыть эту дверь.

– А это считается? – спросила Мэг. – Ведь если Рейна не сама откроет дверь, как сказано в пророчестве, получится, что мы жульничали?

Рейна пожала плечами:

– Пророчества ведь никогда не значат то, что думаешь, правда? Если Аполлон сумеет открыть дверь только с моей помощью, получается, я ее и открыла – как думаешь?

– К тому же… – Я указал на горизонт. До темноты оставалось еще несколько часов, но полная луна, огромная и белая, уже поднималась над холмами округа Марин. Довольно скоро она станет кровавой… и я боялся, что та же участь ждет множество наших друзей. – Время на исходе. Так что если можно сжульничать, давайте это сделаем.

Эти последние слова были ужасными. И все же Рейна и Мэг последовали за мной в холодную тишину.

Когда мы дошли до дверей, Рейна взяла Мэг за руку, затем повернулась ко мне – «Готов?» – и положила другую руку мне на плечо.

Сила хлынула сквозь меня потоком. Я безмолвно смеялся от радости. Я чувствовал себя таким же могучим, как в лесу возле Лагеря полукровок, когда отправил одного из варваров-телохранителей Нерона на низкую околоземную орбиту. Сила Рейны была потрясающей! Если бы она была со мной все время, пока я был смертным, держала руку у меня на плече, а позади нее стояла колонна еще из двадцати или тридцати полубогов – готов спорить, для меня не было бы ничего невозможного!

Я схватился за верхние цепи и разорвал их как крепированную бумагу. Затем еще одни и еще. Имперское золото ломалось и крошилось у меня в кулаках. Когда я выламывал из креплений стальные стержни, они поддавались как хлебные палочки.

Наконец остались только дверные ручки.

Видимо, сила ударила мне в голову. Я с самодовольной ухмылкой оглянулся на Рейну и Мэг, готовый принять их немое восхищение.

Но они выглядели так, будто я согнул пополам не стержни, а их.

Мэг шатало, лицо у нее было зеленое, как лимская фасоль. Кожа у Рейны вокруг глаз натянулась от боли. На висках у нее словно молнии проступили вены. Всплеск моей энергии испепелял их.

«Заканчивай», – одними губами произнесла Рейна. Ее умоляющие глаза добавили: «Прежде чем мы отключимся».

Мой пыл угас, и, пристыженный, я схватился за дверные ручки. Друзья помогли мне зайти так далеко. Если Гарпократ и правда ждет нас в этом грузовом контейнере, я должен сделать так, чтобы вся мощь его гнева обрушилась на меня, а не на Рейну или Мэг.

Я рывком распахнул двери и шагнул внутрь.

29

Слыхали про

Оглушительную тишину?

Она существует

И тут же упал на четвереньки, придавленный силой другого бога.

Тишина окутала меня как жидкий титан. Приторный запах роз был невыносим.

Я и забыл, как общался Гарпократ: вспышками мысленных образов, гнетущих, лишенных звука. Когда я был богом, меня это раздражало. Теперь, став человеком, я понял, что от этого мой мозг может превратиться в кашу. И сейчас он посылал мне одно повторяющееся сообщение: «ТЫ?! НЕНАВИЖУ!»

Позади меня, с беззвучным криком зажимая уши, стояла на коленях Рейна. Мэг скорчилась, лежа на боку и дергая ногами, словно пыталась сбросить ужасно тяжелое одеяло.

Секунду назад я рвал металл как бумагу. Теперь же я едва мог поднять голову, чтобы встретиться с Гарпократом глазами.

Он парил, скрестив ноги, в дальнем конце помещения.

Он все так же был ростом с десятилетнего ребенка и по-прежнему в той же дурацкой тоге, а на голове у него была фараонская двойная корона, похожая на кеглю для боулинга – все как у множества Птолемеевских богов, которые никак не могли решить, египетские они или греко-римские. Голова его была обрита, и лишь с одного боку оставлены волосы, заплетенные в косу, спускающуюся ему на плечо. И естественно, он все так же держал возле рта палец, словно самый раздраженный, сгоревший на работе библиотекарь: «ТССС!»

Он не мог иначе. Я вспомнил, что Гарпократу требовалось огромное усилие воли, чтобы опустить палец. Но стоило ему немного расслабиться – и его рука возвращалась в прежнее положение. Раньше это казалось мне уморительным. А теперь не очень.

Века его не пощадили: кожа покрылась морщинами и обвисла, лицо, когда-то покрытое бронзовым загаром, окрасилось в нездоровый цвет фарфора, а в запавших глазах тлел огонь гнева и жалости к себе.

Кандалы из имперского золота на руках и ногах связывали его с паутиной цепей, проводов и кабелей: некоторые были подключены к сложным панелям управления, другие, проведенные сквозь отверстия стенах контейнера, подсоединялись к башне. Судя по всему, это устройство должно было выкачивать из Гарпократа силу и, увеличивая ее, транслировать магическое безмолвие по всему миру. Вот кто источник наших проблем со связью – грустный, разозленный, забытый божок.

Я не сразу сообразил, почему он не вырвался на свободу. Даже лишенное силы, малое божество способно разбить цепи. К тому же Гарпократ был здесь один, его никто не охранял.

И тут я их увидел. С обеих сторон от бога, запутанные в цепях так, что их трудно было разглядеть в общем хаосе механизмов и проводов, парили два предмета, которых я не видел тысячи лет: одинаковые церемониальные топоры, каждый высотой около четырех футов, с серповидными лезвиями и толстым пучком деревянных прутьев, закрепленных вокруг древка.

Фасции. Главный символ римской мощи.

При виде них мои ребра изогнулись как луки. В старину могущественные представители римской власти никогда не покидали дом без процессии охранников-ликторов, каждый из которых нес подобный топор в пучке прутьев, давая простым людям понять, что едет важное лицо. Чем больше фасций – тем важнее его положение.

В двадцатом веке Бенито Муссолини, став диктатором в Италии, вернул этот символ к жизни. Именно от этих топоров получила название его идеология – фашизм.

Но здешние топоры были необычными. Их лезвия были сделаны из имперского золота, а вокруг пучков обернуты блестящие знамена с вышитыми на них именами владельцев. Видимых букв было достаточно, чтобы понять, чьи они. Слева – LUCIUS AURELIUS AELIUS COMMODUS. Справа – GAIUS JULIUS CAESAR AUGUSTUS GERMANICUS, также известный как Калигула.

Это были личные фасции двух императоров, с помощью которых они выкачивали силу из Гарпократа и подчиняли его.

Бог прожигал меня взглядом. Он наполнял мое сознание ужасными образами: я окунаю его голову в унитаз на горе Олимп; радостно улюлюкая, связываю его по рукам и ногам и запираю в конюшне со своими огнедышащими конями. И десятки других видений, в каждом из которых я был таким же великолепным, блестящим, прекрасным и могучим, как любой из императоров Триумвирата – и таким же жестоким.

Мой череп сотрясался от напора Гарпократовой силы. Сосуды лопались в разбитом носу, на лбу, в ушах. Рейна и Мэг корчились в муках. Рейна встретилась со мной глазами, у нее из ноздрей текла кровь. Ее вид говорил: «Ну, гений. Что теперь?»

Я подполз ближе к Гапократоу и попробовал отправить ему несколько мысленных образов, складывающихся в вопрос «Как ты сюда попал?».

Я представлял себе, как Калигула и Коммод одолели его, сковали и заставили исполнять их приказы. Я представлял, как Гарпократ, совсем один, месяцами, годами парит в темном ящике и не может вырваться из плена фасций, становясь все слабее и слабее по мере того, как императоры все дольше используют его молчание, чтобы держать полубогов в неведении, отрезать их друг от друга, пока Триумвират разделяет и властвует.

Гарпократ ведь их пленник, а не союзник.

Правда?

Гарпократ ответил слабой вспышкой возмущения.

Я решил, что это значит и «да», и «ты отстой, Аполлон».

Он вызывал в моем сознании новые картины. Я увидел Коммода и Калигулу – они стояли на моем месте и издевались над ним, жестоко улыбаясь.

«Ты должен быть на нашей стороне, – телепатически сказал ему Калигула. – И помогать нам по собственному желанию!»

Гарпократ отказался. Возможно, он не мог победить своих обидчиков, но намеревался сражаться с ними, пока его дух не иссякнет. Вот почему он выглядит таким изможденным.

Я отправил ему импульс, говорящий о моем сочувствии и раскаянии. Гарпократ с презрением уничтожил его.

То, что мы оба ненавидим Триумвират, еще не делает нас друзьями. Гарпократ ни на миг не забывал, как я его мучил. Если бы не фасции, он бы уже расщепил меня и моих подруг на мельчайшие атомы.

Он показал мне это в самых ярких красках. Эти мысли явно доставляли ему удовольствие.

Мэг попыталась вступить в наш мысленный спор. Сначала ее сообщение было бессвязным: сплошные боль и смятение. Но потом она сумела сосредоточиться. Я увидел, как ее отец с улыбкой протягивает ей розу. Для Мэг роза была символом любви, а не тайн. Затем я увидел, как ее отец, убитый Нероном, лежит на ступенях Центрального вокзала. Она рассказала Гарпократу историю своей жизни, запечатленную в нескольких горьких кадрах. Она многое знала о монстрах. Ее воспитывал Зверь. Не важно, как сильно Гарпократ меня ненавидит – и Мэг согласна, что порой я бываю непроходимым тупицей, – но нам нужно объединиться, чтобы остановить Триумвират.

Гарпократ в ярости разорвал ее мысли на мелкие кусочки. Как она посмела предположить, что сможет понять его страдания?!

Рейна попробовала подступиться к нему иначе. Она поделилась воспоминаниями о последнем нападении Тарквиния на Лагерь Юпитера: множество раненых и убитых, тела которых утаскивают гули, чтобы превратить их во вриколакасов. Она показала Гарпократу то, чего больше всего боится: что после всех сражений, после того, как они веками поддерживали лучшие традиции Рима, Двенадцатый легион сегодня ночью может погибнуть.

Гарпократа это не тронуло. Он обратил свою волю ко мне, направив на меня потоки ненависти.

«Хорошо! – взмолился я. – Убей меня, если нужно. Но я сожалею! И я изменился!»

Я показал ему самые страшные, постыдные провалы, которые пережил с тех пор, как стал смертным: вот я скорблю над телом грифоницы Элоизы на Станции, держу на руках умирающего пандоса Креста в Горящем Лабиринте и, конечно, бессильно наблюдаю, как Калигула убивает Джейсона Грейса.

На одно мгновение ярость Гарпократа ослабла.

По крайней мере мне удалось его удивить. Он не ожидал, что я могу испытывать раскаяние или стыд – я никогда этим не славился.

«Если ты позволишь нам уничтожить фасции, – подумал я, – то будешь свободен. И это навредит императором, так?»

Я отправил ему видение: Рейна и Мэг обрушивают на фасции удары мечей, и церемониальные топоры разлетаются на куски.

«Да», – подумал в ответ Гарпократ, добавив картинке ярко-красный оттенок.

Я предложил ему то, чего он желал.

В наш разговор вмешалась Рейна. Она представила Коммода и Калигулу, стоящих на коленях и стонущих от боли. Фасции были связаны с ними, и они сильно рисковали, оставив здесь свои топоры. Если фасции уничтожить, возможно, это ослабит императоров перед битвой и сделает их более уязвимыми.

«Да», – ответил Гарпократ.

Давление тишины ослабло. Я уже почти мог снова дышать, не испытывая мучений. Рейна, пошатываясь, встала на ноги и помогла подняться мне и Мэг.

К несчастью, опасность еще не миновала. Я представил, какие кошмарные вещи может сотворить со мной Гарпократ, если мы освободим его. А так как я говорил с ним мысленно, то не мог скрыть от него эти страхи.

Свирепый взгляд Гарпократа не внушал надежды.

Наверняка императоры предвидели это. Они были умны, циничны и мыслили до ужаса логично. Они знали, что если я выпущу Гарпократа, он первым делом убьет меня. Для императоров потенциальный риск лишиться своих фасций не перевешивал потенциальную выгоду от моей смерти… или радость от осознания, что я сам стал причиной своей гибели.

Рейна коснулась моего плеча, и я невольно вздрогнул. Они с Мэг обнажили оружие и ждали моего решения. Готов ли я на самом деле пойти на этот риск?

Я внимательно посмотрел на безмолвного бога.

«Делай со мной что хочешь, – мысленно сказал я ему. – Но пощади моих подруг. Прошу».

В его пылающих злобой глазах сверкнула искра радости. Похоже, он ждал, когда я наконец что-то пойму – словно, воспользовавшись тем, что я отвернулся, написал у меня на спине «ЖАХНИ МОЛНИЕЙ».

И тут я увидел, что он держит на коленях. Я не замечал ее, пока стоял на четвереньках, но теперь, когда я поднялся, было трудно не обратить на нее внимания: стеклянная банка, судя по всему пустая, с металлической крышкой.

Мне показалось, что Тарквиний только что бросил последний камень в корзину вокруг моей головы. И я представил, как весело улюлюкают императоры на палубе яхты Калигулы.

Слухи из прошлых столетий замелькали у меня в голове: «Тело Сивиллы рассыпалось…», «Она не могла умереть…», «Ее слуги хранили ее жизненную силу… голос… в стеклянном сосуде».

Гарпократ держал на коленях все, что осталось от Кумской Сивиллы, у которой тоже были все основания ненавидеть меня и которой, как понимали императоры и Тарквиний, я чувствовал себя обязанным помочь.

Они поставили меня перед самым сложным выбором: убежать, позволив Триумвирату победить, и наблюдать, как моих смертных друзей уничтожат, или освободить двух заклятых врагов и разделить судьбу Джейсона Грейса.

Это было простое решение.

Я повернулся к Рейне и Мэг и подумал так четко, как только смог: «Разбейте фасции. Освободите его».

30

Голос и «Тсс!»

Видал я и более странные пары

Стоп. Нет. Не видал

Оказалось, что это была плохая идея.

Рейна и Мэг двигались осторожно, как если бы подходили к загнанному в угол дикому животному или разъяренному бессмертному. Они встали по обе стороны от Гарпократа, занесли мечи над фасциями и одновременно безмолвно скомандовали: «Раз, два, три!»

Фасции словно сами желали разлететься на куски. Несмотря на уверения Рейны, что клинками из имперского золота рубить цепи из имперского золота придется целую вечность, их с Мэг мечи прошли сквозь провода и кабели, словно и сами были лишь иллюзией.

Их клинки ударили по фасциям и разбили их: связки прутьев разлетелись в щепки, древки сломались, золотые изогнутые лезвия упали на пол.

Девочки попятились, явно удивленные, что им все удалось.

Гарпократ одарил меня натянутой злорадной улыбкой.

Кандалы на его руках и ногах беззвучно потрескались и рассыпались как весенний лед. Остатки кабелей и цепей скукожились, почернели и, извиваясь, поползли к стенам. Гарпократ выпрямил свободную руку – не ту, что показывала жест «Тсс! Я тебя сейчас убью», – и к нему в ладонь поднялись оба золотых лезвия разбитых фасций. Его пальцы раскалились добела. Лезвия растаяли, золото, просочившись у него между пальцев, потекло вниз и расползлось лужицей на полу.

Тонкий испуганный голос у меня в голове пропищал: «Что ж, пока все идет отлично».

Бог взял с колен банку. Он держал ее кончиками пальцев, как хрустальный шар. На мгновение я испугался, что он поступит с ней так же, как и с золотыми топорами, и расплавит то, что осталось от Сивиллы, просто чтобы позлить меня.

Вместо этого он стал мучить мой разум новыми видениями.

Я увидел, как эврином прибежал в темницу Гарпократа со стеклянной банкой под мышкой. Изо рта у гуля текла слюна, а глаза светились пурпурным.

Гарпократ забился в цепях. Похоже, тогда он провел в этом ящике еще не так много времени. Он хотел раздавить эвринома безмолвием, но гулю было все нипочем: его телом управлял чужой разум из далекой гробницы тирана.

Даже телепатически было ясно, что говорил он голосом Тарквиния: тяжелым и грубым, как колеса колесницы, давящие чью-то плоть.

«Я принес тебе подругу, – сказал он. – Постарайся ее не разбить».

Он бросил банку Гарпократу, и тот от неожиданности ее поймал. Одержимый духом Тарквиния, гуль, злобно посмеиваясь, заковылял прочь и закрыл за собой дверь на цепи.

Оказавшись один в темноте, Гарпократ поначалу хотел разбить банку. Что бы ни прислал Тарквиний, наверняка это таило в себе ловушку, яд или что похуже. Но ему стало любопытно. Подруга? У Гарпократа никогда не было друзей. Он вообще не знал, каково это – дружить.

Он чувствовал, что в банке заключена живая сила: слабая, печальная, угасающая – но живая и возможно, более древняя, чем он сам. Он открыл крышку. Едва различимый голос заговорил с ним, прорезав тишину, словно ее не существовало.

После стольких тысячелетий Гарпократ, безмолвный бог, которого вообще не должно было существовать, почти забыл, что такое звук. Он заплакал от счастья. Бог и Сивилла стали общаться.

Оба знали, что они пешки, пленники, и они здесь лишь потому, что зачем-то нужны императорам и их новому союзнику Тарквинию. Как и Гарпократ, Сивилла отказалась исполнить требования захватчиков. Она ничего не скажет им о будущем. Да и зачем ей это? Боль и страдания ей не страшны. Ей в буквальном смысле нечего больше терять, и она желала лишь смерти.

Гарпократ понимал ее. Он устал тысячи лет медленно таять, ожидая, когда станет совсем безвестным, забытым всеми людьми, и прекратит существовать. Жизнь всегда была для него мучением, нескончаемой чередой разочарований, обид и насмешек. Теперь ему хотелось уснуть. Вечным сном исчезнувших богов.

Они рассказали друг другу свои истории. Ненависть ко мне сблизила их. Они понимали, что именно этого хочет Тарквиний. Он свел их вместе, надеясь, что они подружатся, чтобы потом, используя их привязанность друг к другу, заставить ему подчиниться. Но сопротивляться чувствам они не могли.

«Постой, – прервал я историю Гарпократа. – Вы что… пара?»

Мне не стоило об этом спрашивать. Я вовсе не хотел, чтобы моя мысль получилась такой скептической, полной недоумения: как это бог шиканья мог влюбиться в голос из банки?

Ярость Гарпократа обрушилась на меня с такой силой, что у меня подогнулись колени. Давление воздуха резко повысилось, словно я рухнул на тысячу футов вниз. Я едва не отключился, но, похоже, Гарпократ не желал этого. Ему нужно было, чтобы я оставался в сознании и страдал.

Он наполнил меня горечью и ненавистью. Это было похоже на тошноту, только наоборот. Вместо того чтобы изрыгать то, что меня мучило, я был вынужден принимать это в себя. Мои суставы начали расползаться, голосовые связки – растворяться. Может, Гарпократ и готов умереть, но это не значит, что сначала он не убьет меня. Это доставило бы ему большое удовольствие.

Я опустил голову и, стиснув зубы, приготовился принять неизбежное.

«Ладно, – подумал я. – Я это заслужил. Только пощади моих подруг. Прошу».

Давление ослабло.

Помутившимся от боли взглядом я посмотрел наверх.

Передо мной плечом к плечу, загораживая меня от бога, стояли Рейна и Мэг.

Они передавали ему собственные видения. Рейна показала, как я пою легиону «Падение Джейсона Грейса», со слезами на глазах совершая ритуал у погребального костра Джейсона, затем как я глупо, нелепо и бестолково предлагаю ей стать моей девушкой, давая повод, забыв обо всем, так искренне посмеяться, как ей не удавалось многие годы. (Спасибо, Рейна.)

Мэг показала, как я спас ее из логова мирмеков в Лагере полукровок, так откровенно спев о своих любовных провалах, что гигантские муравьи от печали впали в ступор. Она мысленно нарисовала, как я проявлял доброту к слонихе Ливии, Кресту, и особенно к ней, когда обнял ее в нашей комнате над кофейней и заверил, что никогда не сдамся.

В их воспоминаниях я был так похож на человека… в хорошем смысле. Не произнося ни слова, мои подруги спросили Гарпократа, был ли я по-прежнему тем, кого он так ненавидел.

Бог сердито посмотрел на девушек.

Но тут из закрытой банки зазвучал – на самом деле зазвучал – тихий голос:

– Довольно.

Голос был совсем слабый и приглушенный, и в обычных обстоятельствах я бы его ни за что не услышал. Его можно было различить только в абсолютной тишине грузового контейнера, хотя я не представлял, как ей удалось пробиться сквозь Гарпократово поле безмолвия. Это определенно была Сивилла. Я узнал ее дерзкий тон, точно такой же, как столетия назад, когда она поклялась, что не полюбит меня до тех пор, пока не иссякнет песок: «Возвращайся ко мне, когда это время истечет. И, если твое желание не изменится, я буду твоей».

И вот мы оказались здесь, на неверном краю вечности, потеряв свою прежнюю форму, и ни один из нас не уже не мог выбрать другого.

Гарпократ взглянул на банку, на его лице отразились печаль и горечь. Кажется, он спросил: «Ты уверена?»

– Именно это я предвидела, – прошептала Сивилла. – Мы наконец обретем покой.

В моем сознании возник новый образ: строки из Сивиллиных книг, четкие черные буквы на белой коже, такой яркой, что я прищурился. Слова дымились, будто только что вышли из-под иглы тату-машинки гарпии: «Последний вздох бога, что не говорит, когда дух его будет свободен, вместе с битым стеклом».

Судя по тому, как исказилось лицо Гарпократа, он тоже увидел их. Я ждал, пока он осознает смысл этих слов, снова разозлится, решив, что если чей дух и следует освободить от тела, то это мой.

Когда я был богом, то редко задумывался о ходе времени. Пара столетий туда, пара сюда – какая разница? Но теперь до меня дошло, как давно Сивилла написала эти строки. Они существовали на страницах настоящих Сивиллиных книг, когда Рим еще был крошечным царством. Понимала ли Сивилла их смысл уже тогда? Знала ли она, что закончит свои дни, превратившись в голос из банки, заключенная в металлический ящик со своим парнем, который благоухает розами и выглядит как десятилетний мальчишка в тоге и короне-кегле? Если так – почему же она не жаждет убить меня, хотя должна желать этого даже больше, чем Гарпократ?

Бог всматривался в банку – вероятно, ведя личный телепатический разговор со своей возлюбленной Сивиллой.

Рейна и Мэг встали плотнее друг к другу, стараясь загородить меня от него. Возможно, они решили, что если он не будет меня видеть, то забудет о моем присутствии. Выглядывать из-за их ног было неловко, но я был так истощен и слаб, что вряд ли смог бы стоять.

Какие бы видения ни посылал мне Гарпократ и как бы сильно он ни устал от жизни, я сомневался, что он просто покорится и сдастся. «Ах, ты должен убить меня из-за пророчества? Конечно, давай! Бей вот сюда!»

Еще больше я сомневался, что он позволит нам взять банку с Сивиллой и разбить ее, чтобы исполнить призывающий ритуал. Они обрели любовь – с чего бы им желать смерти?

Наконец Гарпократ кивнул, словно они с Сивиллой пришли к согласию. Его лицо стало серьезным и напряженным, он отвел указательный палец ото рта, поднес банку к губам и нежно поцеловал. В обычной ситуации меня бы не тронуло, что кто-то милуется с банкой, но его жесты были полны такой грусти и искренности, что у меня к горлу подступил комок.

Он открутил крышку.

– Прощай, Аполлон. – Голос Сивиллы теперь был слышен лучше. – Я прощаю тебя. Не потому, что ты этого заслуживаешь. Я вообще делаю это не для тебя. Я делаю это потому, что не хочу уходить в небытие, унося с собой ненависть, когда могу унести любовь.

Даже если бы я мог говорить, я бы не знал, что сказать. Я был в шоке. Ее тон не требовал ни ответа, ни извинений. Ей ничего не было от меня нужно. Казалось, это я почти ушел в небытие.

Гарпократ встретился со мной глазами. В его взгляде все еще стояла обида, но я видел, что он старается забыть о ней. И сделать это ему было даже сложнее, чем не подносить руку ко рту.

Неожиданно для себя я спросил: «Почему ты это делаешь? Как ты можешь согласиться просто умереть?»

Конечно, его смерть была мне только на руку. Но она не имела смысла. Он нашел ради кого жить. К тому же слишком многие уже пожертвовали собой из-за моих квестов.

Теперь я лучше, чем когда-либо, понимал, почему порой смерть необходима. Я смертный и несколько минут назад сам был готов умереть, чтобы спасти друзей. Но чтобы бог согласился прекратить свое существование, особенно когда он был свободен и влюблен? Нет. Это для меня непостижимо.

Гарпократ холодно усмехнулся. Мое смятение, мое состояние, близкое к панике, видимо, помогли ему наконец перестать на меня злиться. Из нас двоих он оказался более мудрым богом. Он понял что-то, что было мне недоступно. И естественно, не собирался ничего мне объяснять.

Безмолвный бог послал мне последнее видение: я у алтаря приношу жертву небесам. Я прочитал это как приказ: «Сделай так, чтобы все было не зря. Не подведи».

Затем он набрал в грудь воздуха и начал выдыхать. На наших глазах он стал рассыпаться, его лицо потрескалось, корона разрушилась как башня песчаного замка. Его последний вздох, серебряная искра угасающей жизненной силы, проскользнул в банку, чтобы быть вместе с Сивиллой. Он успел поплотнее завинтить крышку, после чего его руки и грудь обратились в прах – и Гарпократа не стало.

Рейна подалась вперед и поймала банку, прежде чем та упала на пол.

– Успела! – выдохнула она, и я понял, что тишина рассеялась.

Все казалось слишком громким: мое собственное дыхание, шипение разорванных проводов, скрип стен контейнера на ветру.

Лицо Мэг по-прежнему было цвета фасоли. Она посмотрела на банку в руке Рейны так, словно та могла взорваться:

– А они…

– Думаю… – Слова застряли у меня в горле. Я коснулся лица – щеки у меня были мокрые. – Думаю, их больше нет. Совсем. Теперь в банке остался лишь последний вздох Гарпократа.

Рейна посмотрела сквозь стекло:

– Но Сивилла… – Она повернула голову ко мне – и чуть не выронила банку. – О боги, Аполлон! Ты ужасно выглядишь.

– Просто жуть. Да, я помню.

– Нет. Сейчас все еще хуже. Заражение. Это-то когда случилось?!

Мэг, прищурившись, вгляделась в мое лицо:

– Фу, гадость! Нужно тебя быстрее вылечить.

Хорошо, что у меня при себе не было зеркала или телефона с камерой и я не мог на себя посмотреть. Я мог лишь предполагать, что пурпурные полосы инфекции поднялись выше шеи и разукрасили мне щеки новыми прикольными узорами. Я не чувствовал, что приближаюсь к состоянию зомби. Рана на животе не стала болеть сильнее. Но возможно, это значило лишь то, что нервная система начала отказывать.

– Помогите мне, – попросил я.

Им пришлось взяться за меня вдвоем. Пока они поднимали меня, я уперся рукой в пол, усеянный обломками прутьев, и один из них воткнулся мне в ладонь. Ну еще бы.

Я качался на ватных ногах, опираясь на Рейну и Мэг, и пытался заново научиться стоять. Мне не хотелось смотреть на стеклянную банку, но я не выдержал. Я не смог разглядеть внутри серебристую жизненную силу Гарпократа. Оставалось лишь верить, что его последний вздох заключен там. Или так – или, когда мы попробуем призвать богов, окажется, что под конец он сыграл со мной очень злую шутку.

Присутствия Сивиллы я не чувствовал. Наверняка последняя песчинка ее жизни канула в небытие. Она решила покинуть Вселенную вместе с Гарпократом: последнее путешествие двух необыкновенных влюбленных.

На стенках банки остались клочки этикетки. Я различил едва заметные слова: «ВИНОГРАДНОЕ ЖЕЛЕ «СМАКЕРС». Тарквиний и императоры должны ответить за многое.

– Как они… – Рейна вздрогнула. – Бог вообще может такое сделать? Просто… прекратить существовать по собственной воле?

Я хотел ответить, что боги могут что угодно, но, если честно, я не знал. Был и более важный вопрос: зачем богу вообще пытаться так поступить?

Может, когда Гарпократ холодно улыбнулся мне напоследок, он намекал, что однажды я это пойму? Может, однажды даже олимпийские боги превратятся в забытые древности, жаждущие кануть в небытие?

Я подцепил ногтями обломок прута и вытащил его из руки. Хлынула кровь: обычная красная человеческая кровь. Она потекла по линии жизни, что было дурной приметой. Хорошо, что я в них не верю…

– Нам пора обратно, – сказала Рейна. – Идти можешь?

– Тсс! – перебила ее Мэг, поднеся палец к губам.

Я подумал было, что она совершенно бестактно пародирует Гарпократа. Но понял, что она не шутит. Мой обостренный слух уловил то, что слышала она: тихие, далекие крики разъяренных птиц. Вороны возвращались.

31

О, кровавая луна взошла

Отложим-ка судный день

Я в пробке

Едва мы вышли из контейнера, как на нас спикировали птицы.

Мимо Рейны промчался ворон и вырвал у нее клок волос.

– АЙ! – завопила она. – Так, всё, хватит. Подержи-ка. – Она всучила мне банку и подняла меч.

Когда к нам приблизился второй ворон, она разрубила его прямо в воздухе. Третью птицу сабли-близнецы Мэг раскрошили словно ножи блендера, превратив ее в черное облако. Оставалось справиться всего лишь с тридцатью или сорока кровожадными дельтапланами, кружащими вокруг башни.

Внутри у меня поднялась волна гнева. Я решил, что мне надоели обиды воронов. Ненавидеть меня имели причины многие: Гарпократ, Сивилла, Коронида, Дафна… может, наберется еще пара десятков других. Ладно, пара сотен. Но вороны?! Они жили припеваючи! Выросли до гигантских размеров! Им до безумия нравится быть плотоядными убийцами. Так что хватит меня винить.

Я надежно спрятал банку в рюкзак. А потом снял с плеча лук.

– Свалите или умрите! – заорал я птицам. – Это последнее предупреждение!

Вороны издевательски закаркали. Один ринулся ко мне – и, получив стрелу между глаз, полетел вниз, описывая спираль и оставляя за собой целую воронку перьев.

Я выбрал новую цель – и поразил ее. Затем третью. И четвертую.

Вороны больше не каркали – они вопили от страха. Они стали описывать вокруг нас более широкие круги, вероятно надеясь, что мои стрелы до них не долетят. Я доказал им, что это не так, и продолжал стрелять, пока не убил десяток. Затем дюжину.

– У меня с собой запасные стрелы! – вопил я. – Кому следующую?

Наконец до птиц дошло. Прокричав что-то на прощание – скорее всего, это были непечатные выражения в адрес моих родителей, – они прекратили атаку и полетели на север к округу Марин.

– Отличная работа, – сказала мне Мэг, убирая мечи.

В ответ я сумел лишь кивнуть и что-то прохрипеть. На лбу у меня замерзли капельки пота. Казалось, что ноги превратились в размякшие кусочки картошки фри. Я не знал, как сумею слезть на землю по лестнице, и тем более рвануть навстречу вечерним развлечениям: призыванию бога, смертельной битве и возможному превращению в зомби.

– О боги. – Рейна смотрела в сторону, куда удалялась стая, рассеянно касаясь рукой головы в том месте, откуда ворон выдрал порядочный клок волос.

– Они отрастут, – заверил ее я.

– Что? Нет, я не про волосы. Смотрите!

Она указала на мост Золотые Ворота.

Видимо, мы пробыли в грузовом контейнере куда дольше, чем я думал. Солнце светило низко на западе. Над горой Тамалпаис поднялась полная луна. Дневная жара испарила туман, и мы могли ясно лицезреть белый флот – пятьдесят прекрасных яхт, выстроенных клином, – неторопливо идущий к мосту мимо маяка Пойнт-Бонита, стоящего на самом краю мыса Марин. Миновав его, они беспрепятственно проплывут в залив Сан-Франциско.

Во рту у меня стоял привкус праха, остающегося от богов после смерти.

– Сколько у нас времени?

Рейна посмотрела на часы:

– Эти vappae[48] не торопятся, но даже при нынешней скорости они уже к закату окажутся на расстоянии выстрела от лагеря. Часа два?

В других обстоятельствах меня бы, возможно, порадовало, что она вспомнила слово vappae. Уже давно я не слышал, как врагов называют прокисшими винами. На современном языке это было бы все равно, что обозвать их подонками.

– Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до лагеря? – спросил я.

– По пятничным пробкам? – Рейна прикинула: – Чуть больше двух часов.

Мэг достала пригоршню семян из сумочки на поясе:

– Тогда, наверное, стоит поторопиться.

Сказку «Джек и бобовый стебель» я не знал.

Название не было похоже на нормальный греческий миф.

Когда Мэг сказала, что мы поступим как в сказке «Джек и бобовый стебель», я ничего не понял, и даже когда она, встав у ближайшей опоры, высыпала вниз целую пригоршню семян, которые, тут же полопавшись, проросли и образовали живую конструкцию из переплетенных растений, идущую до самой земли, ее замысел оставался для меня загадкой.

– Давай вперед, – приказала она.

– Но…

– Ты не в состоянии спускаться по лестнице, – сказала она. – Так быстрее. Просто падаешь. Плюс растения.

Такое объяснение мне совсем не понравилось.

Рейна просто пожала плечами:

– Чего уж там.

Она перекинула ногу через перила и спрыгнула. Растения подхватили ее и стали перекидывать – словно пожарные, передающие друг другу ведра с водой, – так что за раз она пролетала несколько футов. Сначала Рейна взвизгивала и размахивала руками, но когда половина пути была уже позади, крикнула нам:

– НЕ… ТАК… УЖ… И… СТРАШНО!

Затем наступил мой черед. Это было ужасно. Я вопил. Перевернулся вверх тормашками. Пытался схватиться за что-нибудь, но оказался полностью во власти вьюнов и папоротников. Это было все равно что лететь сквозь мешок листьев размером с небоскреб, причем эти листья были живыми и все время норовили тебя коснуться.

Внизу растения аккуратно поставили меня на траву возле Рейны, которая выглядела так, будто ее облили дегтем и осыпали цветами. Мэг приземлилась рядом с нами, и мне тут же пришлось подхватить ее, чтобы она не упала.

– Много растений, – пробормотала она.

Глаза ее закатились, и она захрапела. Я понял, что никаких бобовых стеблей из нашего Джека сегодня больше не вытрясти.

К нам, виляя хвостами и тявкая, подбежали Аурум и Аргентум. Судя по тому, что парковка была усыпана сотнями птичьих перьев, борзые повеселились с птицами, которых я подстрелил.

Я был не в состоянии идти, а тем более нести Мэг, но мы с Рейной вдвоем кое-как умудрились стащить ее с холма к грузовику. Я подозревал, что Рейна воспользовалась умением, дарованным ей Беллоной, чтобы поделиться со мной силами, хотя вряд ли у нее оставалось их много.

Когда мы подошли к «Шевроле», Рейна свистнула, и собаки запрыгнули в кузов. Мы затолкали нашу Повелительницу бобовых стеблей, к которой пока так и не вернулось сознание, на середину сиденья. Я рухнул рядом с ней. Рейна завела мотор, и мы тронулись в путь.

Начали мы довольно быстро, но длилось это минуты полторы. В квартале Кастро мы попали в пятничную пробку перед выездом на шоссе. Она была такая огромная, что мне почти захотелось, чтобы снова появились волшебные растения и зашвырнули нас обратно в Окленд.

После встречи с Гарпократом все казалось отвратительно громким: звук мотора «Сильверадо», болтовня пешеходов, бубнеж динамиков в других машинах. Я обнимал рюкзак, успокаивая себя тем, что банка в целости и сохранности. Мы получили то, зачем пришли, хотя мне и не верилось, что Сивиллы и Гарпократа больше нет.

Шок и скорбь придется отложить на потом – если, конечно, мне суждено выжить. Нужно решить, как достойно почтить их память. Как вообще почтить память бога тишины? Минута молчания казалась неуместной. Может, подойдет минута воплей?

Но сначала главное: нужно пережить сегодняшнюю битву. А потом уже решать, вопить или нет.

Рейна, похоже, заметила, какой у меня озабоченный вид.

– Ты держался молодцом, – сказала она. – Растешь на глазах.

Судя по тону, говорила она искренне. Но от ее похвалы стыд стал жечь меня еще сильнее.

– У меня в руках последний вздох бога, которого я травил, – тоскливо проговорил я, – заключенный в банке Сивиллы, которую я проклял, а охраняли их птицы, из которых я сделал безжалостных убийц, когда они заложили мне мою подружку-изменщицу, которую я потом приказал лишить жизни.

– Всё так, – подтвердила Рейна. – Зато сейчас ты отдаешь себе в этом отчет.

– Я чувствую себя ужасно.

Она невесело улыбнулась:

– В этом вся суть. Ты причиняешь кому-то зло, переживаешь из-за этого – и становишься лучше. Возможно, в тебе зарождается совесть.

Я попытался вспомнить, кто из богов создал человеческую совесть. А создавали ли мы ее вообще, или люди сами ее в себе взрастили? Вряд ли какой-нибудь бог захотел бы похвастаться у себя на страничке, что научил людей отличать достойные поступки от недостойных.

– Спасибо… за эти слова, – выдавил я. – Но из-за ошибок, которые я наделал в прошлом, вы с Мэг чуть не погибли. Если бы Гарпократ уничтожил вас, когда вы встали на мою защиту… – Мысль об этом казалась невыносимой. Моя новенькая совесть готова была разорваться внутри меня как граната.

Рейна похлопала меня по плечу:

– Мы просто показали Гарпократу, насколько ты изменился. Он признал, что так и есть. Исправил ли ты все, что натворил в прошлом? Нет. Но ты добавил пунктов в список совершенных тобой добрых дел. Большего ты ничего не мог сделать.

Добавил пунктов в список добрых дел. Рейна говорила об этой суперспособности так, словно я и впрям мог бы ею обладать.

– Спасибо, – сказал я.

Она встревоженно вгляделась мне в лицо, видимо заметив, насколько сильно расползлись пурпурные линии заразы по моим щекам:

– Отблагодаришь меня тем, что не умрешь, ладно? Без тебя нам не провести ритуал призыва.

Когда мы въехали на эстакаду, ведущую на автомагистраль Интерстейт-80, за городскими крышами я разглядел море. Яхты уже скользили под мостом Золотые Ворота. Судя по всему, оборвав провода Гарпократа и разбив фасции, мы ни капельки не испугали императоров.

Перед большими кораблями тянулись серебристые барашки – следы десятков мелких суденышек, устремившихся к восточной части побережья. Десант, догадался я. И кораблики эти двигались гораздо быстрее, чем мы.

Полная луна над горой Тамалпаис медленно окрашивалась в цвет любимого Дакотой Кул-Эйда.

Аурум и Аргентум весело тявкали в кузове. Рейна барабанила пальцами по рулю, бормоча себе под нос:

– Vamonos. Vamonos[49].

Мэг, навалившись на меня, храпела и пускала слюни мне на одежду. От большой любви.

Мы ползли по мосту Бэй-Бридж когда Рейна вдруг сказала:

– Все, с меня хватит. Корабли не должны были миновать мост Золотые Ворота.

– Ты о чем? – спросил я.

– Открой бардачок, там должен быть свиток.

Я застыл в нерешительности: кто знает, какие опасные штуки может таить в себе бардачок в пикапе претора? Затем я все же принялся с опаской копаться в его содержимом: страховка, несколько пачек салфеток, пара упаковок с собачьими лакомствами…

– Это? – Я показал ей скрученный пергамент.

– Ага. Разверни и проверь, работает ли он.

– Хочешь сказать, что это связной свиток?

Она кивнула:

– Я бы и сама проверила, но пользоваться свитком за рулем опасно.

– Хм, ладно. – Я расстелил свиток на коленях.

Пергамент был пуст. Ничего не произошло.

Я раздумывал, не следует ли мне сказать какие-нибудь волшебные слова, или сообщить ему номер кредитки, или сделать еще что-то в этом роде, как вдруг над свитком слабо замерцал огонек, который постепенно превратился в голографическое изображение Фрэнка Чжана.

– Ого! – Крошечный Фрэнк чуть не выпрыгнул из доспехов от неожиданности. – Аполлон!

– Привет, – поздоровался я и повернулся к Рейне: – Он работает.

– Вижу, – ответила она. – Фрэнк, ты меня слышишь?

Фрэнк прищурился. Наверное, мы для него тоже были очень маленькими и расплывчатыми. – Это… Я плохо… Рейна?

– Да! – сказала она. – Мы возвращаемся. Корабли уже близко!

– Я знаю… Разведчики доложили… – Его голос прерывался. Похоже, он был в большой пещере, позади него суетились легионеры: они копали ямы и таскали какие-то большие сосуды.

– Что вы делаете? – спросила Рейна. – Где вы?

– В туннеле Калдекотт, – проговорил Фрэнк. – Просто… готовимся к обороне.

Уж не знаю, что на этот раз было причиной его заминки: помехи или то, что он уходил от ответа. Судя по выражению его лица, мы застали его в неудобный момент.

– Что-то слышно… Майкла? – сказал он, явно меняя тему. – Уже… давно пора.

– Что? – вскрикнула Рейна так громко, что Мэг хрюкнула во сне. – Нет, я хотела спросить, нет ли у тебя новостей. Они должны были остановить яхты у моста Золотые Ворота. Судя по тому, что корабли прошли под ним… – Она осеклась.

Были десятки причин, почему Майкл Кахейл и его отряд не смогли остановить корабли императоров. Ни одна из них не была хорошей и никак не повлияла бы на то, что должно было случиться дальше. Теперь Лагерь Юпитера от разрушения огнем отделяли лишь гордость императоров, которая могла заставить их сначала пойти в атаку на суше, и пустая банка от желе «Смакерс», благодаря которой мы, возможно, смогли бы призвать на помощь какого-нибудь бога – а возможно, и нет.

– Только держитесь! – попросила Рейна. – Скажи Элле, чтобы готовилась к ритуалу!

– Я не… Что? – Лицо Фрэнка превратилось в цветное светящееся пятно. Его голос звучал так, будто кто-то тряс алюминиевую банку с камешками внутри. – Я… Хейзел… Нужно…

Свиток вспыхнул, а это последнее, что было нужно моей промежности в тот момент.

Я принялся хлопать по горящим кускам пергамента, чем разбудил Мэг, которая, зевая и моргая, возмутилась:

– Что ты наделал?!

– Ничего! Я не знал, что он самоуничтожится!

– Плохая связь, – предположила Рейна. – Наверное, тишина рассеивается не сразу… она вроде как уходит волной от эпицентра, который был на башне Сютро. Вот свиток и перегрелся.

– Это возможно. – Я хлопком затушил последние обрывки тлеющего пергамента. – Надеюсь, когда мы доберемся до лагеря, то сумеем воспользоваться почтой Ириды.

– Если доберемся, – проворчала Рейна. – Эти пробки… Ой. – Она указала на мигающий знак впереди: «ПРОЕЗД ПО ШОССЕ 24Е У ТУНН. КАЛДЕКОТТ ЗАКРЫТ. ВЕДУТСЯ СРОЧН. РЕМОНТ. РАБОТЫ. ПОЗЬЗУЙТЕСЬ ДР. МАРШРУТАМИ».

– Срочные ремонтные работы? – проговорила Мэг. – Как думаете, это Туман снова отгоняет людей?

– Может быть. – Рейна задумчиво посмотрела на ряды машин впереди. – Неудивительно, что здесь всё стоит. И что Фрэнк делает в этом туннеле? Мы с ним не обсуждали… – Она нахмурилась, словно ее вдруг посетила нехорошая мысль. – Нужно возвращаться. Как можно скорее.

– Императорам понадобится время, чтобы организовать наземную атаку, – сказал я. – Они не станут стрелять из баллист, не попробовав захватить лагерь неразрушенным. Возможно… возможно, пробки их задержат. Им придется искать другие пути.

– Они на кораблях, дурачок, – напомнила Мэг.

Она была права. И когда их войска высадятся на берег, они пойдут пешком, а не поедут. И все же мне нравилось представлять себе, как императоры со своей армией приближаются к туннелю Калдекотт, видят мигающие знаки и оранжевые конусы и говорят: «Ну вот! Придется вернуться завтра».

– Можно бросить машину, – задумчиво сказала Рейна, но, посмотрев на нас, тут же отбросила эту мысль. Никто из нас не был в состоянии пробежать половину марафонской дистанции от середины моста Бэй-Бридж до Лагеря Юпитера. Она тихонько выругалась. – Нам нужно… Ага!

Прямо перед нами тащился грузовик дорожной службы, и один из рабочих брал из кузова сигнальные конусы, которыми зачем-то перегородили крайний левый ряд. Как обычно. Ну конечно же, в пятницу, в час пик, когда туннель Калдекотт закрыт, обязательно нужно закрыть и одну из полос движения на самом востребованном мосту в окру́ге. Правда, как следствие перед грузовиком теперь простиралась, насколько Лестеру хватало глаз, пустая полоса, ехать по которой было в высшей степени незаконно.

– Держитесь, – предупредила Рейна.

Когда мы поравнялись с грузовиком, она свернула и, опрокинув полдюжины конусов, нажала на газ.

Грузовик засигналил и замигал фарами. Борзые Рейны в ответ залаяли и завиляли хвостами, словно говоря «Покеда!».

Я ожидал, что под мостом нас уже поджидают несколько машин Калифорнийского дорожного патруля, готовые броситься в погоню, но пока мы все еще неслись вдоль пробки со скоростью, которая сделала бы честь даже моей солнечной колеснице.

Мы добрались до Оклендской стороны. Погони пока не было. Рейна резко свернула на магистраль Интерстейт-580, протаранив ряд оранжевых сигнальных столбиков, и взмыла по въезду на Двадцать четвертое шоссе, любезно проигнорировав ребят в касках, которые махали нам оранжевыми предупредительными знаками и что-то кричали.

Мы нашли другой путь. Им оказался обычный маршрут, которым нам запретили пользоваться.

Я оглянулся. Полиция нас по-прежнему не преследовала. Яхты императоров миновали Трежер-Айленд и лениво занимали позиции, образуя вокруг побережья ожерелье из роскошных смертоносных машин, стоимостью миллиарды долларов. Маленьких кораблей я рядом с ними не заметил, а значит, они, скорее всего, уже достигли берега. И ничего хорошего в этом нет.

Плюс был в том, что ехали мы очень быстро. Мы парили над эстакадой в гордом одиночестве, и до места назначения оставалось всего несколько миль.

– Успеем, – сдуру ляпнул я.

И снова нарушил Первый закон Перси Джексона: никогда не говори, что что-то получится, потому что как только скажешь – все пойдет прахом.

БАБАХ!

У нас над головами на крыше грузовика возникли отпечатки чьих-то ног. Под лишним весом машину стало заносить. Я испытал чувство дежа-гуль. Аурум и Аргентум бешено залаяли.

– Эврином! – завопила Мэг.

– Откуда они только берутся?! – возмутился я. – Тусуются весь день на вывесках вдоль шоссе, улучая момент, чтобы свалиться нам на голову?

Когти продырявили металл и обивку. Я знал, что будет дальше: у нас в машине появится люк.

Рейна крикнула:

– Аполлон, веди! Мэг, педаль газа!

На мгновение я решил, что она так молится. В тяжелые минуты жизни мои последователи часто взывали ко мне: «Аполлон, веди!» – надеясь, что я укажу им выход из трудной ситуации. Правда, чаще всего они говорили метафорически, а я не сидел рядом с ними на пассажирском сиденье, да и про Мэг и педаль газа они ничего не добавляли.

Рейна не стала дожидаться, пока я соображу, что делать. Она отпустила руль и потянулась назад за оружием. Я рванулся вперед и схватил руль, а Мэг быстро поставила ногу на педаль.

Мечом в небольшом салоне не размахнуться, но Рейну это не волновало. У нее были кинжалы. Она выхватила один из ножен, бросила свирепый взгляд на покореженную крышу и подалась вверх, бормоча:

– Никто не смеет мять мой грузовик!

В следующие две секунды произошло много всего.

С пикапа слетела крыша, и мы увидели знакомую фигуру эвринома отвратительного мушиного цвета, с выпученными белесыми глазами, оскаленными клыками, с которых капала слюна, и в развевающейся на ветру набедренной повязке из стервятничьих перьев.

В кабину ворвался запах протухшего мяса, вызвавший у меня приступ тошноты и головокружения. И мне показалось, что весь яд зомби в моей крови разом раскалился.

Эврином взвизгнул:

– ЕДААА!..

Его боевой клич прервала Рейна – она рванулась наверх и воткнула кинжал прямо в его пернатый памперс. Она явно успела изучить слабые места гулей и сейчас нашла одно из них.

Эврином свалился с грузовика, и это было бы прекрасно, если бы я в тот же момент не почувствовал, будто мне тоже воткнули нож в подгузник.

– Глрг… – вырвалось у меня.

Мои руки соскользнули с руля. От страха Мэг нажала на газ. Наш «Шевроле», вместе со мной, Мэг, наполовину высунувшеся наружу Рейной и яростно завывающими в кузове псами, резко ушел в сторону и протаранил ограждение. Вот я везунчик: снова на восточном побережье вылетел с шоссе на машине, которая не может летать.

32

У нас сегодня скидки

На подержаные грузовики

Спасибо, покупатели «Таргет»

Мой сын Асклепий как-то раз объяснил мне, зачем организму шок.

Он сказал, что это защитный механизм, чтобы справляться с травмой. Когда человеческий мозг сталкивается с чем-то слишком жестоким и пугающим, он просто перестает это фиксировать. Минуты, часы, даже дни могут начисто исчезнуть из памяти жервы.

Возможно, это объясняет, почему в моей памяти не сохранился момент аварии. Первое, что я помню, после того как «Шевроле» пробил ограждение, это то, как я, спотыкаясь, бреду по парковке магазина «Таргет», толкая перед собой Мэг в трехколесной тележке и напевая «Сижу на пристани в заливе»[50]. Мэг, наполовину пришедшая в себя, вяло двигала рукой, пытаясь дирижировать.

Тележка врезалась в дымящуюся груду покореженного металла – красный «Шевроле Сильверадо», покрышки которого полопались, ветровое стекло было разбито, а подушки безопасности раскрыты. Какой-то безрассудный водитель рухнул с неба прямо туда, где стояли тележки, раздавив с десяток своим пикапом.

Кто мог такое устроить?!

Погодите…

Послышалось рычание. На расстоянии в несколько машин от нас две металлические борзые защищали раненую хозяйку, не подпуская к ней немногочисленных зевак. Девушка в темно-красном и золотом – точно, я ее вспомнил: ей нравилось надо мной смеяться! – лежала, приподнявшись на локтях, морщась от боли, а ее левая нога была согнута под неестественным углом. Лицо у нее было цвета асфальта.

– Рейна! – Я прислонил тележку с Мэг к грузовику и поспешил на помощь претору.

Аурум и Аргентум меня пропустили.

– Ой. Ой. Ой. – Больше я ничего сказать не мог. Мне следовало знать, что делать. Я же целитель. Но этот перелом… ужас!

– Я жива, – процедила Рейна сквозь зубы. – Как Мэг?

– Дирижирует, – ответил я.

Одна из покупательниц осторожно шагнула вперед, рискуя навлечь на себя ярость псов:

– Я вызвала девять-один-один. Может, я еще чем-то могу помочь?

– С ней все будет хорошо! – взвизгнул я. – Спасибо! Я… я доктор?

Смертная удивленно заморгала:

– Вы меня спрашиваете?

– Нет. Я – доктор!

– Эй, – сказала вторая покупательница. – Твоя вторая подруга укатилась.

– Понял!

Я бросился за Мэг, которая с тихим писком «Уииии!» набирала скорость в своей красной пластиковой тележке на трех колесах. Ухватившись за ручки тележки, я оттащил ее обратно к Рейне.

Претор попыталась встать, но задохнулась от боли:

– Я, возможно… отключусь.

– Нет, нет, нет.

Думай, Аполлон, думай! Может, мне стоит подождать смертных врачей, которые ничего не знают об амброзии и нектаре? Или, может, проверить, не найдется ли в сумочках у Мэг еще каких-нибудь средств для оказания первой помощь?

Над парковкой раздался чей-то знакомый голос:

– Всем спасибо! Дальше этим займемся мы!

К нам бежала Лавиния Асимов, а за ней по пятам – дюжина наяд и фавнов, многих из которых я видел в Народном парке. Большинство из них были в камуфляжной одежде, покрытой лозой и ветками, словно они только что спустились с бобового стебля. На Лавинии были розовые камуфляжные штаны и зеленая майка, а закинутая на плечо манубаллиста клацала при движении. Розовые растрепанные волосы, розовые брови и челюсти, яростно пережевывающие жвачку, ясно говорили, кто тут главный.

– Теперь здесь ведется следствие! – заявила она смертным. – Спасибо, покупатели «Таргет». Прошу всех разойтись.

То ли ее тон, то ли лай борзых наконец-то убедили очевидцев удалиться. Но вдалеке уже надрывались сирены. Скоро нас окружат врачи и дорожная полиция, а может, и те и другие. В отличие от меня, смертные не привыкли к тому, чтобы автомобили с грохотом падали с эстакад.

– Лавиния, что ты здесь делаешь? – Я уставился на нашу розововолосую подругу.

– Выполняю секретное задание, – заявила она.

– Что за cacaseca, – проворчала Рейна. – Ты оставила свой пост. И у тебя большие проблемы!

У духов природы, сопровождающих Лавинию, был встревоженный вид, словно они приготовились в любой момент броситься врассыпную, но розововолосая предводительница одним взглядом успокоила их. Собаки Рейны не рычали и не нападали на нее, а значит, как я понял, они не чуяли в словах Лавинии лжи.

– При всем уважении, претор, – сказала она, – похоже сейчас у тебя куда бо́льшие проблемы. Гарольд, Фелипе, зафиксируйте ей ногу и давайте унесем ее с парковки, пока сюда снова не набежали смертные. Реджинальд, будешь катить тележку с Мэг. Лотойя, достань из грузовика их вещи. Я помогу Аполлону. Движемся вон в тот лес. Быстро!

Назвав это место лесом, Лавиния сильно ему польстила. Я бы сказал, что это овраг, куда приходят умирать магазинные тележки. И все же отряд из Народного парка сработал на удивление четко. За пару минут они надежно укрыли нас в канаве среди поломанных тележек и деревьев, увешанных гирляндами из мусора, успев за мгновения до того, как на парковке появились машины «скорой помощи».

Пока Гарольд и Фелипе накладывали ей шину, Рейна кричала, и ее даже вырвало. Два других фавна соорудили для нее носилки из веток и старой одежлы. Аурум и Аргентум пытались им помогать, принося палки… а может, им просто хотелось поиграть. Реджинальд, вытащив Мэг из тележки, оживил ее, накормив амброзией с рук.

Пара дриад проверили, не получил ли я ран – в смысле не получил ли новых ран, – но ничем помочь они мне не смогли. Вид моего зараженного ядом зомби лица им определенно не понравился – а может, их не порадовал и исходящий теперь от моего больного тела запах. К несчастью, мою болезнь было не по силам вылечить никаким духам природы.

Отойдя в сторонку, одна из них прошептала подруге:

– Когда совсем стемнеет…

– Знаю, – ответила вторая. – Сегодня же кровавая луна. Бедный парень…

Я решил не обращать на это внимания. Иначе точно бы разрыдался.

Лотойя, которая, судя по винного цвета коже и впечатляющим размерам, была дриадой секвойи, присела рядом со мной и выложила на землю все, что ей удалось забрать из грузовика. Я лихорадочно схватился… нет, не за лук и колчан, и даже не за укулеле – а за рюкзак. И чуть не упал в обморок от облегчения, обнаружив, что банка из-под желе «Смакерс» не разбилась.

– Спасибо, – поблагодарил я дриаду.

Она угрюмо кивнула:

– Хорошую банку для желе нелегко найти.

Рейне, вокруг которой суетились фавны, с трудом удалось сесть:

– Мы теряем время. Нужно вернуться в лагерь!

Лавиния подняла розовые брови:

– С такой ногой ты никуда не пойдешь, претор. Даже если ты сможешь идти, толку от тебя будет мало. Мы исцелим тебя быстрее, если ты просто расслабишься…

– Расслаблюсь?! Я нужна легиону! Ты ему тоже нужна, Лавиния! Как ты могла дезертировать?!

– Так, во-первых, я не дезертировала. Ты не все знаешь.

– Ты самовольно ушла из лагеря. Ты… – Рейна слишком резко подалась вперед – и вскрикнула от дикой боли. Фавны взяли ее за плечи и помогли усесться на новых симпатичных носилках с подстилкой из мха, мусора и старых вываренных футболок. – Ты бросила своих товарищей, – прохрипела Рейна. – Своих друзей!

– Я ведь здесь, – ответила Лавиния. – И сейчас попрошу Фелипе усыпить тебя, чтобы ты отдохнула и исцелилась.

– Нет! Ты… ты не можешь сбежать.

Лавиния фыркнула:

– А кто-то говорил о том, чтобы сбежать? Запомни, Рейна, это был твой запасной план. План «Л» – в честь Лавинии! Когда мы все вернемся в лагерь, ты поблагодаришь меня. И скажешь остальным, что это была твоя идея.

– Что?! Я никогда… Я не давала тебе… Это мятеж!

Я взглянул на борзых, ожидая, что они встанут на защиту хозяйки и разорвут Лавинию на куски. Как ни странно, они продолжали кружить вокруг Рейны, облизывая ей щеки и нюхая сломанную ногу. Судя по всему, они волновались о ее здоровье и бунтарские выдумки Лавинии их совсем не интересовали.

– Лавиния, – взмолилась Рейна, – мне придется предъявить тебе обвинение в дезертирстве. Не делай этого. Не заставляй меня…

– Давай, Фелипе, – скомандовала Лавиния.

Сатир взял свирель и заиграл тихую и спокойную колыбельную прямо над ухом у Рейны.

– Нет! – Рейна старалась не дать глазам закрыться. – Не буду. Агггх. – Она обмягла и захрапела.

– Так-то лучше. – Лавиния посмотрела на меня. – Не волнуйся, я оставлю ее в безопасном месте с парой фавнов – и, конечно, с Аурумом и Аргентумом. За ней будут присматривать, пока она не исцелится. А вы с Мэг делайте что нужно.

Из-за уверенности и лидерского тона в ней было сложно узнать неловкую, нервную девушку-легионера, которую я встретил на озере Темескал. Теперь она больше напоминала Рейну и Мэг. Хотя по сути оставалась собой, только более сильной. Это была Лавиния, которая уже решила, что должна сделать, и не успокоится, пока не исполнит задуманное.

– Куда ты? – спросил я, все еще совершенно сбитый с толку. – Почему ты не идешь вместе с нами обратно в лагерь?

К нам, спотыкаясь, подошла Мэг. Вокруг рта у нее налипли крошки амброзии.

– Не доставай ее, – велела она мне и обратилась к Лавинии: – А Персик…

Лавиния покачала головой:

– Они с Доном в передовой группе, связываются с нереидами.

Мэг надула губы:

– Ага. Ладно. А что наземные войска императоров?

Лавиния помрачнела:

– Уже в пути. Мы видели из укрытия. Да… Нехорошо это. Уверена, к тому времени, когда вы доберетесь до места, они уже будут сражаться с легионом. Ты помнишь путь, о котором я рассказывала?

– Ага, – кивнула Мэг. – Ладно, удачи.

– Стоп-стоп-стоп. – Я пытался сделать знак, как судья, объявляющий тайм-аут, но руки меня не слушались, и было похоже, что я изображаю ими палатку. – О чем вы говорите? Какой путь? Зачем тебе уходить и сидеть в укрытии, глядя, как мимо проходит вражеская армия? Почему Персик и Дон общаются с… Постойте. С нереидами?

Нереиды были морскими духами. И ближайшими к нам были… Ой.

Из нашей замусоренной канавы мне было мало что видно. Например, совсем не было видно залив Сан-Франциско или яхты, выстраивающиеся для атаки на лагерь. Но я знал, что мы близко.

Я взглянул на Лавинию с вновь обретенным уважением. Или неуважением. Что обычно испытывают, когда понимают, что кто-то из безумных знакомых оказался еще более безумным, чем ты думал?

– Лавиния, ты же не собираешься…

– Остановись, – предупредила она, – или я велю Фелипе усыпить и тебя тоже.

– Но Майкл Кахейл…

– Да, мы знаем. Не преуспел. Солдаты императоров хвастались этим, когда шли мимо. И за это им тоже придется заплатить. – Это были смелые слова, но в ее глазах мелькнул огонек тревоги: ей явно было куда страшнее, чем она показывала. Нелегко оставаться мужественной и не позволять своему импровизированному войску пасть духом. И напоминания о том, насколько безумен ее план, ей были вовсе ни к чему. – Всем нам многое предстоит сделать, – сказала она. – Удачи. – Она взъерошила Мэг волосы, которые и без того торчали во все стороны. – Дриады и фавны, в путь!

Гарольд и Фелипе подняли Рейну на самодельных носилках и побежали по оврагу, Аурум и Аргентум скакали рядом с ними, будто радуясь: «Ура, снова в поход!» Лавиния и остальные последовали за ними. Вскоре они исчезли в зарослях, слившись с пейзажем, как умеют лишь духи природы и девочки с ярко-розовыми волосами.

Мэг пристально посмотрела на меня:

– Цел? Новых дыр нет?

Мне почти захотелось рассмеяться. Где она подцепила это выражение? У меня по венам течет яд зомби, который уже добрался до лица. Дриады считали, что как только полностью стемнеет, я превращусь в неуклюжего восставшего из мертвых приспешника Тарквиния. Меня трясло от усталости и страха. Между нами и лагерем, очевидно, оказались войска противника, а Лавиния возглавила самоубийственную миссию, решив повести неопытных духов природы в атаку на императорский флот, хотя настоящий элитный отряд бойцов миссию провалил.

Когда я в последний раз чувствовал себя «целым»? Хотелось бы верить, что так было в прошлом, когда я был богом, но это неправда. Сотни лет со мной было что-то не так. А может, и тысячи.

Сейчас я чувствовал, что я весь – сплошная дыра, космическая пустота, в которой растворились Гарпократ, Сивилла и многие другие, кто был мне дорог.

– Справлюсь, – ответил я.

– Хорошо, потому что смотри. – Мэг указала на Окленд-Хиллз.

Мне показалось, что я вижу туман, но туман не умеет подниматься вверх со склонов. У границ Лагеря Юпитера полыхал огонь.

– Нам нужен транспорт, – сказала Мэг.

33

Приветствуем на войне

Довольны ли вы своей смертью?

Ждем вас снова!

Ладно, но почему обязательно велосипеды?!

Конечно, у нас были причины не доверять автомобилям. За эту неделю мы пережили достаточно аварий. И о том, чтобы бежать до лагеря на своих двоих, конечно, тоже не могло быть и речи – мы едва держались на ногах.

Но почему бы полубогам не придумать какое-нибудь райдшеринговое[51] приложение для призыва гигантских орлов? Я решил, что когда снова стану богом, непременно создам такое. Только сначала узнаю, как сделать так, чтобы полубоги могли безопасно пользоваться смартфонами.

Через дорогу от магазина «Таргет» находилась стойка с ярко-желтыми велосипедами «Гоу-Гло». Мэг вставила кредитную карту в терминал (понятия не имею, откуда у нее карта) и взяла два велосипеда, один из которых предложила мне.

Какое счастье. Теперь мы сможем въехать на поле битвы как неоново-желтые воители древности.

Мы ехали по переулкам и тротуарам, ориентируясь по столбам дыма над холмами. Так как Двадцать четвертое шоссе было перекрыто, повсюду образовались пробки, злые водители гудели, кричали и угрожали расправой. Мне очень хотелось сказать, что если им так приспичило влезть в драку, они могут присоединиться к нам. Несколько тысяч разъяренных местных жителей нам точно пригодятся.

Проезжая мимо станции скоростного транспорта Рокридж, мы увидели первый вражеский отряд. Панды, вооруженные плоскими топориками, патрулировали платформу, завернувшись в свои огромные уши как в куртки пожарных. Вдоль Колледж-авеню было припарковано множество пожарных машин, даже в туннеле под перроном мерцали их мигалки. Фальшивые пожарные – панды – охраняли вход на станцию, не пропуская внутрь смертных. Я надеялся, что с настоящими пожарными ничего плохого не случилось, потому что они делают важное дело и потому что они горячие ребята – и да, в тот момент это замечание вообще к делу не относилось.

– Сюда! – Мэг свернула к самому крутому склону, чтобы меня позлить. Мне пришлось крутить педали стоя, налегая на них всем весом, чтобы двигаться наверх.

На вершине нас снова ждали плохие новости. Растянувшись по высоким холмам, вражеские войска стройными шеренгами неумолимо приближились к Лагерю Юпитера. Там были отряды блеммий, пандов и даже несколько шестируких землерожденных, которые служили Гее во время недавнего инцидента. Они пробивались через пылающие рвы и колья, уклоняясь от атак римских стрелков, пытающихся повторить то, чему я их учил на тренировках. В вечерних сумерках я далеко не все мог разглядеть. Судя по сверканию доспехов и лесу боевых знамен, основная часть императорской армии была сосредоточена на Двадцать четвертом шоссе и пробивала себе путь к туннелю Калдекотт. Вражеские катапульты метали снаряды в сторону легиона, но большинство из них взрывались пурпурным огнем, едва приблизившись к цели. Я понял, что это Терминус защищает границы.

У входа в туннель сверкали молнии, указывая на местонахождение штандарта легиона. Электрические зигзаги вспыхивали на склонах, пронизывая ряды противника и испепеляя их. Баллисты лагеря стреляли в захватчиков огромными огненными копьями, прореживая их ряды и поджигая лес. Императорские войска все напирали.

Те, кому удалось пробиться дальше всех, прятались за большими бронированными машинами, которые передвигались на шести ногах и… О боги. Мои кишки будто запутались в велосипедной цепи. Это были вовсе не машины.

– Мирмеки, – сказал я. – Мэг, это мир…

– Я вижу. – Она даже не сбавила скорость. – Это ничего не меняет. Вперед!

Как это «не меняет»?! Мы побывали в гнезде таких гигантских муравьев, когда были в Лагере полукровок, и едва остались живы. Мэг чуть не превратили в пюре «Гербер» для личинок.

Теперь перед нами были боевые мирмеки, перекусывающие жвалами стволы деревьев, разбрызгивающие кислоту, чтобы растворить защитные сооружения лагеря.

Это был совершенно новый вид ужаса.

– Нам никогда не прорваться сквозь их ряды! – запротестовал я.

– Потайной ход Лавинии.

– Он разрушен!

– Не тот. Другой потайной ход.

– Да сколько же у нее их?!

– Не знаю. Много. Давай жми.

Завершив свою вдохновляющую речь, Мэг помчалась вперед. Мне оставалось только последовать за ней.

Мы оказались в тупике, рядом с генераторной станцией, у подножия опоры линии электропередач. Территорию окружала ограда из колючей проволоки, но ворота были распахнуты настежь. Если бы Мэг велела мне взбираться на башню, я бы сдался и смирился с участью провести вечность в виде зомби. Но вместо этого она указала в сторону генератора – там в бетоне обнаружились металлические двери, похожие на вход в подвал, где можно спрятаться от урагана, или бомбоубежище.

– Подержи мой велик, – попросила она и, спрыгнув с седла, превратила одно из колец в саблю. Одним ударом она сбила цепи, скрепленные замком, и открыла двери, за которыми оказался темный коридор, уходящий вниз под опасным углом. – Отлично, – сказала Мэг. – По нему можно ехать.

– Что?!

Она снова запрыгнула на велосипед и ринулась в туннель. Клац-клац-клац – отдавалось эхом от бетонных стен щелканье ее велосипедной цепи.

– Очень уж широкое у тебя представление о том, что такое отлично, – проворчал я. И поехал вниз за ней.

К моему большому удивлению, в кромешной темноте туннеля, велосипед «Гоу-Гло»[52] действительно засветился. Наверное, мне стоило об этом догадаться. Впереди смутным призраком маячила неоновая боевая машина Мэг. Посмотрев вниз, я обнаружил, что мой велосипед светится очень ярко. Двигаться по крутому спуску это почти не помогало, зато врагам будет легко заметить меня в темноте. Ура!

Вопреки всему я не упал замертво и не сломал себе шею. Туннель выровнялся, а затем пошел вверх. Интересно, кто выкопал этот ход и почему не оснастил его удобными подъемниками, чтобы мне не приходилось надрываться, крутя педали?!

Где-то наверху, сотрясая туннель, прогремел взрыв, и это стало отличным стимулом двигаться дальше. Еще немного попотев и помучившись одышкой, я начал различать впереди тусклый квадратик света – выход, прикрытый ветками.

Мэг рванула прямо туда. Качаясь из стороны в сторону, я последовал за ней – и оказался в окружении огня и молний, оглушенный звуками полнейшего хаоса.

Туннель привел нас в самую гущу сражения.

Вот вам бесплатный совет.

Если хотите поучаствовать в битве, ни за что не лезьте в середину. Лучше оставайтесь сзади – там обычно установлен уютный шатер полководца, где подают изумительные закуски и напитки.

Но в середине? Нет. Это всегда кончается плохо, особенно, если вы прикатите туда на светящихя в темноте ярко-желтых велосипедах.

Наше с Мэг появление было замечено дюжиной крупных человекоподобных существ, покрытых лохматой светлой шерстью. Они указали на нас и завопили.

Хороманды. Ничего себе. Я не видел никого из их племени со времен пьяного вторжения Диониса в Индию, которое случилось еще до нашей эры. У хоромандов прекрасные серые глаза, но больше ничего хорошего я о них сказать не могу. Из-за грязной лохматой шерсти они похожи на Маппетов[53], которыми пользовались вместо тряпки для пыли. Их собачьи зубы были явно не знакомы с зубной нитью. Они сильные, агрессивные, но общаться умеют лишь оглушительными криками. Я как-то спросил Ареса и Афродиту, не являются ли хороманды плодом их долгого тайного романа, ведь они представляли собой идеальную смесь этих олимпийцев. Арес и Афродита не сочли мою шутку забавной.

Мэг, как любой здравомыслящий ребенок, увидев дюжину мохнатых гигантов, спрыгнула с велосипеда и с мечами наперевес бросилась в атаку. Испуганно вскрикнув, я схватился за лук. После веселой встречи с воронами у меня осталось мало стрел, но прежде чем Мэг добежала до хоромандов, мне удалось убить шестерых. Она наверняка ужасно вымоталась, но несмотря на это, взмахнув золотыми клинками, ловко прикончила шестерых оставшихся.

Я рассмеялся – на самом деле рассмеялся – от удовольствия. Как же здорово снова стать хорошим лучником и наблюдать, как Мэг ловко управляется с мечами! Какая же отличная команда из нас вышла!

Это одна из опасностей, подстерегающих на поле битвы. (Как и риск быть убитым.) Когда дела идут хорошо, у тебя словно появляются шоры на глазах. Ты видишь лишь небольшую часть происходящего, а об общей картине забываешь. Когда Мэг разделалась с последним хоромандом, пронзив его мечом в грудь, я позволил себе думать, что мы побеждаем!

Но оглянувшись по сторонам, понял, что по большей части мы вовсе не побеждали. Гигантские муравьи, изрыгая кислоту, чтобы убрать со склона лучников, протаптывали дорогу к нам. В кустах, раскинув руки, лежали дымящиеся тела в римских доспехах, и мне не хотелось думать, кем они были и как умерли.

Панды, облаченные в кевлар и шлемы, почти невидимые в сумерках, планировали вокруг на огромных ушах-парашютах, обрушиваясь на любого зазевавшегося полубога. Выше в небе гигантские орлы бились с гигантскими воронами, и их крылья сверкали в кроваво-красном лунном свете. В ярдах ста слева от меня волкоголовые киноцефалы с воем ринулись в атаку и набросились на щиты ближайшей когорты – Третьей? – которая казалась маленькой, одинокой и слишком малочисленной в море врагов.

И это только на нашем холме. Я видел, что огонь полыхает по всей западной границе долины, битвы разворачивались тут и там на расстоянии полумили. Баллисты метали с вершин пылающие копья. Катапульты швыряли булыжники, которые разбившись при падении, осыпали вражеские ряды осколками имперского золота. Горящие бревна – любимая забава римлян – катились по склонам, сметая на своем пути группы землерожденных.

Несмотря на все усилия легиона, враги продолжали наступать. По пустому Двадцать четвертому шоссе, ведущему на восток, основные силы императоров, высоко подняв пурпурно-золотые знамена, маршировали к туннелю Калдекотт. Римские цвета. Римские императоры, вознамерившиеся уничтожить последний истинно римский легион. Вот так все и закончилось, с горечью подумал я. Не в битве с угрозами извне, а в сражении с худшим, что было в нашей истории.

– TESTUDO![54] – Крик центуриона снова привлек мое внимание к Третьей когорте.

Защищаясь, они пытались построиться «черепахой», закрывшись щитами, а киноцефалы напирали на них рычащей волной из шерсти и когтей.

– Мэг! – запопил я, указывая на терпящую бедствие когорту.

Она побежала туда, я за ней. Приблизившись к ним, я поднял с земли брошенный кем-то колчан, стараясь не думать о том, почему его тут оставили, и осыпал стаю киноцефалов градом стрел. Шесть вражеских воинов упали замертво. Семь. Восемь. Но их все равно было слишком много. Мэг, взвизгнув от ярости, кинулась на ближайшего волкоголового. Ее быстро окружили, но своим появлением мы отвлекли врагов, выиграв драгоценные секунды, чтобы Третья когорта успела перестроиться.

– Атака ROMULUS! – крикнул центурион.

Если вам доводилось видеть, как мокрица, разворачиваясь, выпускает из-под панциря сотни ножек, то легко вообразите, какое зрелище представляла собой Третья когорта, когда, перестроившись из «черепахи», ощетинилась копьями, нанизав на них киноцефалов.

Я был так потрясен, что отбившийся от стаи волкоголовый чуть не откусил мне лицо. Он почти добрался до меня, но тут центурион Ларри бросил в него копье. Оно воткнулось монстру прямо в мохнатую спину, и он упал к моим ногам.

– У вас получилось! – улыбнулся Ларри. – Где Рейна?

– С ней все в порядке, – сказал я. – Э-э… она жива.

– Круто! Фрэнк хочет вас видеть, срочно!

К нам, спотыкаясь, подошла Мэг. Она тяжело дышала, а ее мечи блестели от слизи монстров.

– Привет, Ларри. Как дела?

– Ужасно! – Голос у Ларри был радостный. – Карл, Реза, сейчас же проводите этих двоих к претору Чжану.

– Есть, сэр!

Наши сопровождающие стали подталкивать нас к туннелю Калдекотт, а Ларри вновь призвал своих воинов идти в атаку:

– Давайте, легионеры! Мы готовились к этому! У нас получится!

Спустя еще несколько страшных минут, в течение которых нам пришлось уклоняться от пандов, перепрыгивать через горящие кратеры и огибать толпы монстров, Карл и Реза в целости и сохранности доставили нас в командный пункт Фрэнка Чжана, который находился у входа в туннель Калдекотт. К моему большому разочарованию, здесь не было изысканных закускок и напитков. И даже шатра – лишь группа выбившихся из сил римлян в полном боевом облачении, которые суетились, выполняя приказы и укрепляя оборону. Наверху, на бетонной террасе над входом в туннель, стояли знаменосец Джейкоб, держащий орла легиона, и еще несколько человек, наблюдающих за приближением врагов. Как только они подбирались слишком близко, Джейкоб запускал в них молнию, приговаривая, словно Опра Уинфри, решившая поиграть в Юпитера:

– И ТЕБЕ молнию! И ТЕБЕ молнию![55]

К несчастью, он делал это так часто, что орел начал дымиться. Силы даже сверхмощных магических объектов ограниченны. Еще немного – и штандарт легиона может насовсем отключиться.

Когда Фрэнк Чжан увидел нас, у него словно гора с плеч свалилась:

– Слава богам! Аполлон, у тебя с лицом просто кошмар. Где Рейна?

– Долго рассказывать.

Я хотел было коротко пересказать эту длинную историю, но тут рядом со мной появилась Хейзел Левеск верхом на коне – похоже, она тоже решила проверить, насколько сильное у меня сердце.

– Что происходит? – спросила Хейзел. – Аполлон, твое лицо…

– Я знаю, – вздохнул я.

Ее бессмертный жеребец, быстрый, как молния, Арион покосился на меня и заржал, словно говоря: «Этот придурок не Аполлон».

– И тебе привет, кузен, – проворчал я.

Я коротко поведал им обо всем, что произошло, Мэг периодически вставляла в мой рассказ важные замечания, вроде «Он ступил» или «Снова ступил» и «Тут он был молодцом, но потом снова ступил».

Услышав о происшествии на парковке магазина «Таргет», Хейзел заскрипела зубами:

– Лавиния. Вот негодяйка. Если с Рейной что-то случится…

– Давайте сосредоточимся на том, что мы можем сделать, – сказал Фрэнк, хотя, судя по виду, новость о том, что Рейна не придет им на помощь, потрясла его. – Аполлон, мы постараемся выиграть как можно больше времени для твоего ритуала призыва. Терминус изо всех сил сдерживает натиск императоров. Сейчас наши баллисты и катапульты стреляют по мирмекам. Если не получится их уничтожить, то остановить их мы уже не сможем.

Хейзел поморщилась:

– Когорты, с Первой по Четвертую, рассеяны по холмам, воинов не хватает. Мы с Арионом носились между ними как могли, но… – Она осеклась, не желая указывать на очевидное: мы теряем позиции. – Фрэнк, если отпустишь меня на минуту, я доставлю Аполлона и Мэг на Храмовую гору. Элла и Тайсон ждут.

– Иди.

– Постой, – сказал я (дело не в том, что мне не хотелось поскорее призвать на помощь бога, воспользовавшись банкой из-под желе – просто кое-что в словах Хейзел меня встревожило). – Если здесь когорты с Первой по Четвертую, то где же Пятая?

– Охраняет Новый Рим, – ответила Хейзел. – С ними Дакота. Сейчас в городе, слава богам, все спокойно. Тарквиний не появлялся.

ХЛОП. Рядом со мной появился мраморный бюст Терминуса, на котором были фуражка британской армии времен Первой мировой войны и шинель цвета хаки, закрывающая его до самого подножия пьедестала. Из-за того что рукава ее были пусты, он походил на солдата, потерявшего обе руки в битве на Сомме[56]. К несчастью, я видел много таких во время Первой мировой.

– В городе совсем не спокойно! – объявил он. – Тарквиний атакует!

– Что?! – Хейзел словно нанесли личное оскорбление. – Откуда?

– Из-под земли!

– Канализация! – воскликнула Хейзел. – Но как…

– Тарквиний построил в Риме большую клоаку, – напомнил я ей. – Он разбирается в канализации.

– Я помню! Я сама запечатала выходы!

– Значит, он как-то их распечатал! – сказал Терминус. – Пятой когорте нужна помощь. Срочно!

Хейзел вздрогнула, ошеломленная тем, что Тарквиний ее обставил.

– Или, – сказал ей Фрэнк. – Я отправлю вам на подмогу Четвертую когорту.

Хейзел нервно засмеялась:

– И оставить тебя тут с тремя? Нет.

– Все в порядке, – проговорил Фрэнк. – Терминус, сможешь убрать защитный барьер здесь, у главных ворот?

– С чего мне это делать?

– Устроим им Ваканду.

– Устроим что?

– Ну, знаешь, – ответил Фрэнк, – заманим всех врагов в одно место.

Терминус бросил на него сердитый взгляд:

– Не припоминаю, чтобы в римских военных руководствах упоминалась какая-то там Ваканда. Но хорошо.

Хейзел нахмурилась:

– Фрэнк, ты же не собираешься выкинуть что-нибудь глупое…

– Мы стянем сюда все наши силы и отстоим туннель. Я справлюсь. – Ему удалось изобразить очередную уверенную улыбку. – Удачи, ребята. Увидимся на той стороне!

«Или нет», – подумал я.

Фрэнк не стал ждать новых возражений и удалился, отправляя вестников с приказами построить войска и отправить Четвертую когорту в Новый Рим. Мне вспомнились смутные образы, которые я видел в голографическом свитке: Фрэнк в туннеле Калдекотт раздает приказы рабочим, которые что-то копают и таскают сосуды. А еще загадочные слова Эллы о мостах и огне… И мне совсем не нравилось, куда заводят меня мысли об этом.

– В седло, детишки, – скомандовала Хейзел, подавая мне руку.

Арион возмущенно заржал.

– Да, я знаю, – сказала Хейзел. – Тебе не хочется нести троих. Мы забросим их на Храмовую гору и сразу помчимся в город. Обещаю, там ты сможешь вволю потоптаться по нежити.

Похоже, это умилостивило коня.

Я уселся позади Хейзел. Мэг устроилась на откидном сиденье на крупе.

Едва я успел обхватить Хейзел за талию, как Арион сорвался с места, оставив мой желудок на оклендской стороне холмов.

34

О вставь здесь имя

Услышь нас и слово впиши

Это что, MadLibs?[57]

Терпением Тайсон и Элла не отличались.

Мы нашли их на ступенях храма Юпитера. Элла ходила из стороны в сторону, заламывая руки, Тайсон весело подпрыгивал, как боксер, готовый к первому раунду.

У Эллы на поясе висели тяжелые льняные мешочки, они качались и ударялись друг о друга, что напомнило мне о настольной игрушке в кабинете Гефеста, шарики которой отскакивали один от другого. (Терпеть не могу бывать у Гефеста в кабинете. Его настольные игрушки умели так загипнотизировать, что я мог пялиться на них часами, а порой и десятилетиями. Я так пропустил 1480-е.)

Обнаженная грудь Тайсона теперь была полностью покрыта вытатуированными строчками пророчества. Увидев нас, он расплылся в улыбке.

– Класс! – воскликнул он. – Быстрый пони!

Меня не удивило, что Тайсон прозвал Ариона «Быстрый пони» и что он, похоже, был больше рад встрече с конем, чем со мной. Удивило же меня то, что Арион, пусть и недовольно фыркнув, позволил циклопу погладить его по морде. Вот уж не думал, что Арион – любитель обнимашек. Впрочем, они с Тайсоном оба были сыновьями Посейдона, а значит, в некотором роде братьями и… знаете что? Брошу-ка я об этом думать, пока у меня мозги не расплавились.

К нам подбежала Элла:

– Поздно. Очень поздно. Пошли, Аполлон. Ты опоздал.

Удержавшись от объяснений, что мы были немного заняты, я слез со спины Ариона и хотел было подождать Мэг, но она осталась с Хейзел.

– Для ритуала я тебе не нужна, – сказала она. – Я помогу Хейзел и выпущу единорогов.

– Но…

– Божественная скорость, – напомнила мне Хейзел.

Арион испарился, оставив после себя дымящийся след и Тайсона, который теперь гладил воздух.

– Ну вот, – надул губы циклоп. – Быстрый пони ускакал.

– Да, он такой.

Я пытался убедить себя, что с Мэг все будет хорошо и скоро я ее увижу. Последними словами, которые я от нее услышу, не станут «выпущу единорогов».

– А теперь, если мы готовы…

– Поздно. Готовы, но поздно, – пожаловалась Элла. – Выбери храм. Да. Нужно выбрать.

– Мне нужно…

– Призыв одного божества! – Тайсон постарался повыше закатать штанину и поскакал ко мне на одной ноге. – Давай я еще раз тебе покажу. Тут, у меня на бедре.

– Не стоит! – заверил я его. – Я помню. Просто…

Я окинул взглядом Храмовую гору. Как же много здесь было храмов и святилищ, а теперь их стало даже больше, ведь, вдохновленные делом Джейсона, легионеры успели закончить строительный марафон. И как же много статуй богов смотрело сейчас на меня.

Как члену пантеона мне была неприятна необходимость выбирать только одного бога. Это то же самое, что выбирать, кто из детей или музыкантов нравится тебе больше всех. Если у тебя есть такой любимчик, значит, что-то явно пошло не так.

А еще, если бы я выбрал одного бога, то все остальные на меня бы разозлились. И не важно, помогли бы они мне потом или рассмеялись мне в лицо – они все равно бы обиделись на меня за то, что я не поставил их на первое место. Я знал, как они рассуждают. Когда-то и я был одним из них.

Конечно, некоторых богов я бы точно не стал выбирать. Я бы не стал призвывать Юнону. И не стал бы даже думать о Венере, тем более что по пятницам вечером она ходит в спа с тремя Грациями. Звать Сомнуса – дохлый номер. Он ответит на звонок, пообещает, что скоро будет, и снова уснет.

Я посмотрел на гигантскую статую Юпитера Оптимуса Максимуса, пурпурная тога которого ниспадала складками словно плащ матадора.

«Давай же, – будто говорил он. – Ты ведь этого хочешь».

Самый могущественный из Олимпийцев. Ему ничего не стоило разбить армии императоров, избавить меня от раны, нанесенной зомби, и привести в порядок Лагерь Юпитера (в конце концов, лагерь назван в его честь). Возможно, он бы даже заметил все мои героические поступки, решил, что я достаточно настрадался и отменил бы наказание, из-за которого я стал смертным.

Или… нет. Возможно, он ждал, что я попрошу у него помощи. И как только я это сделаю – небеса содрогнутся от его хохота и низкого божественного «Не-а!».

К своему удивлению, я понял, что не так уж сильно хочу снова стать богом. И даже не так уж сильно хочу жить. Если Юпитер ожидает, что я приползу к нему просить милости, он может засунуть свои молнии себе прямо в большую клоаку.

Оставалось только одно. И в глубине души я давно знал, кого из богов позову.

– За мной, – велел я Элле и Тайсону.

И побежал к храму Дианы.

К слову, мне никогда особенно не нравилось римское воплощение Артемиды. Как я уже говорил, сам я, по-моему, мало изменился в эпоху римлян. Я так и остался Аполлоном. А вот Артемида…

Знаете, как оно бывает, когда у сестры начинается переходный возраст и настроение у нее все время скачет? Она берет себе имя Диана, отрезает волосы, начинает зависать в компании других, еще более враждебно настроенных дев-охотниц, ассоциироваться с Гекатой и луной, да и вообще ведет себя странно. Когда мы только переместились в Рим, нам поклонялись вместе, как в старые добрые времена – у нас, богов-близнецов, был собственный храм, – но вскоре Диана ушла, решив, что будет сама по себе. Понимаете, мы даже перестали общаться друг с другом так, как общались в юности, когда были греческими богами.

Мне было боязно вызывать римское воплощение сестры, но мне нужна была помощь, и на ответ Артемиды – простите, Дианы – можно было рассчитывать больше всего, хотя потом она наверняка будет мне это припоминать целую вечность. К тому же я ужасно по ней соскучился. Да, вы не ослышались. Если мне и суждено погибнуть той ночью, а шансы на это с каждой секундой все увеличивались, то сперва я хотел бы в последний раз увидеть сестру.

Ее храмом был сад, что весьма логично для богини дикой природы. В кольце взрослых дубов мерцал серебряный пруд, в середине которого вечно бурлил гейзер. Наверное, это место должно было напоминать древнюю дубовую рощу Дианы – святилище на озере Неми, – одно из первых мест, где римляне стали ей поклоняться. На краю пруда стояла чаша для разведения огня, уже наполненная дровами, которые оставалось только поджечь. Неужели легион заботился о том, чтобы все святилища и храмы были всегда готовы к тому, что кому-то может приспичить в последнюю минуту посреди ночи принести жертву?!

– Аполлон должен зажечь огонь, – сказала Элла. – Я смешаю ингридиенты.

– А я станцую! – заявил Тайсон.

Не знаю, было ли это частью ритуала или ему просто захотелось, но когда татуированный циклоп решает исполнить интерпретативный танец, от вопросов лучше воздержаться.

Покопавшись в своих мешочках, Элла достала травы, пряности и пузырьки с маслами, при виде которых я понял, как давно ничего не ел. Почему у меня не урчит в животе? Я посмотрел на кровавую луну, поднимающуюся над вершинами холмов. Оставалось только надеяться, чтобы следующим блюдом, которое я отведаю, не будут мозгииииии.

Я оглянулся в поисках факела или коробка спичек. Ничего. Ну еще бы, подумал я. Дрова для меня, конечно, сложили, но Диана, наш эксперт по жизни в дикой природе, ждет, что я сам разведу огонь.

Я снял с плеча лук и вытащил стрелу. После этого собрал самые тонкие сухие щепки в небольшую кучку. Я уже давно не разводил огонь древним способом смертных – вращая стрелу с помощью тетивы, чтобы образовалось трение, – но теперь пришлось попробовать. Полдюжины раз все валилось у меня из рук, я едва не выколол себе глаз. Джейкоб мог бы гордиться своим учителем.

Стараясь не обращать внимания на далекие звуки взрывов, я вращал стрелу, пока мне не стало казаться, что у меня снова расходится рана на животе. Ладони стали скользкими от лопнувших волдырей. Бог солнца, который не может развести огонь… Надо мной будут смеяться вечно.

Наконец мне удалось сотворить крохотный огонек. Отчаянно прикрывая его руками, я стал раздувать его и молиться, и наконец пламя разгорелось.

Когда я встал, меня трясло от усталости. Тайсон танцевал под воображаемую музыку, размахивая руками и кружась как покрытая татуировками Джули Эндрюс весом три сотни фунтов в ремейке «Звуков музыки»[58], который так хотел снять Квентин Тарантино. (Я убедил его, что это плохая идея. Можете поблагодарить меня позже.)

Элла принялась сыпать свою фирменную смесь масел, пряностей и трав в огонь. Дым разносил вокруг запахи летнего пира на Средиземноморье. Это наполнило меня спокойствием и напомнило о счастливых временах, когда нам, богам, поклонялись миллионы людей. Такие простые радости начинаешь ценить, только когда лишишься их.

В долине стало тихо, словно я опять оказался в зоне Гарпократовой тишины. Возможно, это было просто затишье перед очередным боем, но мне казалось, что Лагерь Юпитера, затаив дыхание, ждет, пока я закончу ритуал. Дрожащими руками я вытащил из рюкзака банку Сивиллы.

– Что теперь? – спросил я у Эллы.

– Тайсон, – сказала Элла, поманив циклопа к нам, – танец был отличный. А теперь покажи Аполлону подмышку.

Потный и радостный Тайсон неуклюже подскочил к нам, поднял левую руку и придвинулся к моему лицу гораздо ближе, чем мне хотелось:

– Видишь?

– О боги, – отпрянул я. – Элла, зачем было записывать ритуал призыва у него в подмышке?!

– Там его место, – ответила она.

– Было очень щекотно! – засмеялся Тайсон.

– Я… я начну.

Я постарался сосредоточиться на словах и не обращать внимания на волосатую подмышку, которую они обрамляли. И не вдыхать больше чем нужно. Однако должен заметить: с личной гигиеной у Тайсона все просто прекрасно. Несмотря на то что он сильно вспотел во время бурного танца, запах его тела не лишал меня чувств всякий раз, когда приходилось сделать вдох. От него шел только легкий аромат арахисового масла. Почему? Я не хотел этого знать.

– «О защитница Рима! – прочел я вслух. – О, вставить имя!»

– Э-э, – сказала Элла. – Тут нужно…

– Я начну снова. «О защитница Рима! О Диана, богиня охоты! Услышь нашу мольбу и прими нашу жертву!»

Всех строчек я не помню. А если бы и помнил, не стал бы воспроизводить их здесь, чтобы кто-нибудь не решил взять их на вооружение. Призывать Диану, сжигая жертвенные приношения, – это дело, которое никогда нельзя повторять дома, детишки. Несколько раз мой голос срывался. Мне хотелось добавить что-нибудь от себя, чтобы Диана поняла, что это не обыкновенная молитва. Это был я! Я особенный! Но я решил придерживаться инструкции из подмышки. В нужный момент (принести жертву) я бросил банку Сивиллы в огонь. Я боялся, что банка останется там и просто нагреется, но стекло тут же разбилось, освободив последний вздох, который поднялся в воздух серебристым паром. Оставалось надеяться, что я не потратил последний вздох безмолвного бога впустую.

Наконец заклинание было закончено. Тайсон милостиво опустил руку. Беспокойно двигая носом, Элла посмотрела на пламя, затем на небо.

– Аполлон запинался, – сказала она. – Он неправильно прочел третью строчку. Наверное, он все испортил. Надеюсь, что он все не испортил.

– Как трогательно, что ты в меня веришь, – ответил я.

Но на самом деле я разделял ее сомнения. В ночном небе не было признаков божественной помощи.

Полная красная луна по-прежнему злобно смотрела на меня, заливая все вокруг кровавым светом. Вдали не было слышно охотничьих рогов – только на Окленд-Хиллз опять раздавались взрывы да из Нового Рима доносились звуки битвы.

– Ты все испортил, – заключила Элла.

– Подожди! – не сдавался я. – Боги не всегда приходят на помощь сразу же. Однажды у меня ушло десять лет на то, чтобы ответить на мольбу из города Помпеи, и к тому моменту, когда я прибыл туда… Возможно, это не очень хороший пример.

Заламывая руки, гарпия сказала:

– Тайсон и Элла будут ждать здесь – на тот случай, если богиня явится. Аполлон должен идти сражаться.

– Ну вот, – надулся Тайсон. – Но я хочу сражаться!

– Тайсон будет ждать здесь с Эллой, – настаивала она. – Аполлон, иди сражайся.

Я окинул взглядом долину. В Новом Риме уже полыхало несколько крыш. Мэг, наверное, сражается на улицах, выпустив своих боевых единорогов и устроив боги знают что. Хейзел, отчаянно укрепляет оборону, а зомби и гули вылезают из канализации и нападают на мирных жителей. Им нужна помощь, и до Нового Рима мне добираться ближе, чем до туннеля Калдекотт.

Но при одной мысли о битве мой живот пронзила боль. Я вспомнил, как рухнул в гробнице тирана. От меня не будет толку в сражении с Тарквинием. Чем ближе я к нему, тем скорее меня ждет повышение до Зомби месяца.

Я посмотрел на Оклендские холмы, силуэты которых подсвечивались вспышками взрывов. Императоры, наверное, уже сражаются с Фрэнком и его защитниками у туннеля Калдекотт. У меня не было ни Ариона, ни велосипеда, и я боялся, что не успею: возможно, когда я до них доберусь, и помогать будет уже некому. Из двух зол пришлось выбрать меньшее.

– В атаку! – тоскливо проговорил я.

И побежал через долину.

35

Выгодное предложение

Убить нас обоих за раз

Еще и бесплатно!

Знаете, что самое позорное? Пока я, пыхтя и отдуваясь, взбирался на холм, я вдруг понял, что напеваю себе под нос «Полет валькирий». Будь ты проклят, Рихард Вагнер. И ты, «Апокалипсис сегодня»[59].

Когда я добрался до вершины, у меня кружилась голова и одежда промокла от пота. Увидев, что происходит внизу, я понял, что мое появление ничего не изменит. Я опоздал.

Холмы превратились в безобразную пустошь, испещренную окопами, усыпанную поломанным оружием и разбитыми военными машинами. Сотню ярдов Двадцать четвертого шоссе занимали императорские войска, выстроившиеся в колонны. Вместо тысяч воинов сейчас там было несколько сотен: германцы, хороманды, панды и другие человекоподобные племена. Радовало одно: все мирмеки были уничтожены. План Фрэнка сделать главной целью гигантских муравьев оправдал себя.

У входа в туннель Калдекотт, прямо подо мной, находились остатки Двенадцатого легиона. Дюжина истрепанных полубогов образовали стену из щитов на дороге. Штандарт легиона держала незнакомая девушка, а это значит, что Джейкоб убит или смертельно ранен. Золотой орел так дымился от перегрева, что его почти не было видно. Стало ясно: поражать врагов молниями он сегодня больше не сможет.

Слон Ганнибал в кевларовой броне стоял рядом с защитниками, многочисленные раны на его хоботе и ногах кровоточили. Перед ними возвышался восьмифутовый бурый медведь: Фрэнк Чжан, понял я. Из его плеча торчали три стрелы, но он выпустил когти и был готов к новому бою.

У меня сжалось сердце. Возможно, в облике медведя Фрэнк после таких ранений выживет. Но что будет, когда он попытается снова стать человеком?

Что касается остальных выживших… Я не мог поверить, что это все, что осталось от трех когорт. Может, остальных ранили, а не убили? Утешать себя мыслью, что каждый павший легионер наверняка сразил сотни врагов, наверное, не стоило. Но те, кто защищал дорогу в Лагерь Юпитера, представляли собой такую трагическую картину, и их было так мало по сравнению с силами противника…

Я посмотрел на залив – и потерял всякую надежду. Флот императоров по-прежнему был там: цепь белых плавучих дворцов, на которых было все готово, чтобы обрушить на нас град разрушительных снарядов и с размахом отпраздновать победу.

Даже если бы нам удалось уничтожить врагов на Двадцать четвертом шоссе, до этих яхт все равно не добраться. Каким бы ни был план Лавинии, он явно провалился. Один приказ императоров – и лагерь будет стерт с лица земли.

Услышав топот копыт и стук колес, я снова обратил взгляд к противнику. Колонны разошлись. Императоры, стоя бок о бок в золотой колеснице, выехали вперед, собираясь вести переговоры.

Казалось, что Коммод и Калигула поспорили, кто наденет самые безвкусные доспехи, и оба проиграли. Они были с ног до головы облачены в имперское золото: поножи, юбки, нагрудники, перчатки, шлемы с искусным изображением горгон и фурий, усыпанные драгоценными камнями. Их забрала изображали искаженные лица демонов. Понять, кто из них кто, я сумел только потому, что Коммод выше и шире в плечах.

В колесницу были запряжены два белых коня… Нет. Это были не кони. У каждого из них на спине с обеих сторон позвоночника тянулись длинные уродливые шрамы. На холках остались следы от ударов кнута. Их объездчики-мучители шли рядом с поводьями в руках, держа наготове электрошокеры – на случай, если животные решат взбрыкнуть.

О боги…

Я упал на колени и еле сдержал рвотный порыв. Я видел много ужасов, но этот поразил меня больше всего. Эти когда-то прекрасные кони были пегасами. Каким нужно быть чудовищем, чтобы отрезать пегасу крылья!

Императоры давали понять: в своем стремлении править миром они ни перед чем не остановятся. Власть нужна им любой ценой. Они будут ранить и калечить. Разорять и уничтожать. Для них нет ничего святого, кроме их власти.

Я встал, пошатываясь. Чувство безнадежности, охватившее меня, превратилось в кипящий гнев.

Я взвыл:

– НЕТ!

Мой крик подхватило эхо. Кортеж императоров остановился. Сотни лиц посмотрели наверх, стараясь понять, откуда шел звук. Я помчался вниз по склону, потерял равновесие, сделал кувырок, врезался в дерево, поднялся на ноги и снова побежал.

Никто не пытался меня подстрелить. Никто не кричал: «Ура, ты живой!» Защитники во главе с Фрэнком и солдаты императоров ошарашенно наблюдали, как я спускаюсь: побитый подросток в разодраной одежде и заляпанной грязью обуви, с укулеле и луком за спиной. Подозреваю, что менее впечатляющего прибытия подкрепления история еще не знала.

Наконец я выбежал на шоссе и встал рядом с легионерами.

Калигула, от которого нас отделяли пятьдесят футов асфальта, смерил меня взглядом. И расхохотался.

Его воины нерешительно последовали примеру императора – кроме германцев, которые редко смеются.

Коммод поерзал в своих золотых доспехах:

– Простите, может, кто-нибудь расскажет мне, что происходит? Опишите, что видите.

Только тогда я понял, что зрение Коммода не восстановилось настолько, насколько он рассчитывал. Должно быть, довольно подумал я, после моей ослепительной вспышки божественного сияния на Станции он мог что-то видеть днем и совсем ничего – ночью. Это дает нам небольшое преимущество, только нужно понять, как им воспользоваться.

– Если бы я только мог это описать, – с издевкой проговорил Калигула. – Могучий бог Аполлон явился на помощь, и прекрасней, чем сейчас, он не выглядел никогда.

– Это сарказм? – спросил Коммод. – Он выглядит ужасно?

– Да, – ответил Калигула.

– ХА! – вымученно усмехнулся Коммод. – Ха! Аполлон, ты выглядишь ужасно!

Дрожащими руками я наложил стрелу на тетиву и выпустил ее прямо в лицо Калигуле. Прицелился я точно, но Калигула отмахнулся от стрелы как от сонного слепня.

– Не позорься, Лестер, – сказал он. – Дай командирам поговорить. – Он обратил свое демоническое забрало к медведю: – Ну, Фрэнк Чжан? У тебя есть возможность сдаться с честью. Преклонись перед своим императором!

– Императорами, – поправил Коммод.

– Да, конечно, – спокойно сказал Калигула. – Претор Чжан, ты обязан признать римскую власть и нас – ее представителей! Вместе мы перестроим этот лагерь и приведем твой легион к славе! Не нужно больше скрываться. Не нужно ютиться за жалкими границами Терминуса. Пришло время стать настоящими римлянами и завоевать мир. Присоединяйся к нам. Не повторяй ошибку Джейсона Грейса.

Я снова взвыл. На этот раз я выстрелил в Коммода. Да, это низко. Я думал, что в слепого императора попасть проще, но он тоже отмахнулся от стрелы.

– Грязный прием, Аполлон! – крикнул он. – А слух и рефлексы у меня пока в полном порядке.

Бурый медведь заревел и одним когтем срезал древки стрел, застрявших у него в плече. Он уменьшился в размерах и превратился во Фрэнка Чжана. Обломанные стрелы торчали из его нагрудника. Он потерял шлем. Одно плечо у него кровоточило, но лицо было полно решимости.

Стоящий рядом с ним Ганнибал затрубил и топнул по асфальту, готовый ринуться в бой.

– Нет, дружище. – Фрэнк взглянул на последнюю дюжину товарищей, измотанных и израненных, но готовых стоять вместе с ним до конца. – Достаточно крови.

Калигула наклонил голову, соглашаясь:

– Так ты сдаешься?

– О нет. – Фрэнк выпрямился, поморщившись от боли. – У меня есть другое решеие. Spolia opima[60].

Взволнованный ропот прокатился по рядам императорских солдат. Несколько германцев удивленно подняли брови. Вид у некоторых легионеров Фрэнка был такой, словно они хотели сказать что-то вроде «Ты спятил?!», но придержали языки.

Коммод рассмеялся. Он снял шлем, продемонстрировав густые кудри, бороду и прекрасное жестокое лицо. Его глаза были мутными, взгляд рассеянным, а кожа вокруг глаз обожжена, словно в него плеснули кислотой.

– Бой один на один? – улыбнулся он. – Замечательная идея!

– Я сражусь с вами обоими, – предложил Фрэнк. – Ты и Калигула против меня. Если победите и пройдете по туннелю, то лагерь ваш.

Коммод потер руки:

– Великолепно!

– Постой! – рявкнул Калигула. Он тоже снял шлем. И вид у него был совсем не радостный. Глаза сверкали, а разум, без сомнения, обдумывал все, пытаясь найти подвох. – Слишком сладко ты поешь. Что ты задумал, Чжан?

– Я или убью вас, или погибну, – сказал Фрэнк. – Вот и всё. Справитесь со мной – можете войти в лагерь. Я прикажу оставшимся воинам отступить. Сможешь пройти триумфальной процессией по Новому Риму, как тебе всегда хотелось. – Фрэнк повернулся к одному из своих товарищей: – Ты слышал меня, Колум? Это приказ. Если я умру, окажите им почести.

Колум открыл рот, но, похоже, язык его не слушался. Он просто кивнул с мрачным видом.

Калигула нахмурился:

– Spolia opima. Как это примитивно. К ней не прибегали с тех пор, как… – Он замолчал, вероятно вспомнив, какие воины стоят за ним: «примитивные» германцы, считающие победу, одержаную военачальником в бою один на один, самой достойной. В древности и римляне разделяли это мнение. Их первый царь, Ромул, лично одержал победу в поединке над вражеским царем Акроном и снял с него доспехи и оружие. Впоследствии римские полководцы веками подражали Ромулу и из кожи вон лезли, чтобы отыскать вражеского лидера на поле битвы и сойтись с ним в поединке, претендуя на spolia optima. Для истинного римлялина не было большего проявления храбрости.

Фрэнк поступил хитро. Если бы императоры не ответили на его вызов, они потеряли бы лицо перед собственными воинами. Правда, Фрэнк был тяжело ранен. Он не смог бы победить в одиночку.

– Двое на двое! – выпалил я, неожиданно даже для себя самого. – Я буду биться!

Солдаты императоров снова захохотали.

– Еще лучше! – воскликнул Коммод.

У Фрэнка на лице отразился ужас, а не благодарность, на которую я надеялся.

– Аполлон, нет, – отрезал он. – Я справлюсь. Уйди!

Несколько месяцев назад я бы с радостью позволил Фрэнку сойтись в этой безнадежной схватке, а сам бы сидел в сторонке, ел холодный виноград и читал сообщения в мессенджерах. Но теперь, после того что случилось с Джейсоном Грейсом – ни за что. Я взглянул на несчастных изувеченных пегасов, прикованных к императорской колеснице, и решил, что не смогу жить в мире, где подобная жестокость остается безнаказанной.

– Прости, Фрэнк, – сказал я. – Я не позволю тебе сражаться одному. – Я посмотрел на Калигулу. – Ну так что, Сапожок? Твой собрат-император уже согласился. А ты согласен – или боишься нас?

Калигула раздул ноздри.

– Мы прожили тысячи лет, – проговорил он так, словно объяснял нечто элементарное глуповатому студенту. – Мы боги.

– Я сын Марса, – парировал Фрэнк, – претор Двенадцатого легиона Фульмината. Я не боюсь умереть. А ты?

Секунд пять императоры молчали.

Наконец Калигула бросил через плечо:

– Грегорикс!

Один из германцев выбежал вперед. Высокий, массивный, с лохматыми волосами и бородой, в толстых шкурах, он напоминал Фрэнка в обличье бурого медведя, только страшнее лицом.

– Повелитель? – прокряхтел он.

– Воины остаются на месте, – приказал Калигула. – Не вмешивайтесь, пока мы с Коммодом будем убивать претора Чжана и его ручного божка. Ясно?

Грегорикс внимательно посмотрел на меня. Я мог себе представить, как внутри него борются представления о чести. Поединок один на один – это хорошо. Но победа над раненым воином и слабаком-полузомби – не такая уж и достойная. Лучше всего было перебить нас и прошествовать к лагерю. Но вызов брошен. И его следует принять. Его задача – защищать императоров, а если это ловушка…

Готов поспорить, в тот момент Грегорикс пожалел, что не послушался маму и не получил бизнес-образование. Работать варваром-телохранителем психологически тяжело.

– Как скажете, повелитель, – ответил он.

Фрэнк повернулся к своим оставшимся воинам:

– Уходите отсюда. Разыщите Хейзел. Защитите город от Тарквиния.

Ганнибал затрубил в знак протеста.

– Ты тоже, дружище, – сказал Фрэнк. – Ни один слон сегодня не умрет.

Ганнибал фыркнул. Полубогам это тоже, очевидно, не понравилось, но они были римскими легионерами и не могли нарушить прямой приказ. Они исчезли в туннеле, забрав с собой слона и штандарт легиона, и в команде, защищающей Лагерь Юпитера, остались только мы с Фрэнком Чжаном.

Пока императоры слезали с колесницы, Фрэнк повернулся ко мне и заключил меня в потные окровавленные объятия. Он всегда казался мне любителем обнимашек, и меня ничего не удивляло до тех пор, пока он не зашептал мне в ухо:

– Ты вмешался в мой план. Когда я скажу «пора», не важно, где ты и как идет битва, я хочу, чтобы ты бежал от меня как можно дальше. Это приказ. – Он хлопнул меня по спине и отпустил.

Мне хотелось возразить: «Ты мне не начальник!» Я сюда пришел не для того, чтобы убегать по чьей-то команде. Я и сам с этим неплохо справлялся. И уж точно не желал, чтобы еще один друг пожертвовал собой ради меня.

Правда, я не знал плана Фрэнка. Мне оставалось лишь ждать, чтобы понять, что он задумал. И тогда можно будет решить, что делать. К тому же если мы и могли победить в смертельной схватке с Коммодом и Калигулой, причиной этому явно не стали бы наша сила и обаяние. Нам нужна надежная хитрость, причем в промышленных объемах.

Императоры зашагали к нам по обожженному вспученному асфальту. Вблизи их доспехи оказались еще более жуткими. Нагрудник Калигулы, казалось, обмазали клеем и вываляли в витрине «Tiffany & Co»[61].

– Ну что ж. – Его холодная улыбка сверкала не хуже его драгоценностей. – Начнем?

Коммод снял перчатки. Руки у него были большие и грубые, покрытые мозолями, словно в свободное он время молотил кулаками кирпичную стену. Сложно было поверить, что когда-то я держал их с нежностью.

– Калигула, бери Чжана, – сказал он. – Аполлон мой. Мне не нужно зрение, чтобы его найти. Хватит и слуха. Он ведь будет ныть.

Он так хорошо меня знал, что это просто бесило.

Фрэнк выхватил меч. Рана у него на плече все еще кровоточила. Я не знал, как он собирается удержаться на ногах и тем более сражаться. Свободной рукой он коснулся кожаного мешочка, где была спрятана его деревяшка.

– Значит, насчет правил договорились, – сказал он. – Никаких правил нет. Мы вас убиваем, а вы умираете. – И он махнул императорам рукой, словно говоря «Идите и возьмите!».

36

Только не снова. О мое сердце

Сколько слогов

В «беспросветном отчаянии»?

Вы могли подумать, что хотя мой организм сильно ослаблен, уворачиваться от ударов слепого противника было мне по силам.

Это не так.

Коммод был всего в десяти ярдах, когда я снова выстрелил в него. Каким-то образом он уклонился от стрелы, ринулся вперед и, вырвав лук у меня из рук, сломал его об колено.

– ВАРВАР! – завопил я.

Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что не стоило мне так тратить ту миллисекунду. Коммод ударил меня в грудь. Шатаясь, я попятился и плюхнулся на зад. Легкие горели, а грудь пульсировала. Такой удар должен был вышибить из меня дух. Может, моя божественная сила решила, что настало время для выхода? Если так, то шанс ударить в ответ я упустил. Был слишком занят: отползал в сторону, крича от боли.

Коммод со смехом повернулся к своим воинам:

– Видите? Он всегда ноет.

Солдаты восторженно завопили. Коммод тратил драгоценное время на то, чтобы насладиться их лестью. Он не мог обойтись без шоу. А еще он наверняка знал, что я никуда от него не денусь.

Я посмотрел на Фрэнка. Они с Калигулой кружили друг напротив друга, и время от времени один из них пытался нанести удар, проверяя защиту противника. Из-за стрел в плече Фрэнку приходилось прикрывать левую сторону. Он двигался скованно, оставляя на асфальте цепочку кровавых следов, напомнивших мне – весьма неуместно – о схеме бального танца, которую я когда-то получил в подарок от Фрэда Астера[62].

Калигула следовал за ним, излучая уверенность. На лице его играла та же самодовольная улыбка, с которой он вонзил копье в спину Джейсону Грейсу. Эта улыбка не одну неделю являлась мне в кошмарах.

Я стряхнул с себя оцепенение. Нужно что-то делать. Не умирать. Да. Это дело – главное в моем списке.

Я с трудом поднялся на ноги, попытался нащупать меч, но вспомнил, что у меня его нет. Единственным моим оружием теперь было укулеле. Играть и петь для врага, который шел за мной, ориентируясь на слух, было не очень умно, но я схватил укулеле за гриф.

Коммод, видимо, услышал, как тренькнули струны. Он повернулся и выхватил меч.

Для того, кто закован в усыпанные драгоценностями латы, он двигался слишком быстро. Не успел я решить, какую песню Дина Мартина ему сыграть, как он нанес удар, едва не вспоров мне живот. Кончик его клинка чиркнул по бронзовому корпусу укулеле. Он поднял меч над головой обеими руками, собираясь разрубить меня напополам.

Я сделал выпад и ударил его в живот музыкальным инструментом.

– Ха-ха!

Тут стоит отметить две проблемы: 1) его живот прикрывали доспехи и 2) корпус у укулеле округлый. Я отметил про себя, что если останусь жив, нужно будет разработать новый дизайн инструмента: с шипами на основании и, возможно, встроенным огнеметом – укулеле в стиле Джина Симмонса[63].

Если бы Коммод не покатился со смеху, его ответный удар убил бы меня. Я успел отпрыгнуть в сторону, и его меч, рухнув вниз, застрял в том месте, где секунду назад был я. В сражении на шоссе есть лишь одно преимущество: от взрывов и молний асфальт размягчился. Пока Коммод пытался вытащить свой меч, я ринулся в атаку и что было сил толкнул его.

К моему удивлению, мне и правда удалось лишить его равновесия. Коммод споткнулся и приземлился на свой бронированный зад, оставив меч болтаться в мягком асфальте.

Меня императорская армия ликующими криками почему-то не наградила. Суровая публика.

Я сделал шаг назад, стараясь отдышаться. Кто-то прижался к моей спине. Я вскрикнул, испугавшись, что Калигула сейчас проткнет меня копьем, но это оказался всего лишь Фрэнк. Калигула в двадцати футах от него, ругаясь, протирал глаза от песка.

– Не забудь о том, что я сказал, – напомнил мне Фрэнк.

– Зачем ты это делаешь? – прохрипел я.

– Других вариантов нет. Если нам повезет – выиграем время.

– Выиграем время?

– Чтобы дождаться помощи от богов. Все ведь в силе?

Я сглотнул:

– Может быть?

– Аполлон, прошу, скажи, что ты провел ритуал призыва.

– Да!

– Значит, будем тянуть время, – настаивал Фрэнк.

– А если помощь не придет?

– Тогда тебе придется довериться мне. Делай как я сказал: по моей команде убирайся из туннеля.

Я не очень хорошо понимал, о чем он говорит. Мы не были в туннеле, но времени болтать больше не осталось. Коммод и Калигула приблизились к нам одновременно.

– Песок в глаза, Чжан?! – прорычал Калигула. – Серьезно?!

Их мечи скрестились, и Калигула толкнул Фрэнка в сторону туннеля… или Фрэнк позволил ему себя толкнуть? Звон металла о металл заскользил эхом по пустому коридору.

Коммод вытащил меч из асфальта:

– Так, Аполлон. Это было весело. Но теперь тебе пора умереть. – Он заревел и бросился на меня, стены в глубине туннеля отразили его крик.

«Эхо», – подумал я.

И побежал к туннелю.

Тем, кто полагается только на слух, эхо может сильно помешать. Внутри мне было бы гораздо проще уворачиваться от Коммода. Да… это и была моя стратегия. И вовсе я не улепетывал в панике, спасая свою жизнь. Переместиться в туннель было моим взвешенным, обоснованным решением, и – да, вопил на бегу я тоже специально.

Я успел повернуть прежде, чем Коммод схватил меня. И только я замахнулся укулеле, намереваясь припечатать его корпусом Коммода по лицу, как он разгадал мой план и выхватил инструмент у меня из рук.

Спотыкаясь, я отбежал от него, и Коммод совершил самое гнусное из преступлений: огромным кулаком он смял мое укулеле как аллюминиевую банку и отбросил его в сторону.

– Кощунство! – взревел я.

Меня охватил ужасный, отчаянный гнев. Посмотрел бы я, что было бы с вами, если бы у вас на глазах уничтожили ваше укулеле. У любого человека сознание помутилось бы от ярости.

Мой первый удар оставил в золотом нагруднике императора вмятину величиной с кулак. «Ого, – промелькнуло в дальнем уголке моего сознания. – Привет, божественная сила!»

Выведенный из равновесия, Коммод яростно замахал мечом. Остановив его руку, я врезал ему по носу. Раздался чавкающий звук, показавшийся мне восхитительно мерзким.

Император заорал, и по его усам потекла кровь:

– Ты ударил бедя?! Я тебя убью!

– Ты бедя де убьешь! – крикнул я в ответ. – Ко мне вернулась сила!

– ХА! – воскликнул Коммод. – Боя бедя дикогда и де покидала! И я больше тебя!

Ненавижу, когда замечания злодеев, страдающих манией величия, оказываются справедливыми.

Он понесся ко мне. Поднырнув под руку императора, я пнул его в спину, и он отлетел к отбойнику, который шел вдоль стены туннеля. Соприкоснувшись с металлом, его лоб нежно, словно треугольник, дзинькнул: ДИНЬ!

Этот звук меня очень порадовал, правда ярость, охватившая меня при виде уничтоженного укулеле, уходила, а вместе с ней и божественная сила. Я чувствовал, как яд зомби течет по моим капиллярам все дальше и дальше, прожигая себе путь в каждую часть моего тела. Рана на животе, похоже, открылась, и мои внутренности грозили разлететься вокруг, как если бы я был потрепанным олимпийским медвежонком Винни-Пухом.

А еще я вдруг заметил множество больших ящиков без опознавательных знаков – они стояли вдоль одной из стен туннеля, занимая весь приподнятый над шоссе тротуар. Обочина вдоль противоположной стены была перерыта, и вдоль нее стояли оранжевые сигнальные бочки… Само по себе это не было странно, но мне пришло на ум, что в них как раз уместились бы сосуды, которые таскали рабочие Фрэнка, когда мы связались с ним через голографический снимок.

Вдобавок ко всему на асфальте примерно через каждые пять футов виднелись тонкие поперечные желобки. Опять же, само по себе это не было странно: возможно, дорожное управление затеяло тут ремонт. Только вот в каждом желобке поблескивала какая-то жидкость… Масло?

Все вместе это наводило меня на крайне неприятные мысли, а Фрэнк все отступал вглубь туннеля, вынуждая Калигулу следовать за ним.

По всей видимости, командующего войсками Калигулы Грегорикса это тоже насторожило. Германец, стоящий у входа в туннель, крикнул:

– Мой император! Вы уходите слишком далеко…

– Заткнись, ГРЭГ! – заорал Калигула. – Не учи меня сражаться, иначе я отрежу тебе язык!

Коммод по-прежнему пытался подняться.

Калигула ударил Фрэнка в грудь, но претор исчез. Вместо него появилась маленькая птичка – судя по раздвоенному хвосту, черный стриж, – которая полетела прямо императору в лицо.

Фрэнк разбирался в птицах. Пусть стрижи не такие уж большие и эффектные и вроде бы не представляют угрозы, как соколы или орлы, но они невероятно быстрые и маневренные.

Стриж клюнул Калигулу в левый глаз, император закричал и принялся колотить по воздуху, но птицы уже и след простыл.

Фрэнк превратился обратно в человека рядом со мной. Глаза у него запали и потускнели. Раненая рука висела плетью.

– Если и правда хочешь помочь, – тихо проговорил он, – обездвижь Коммода. Не уверен, что смогу сдержать их обоих.

– Что…

Но он уже снова превратился в стрижа и метнулся к Калигуле, который, ругаясь и размахивая мечом, старался попасть по крохотной птичке.

Коммод снова бросился на меня. На этот раз он был умнее и не стал предупреждать меня ревом. Когда я наконец заметил, что он приближается – с кровью, пузырящейся у ноздрей, и глубоким отпечатком отбойника на лбу, – было уже слишком поздно. Его кулак попал мне прямо в рану, ровно в то место, куда получить удар я желал меньше всего. Я обмяк, словно лишившись костей, и со стонами рухнул на землю.

Толпа солдат снаружи снова взорвалась восторженными возгласами. Коммод опять повернулся к ним, чтобы вдоволь насладиться льстивыми выкриками. Стыдно признаться, но вместо того, чтобы радоваться лишним секундам жизни, я злился, что он не убил меня сразу же.

Каждая клетка моего жалкого человеческого тела вопила «Покончи с этим!». Смерть едва ли принесла бы мне больше страданий, чем я испытывал в тот момент. А умерев, я, возможно, вернулся бы в виде зомби и сумел бы откусить Коммоду нос.

Теперь я был уверен, что Диана не придет на помощь. Возможно, как опасалась Элла, я испортил ритуал. Возможно, моя сестра пропустила звонок. А возможно, Юпитер запретил ей помогать мне, пригрозив, что в противном случае ей придется разделить со мной наказание.

Как бы то ни было, Фрэнк, тоже, по-видимому, понял, что наше положение безнадежно. Мы давно прошли фазу «тянем время». Наступила фаза «бессмысленной и наверняка мучительной гибели».

Я теперь мало что видел и словно смотрел на мир через размытую сужающуюся трубку красного цвета. Но мне удалось сосредоточиться на икрах Коммода, который разхаживал передо мной, благодаря своих поклонников.

На внутренней стороне его икры были закреплены ножны с кинжалом.

В прошлом он всегда носил при себе такое оружие. Если ты император, паранойя никогда тебя не покидает. Тебя ведь может убить экономка, официант, прачка, лучший друг. И в конце концов, несмотря на все предосторожности, твой божественный бывший, принявший облик тренера по борьбе, утопит тебя в ванне. Сюрприз!

«Обездвижь Коммода», – сказал мне Фрэнк.

У меня не осталось сил, но я обязан был исполнить последнюю волю Фрэнка.

Мое тело отчаянно сопротивлялось, когда я протянул руку и выхватил кинжал. Он легко выскользнул из ножен – его хорошо смазывали, чтобы можно было сразу достать при необходимости. Коммод ничего не заметил. Я ударил его по задней стороне левого, а затем и правого колена так быстро, что он не сразу почувствовал боль. Но потом он закричал и упал ничком, изрыгая латинские ругательства, каких я не слышал со времен правления Веспасиана.

Успешно обездвижен. Я безвольно выронил кинжал. Оставалось ждать, что же убьет меня. Императоры? Яд зомби? Тревожное ожидание?

Я вытянул шею, чтобы посмотреть, как дела у моего друга, черного стрижа. Выяснилось, что не слишком хорошо. Плоскостью клинка Калигула отшвырнул Фрэнка в стену. Птица бессильно упала, и Фрэнк превратился в человека – как раз вовремя, чтобы его лицо встретилось с асфальтом.

Калигула улыбнулся мне. Его раненый глаз был закрыт, но в голосе звучала гнусная радость:

– Ты смотришь, Аполлон? Помнишь, что будет дальше? – Он занес меч над спиной Фрэнка.

– НЕТ! – завопил я.

Я не мог смотреть, как умирает еще один друг. Каким-то чудом я вскочил на ноги, но двигался слишком медленно. Калигула опустил меч… который раскололся пополам как ершик для трубки, ударившись о плащ Фрэнка. Спасибо вам, боги военной моды! Преторский плащ Фрэнка отражал удары оружия – правда, мог ли он превращаться в накидку, так и осталось загадкой.

Калигула зарычал от досады и выхватил кинжал, но у Фрэнка уже было достаточно сил, чтобы стоять. Он швырнул Калигулу к стене и схватил императора здоровой рукой за горло.

– Пора! – заревел он.

Пора. Постойте… это же команда мне. Я должен был бежать. Но я не мог. Застыв от ужаса, я смотрел, как Калигула вонзил кинжал в живот Фрэнку.

– Да, – прохрипел Калигула. – Тебе пора.

Фрэнк сдавил горло императора сильнее, отчего лицо Калигулы вздулось и побагровело. Раненой рукой – что наверняка было очень мучительно – Фрэнк достал из мешочка деревяшку.

– Фрэнк! – всхлипнул я.

Он бросил на меня взгляд через плечо, молча приказав: «УХОДИ!»

Я не мог этого вынести. Только не снова. Не так, как Джейсон. Я смутно понимал, что Коммод пытается подползти ко мне, чтобы схватить за лодыжки.

Фрэнк поднес деревяшку к лицу Калигулы. Император бился и вырывался, но Фрэнк был сильнее – наверное, он бросил на эту борьбу все остатки своей человеческой жизненной силы.

– Если мне суждено сгореть, – сказал он, – то я сгорю ярко. Это за Джейсона!

Деревяшка вдруг вспыхнула, словно годами ждала этой возможности. Глаза Калигулы округлились от ужаса: наверное, только в этот момент он начал что-то понимать.

Пламя с ревом охватило тело Фрэнка, искры попали в один из желобков в асфальте. Жидкость загорелась, и огненные дорожки побежали в обоих направлениях – к бочкам и к ящикам у стены. Не только у императоров был в запасе греческий огонь.

Тем, что случилось дальше, я не горжусь. Когда Фрэнк превратился в столб пламени, а император Калигула рассыпался на раскаленные добела угольки, я исполнил последний приказ Фрэнка. Перепрыгнув через Коммода, я рванул к выходу. За моей спиной в туннеле Калдекотт раздался взрыв, подобный извержению вулкана.

37

Это не я

Взрыв? Я ее не знаю[64]

Наверное, это все Грэг

Ожог третьей степени – это меньшее, что мучило меня, когда я выбрался из туннеля.

Когда я вышел на шоссе, моя спина пылала, от рук валил пар, а каждую мышцу в теле будто исполосовали лезвиями. Я оказался лицом к лицу с остатками императорской армии – сотнями готовых к бою воинов. Вдали, в заливе, ждали, выстроившись в ряд, пятьдесят яхт, с заряженными смертоносными орудиями на борту.

Но больше всего меня мучило то, что мне пришлось бросить Фрэнка Чжана в огне.

С Калигулой было покончено. Я чувствовал это: казалось, сама земля вздохнула с облегчением, когда его сознание было уничтожено взрывом раскаленной плазмы. Но какой ценой. Фрэнк. Прекрасный, нескладный, неуклюжий, отважный, сильный, милый, благородный Фрэнк.

Я бы заплакал, но мои слезные протоки пересохли как ущелья в пустыне Мохаве.

Вражеские солдаты были ошарашены не меньше меня. Даже у германцев отвисла челюсть. А довести императорских стражников до такого состояния не так-то просто. Но можно: эффектно взорвите их боссов где-нибудь в горном туннеле прямо у них на глазах.

У меня за спиной раздалось клокотание:

– ЭГКХХХ…

Я обернулся.

Смертельная отрешенность настолько завладела мной, что я не почувствовал ни страха, ни отвращения. Конечно, Коммод был все еще жив. Опираясь на локти, он выполз из задымленного туннеля, доспехи его наполовину расплавились, а кожу покрывал слой пепла. Когда-то красивое лицо императора теперь напоминало подгоревшую буханку томатного хлеба.

Не слишком хорошо я его обездвижил. Умудрился не попасть в артерии. Я всё испортил, и даже последнюю волю Фрэнка не смог исполнить.

Ни один солдат не бросился на помощь императору. Они стояли столбом, не веря своим глазам. Может, они не узнали в этом покалеченном существе Коммода. А может, решили, что он разыгрывает очередной спектакль, и ждали подходящего момента, чтобы зааплодировать.

В это трудно поверить, но Коммод поднялся на ноги. Он шатался, как Элвис в 1975 году.

– КОРАБЛИ! – прохрипел он.

Язык так плохо его слушался, что я не сразу разобрал это слово. Наверное, солдаты тоже не поняли, что он хотел сказать, так как не двинулись с места.

– ОГОНЬ! – простонал Коммод, но, возможно, он просто хотел заявить «ЭЙ, ГЛЯНЬТЕ, Я ПРОСТО ОГОНЬ!».

Я стоял, словно язык проглотив.

Коммод криво улыбнулся мне. В его глазах сверкнула ненависть.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я бросился на него и повалил на землю. Мы упали на асфальт: мои ноги упирались ему в грудь, а руки сжимали горло – как тысячи лет назад, когда я убил его в первый раз. Теперь в моей душе не было смятения, я не чувствовал сожаления, и память о прежней любви не тревожила меня. Коммод сопротивлялся, но его кулаки не вредили мне, словно были сделаны из бумаги. Я испустил гортанный крик: это была песня, в которой звучала лишь одна нота – чистая ярость; и гремела она на постоянной – максимальной – громкости.

Звук лавиной обрушился на Коммода – и тот рассыпался в прах.

Мой голос оборвался. Я уставился на пустые руки, встал и в ужасе попятился. На асфальте остался выжженный отпечаток тела императора. Я до сих пор чувствовал, как его сонные артерии пульсируют под моими пальцами. Что я сделал? За тысячи лет жизни я никогда никого не уничтожал голосом. Когда я пел, мне часто говорили, что я «убийственно хорош», но никто не понимал это буквально.

Воины императоров изумленно уставились на меня. Еще мгновение – и они бросились бы в атаку, но их внимание привлекла сигнальная ракета, выпущенная кем-то поблизости. Оранжевый огненный шар размером с теннисный мячик взмыл в воздух, описывая дугу и оставляя за собой дымный след апельсинового цвета.

Войско повернулось к заливу, ожидая фейерверка, который должен был разгромить Лагерь Юпитера. Признаюсь, несмотря на усталость, отчаяние и подавленность, я тоже мог лишь наблюдать за происходящим.

На корме каждой из пятидесяти яхт сверкнул зеленый огонек – заряды с греческим огнем в готовых к залпам мотрирах. Я представил, как техники-панды суетятся, вводя последние координаты.

«ПРОШУ, АРТЕМИДА, – взмолился я. – СЕЙЧАС САМОЕ ВРЕМЯ ПОЯВИТЬСЯ!»

Орудия выстрелили. Пятьдесят зеленых огненных шаров взмыли в небо словно изумруды в парящем ожерелье и осветили залив. Они поднимались ввысь по прямой, с трудом набирая высоту.

Мой страх сменился недоумением. Кое-что о полетах мне было известно. Взлететь под углом девяносто градусов невозможно. Если бы я попробовал проделать подобное на солнечной колеснице… ну, для начала я бы свалился вниз и выглядел бы круглым дураком. К тому же коням не по силам одолеть такой крутой подъем. Они бы попадали друг на друга и рухнули обратно в ворота солнечного дворца. Кончилось бы все тем, что солнце, взойдя на востоке, сразу же село бы там же под звуки сердитого ржания.

Почему мортиры были наведены именно так?

Зеленые шары поднялись еще на пятьдесят футов. Затем еще на сто. Замедлились. Все до единого вражеские воины на Двадцать четвертом шоссе следили за движением снарядов, вытягиваясь все выше и выше, пока наконец всем германцам, хоромандам и остальным плохишам не пришлось встать на носочки, почти зависнув в воздухе. Огненные шары застыли в вышине.

Затем изумруды полетели вниз, прямо к яхтам, с которых были выпущены.

Катастрофа вышла поистине императорских масштабов. Пятьдесят яхт взорвались, оставив после себя грибообразные столбы зеленого дыма, а вокруг словно конфетти разлетелись обломки дерева, металла и крохотные тела горящих монстров. Флот Калигулы стоимостью несколько миллиардов долларов превратился в ряд масляных пятен, полыхающих в водах залива.

Возможно, я даже засмеялся. Понимаю, это было совершенно бестактно, учитывая, какой вред нанес этот взрыв окружающей среде. И жутко неуместно: ведь я был убит горем из-за Фрэнка. Но ничего поделать с собой я не мог.

Императорские солдаты одновременно повернулись и посмотрели на меня.

«Ах да, точно, – напомнил я себе. – Я ведь все еще стою перед многосотенным вражеским войском».

Но враждебными эти воины совсем не казались. Их лица выражали потрясение и неуверенность.

Я уничтожил Коммода одним своим криком. Я помог испепелить Калигулу. И хотя выглядел я весьма непритязательно, солдаты наверняка слышали, что когда-то я был богом. Неужели они думают, что я мог каким-то образом взорвать флот?

По правде говоря, я понятия не имел, что случилось с корабельными орудиями. Едва ли это устроила Артемида. Это совсем не в ее духе. Что до Лавинии… я не представлял, как она могла такое провернуть, имея в распоряжении горстку сатиров, дриад да жвачку.

Но я знал, что это не я.

А вот императорские солдаты этого не знали.

Я собрал остатки храбрости. Постарался исполниться надменности, как в прежние времена, когда обожал присваивать себе заслуги других (если, конечно, это было что-то хорошее и эффектное). А затем одарил Грегорикса и его армию жестокой улыбкой в стиле императоров.

– БУУ! – выкрикнул я.

Воины сорвались с места и побежали. Улепетывая в панике, они бросились врассыпную по шоссе, кое-кто даже, перемахнув через ограждение, сигал в пустоту – лишь бы поскорее скрыться от меня. На месте остались лишь несчастные истерзанные пегасы, все еще запряженные в колесницу, колеса которой были прикреплены кольями к асфальту, чтобы кони не понесли. У них не было выбора. Но вряд ли они захотели бы последовать за своими мучителями.

Я упал на колени. Рана на животе пульсировала. Обгоревшая спина онемела. Сердце, казалось, перекачивало холодный жидкий свинец. Меня ждала скорая смерть. Или жизнь после смерти. Едва ли это имело значение. Оба императора уничтожены. Их флот разрушен. Фрэнка больше нет.

В заливе от горящих масляных пятен поднимались столбы дыма, которые в свете кровавой луны казались оранжевыми. Без сомнения, горящих мусорных баков красивее я еще не видел.

Город на побережье, затихший от потрясения, огласили звуки сирен – похоже, в службе спасения узнали, что произошло. Ист-Бэй уже объявили зоной бедствия. После того как въезд в туннель был закрыт, а на холмах вспыхнули странные пожары и загремели взрывы, сирены слышались и на равнине. На переполненных машинами улицах сверкали мигалки.

Теперь к веселью присоединилась и береговая охрана, суда которой мчались к пылающим масляным пятнам. Вертолеты с полицией и журналистами летели к месту происшествия со всех сторон, словно притянутые невидимым магнитом. Туман сегодня работал сверхурочно.

Мне хотелось просто лечь на асфальт и уснуть. Я знал, что если сделаю это, то умру, но это хотя бы избавило бы меня от страданий. Ох, Фрэнк.

И почему Артемида не пришла мне на помощь? Я не сердился на нее. Я слишком хорошо знал богов и понимал, что у них может быть куча причин не явиться на зов. И все же мне было больно оттого, что родная сестра бросила меня на произвол судьбы.

Кто-то возмущенно фыркнул рядом, вырвав меня из этих мыслей. Пегасы прожигали меня взглядом. Тот, что стоял слева, был слеп на один глаз, бедняжка, но он встряхнул уздечкой и издал неприличный звук губами, словно говоря «ВОЗЬМИ СЕБЯ В РУКИ, ЧУВАК».

Пегас был прав. Другие люди тоже страдали. И некоторым была нужна моя помощь. Тарквиний все еще жив… моя зараженная кровь говорила об этом. Вполне возможно, что в этот момент Хейзел и Мэг сражаются с нежитью на улицах Нового Рима.

Вряд ли им будет от меня какой-нибудь прок, но я должен попытаться. Либо я умру, сражаясь бок о бок с друзьями, либо они отрубят мне голову, когда я превращусь в пожирателя мозгов – ведь для этого друзья и существуют.

Я встал и нетвердым шагом направился к пегасам.

– Мне жаль, что с вами это произошло, – сказал я им. – Вы прекрасные животные и заслуживаете лучшего.

Одноглазый хрюкнул, словно говоря «ДУМАЕШЬ?».

– Если позволите, я освобожу вас.

Я неуклюже завозился с их хомутами и упряжью. Подобрав на дороге потерянный кем-то кинжал, я перерезал колючую проволоку и браслеты с шипами, впивающимися в тело животных, стараясь держаться подальше от их копыт – на тот случай, если им вздумается лягнуть меня в голову. И замурлыкал себе под нос песню Дина Мартина «Как обухом по голове», потому что на этой неделе моя голова и впрямь натерпелась.

– Ну вот, – сказал я, когда пегасы были свободны. – У меня нет права просить вас о чем-либо, но не могли бы вы помочь мне перебраться за холмы? Мои друзья в опасности.

Пегас справа, у которого оба глаза были на месте, а вот уши варварским образом обрезаны, заржал, выражая категорическое «НЕТ!», и припустил в сторону Колледж-авеню, но на полпути остановился и, оглянувшись, посмотрел на товарища.

Одноглазый хрюкнул и тряхнул гривой. В моем воображении молчаливый диалог между ним и Корноухим выглядел примерно так.

Одноглазый: Я подвезу этого жалкого лузера. Ты иди. Я догоню.

Корноухий: Ты спятил, мужик. Если достанет – лягни его в голову.

Одноглазый: Ты же меня знаешь. Лягну.

Корноухий умчался в темноту. Я не винил его за то, что он сбежал, и надеялся, что он найдет безопасное место, где сможет отдохнуть и залечить раны.

Одноглазый заржал: «Ну что?»

Я в последний раз взглянул на туннель Калдекотт, где все еще бушевало зеленое пламя. Даже без подпитки греческий огонь будет долго пылать, и этот пожар разожгла жизненная сила Фрэнка – последняя жгучая вспышка героизма, испепелившая Калигулу. Не буду кривить душой: я не понимал поступка Фрэнка, не понимал, что побудило его совершить такой выбор – но я понимал, что он не видел другого выхода. И он действительно сгорел ярко. Последнее, что услышал Калигула, прежде чем разлететься на крохотные частицы, было имя «Джейсон».

Я приблизился к туннелю. Не успел я пройти и пятидесяти футов, как у меня из легких вытянуло почти весь воздух.

– ФРЭНК! – закричал я. – ФРЭНК?

Я знал, что надежды нет. Фрэнк не мог выжить. Бессмертное тело Калигулы рассыпалось моментально. Истинная отвага и воля к жизни позволили бы Фрэнку продержаться разве что на пару секунд дольше, чтобы убедиться, что, погибнув, он заберет с собой Калигулу.

Если бы я только мог плакать! Смутно я припоминал, что когда-то в моем организме были слезные протоки.

Теперь мне остались лишь отчаяние и решимость: пока я жив, я не оставлю попыток помочь друзьям, и не важно, какие страдания мне это принесет.

– Мне жаль, – сказал я пламени.

Пламя не ответило. Ему не было дела до того, кого или что оно уничтожило.

Я взглянул на вершину холма. По ту сторону Хейзел, Мэг и последние воины Двенадцатого легиона сражались с нежитью. Мое место было там.

– Хорошо, – сказал я Одноглазому. – Я готов.

38

Скажу лишь два слова:

Единороги – швейцарские ножи, чувак!

Ладно, слов было четыре

Если вам когда-нибудь представится возможность увидеть боевых единорогов в действии – не надо. Развидеть это вы уже не сможете.

Когда мы приблизились к городу, я понял, что битва еще продолжается: в небо поднимались столбы дыма, языки пламени лизали крыши зданий, повсюду слышались визг, крики, звуки взрывов. В общем, всё как обычно.

Одноглазый довез меня до померия. Он фыркнул так, будто сказал «Короче, удачи», и ускакал прочь. Пегасы умные существа.

Я взглянул на Храмовую гору, надеясь увидеть грозовые тучи, божественный серебряный свет, заливающий склон, или Охотниц сестры, спешащих к нам на помощь. Но не увидел ничего. Я подумал об Элле и Тайсоне: интересно, они все еще меряют шагами святилище Дианы, проверяя каждые тридцать секунд, не испеклись ли осколки Сивиллиной банки?

Мне снова предстояло явиться на подмогу в одиночку. Прости, Новый Рим. Я поспешил к Форуму, где в первый раз увидел единорогов. Их точно нельзя было назвать обычными.

Возглавляла атаку Мэг собственной персоной. Верхом на единороге она не скакала. Те, кому дорога жизнь (и промежность), никогда не станут седлать этих животных. Но она с воодушевляющими криками мчалась вместе с ними на врагов. На еднорогах были кевларовые доспехи и у каждого вдоль ребер выведенное белыми печатными буквами имя: МАФФИН, БАСТЕР, ВАНГДУДЛ, ШИРЛИ и ГОРАЦИЙ, пять единорогов Апокалипсиса. Их кожаные шлемы напомнили мне те, что носили футболисты в 1920-х. На рогах животных были закреплены особые – как бы их назвать? – приспособления? Попытайтесь представить большой швейцарский армейский нож конической формы с разными отделениями, из которых выскакивают всевозможные смертоносные предметы.

Мэг и ее друзья врезались в толпу вриколакасов – бывших легионеров, которые, судя по перепачканным доспехам, были убиты во время прошлой атаки Тарквиния. Возможно, обитатели Лагеря Юпитера и испытывали затруднения, сражаясь с бывшими товарищами, но Мэг эти терзания были неведомы. Ее сабли мелькали, рубили и крошили врагов так, что вокруг образовались кучи нашинкованных зомби.

Ее копытные друзья взмахом головы меняли аксессуары: клинок, гигантскую бритву, штопор, вилку и пилку для ногтей. (Бастер выбрал пилку, что ничуть меня не удивило.) Они таранили толпу нежити, нанизывая зомби на зубцы вилок, впиваясь в них штопорами, пронзая клинками и пилками и отправляя в небытие.

Возможно, вы спросите, почему меня не ужасает то, что Мэг отправила единорогов в бой, хотя ужаснуло, что императоры запрягли пегасов в свою колесницу. Не говоря об очевидном (единорогов никто не мучил и не калечил), было ясно, что единорогам битва доставляла безумное удовольствие. Веками их считали прелестными сказочными существами, которые резвятся на лугах и танцуют под радугой, но теперь их наконец поняли и оценили по-достоинству. Мэг обнаружила у единорогов настоящий талант – они умели всы́пать нежити по первое число.

– Привет! – Увидев меня, Мэг улыбнулась, будто я только что вернулся из уборной, а не спасал мир, оказавшийся на грани катастрофы. – Все идет отлично. Единорогам царапины и укусы нежити нипочем!

Ширли фыркнула, весьма довольная собой, и показала мне свой штопор, как бы говоря «Вот-вот! Я тебе не какой-нибудь радужный пони».

– Императоры? – спросила Мэг.

– Мертвы. Но… – Голос у меня надломился.

Мэг вгляделась в мое лицо. Она хорошо меня знала. Она была рядом в самые трагические моменты. Ее лицо помрачнело:

– Так. Скорбеть будем потом. Сейчас нужно найти Хейзел. Она где-то тут. – Мэг махнула рукой куда-то в сторону центра города. – И Тарквиний тоже.

При звуке этого имени мой живот свело страшным спазмом. Почему, ну почему я не единорог!

Вместе с табуном наших копытных швейцарских ножей мы побежали вверх по узкой петляющей улочке. За каждое здание шел бой. Семьи баррикадировались в домах. Витрины магазинов были заколочены. В окнах верхних этажей засели поджидающие зомби лучники. Повсюду рыскали банды эвриномов, нападая на все живое, что попадалось им на пути.

Какой бы ужасной ни была картина происходящего, от нее веяло странной сдержанностью. Да, Тарквиний наводнил город нежитью. Все канализационные решетки и люки были открыты. Но он не действовал в полную силу, не заполнил каждую улицу города зомби, пытаясь захватить власть. Вместо этого повсюду то и дело появлялись небольшие отряды нежити, и римлянам приходилось бросаться к ним, чтобы защитить мирных жителей. Это было не вторжение, а скорее отвлекающий маневр, как будто Тарквиний желал заполучить что-то конкретное и не хотел, чтобы ему мешали.

Что-то конкретное… например, Сивиллины книги, за которые он отдал хорошую цену в 530 году до н. э.

Через мое сердце снова потек холодный свинец.

– Книжный магазин. Мэг, книжный магазин!

Она нахмурилась, вероятно соображая, с чего вдруг мне приспичило покупать книги в такое время, но затем в ее глазах засветилось понимание:

– О!

И она припустила так, что единорогам пришлось перейти на рысь. Не знаю, как я умудрялся не отставать. Наверное, в тот момент мое тело было уже настолько измучено, что смирилось: «Решил загнать себя до смерти? Давай. Пофиг».

На холме шли бои посерьезнее. Мы пробежали мимо ребят из Четвертой когорты, сражающихся с дюжиной слюнявых гулей возле уличного кафе. Пока легионеры, подняв копья над сомкнутыми щитами, пытались достать монстров, дети и их родители швырялись из окон в эвриномов чем попало – камнями, горшками, сковородками, бутылками.

В нескольких кварталах от них мы наткнулись на Терминуса, военная шинель которого была изрешечена шрапнелью, а мраморный нос отколот. За его пьедесталом пряталась маленькая девочка – Юлия, его помощница, догадался я, – сжимая в руке нож для стейка.

Терминус обернулся к нам с такой яростью в глазах, что я испугался, как бы он не превратил нас в пачки бланков для таможенных деклараций.

– А, это вы, – проворчал он. – Мои границы пали. Надеюсь, вы привели помощь.

Я посмотрел на перепуганную девчонку позади него. Вид у нее был дикий и свирепый, и казалось, она в любой момент готова напасть. Кто еще тут кого защищает, подумал я.

– Ну… возможно.

Лицо старого бога стало еще более каменным, хоть это и было невозможно:

– Ясно. Хорошо. Я сосредоточил последние силы здесь, вокруг Юлии. Они могут уничтожить Новый Рим, но они не навредят этой девочке!

– И этой статуе! – подхватила Юлия.

Мое сердце растаяло как желе «Смакерс»:

– Мы сегодня победим, обещаю. – Каким-то чудом мне удалось придать голосу уверенность. – Где Хейзел?

– Вон там! – Терминус указал направление несуществующими руками.

Проследив за его взглядом (его нос все равно теперь не помощник в этом деле), я решил, что он указывал налево. Мы побежали туда – и снова наткнулись на группу легионеров.

– Где Хейзел? – крикнула Мэг.

– Туда! – ответила Лейла. – В кварталах двух отсюда!

– Спасибо!

Мэг побежала вперед в сопровождении единорожьего почетного караула с пилками и штопорами наготове.

Мы нашли Хейзел именно там, где сказала Лейла: в двух кварталах от нее, где улица стала шире и превратилась в площадь. Они с Арионом оказались в ее центре, окруженные зомби, и на каждого из них приходилось примерно по двадцать живых мертвецов. Арион не выглядел испуганным, но он фыркал и ржал, расстроенный, что в такой тесноте от его скорости не будет толку. Хейзел рубила зомби спатой, а конь, лягаясь, держал их на расстоянии.

Конечно, Хейзел справилась бы и без нашей помощи, но единороги не устояли перед возможностью снова навалять нежити. Они врезались в толпу зомби и принялись их резать, щипать и протыкать штопором, демонстрируя разнообразные варианты уничтожения врага.

Мэг, вращая мечами, ринулась в бой. Я оглянулся в поисках какого-нибудь метательного оружия. К несчастью, этого вокруг валялось в избытке. Схватив лук и колчан, я взялся за дело, украшая зомби модным черепным пирсингом.

Поняв, что это мы, Хейзел радостно засмеялась и посмотрела мне за спину, пытаясь найти глазами Фрэнка. Я встретился с ней взглядом. Боюсь, в нем было все, чего она не хотела знать.

Эмоции на ее лице сменяли одна другую: отказ поверить, отчаяние, гнев. С яростным криком, пришпорив Ариона, она влетела в толпу оставшихся зомби. Шансов на спасение у них не было.

Когда площадь была очищена от врагов, Хейзел направила коня ко мне:

– Как это случилось?

– Я… Фрэнк… Императоры… – Вот и все, что я сумел из себя выдавить. Вышел не слишком подробный рассказ, но, похоже, суть Хейзел уловила.

Согнувшись пополам, она опустила голову на гриву Ариона и закачалась, что-то бормоча и сжимая запястье, словно спортсменка, только что сломавшая руку и пытающаяся унять боль. Наконец она выпрямилась. Судорожно вдохнула. Спешилась, обняла Ариона за шею и прошептала что-то ему на ухо.

Конь кивнул. Хейзел отступила назад, и он умчался прочь, оставив за собой белый след, ведущий на запад, к туннелю Калдекотт. Я хотел было сказать Хейзел, что там нечего искать, но промолчал. Теперь мне стало немного понятнее, что такое душевные муки. Каждому отведен свой срок, чтобы пережить горе.

– Где Тарквиний? – требовательно спросила она. На самом деле ее слова означали «Кого мне убить, чтобы стало легче?».

Я знал, что ответ – «Никого». Но опять не стал ей возражать. И как дурак повел их к книжному магазину, чтобы сразиться с царем, восставшим из мертвых.

Вход охраняли два эвринома, из чего я заключил, что Тарквиний уже в магазине. Оставалось молиться, чтобы Тайсон и Элла не успели вернуться сюда с Храмовой горы.

Хейзел взмахнула рукой – и из земли появились два драгоценных камня. Рубины? Огненные опалы? Они пролетели мимо меня с такой скоростью, что я не успел их как следует разглядеть, и попали гулям прямо между глаз, отчего стражники рассыпались в прах. Единороги, похоже, расстроились, что им не удалось воспользоваться боевыми инструментами, и еще потому, что поняли: мы идем к дверям, в которые им не пролезть.

– Поищите других вражеских солдат, – сказала им Мэг. – Повеселитесь!

Радостно подпрыгнув, пять единорогов Апокалипсиса поскакали исполнять поручение Мэг.

Когда мы – я, едва держащийся на ногах, и идущие за мной Хейзел и Мэг – оказались в магазине, то тут же столкнулись с толпой нежити.

Вриколакасы потрошили полки в отделе со свежими изданиями, вероятно разыскивая новинки зомби-литературы. Остальные шатались в отделе истории, словно понимая, что их время давно ушло. Один гуль удобно устроился в кресле и, пуская слюни, увлеченно изучал «Иллюстрированную энциклопедию стервятников». Другой присел на балконе и радостно жевал издание «Больших надежд»[65] в кожаном переплете.

Сам Тарквиний был слишком занят и не заметил нашего появления. Он стоял к нам спиной у стойки информации и орал на местного кота.

– Отвечай мне, зверь! – надрывался царь. – Где книги?!

Аристофан, задрав лапу, сидел на стойке и спокойно вылизывал у себя под хвостом, что, насколько мне известно, считается проявлением неуважения к царственной особе.

– Я тебя уничтожу! – угрожал Тарквиний.

Кот, мельком взглянув на него, зашипел и вернулся к гигиенической процедуре.

– Тарквиний, оставь его в покое! – крикнул я, хотя кот, по всей видимости, в моей помощи вовсе не нуждался.

Царь повернулся, и я сразу вспомнил, почему мне не стоит находиться рядом с ним. На меня нахлынула тошнота, и я рухнул на колени. Яд прожигал мне вены. Тело будто выворачивали наизнанку. Ни один зомби не стал нападать. Они бесстрастно смотрели на меня мертвыми глазами, словно ждали, когда я наконец нацеплю именной бейджик «ПРИВЕТ, РАНЬШЕ МЕНЯ ЗВАЛИ…» и начну с ними тусоваться.

Тарквиний принарядился к выходу в город. Поверх ржавых доспехов на нем был покрытый плесенью красный плащ. На костяных пальцах красовались золотые кольца. Золотой венец был отполирован и контрастировал с истлевшим царским черепом. Пурпурные маслянистые протуберанцы скользили вокруг конечностей Тарквиния, вылезали из его грудной клетки и, обвив его шею, заползали обратно. Так как вместо лица у него был череп, понять, улыбается ли он, было трудно, но, судя по тону, нашей встрече он обрадовался:

– Что ж, прекрасно! Убил императоров, да, мой верный слуга? Отвечай!

Я не собирался ничего ему рассказывать, но гигантская невидимая рука сжала мне диафрагму, выдавливая из меня слова.

– Мертвы. Они мертвы. – Пришлось прикусить язык, чтобы не добавить «господин».

– Чудесно! – воскликнул Тарквиний. – Как много прелестных смертей случилось сегодня. А что претор, Фрэнк…

– Не смей. – Хейзел вышла вперед. – Тарквиний, не смей произносить его имя.

– Ха! Значит, мертв. Замечательно. – Тарквиний принюхался, и пурпурный газ заструился сквозь его носовое отверстие. – Город переполняет страх. Муки. Потери. Отлично! Аполлон, теперь ты, конечно, мой. Я чувствую, как твое сердце совершает последние удары. А ты, Хейзел Левеск… Боюсь, тебе придется умереть за то, что ты обрушила на меня тронный зал. Очень гадкая проделка. Но эта девочка, Маккаффри… У меня такое хорошее настроение, что, может быть, я позволю ей сбежать и поведать всем о моей великой победе! Конечно, если ты согласишься помочь мне и объяснишь, что это такое. – Он указал на кота.

– Это кот, – сказал я.

Хорошее настроение тут же покинуло Тарквиния. Он зарычал, и мое тело снова пронзила боль, превращая кости позвоночника в тесто. Мэг удержала меня, не дав упасть лицом в ковер.

– Не трогай его! – завопила она. – Никуда я не побегу, не дождешься!

– Где Сивиллины книги? – требовательно спросил Тарквиний. – Среди этих их нет! – Он пренебрежительно обвел рукой полки и вперил свирепый взгляд в Аристофана. – А это существо отказывается говорить! Гарпия и циклоп, которые восстанавливали пророчества… Я чую, что они были здесь, но теперь ушли. Где они?

Я молча вознес благодарственную молитву за то, что гарпии такие упрямицы. Элла и Тайсон, видимо, все еще ждали на Храмовой горе божественной помощи, которая не придет.

Мэг фыркнула:

– Для царя ты туповат. Книг здесь нет. И это вообще не книги.

Тарквиний смерил взглядом мою маленькую госпожу и повернулся к зомби:

– На каком языке она говорит? Кто-нибудь что-нибудь понял?

Зомби беспомощно смотрели на него. Гули были слишком увлечены чтением и поеданием «Больших надежд».

Тарквиний снова обратился ко мне:

– Что имела в виду девчонка? Где книги и почему они не книги?

Мою грудь снова сдавило. Слова сами вылетели из горла:

– Тайсон. Циклоп. Пророчества вытатуированы у него на коже. Он на Храмовой горе вместе с…

– Тихо! – приказала Мэг.

Мой рот захлопнулся, но было уже поздно. Воробей не слово – или как там говорится?

Тарквиний склонил череп набок:

– Кресло в подсобке… Да. Да, теперь я понял. Гениально! Оставлю эту гарпию в живых, пусть продемонстрирует свое искусство. Пророчество на плоти? О, это мне подходит!

– Тебе отсюда не уйти, – прорычала Хейзел. – Мои войска разбираются с остатками твоих захватчиков. Они тебе уже не помогут. Так что скоро ты упокоишься насовсем.

Тарквиний злобно захихикал:

– О, моя милая. Думаешь, это был захват? Это же просто мои застрельщики, которым было поручено разобщить и дезориентировать вас, пока я ищу книги. Теперь я знаю, где они, а значит, город можно по-настоящему разграбить! Оставшаяся часть моей армии появится из канализации прямо… – он щелкнул костяными пальцами, – сейчас.

39

Капитан Подштанник

Не появится в этой книге

Авторские права

Я ждал, что снаружи раздадутся звуки возобновившегося боя. В книжном магазине было так тихо, что еще немного – и я бы услышал, как дышат зомби.

В городе стояла тишина.

– Прямо сейчас, – повторил Тарквиний, щелкнув фалангами.

– Проблемы со связью? – спросила Хейзел.

– Что ты сделала?! – прошипел Тарквиний.

– Я? Пока ничего. – Хейзел выхватила спату. – Но скоро сделаю.

Первым ударил Аристофан. Конечно, кот не мог позволить, чтобы все лавры достались кому-то другому. Неожиданно для всех гигантский рыжий мохнатый бочонок с яростным «мяу!» бросился Тарквинию в лицо и, уцепившись когтями за глазницы черепа, принялся молотить задними лапами по гнилым зубам царя. Опешив, тот зашатался, завопил на латыни, но слов было не разобрать, потому что ему в рот постоянно попадали кошачьи лапы. Так началась Битва за книжный магазин.

Хейзел рванулась к Тарквинию. Мэг, видимо решив, что после случившегося с Фрэнком будет справедливо уступить ей право первой задать жару главному злодею, сосредоточилась на зомби, нанося удары, рубя и оттесня их к отделу с книгами нон-фикшен.

Я достал стрелу, чтобы уничтожить гуля на балконе, но у меня слишком сильно дрожали руки. Встать не получалось. В глазах стоял красный туман. В довершение всего я понял, что вытащил из колчана последнюю стрелу – Стрелу Додоны.

– ДЕРЖИСЬ, АПОЛЛОН! – зазвучал у меня в голове ее голос. – НЕГОЖЕ СДАВАТЬСЯ НА МИЛОСТЬ ЦАРЮ-УМЕРТВИЮ!

Измученный болью, я подумал, что схожу с ума.

– Ты что, подбадриваешь меня? – при мысли об этом меня разобрал смех. – Ох, как же я устал.

Я плюхнулся на зад.

Мэг, перешагнув через меня, разрубила зомби, уже собравшегося сожрать мое лицо.

– Спасибо, – пробормотал я, но ее уже не было рядом.

Гули неохотно отложили книги и стали приближаться к ней.

Хейзел замахнулась на Тарквиния, который мгновение назад сумел наконец стряхнуть Аристофана со своего лица. Взвыв, кот отлетел в другой конец комнаты, но сумел уцепиться за край полки и забрался на нее. Он свирепо посмотрел на меня желтыми глазами, всем видом говоря: «Я так и планировал».

Голос Стрелы Додоны продолжал звучать у меня в голове:

– ТЫ ДОСТОИН ПОХВАЛ, АПОЛЛОН! НЫНЕ ТОЛЬКО ОДНА У ТЕБЯ ЕСТЬ ЗАДАЧА: ЖИВИ!

– Это очень трудная задача, – пробормотал я. – Ненавижу, когда мне задают такие.

– НАДОБНО ТЕБЕ ЛИШЬ ЖДАТЬ! ДЕРЖИСЬ!

– Ждать чего? – пролепетал я. – Держаться за что? Ой… Кажется, я держусь за тебя.

– ДА! – сказала стрела. – ДА, ДЕЛАЙ СИЕ И ВПРЕДЬ! ОСТАНЬСЯ ЖЕ СО МНОЮ, АПОЛЛОН. ДА НЕ ПОСМЕЕШЬ ТЫ УМЕРЕТЬ!

– Это же было в фильме? – спросил я. – Чуть ли не… в каждом фильме? Погоди, тебе и правда есть дело до моей смерти?

– Аполлон! – крикнула Мэг, разя любителя «Больших надежд». – Если не собираешься помогать, то хотя бы отползи куда-нибудь в безопасное место!

Я хотел ее послушаться. Очень. Но ноги мне не повиновались.

– Ой, смотрите, – пробормотал я, ни к кому конкретному не обращаясь. – У меня лодыжки становятся серыми. Ух ты. И руки тоже.

– НЕТ! – воскликнула стрела. – ПОДОЖДИ!

– Чего?

– СЛУШАЙ МОЙ ГОЛОС. ДАВАЙ СПОЕМ ПЕСНЮ. ПЕСНИ ЖЕ ЛЮБЫ ТЕБЕ?

– «Милая Кэролайн…»[66] – запел я.

– МОЖЕТ, ДРУГУЮ ПЕСНЮ?

– ПАМ! ПАМ! ПАМ! – продолжал я.

Стрела уступила и начала подпевать, правда сильно отставая, потому что ей приходилось переводить текст на шекспировский язык.

Вот как я должен был умереть: сидя на полу в книжном магазине, превращаясь в зомби и распевая главный хит Нила Даймонда с говорящей стрелой в руках. Даже Мойрам неведомо, сколько сюрпризов для нас приготовила Вселенная.

Наконец мой голос затих. В глазах начало темнеть, зрение стало туннельным. Звуки битвы, казалось, долетали до меня через длинные металлические трубы.

Мэг разрубила последнего солдата Тарквиния. Это хорошо, отстраненно подумал я. Мне не хотелось, чтобы она тоже умерла. Хейзел вонзила клинок Тарквинию в грудь. Римский царь заревел от боли и упал, вырвав из рук Хейзел рукоять меча. Он рухнул рядом со стойкой информации и схватился за лезвие костяными руками.

Хейзел отступила, ожидая, что царь-зомби рассыплется в прах. Но вместо этого Тарквиний поднялся на ноги. В его глазницах едва заметно мерцал пурпурный газ.

– Я прожил тысячи лет! – прорычал он. – Ты не сумела убить меня тысячетонной грудой камней, Хейзел Левеск. И мечом ты меня не убьешь.

Я думал, Хейзел накинется на него и оторвет ему череп голыми руками. Ее ярость была такой ощутимой, что я едва ли не чувствовал ее запах, похожий на запах приближающейся бури. Постойте… Это и правда был запах грядущей бури, и к нему примешивались другие запахи: сосновых игл, утренней росы на полевых цветах, дыхания охотничьих собак.

Крупный серебристый волк лизнул мне щеку. Лупа? Галлюцинация? Нет – в магазине появилась целая стая волков, которые принялись обнюхивать стеллажи с книгами и оставшиеся от зомби кучки праха.

Позади них в дверном проеме стояла девочка лет двенадцати, с серебристо-желтыми глазами и забранными в хвост каштановыми волосами. На ней был охотничий костюм: мерцающее серое платье и легинсы, а в руках она держала белый лук. Лицо девочки было красивым, спокойным и холодным, как зимняя луна.

Она наложила стрелу на тетиву и встретилась глазами с Хейзел, спрашивая разрешения завершить начатое той дело. Хейзел кивнула и отступила в сторону. Девочка навела стрелу на Тарквиния.

– Глупый царь-мертвец, – сказала она суровым, властным голосом. – Если сильная женщина положила тебя на лопатки – лучше не вставай.

Ее стрела воткнулась Тарквинию в лоб, расколов кость. Царь застыл. Завитки пурпурного газа с шипением растворились. От того места, куда попала стрела, по черепу Тарквиния поползла огненная рябь цвета рождественской мишуры. Она распространилась и на его тело – и он рассыпался без следа. Золотой венец, серебряная стрела и меч Хейзел упали на пол.

Я улыбнулся девочке:

– Привет, сестренка. – И упал замертво.

Мир стал размытым, лишенным цвета. Больше у меня ничего не болело. Я смутно видел, как надо мной склонилось лицо Дианы, из-за плеча которой выглядывали Мэг и Хейзел.

– Его почти нет, – сказала Диана.

А потом меня не стало. Мое сознание погрузилось в омут холодной вязкой темноты.

– О нет, не смей, – резко разбудил меня голос сестры.

Мне было так хорошо в небытии.

Жизнь снова ворвалась в мое тело – холодно, грубо, болезненно. Лицо Дианы стало четким. Выглядела она раздраженной, что было весьма в ее стиле.

Что до меня, то я чувствовал себя на удивление хорошо. Боль в животе прошла. Мышцы больше не горели. Я мог свободно дышать. Наверное, я проспал целую вечность.

– К-как долго я был в отключке? – прохрипел я.

– Примерно три секунды, – ответила она. – Давай вставай, королева драмы.

Она помогла мне подняться. Стоял я еще неуверенно, но был рад обнаружить, что мои ноги способны хоть на что-то. Кожа уже не была серой. Пурпурные полосы с нее исчезли. Я по-прежнему держал в руке Стрелу Додоны, но она молчала, возможно объятая священным трепетом в присутствии богини. Или пыталась избавить свой несуществующий рот от привкуса «Милой Кэролайн».

Мэг и Хейзел стояли рядом – чумазые, но невредимые. Дружелюбные серые волки крутились у них в ногах, нюхая их обувь, наверняка побывавшую сегодня во множестве интересных мест. Аристофан окинул нас взглядом с высоты стеллажа и, решив, что ему нет до нас дела, снова принялся умываться.

Я широко улыбнулся сестре. Как же здорово снова видеть ее осуждающее лицо, на котором написано «Поверить не могу, что ты мой брат»!

– Я люблю тебя, – сказал я, и мой голос надломился от переполняющих меня чувств.

Она моргнула, явно не понимая, что ей делать с этой информацией:

– А ты и правда изменился.

– Мне тебя не хватало!

– Л-ладно, хорошо. Теперь я здесь. Даже папа не смог воспротивиться Сивиллиному воззванию с Храмовой горы.

– Значит, сработало! – Я улыбнулся Рейне и Мэг. – Сработало!

– Да, – устало согласилась Мэг. – Привет, Артемида.

– Диана, – поправила ее сестра. – И тебе привет, Мэг. – Для нее у моей сестры улыбка нашлась. – Ты молодец, юная воительница.

Мэг залилась краской. Она пнула кучку оставшегося от зомби праха и пожала плечами:

– Ну.

Я осмотрел свой живот, что не составило труда, так как мое худи было порвано в клочья. Повязки исчезли – как и гноящаяся рана. На их месте остался лишь тонкий белый шрам.

– Значит… я исцелен?

Судя по жирку, мою божественную внешность она мне не вернула. Да, слишком многого хочешь.

Диана вскинула брови:

– Я, конечно, не богиня врачевания, но все-таки богиня. И могу позаботиться о младшем братике, если у него что-то бо-бо.

– Младшем братике?!

Она ухмыльнулась и повернулась к Хейзел:

– А ты, центурион. Как ты?

Несмотря на то что двигаться Хейзел было явно больно, она преклонила колено и склонила голову как добропорядочная римлянка.

– Я… – Она замялась. Ее мир только что рухнул. Она потеряла Фрэнка. И видимо, решила, что не станет лгать богине. – Я убита горем, и у меня нет сил, владычица. Но благодарю тебя за то, что ты пришла к нам на помощь.

Лицо Дианы смягчилось:

– Да. Я знаю, что это была трудная ночь. Давайте выйдем на свежий воздух. Здесь очень душно и пахнет паленым циклопом.

На улице постепенно собирались выжившие. Возможно, инстинкт подсказал им, что нужно идти сюда, к месту, где погиб Тарквиний. Или, возможно, они пришли поглазеть на припаркованную у входа в магазин сияющую серебряную колесницу, запряженную четверкой золотых оленей.

На крышах сидели гигантские орлы и охотничьи соколы. Волки тусовались со слоном Ганнибалом и боевыми единорогами. Легионеры и жители Нового Рима топтались на месте, пытаясь оправиться от шока.

В конце квартала я увидел группу выживших, среди которых оказалась Талия Грейс. Она успокаивала плачущую девушку – нового знаменосца легиона, – приобняв ее за плечо. На Талии как всегда были черные джинсы и кожаная куртка, к отвороту которой были приколоты значки с изображением панк-групп. Серебряный венец, знак предводительницы Охотниц Артемиды, сверкал в ее растрепанных темных волосах. По ее запавшим глазам и опущенным плечам я догадался, что ей уже известно о смерти Джейсона – возможно даже, она узнала об этом не сейчас и первая волна горя уже миновала.

Я вздрогнул от нахлынувшего чувства вины. Это я должен был сообщить Талии о Джейсоне. Часть меня малодушно радовалась, что не пришлось испытать на себе первый порыв ее гнева. Другой части было стыдно за эту радость.

Мне нужно было с ней поговорить. Но тут что-то в толпе разглядывающих колесницу Дианы привлекло мое внимание. Людей в нее набилось больше, чем отмечающих Новый год гуляк – в люк на крыше лимузина. Среди них была и долговязая девушка с розовыми волосами.

Я снова не смог сдержать совершенно неуместный радостный смех:

– Лавиния?

Она обернулась и улыбнулась:

– Крутая поездка! Даже вылезать не хочется!

– Что ж, Лавиния Асимов, если хочешь остаться, тебе придется стать Охотницей, – с улыбкой заметила Диана.

– Нет уж! – Лавиния спрыгнула на землю, словно основание колесницы вдруг превратилось в лаву. – Не обижайтесь, владычица, но мне слишком нравятся девушки. То есть… нравятся. А не просто нравятся. В смысле…

– Я поняла, – вздохнула Диана. – Романтическая любовь. Она хуже чумы.

– Лавиния, к-как ты… – запинаясь, проговорил я. – Где ты…

– Эта девушка, – сказала Диана, – уничтожила флот Триумвирата.

– Ну, мне сильно помогли, – прибавила Лавиния.

– ПЕРСИКИ! – раздался приглушенный возглас из колесницы.

Он был такого маленького роста, что я не сразу заметил его за стенками колесницы и толпой высоких ребят, но теперь Персик извернулся и взобрался на бортик. На лице его сияла всегдашняя озорная улыбка. Подгузник обвис. Листья на крыльях шуршали. Он ударил себя в грудь крохотными кулачками и был при этом очень доволен собой.

– Персик! – закричала Мэг.

– ПЕРСИКИ! – согласился Персик и бросился к ней в объятия.

Не бывало еще на свете такого полного одновременно радости и горести воссоединения девочки и ее фруктового духа. Здесь было все: и смех, и объятия, и царапины, и вопли «Персик!» – то сердитые, то извиняющиеся, то ликующие.

– Не понимаю. – Я посмотрел на Лавинию. – Это и правда ты вывела все мортиры из строя?

– Вообще-то да, – с оскорбленным видом ответила она. – Кто-то должен был остановить флот. Я внимательно слушала, когда на занятиях говорили об осадных орудиях и о нападении на вражеские корабли. Это было не так уж и трудно. Понадобилось лишь немного смекалки.

Хейзел наконец удалось поднять челюсть с тротуара:

– Не так уж и трудно?!

– У нас был стимул! Фавны и дриады держались молодцом. – Она замолчала и на мгновение помрачнела, словно вспомнила что-то неприятное. – Ну… и нереиды очень помогли. Все солдаты сошли на берег, на кораблях остался лишь костяк команды. Нет, я не про кости, а… в общем, вы поняли. А еще, смотрите! – Она с гордостью указала на свои ноги, на которых красовались туфли Терпсихоры из личной коллекции Калигулы.

– Ты повела морской десант на штурм вражеского флота ради пары туфель, – проговорил я.

Лавиния фыркнула:

– Естественно не только ради туфель. – Она отбила коротенький танец-чечетку, который оценил бы сам Савион Гловер[67]. – Нужно было спасать лагерь, духов природы и отряд Майкла Кахейла.

Хейзел подняла руки, чтобы остановить этот поток информации:

– Погоди. Не хочу портить тебе радость… Конечно, ты совершила подвиг! Но все-таки ты покинула пост, Лавиния. Я точно не разрешала тебе…

– Я выполняла приказы претора, – гордо заявила Лавиния. – Кстати, Рейна нам тоже помогла. Некоторое время она была без сознания, приходила в себя, но проснулась как раз вовремя, чтобы зарядить нас силой Беллоны перед высадкой на корабли. Мы стали сильней, незаметней и все такое.

– Рейна?! – вскричал я. – Где она?!

– Я тут, – раздался голос.

Не знаю, как я не заметил ее. Она была на самом виду – стояла среди выживших и разговаривала с Талией. Наверное, я слишком сконцентрировался на Талии, гадая, убьет ли она меня и если да, заслужил ли я это.

Опираясь на костыли, Рейна приблизилась к нам. На ее сломанную ногу был наложен гипс, покрытый подписями: «Фелипе», «Лотойя» и «Снизворт». Учитывая все, что ей пришлось пережить, Рейна выглядела отлично, хотя у нее все еще не хватало клока волос, выдранного воронами, а темно-красная накидка явно требовала магической химчистки.

Талия с улыбкой смотрела вслед подруге. Потом она встретилась глазами со мной, и ее улыбка дрогнула, а лицо помрачнело. Она сдержанно кивнула мне – не злобно, просто печально, как бы соглашаясь с тем, что немного позже нам предстоит разговор.

Хейзел вздохнула:

– Слава богам. – Она осторожно обняла Рейну, стараясь ее не уронить. – Лавиния действительно исполняла твой приказ?

Рейна посмотрела на нашу подругу с розовыми волосами. На измученном лице претора читалось что-то вроде «Я очень тебя уважаю, а еще ненавижу – за то, что ты оказалась права».

– Да, – наконец ответила она. – План «Л» был моей идеей. Лавиния и ее друзья выполняли мои приказы. Они проявили себя как герои.

– Видишь? – просияла Лавиния. – Я же говорила.

Собравшиеся изумленно гомонили, словно, пережив за день массу невероятных событий, вдруг стали свидетелями чего-то необъяснимого.

– Многие сегодня показали себя героями, – сказала Диана. – И мы многих потеряли. Жаль только, что мы с Талией не смогли прибыть к вам быстрее. Мы встретились с отрядом Лавинии и Рейны уже после штурма и уничтожили вторую волну нежити, прятавшуюся в канализации. – Она пренебрежительно взмахнула рукой, как будто уничтожение главных сил Тарквиния, его гулей и зомби, было чем-то совсем незначительным.

О боги, как же здорово быть богом.

– А еще ты спасла меня, – добавил я. – Ты здесь. На самом деле здесь.

Она взяла мою руку и сжала ее. Ее рука оказалась теплой, совсем человеческой. Не помню, когда в последний раз сестра вот так, при всех, была нежна со мной.

– Праздновать еще рано, – напомнила она. – Вам нужно позаботиться о раненых. Лекари лагеря установили палатки за чертой города. Им понадобится помощь всех целителей, включая и тебя, брат.

Лавиния поморщилась:

– И снова будут похороны. О боги. Вот бы…

– Смотрите! – крикнула Хейзел, и ее голос прозвучал на октаву выше, чем обычно.

К нам по холму скакал Арион, через спину у него была перекинута массивная человеческая фигура.

– О нет. – Мое сердце похолодело.

Перед глазами стояла картина, как Буря, конь-вентус, оставляет тело Джейсона на пляже в Санта-Монике. Нет, я не мог на это смотреть. И при этом не мог отвернуться.

Тело на спине Ариона не двигалось и дымилось. Конь остановился, и человек соскользнул с него. Но не упал.

Фрэнк Чжан стоял на ногах. Он повернулся к нам. Его волосы обгорели и превратились в черную щетину. Брови исчезли. Вся одежда, кроме трусов и преторского плаща, сгорела, отчего он, к моему смятению, напоминал Капитана Подштанника[68].

Фрэнк обвел нас стеклянным рассеянным взглядом.

– Всем привет, – прохрипел он.

И упал ничком.

40

Не могу больше плакать

Нужны новые слезные протоки

Мои вышли из строя

Когда бросаешься к другу, которому требуется срочная мединская помощь, приоритеты меняются.

Больше не казалось важным, что мы одержали победу в великой битве или что я мог наконец вычеркнуть пункт «ПРЕВРАТИТЬСЯ В ЗОМБИ» из своего тревожного планировщика. О героизме Лавинии и ее новых танцевальных туфлях тут же позабыли. Чувство вины, которое я испытывал в присутствии Талии, тоже отошло на второй план. Мы с ней едва успели перекинуться словом – сразу кинулись на помощь к Фрэнку.

Я даже не заметил, как моя сестра, мгновение назад стоявшая рядом, незаметно испарилась. Я начал раздавать приказы легионерам, поручая им натереть единорожьего рога, срочно принести нектара и бегом-бегом-бегом оттащить Фрэнка в палатку к медикам.

Мы с Хейзел оставались у кровати Фрэнка, хотя давно наступило утро и лекари заверили нас, что он вне опасности. Никто из них не сумел объяснить, как ему удалось выжить, но его пульс был четким, кожа удивительным образом не обгорела, а легкие остались чистыми. С ранами от стрел в плече и от кинжала на животе нам пришлось повозиться, но теперь они были зашиты, перевязаны и хорошо заживали. Фрэнк спал неспокойно: что-то бормотал и сжимал руки, словно опять тянулся к горлу императора.

– Где его деревяшка? – волновалась Хейзел. – Может, надо ее поискать? Если она потерялась в…

– Не думаю, – сказал я. – Я… я видел, как она сгорела. Это и убило Калигулу. Самопожертвование Фрэнка.

– Тогда как… – Хейзел прижала кулак ко рту, чтобы не разрыдаться. Она едва осмелилась задать этот вопрос: – С ним все будет хорошо?

Ответа у меня не было. Много лет назад Юнона объявила, что Фрэнк будет жить, пока цела эта палка. Сам я при этом не присутствовал и не знаю, что конкретно она сказала: я стараюсь не ошиваться лишний раз рядом с Юноной. Но она говорила что-то о силе Фрэнка и о том, что он принесет славу своей семье и все такое, но жизнь его будет короткой и яркой. Мойры провозгласили, что когда сгорит деревяшка, он умрет. И вот она сгорела, а Фрэнк все еще жив. Столько лет он оберегал ее – и теперь по своей воле поджег…

– Может, в этом все дело, – пробормотал я.

– В чем? – спросила Хейзел.

– Он сам распорядился своей судьбой, – ответил я. – В древности я знал только одного человека, у которого была подобная… э-э… проблема с деревом: это был царевич по имени Мелеагр. Его матери предсказали то же самое, что и бабушке Фрэнка, когда он был ребенком. Но она никогда не рассказывала Мелеагру о деревяшке. Просто спрятала ее, а он жил, ни о чем не догадываясь, и вырос избалованным и спесивым парнем.

Хейзел сжала ладонями руку Фрэнка:

– Фрэнк бы никогда таким не стал.

– Знаю, – согласился я. – В общем, в конце концов Мелеагр порешил кое-каких своих родственников. Его мама была в шоке. Она нашла ту деревяшку и бросила ее в огонь. Бабах. Конец истории.

Хейзел вздрогнула:

– Какой ужас.

– Суть в том, что родные Фрэнка были с ним честны. Бабушка рассказала ему о визите Юноны. Она позволила ему самостоятельно выбирать свой путь и не пыталась защитить его от горькой правды. Так он и стал тем, кто он есть.

Хейзел медленно кивнула:

– Он знал, какова его судьба. По крайней мере, какой она должна была быть. Но я все еще не понимаю, как…

– Это лишь догадка, – признался я. – Фрэнк вошел в туннель, зная, что может погибнуть. Он по своей воле пожертвовал собой во имя благородной цели. Сделав это, он освободился от своего рока. Когда он сжег деревяшку, он… Ну, не знаю… зажег этим новое пламя. Теперь он сам в ответе за свою судьбу. Впрочем, как и все мы. Других объяснений я не вижу – разве что Юнона каким-то образом отменила решение Мойр.

Хейзел нахмурилась:

– Чтобы Юнона сделала кому-то что-то хорошее?

– Да уж, на нее не похоже. Правда, к Фрэнку она неровно дышит.

– К Джейсону она тоже неровно дышала, – с горечью проговорила Хейзел. – Нет, я, конечно, рада, что Фрэнк жив. Просто все это кажется…

Она могла не договаривать. То, что Фрэнк выжил, это потрясающе. Это чудо. Но почему-то от этого смерть Джейсона казалась еще более несправедливой и трагичной. Как бывший бог я прекрасно знал обычные ответы на жалобы людей о несправедливости смерти. Смерть – это часть жизни. Нужно это принять. Без смерти жизнь была бы бессмысленна. Почившие будут живы, пока мы о них помним. Но как человека, как друга Джейсона меня всё это не утешает.

– Уфф. – Фрэнк заморгал и открыл глаза.

– О! – Хейзел обхватила его за шею, чуть не задушив в объятиях.

Это не лучшая процедура для тех, кто только что вернулся в сознание, но я не стал вмешиваться. Фрэнк слабой рукой погладил Хейзел по спине.

– Дышать, – прохрипел он.

– Ой, прости! – Хейзел отстранилась и смахнула со щеки слезу. – Ты наверняка хочешь пить. – Найдя у изголовья Фрэнка фляжку, она поднесла ее к его губам, и он с трудом сделал несколько глотков нектара.

– Ох, – благодарно кивнул он. – Так… у нас… получилось?

Хейзел всхлипнула:

– Да. Да, получилось. Лагерь спасен. Тарквиний мертв. А ты… ты убил Калигулу.

– Да? – слабо улыбнулся Фрэнк. – Всегда рад. – Он посмотрел на меня. – Я пропустил торт?

– Что? – Я непонимающе уставился на него.

– Твой день рождения. Вчера.

– О. Я… Должен признаться, что совершенно забыл про него. И про торт.

– Значит, мы еще сможем его съесть. Отлично. Ты хотя бы чувствуешь, что стал на год старше?

– Определенно чувствую.

– Ты напугал меня, Фрэнк Чжан, – сказала Хейзел. – Я была убита горем, потому что думала…

Фрэнк по-щенячьи робко взглянул на нее (но в щенка при этом не превратился):

– Извини, Хейзел. Просто… – он согнул пальцы, словно пытался поймать проворную бабочку, – по-другому было нельзя. Элла прочитала мне несколько строчек пророчества – они предназначались именно мне. Императоров можно было остановить только огнем, занявшимся от самой ценной деревяшки, на мосту, ведущем к лагерю. Я решил, что она имеет в виду туннель Калдекотт. Она сказала, Новому Риму нужен новый Гораций.

– Гораций Коклес, – вспомнил я. – Отличный парень. Он защитил Рим, в одиночку сдерживая вражескую армию на Свайном мосту.

Фрэнк кивнул:

– Я… я попросил Эллу никому больше об этом не рассказывать. Мне… просто… мне нужно было время, чтобы все обдумать самому, переварить. – Его рука инстинктивно потянулась к тому месту, где на ремне раньше висел мешочек с деревяшкой.

– Ты мог погибнуть, – сказала Хейзел.

– Да. «Жизнь имеет цену только потому, что кончается, малыш».

– Это цитата? – поинтересовался я.

– Папа так говорил, – ответил Фрэнк. – И был прав. Я должен был рискнуть.

Мы немного помолчали, думая о том, насколько чудовищным был этот риск, или просто поражаясь, что Марс в самом деле изрек мудрую мысль.

– Как ты выжил в пожаре? – спросила Хейзел.

– Не знаю. Помню, как сгорел Калигула. Я вырубился, думал, что умер. А потом очнулся на спине у Ариона. И вот я здесь.

– Я рада. – Хейзел нежно поцеловала его в лоб. – Но я все равно потом тебя убью за то, что ты меня так напугал.

Он улыбнулся:

– Справедливо. Можно мне еще…

Может быть, Фрэнк хотел сказать «поцелуй», или «глоток нектара», или «побыть наедине с моим лучшим другом Аполлоном». Но прежде чем он договорил, его глаза закатились и он захрапел.

Но не все визиты к больным были такими радостными.

За утро я постарался навестить как можно больше раненых.

Иногда я уже ничего не мог сделать – оставалось лишь смотреть, как их тела готовят к омовению, предотвращающему превращение в зомби. Тарквиний умер, и гули, похоже, исчезли вместе с ним, но никто не хотел рисковать.

Дакота, который долгое время был центурионом Пятого легиона, скончался ночью от ран, полученных в битве за город. Все согласились, что его погребальный костер нужно устроить так, чтобы он источал аромат Кул-Эйда.

Джейкоб, бывший знаменосец и мой бывший ученик, погиб у туннеля Калдекотт, когда мирмек прыснул в него кислотой. Золотой орел уцелел, так как он был магическим предметом, а Джейкоб – нет. Террел, девушка, которая подхватила падающий штандарт, оставалась рядом с Джейкобом до его последнего вздоха.

Погибли многие. Я узнавал их лица, даже если не знал их имен. Мне казалось, что каждая смерть – на моей совести. Если бы я сделал больше, действовал чуть быстрее, чуть больше был богом…

Самой трудной была встреча с фавном Доном. Его принес отряд нереид – они нашли его среди обломков императорских яхт. Презрев опасность, Дон остался там, чтобы убедиться, что диверсия удалась. В отличие от Фрэнка, Дон сильно пострадал при взрыве греческого огня. Почти вся козья шерсть на его ногах сгорела. Кожу покрывали ожоги. И даже лучшая целебная музыка, которую играли ему другие фавны, и целебная слизь, блестевшая на его коже, похоже, не облегчали его страдания. Только глаза его остались прежними: яркие, синие, неспособные ни на чем надолго задержать взгляд.

Лавиния опустилась рядом с ним на колени, держа его за левую руку, которая по неведомой причине осталась единственным необожженным местом. Дриады, фавны и лекарь Праньял, который уже сделал все что мог, стояли на почтительном расстоянии.

Увидев меня, Дон поморщился, показав перепачканные пеплом зубы:

– П-привет, Аполлон. Есть… мелочь?

Я сморгнул слезы:

– О Дон. О мой милый глупенький фавн…

Я опустился на колени напротив Лавинии и присмотрелся к жутким ранам Дона, отчаянно надеясь, что смогу сделать что-то, оказавшееся не под силу другим медикам. Но, конечно, сделать ничего было нельзя. То, что Дон продержался так долго, уже было чудом.

– Все не так плохо, – скрипучим голосом произнес Дон. – Док дал мне лекарство от боли.

– Вишневую газировку «Харритос», – сказал Праньял.

Я кивнул. Для сатиров и фавнов эта газировка была сильным обезболивающим средством и использовалась только в крайнем случае, так как вызывала у пациентов зависимость.

– Я просто… Я хотел… – Дон застонал, и его глаза стали еще ярче.

– Береги силы, – попросил я.

– Для чего? – Из его горла вырвался жуткий хриплый смешок. – Я хотел спросить: это больно? Перерождаться?

В глазах у меня все расплывалось:

– Я… я никогда не перерождался, Дон. Когда я стал человеком, это, наверное, было нечто иное. Но я слышал, что перерождение безмятежно. И прекрасно.

Дриады и фавны кивнули и забормотали что-то, соглашаясь, но их лица выражали смесь страха, печали и отчаяния, так что реклама Того, что лежит за Пределом, им не удалась.

Лавиния обняла ладонями пальцы фавна:

– Ты герой, Дон. И замечательный друг.

– Эй… клево. – Он с трудом отыскал глазами лицо Лавинии. – Мне страшно, Лавиния.

– Я знаю, малыш.

– Надеюсь… может, я вернусь болиголовом? Подходит… для героя, как думаешь?

Лавиния кивнула, губы у нее задрожали:

– Да. Да, конечно.

– Клево… Аполлон, а ты… ты знаешь, в чем разница между фавном и сатиром… – Он улыбнулся шире, словно собирался смешно закончить шутку. Его лицо так и застыло. Грудь перестала подниматься.

Дриады и фавны заплакали. Лавиния поцеловала руку фавна, а затем вытащила из сумки жвачку и почтительно положила ее в карман футболки Дона.

Мгновение спустя его тело рассыпалось со звуком, похожим на вздох облегчения, и превратилось в чистую землю. В том месте, где было его сердце, пробился крошечный росток. Я сразу узнал форму листочков. Это был не болиголов. Это был лавр – дерево, в которое я превратил бедняжку Дафну и из листьев которого сделал венок. Лавр – древо победы.

Одна из дриад посмотрела на меня:

– Это ты сделал?

Я покачал головой и сглотнул стоящую во рту горечь.

– Единственная разница между сатиром и фавном, – сказал я, – заключается в том, какими мы их видим. И какими они видят себя. Посадите это дерево в особенном месте, – попросил я дриад. – Заботьтесь о нем, пусть растет здоровым и высоким. Это был фавн Дон, герой.

41

Ненавидишь меня – ну и ладно

Только не бей в живот

И вообще не бей

Следующие несколько дней были едва ли не такими же трудными, как сама битва. Война оставляет после себя хаос, с которым швабра и ведро не справятся.

Мы разбирали завалы и укрепляли здания, разрушенные сильнее всего. Решали горящие – в прямом и переносном смысле – проблемы. Терминус пережил битву, хотя ослаб и сильно пострадал. Первым делом он объявил, что собирается официально удочерить малышку Юлию. Девочка, похоже, была счастлива, хотя неизвестно, предусматривает ли римский закон возможность для статуи стать приемным родителем. С Тайсоном и Эллой все было хорошо. Узнав, что я все-таки не напортачил с ритуалом, она заявила, что они возвращаются в книжный магазин, чтобы навести там порядок, закончить работу над Сивиллиными книгами и накормить кота (не обязательно в таком порядке). Ах да, еще она обрадовалась, что Фрэнк выжил. Насчет меня… мне показалось, что с этим она еще не определилась.

Персик снова нас покинул, отправившись помогать местным дриадам и фавнам, но пообещал: «Персики!» – из чего я сделал вывод, что мы скоро снова с ним увидимся.

С помощью Талии Рейне удалось разыскать Одноглазого и Корноухого, покалеченных пегасов из колесницы императоров. Рейна ласково поговорила с ними, пообещала, что их подлечат, и убедила вернуться вместе с ней в лагерь, где большую часть времени перевязывала их раны и следила, чтобы они хорошо питались и много гуляли. Кони, похоже, поняли, что Рейна была подругой их бессмертного предка – самого́ великого Пегаса. После всего, что с ними случилось, вряд ли они доверили бы заботу о себе кому-то другому, решил я.

Мы не считали погибших. Они не были просто номерами – они были людьми, которых мы знали, друзьями, бок о бок с которыми мы сражались.

В одну из ночей мы зажгли все погребальные костры рядом с храмом Юпитера и устроили традиционный пир в честь умерших, чтобы наши павшие собратья смогли отправиться в Подземный мир. Лары явились на церемонию в полном составе, и весь холм озарился пурпурным сиянием, потому что призраков среди нас было больше, чем живых.

Я заметил, что Рейна уступила Фрэнку право совершить обряд. Претор Чжан быстро восстановил силы. Облаченный в полный боевой доспех и темно-красный плащ, он произнес надгробную речь, а легионеры слушали с благоговением и трепетом, как и полагается в случае, если оратор недавно пожертвовал собой, устроив огненный взрыв, и каким-то образом выжил, оставшись лишь в белье и плаще.

Хейзел тоже помогала: она ходила между рядами и утешала тех, кто плакал или еще не отошел от шока. Рейна стояла в стороне, опираясь на костыли и задумчиво глядя на легионеров, словно это были родные ей люди, которых она не видела целую вечность и теперь едва узнавала.

Когда Фрэнк закончил говорить, рядом со мной кто-то тихо сказал:

– Привет.

Талия Грейс была, как всегда, одета в черный и серебро. В свете погребальных костров ее ярко-голубые глаза казались пронзительно фиолетовыми. За последние пару дней мы несколько раз разговаривали, но в основном по делу: куда отнести припасы, как помочь раненым. О главном мы не сказали ни слова.

– Привет, – хрипло ответил я.

Она сложила руки на груди и заговорила, глядя в огонь:

– Я не виню тебя, Аполлон. Мой брат… – Она помолчала, успокаивая сбившееся дыхание. – Джейсон сам сделал выбор. Героям приходится так поступать.

Услышав, что она меня не винит, я почему-то почувствовал себя еще более виноватым и недостойным. Ох, человеческие эмоции – все равно что колючая проволока. Иметь с ними дело и не испытывать боли, невозможно.

– Мне так жаль, – наконец проговорил я.

– Да. Я знаю. – Она закрыла глаза, словно прислушиваясь к какому-то далекому звуку… может быть, к волчьему вою в лесу. – Я получила письмо Рейны за несколько часов до того, как Диана услышала твой призыв. Аура – одна из нимф ветра – вытащила его из почты и доставила мне лично. Это было очень опасно, но она все равно решилась. – Талия покрутила один из значков на своей куртке – «Игги и Студжиз»[69]: эта группа была старше нее на несколько поколений. – Мы прибыли как только смогли, но… Мне понадобилось немного времени, чтобы поплакать, покричать и пошвыряться вещами.

Я стоял, не смея шелохнуться. Я отлично помнил, как Игги Поп швырял в толпу фанатов на концертах арахисовое масло, кубики льда, арбузы и другие опасные предметы. И все же Талия пугала меня куда больше, чем он.

– Это так тяжело, – продолжала она, – когда спустя долгое время мы наконец находим кого-то, чтобы снова его потерять.

Я удивился, что она сказала «мы». Получается, она имеет в виду, что мы с ней пережили нечто похожее – потеряли единственного брата или единственную сестру. Но ее страдания были куда больше моих. Моя сестра не могла умереть. Я не мог потерять ее навсегда.

На мгновение я совершенно растерялся, словно меня перевернули вверх тормашками, но вдруг понял, что речь шла вовсе не обо мне. Она говорила об Артемиде-Диане.

Неужели, по ее мнению, сестра скучала, даже горевала по мне так же, как Талия по Джейсону?

Наверное, этот вопрос читался у меня в лице.

– Богиня сама не своя, – пояснила она. – В прямом смысле. Иногда она так переживает, что разделяется на два воплощения – римское и греческое – прямо у меня на глазах. Наверное, она разозлится на меня за то, что я сейчас скажу, но она любит тебя больше всех на свете.

У меня в горле как будто застрял кусок мрамора. Говорить я не мог и поэтому просто кивнул.

– Диана не хотела так внезапно исчезать из лагеря, – продолжала Талия. – Но ты же сам знаешь. Боги не могут задерживаться надолго. Когда Новому Риму больше ничто не угрожало, она не могла остаться, несмотря на призыв. Юпитер… Папа бы не одобрил.

Я вздрогнул. Как просто было забыть, что эта девушка – тоже моя сестра. А Джейсон был моим братом. Когда-то я бы вообще отказался это признать. «Они ведь полубоги, – сказал бы я. – Семьей не считаются».

А теперь я не мог этого признать совсем по другой причине. Я не считал, что достоин такой семьи. Или прощения Талии.

Траурный пикник постепенно подходил к концу. Римляне, собравшись по двое или по трое, уходили в сторону Нового Рима, где в Доме сената должно было состояться внеочередное собрание. Как ни печально, население долины сократилось так сильно, что теперь все легионеры и жители Нового Рима могли поместиться внутри этого здания.

Опираясь на костыли, к нам подошла Рейна.

Талия улыбнулась:

– Ну что, претор Рамирез-Ареллано, вы готовы?

– Да, – не раздумывая ответила Рейна, хотя я так и не понял, к чему именно она готова. – Не возражаешь, если… – Она кивнула на меня.

Талия взяла подругу за плечо.

– Конечно, нет. Увидимся в сенате. – И она растворилась в темноте.

– Пошли, Лестер, – подмигнула Рейна. – Похромаем вместе.

Хромать было просто. Хотя я уже был здоров, но быстро уставал. Подстроиться под скорость Рейны мне не составило труда. Я заметил, что рядом с ней нет собак, Аурума и Аргентума – вероятно, потому, что Терминус не разрешает входить в город со смертельным оружием.

Мы медленно шли по дороге, ведущей с Храмовой горы к Новому Риму. Другие легионеры обходили нас стороной, явно понимая, что нам нужно поговорить о личном.

Рейна держала меня в тревожном ожидании, пока мы не добрались до моста через Малый Тибр.

– Я хотела поблагодарить тебя, – сказала она. Она улыбалась почти так же, как на холме у башни Сютро, когда я предложил ей встречаться. Поэтому у меня не осталось сомнений в том, что она имела в виду. Рейна благодарила меня не за помощь в спасении лагеря, а за то, что я тогда ее рассмешил.

– На здоровье, – буркнул я.

– Я в хорошем смысле. – Заметив мой недоверчивый взгляд, она вздохнула и пристально посмотрела на темную реку и рябь на воде, которую серебрил лунный свет. – Не знаю, смогу ли я объяснить… От меня всю жизнь ждали, что я буду соответствовать чьим-то представлениям. Будь такой. Будь сякой. Понимаешь?

– Ты говоришь с бывшим богом. Иметь дело с чужими представлениями – наша работа.

Рейна, соглашаясь, кивнула:

– Когда мы с Хиллой оказались в трудных обстоятельствах, я несколько лет должна была быть примерной младшей сестрой. Потом, на острове Цирцеи, – послушной работницей. Затем я была пиратом. После этого – легионером. И наконец – претором.

– У тебя отличное резюме, – признал я.

– Но все время, пока я была здесь командующим, – продолжала она, – я искала партнера. Преторы часто объединяются в пары. В плане руководства. Но и в романтическом плане тоже. Я думала о Джейсоне. Затем совсем недолго – о Перси Джексоне. О боги, я даже присматривалась к Октавиану. – Она вздрогнула. – Все пытались меня с кем-нибудь свести. С Талией. С Джейсоном. Даже с Фрэнком. «О, вы будете отличной парой! Вот кто тебе нужен!» Но я никогда не понимала до конца, хочу ли я этого или просто думаю, что должна хотеть. Пытаясь помочь, люди говорили мне: «Ох, бедняжка. Так несправедливо, что ты одна. Сходи с ним на свидание. Или с ней. С кем-нибудь. Найди свою половинку». – Рейна посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я понимаю, о чем речь. Она говорила так быстро и с такой горячностью, словно давно ждала возможности высказать то, что у нее на душе. – А еще эта встреча с Афродитой. После нее я совсем запуталась. Ни один полубог не исцелит твое сердце. Как это вообще понимать? И вот наконец появился ты.

– Обязательно снова об этом вспоминать? Мне хватило унижения.

– Но ты показал мне… Когда предложил встречаться… – Она глубоко вдохнула и затряслась, хихикая про себя. – О боги. Я поняла, как смешно вела себя. И как всё это было смешно. Вот что исцелило мое сердце – способность снова смеяться над собой, над моими глупыми представлениями о судьбе. И я стала свободна – как Фрэнк, который освободился от своей деревяшки. Чтобы исцелить сердце, мне не нужен другой человек. Мне не нужен партнер… по крайней мере, пока и если я не буду готова к этому – на моих условиях. Мне не нужно, чтобы меня сводили с кем-то или навешивали на меня чужие ярлыки. Впервые за долгое время я почувствовала, что у меня гора с плеч свалилась. Поэтому спасибо тебе.

– Пожалуйста!

Она засмеялась:

– Ты что, не понимаешь? Афродита все подстроила так, чтобы ты помог мне. Она обхитрила тебя, потому что знала, что во всей Вселенной только твое огромное эго справится с таким отказом. Я могла расхохотаться тебе в лицо – и ты бы пережил это.

– Хмм. – Скорее всего, она права насчет того, что Афродита мною манипулировала. Но вряд ли богиню волновало, переживу я отказ или нет. – Так что конкретно ты планируешь дальше? Что будет с претором Рейной? – Задав этот вопрос, я уже знал ответ.

– Идем в Дом сената, – сказала она. – У нас есть парочка сюрпризов.

42

Жизнь – внезапная штука

Подарки прими и, конечно,

Ешь праздничный торт

Первый сюрприз: места в первом ряду.

Нам с Мэг отвели почетные места рядом со старшими сенаторами, самыми почетными жителями Нового Рима и полубогами, чьи возможности к передвижению были ограниченны. Увидев меня, Мэг похлопала по скамейке рядом с собой, как будто в сенате были другие свободные места. Зал был полон. Почему-то вид всех, собравшихся вместе, обнадеживал, хотя людей стало гораздо меньше, а от повязок рябило в глазах.

Сразу после меня в зал, хромая, вошла Рейна. Все присутствующие встали и в почтительном молчании ждали, пока она доберется до преторского места рядом с Фрэнком, который, увидев свою соратницу, приветственно кивнул.

Только когда она села, все снова заняли свои места.

Рейна знаком скомандовала Фрэнку: «Начинаем веселье».

– Итак, – обратился к публике Фрэнк, – объявляю внеочередное собрание Двенадцатого легиона и жителей Нового Рима открытым. Первый пункт нашей повестки: я хочу официально поблагодарить всех вас. Мы выжили благодаря совместным усилиям. И нанесли сокрушительный удар по врагам. Тарквиний мертв – на этот раз на самом деле. Двое из трех императоров Триумвирата уничтожены вместе с флотом и войсками. Эта победа досталась нам великой ценой. Но вы показали себя настоящими римлянами. Мы выжили!

Раздались аплодисменты, кто-то кивал, послышались крики «Да!» и «Выжили!». Один парень в заднем ряду, который, видимо, проспал всю неделю, спросил:

– Тарквиний?

– Второе, – продолжал Фрэнк. – Заверяю вас, что я жив и здоров. – В подтверждение своих слов он хлопнул себя по груди. – Моя судьба больше не зависит от куска дерева, и это отлично. А еще, пожалуйста, забудьте, что видели меня в одном белье. Спасибо.

В зале засмеялись. Кто ж знал, что Фрэнк умеет быть смешным специально?

– А теперь… – Претор посерьезнел. – Мы должны сообщить вам о некоторых изменениях личного состава. Рейна? – Он вопросительно посмотрел на нее, будто сомневаясь, что она и впрямь решится на то, что задумала.

– Спасибо, Фрэнк. – Рейна поднялась с места. И снова все в зале, кто мог стоять, поднялись вслед за ней. – Ребята. Пожалуйста. – Она жестом попросила всех сесть. – Мне и так непросто.

Когда все снова уселись, она обвела взглядом лица собравшихся, встревоженные и печальные. Наверное, многие уже знали, что последует дальше.

– Я долгое время была претором, – сказала Рейна. – Для меня было честью служить легиону. Мы преодолели много трудностей. Некоторые годы были… интересными.

Раздались нервные смешки. Слово «интересные» подходило сюда как нельзя лучше.

– Но пришло время оставить это место, – сказала она. – Я ухожу с поста претора.

По залу прокатился стон – такой можно услышать, когда в пятницу в школе задают домашнее задание, – собравшиеся отказывались верить в происходящее.

– У меня есть на то личные причины, – объяснила Рейна. – Например, необходимость позаботиться о своем душевном равновесии. Мне нужно некоторое время побыть Рейной Авилой Рамирез-Ареллано, чтобы понять, кто я такая за пределами легиона. Это может занять годы, десятилетия или века. И поэтому… – Она сняла преторский плащ и значок претора и отдала их Фрэнку. – Талия? – позвала она.

По центральному проходу спустилась Талия Грейс. По пути она подмигнула мне. Остановившись напротив Рейны, она произнесла:

– Повторяй за мной: «Посвящаю себя богине Диане. Навеки отвращаюсь от общества мужей, приемлю вечное девство и вступаю в ряды Охотниц».

Рейна повторила слова. Никакой явной магии не случилось: не было ни грома, ни молний, серебряные блестки не посыпались с потолка. Но Рейна выглядела так, будто ей даровали вторую жизнь без процентов и первоначального взноса.

Талия положила руку ей на плечо:

– Добро пожаловать в ряды Охотниц, сестра!

Рейна улыбнулась:

– Спасибо! – Она посмотрела на сидящих в зале. – И спасибо вам всем. Да здравствует Рим!

Собравшиеся снова встали, чтобы стоя поаплодировать Рейне. Они кричали и топали с таким ликованием, что я испугался, как бы на нас не обрушился приклеенный на скотч купол.

Наконец, когда Рейна села в первом ряду рядом со своей новой предводительницей Талией (двое сенаторов с радостью уступили им свои места), все внимание снова обратилось к Фрэнку.

– Что ж, ребята, – он развел руками, – благодарить Рейну я могу сутки напролет. Она так много сделала для легиона. Лучшей наставницы и подруги и пожелать нельзя. Ее невозможно заменить. Однако я остался один, второе место претора пустует. Так что предлагайте кандидатуры на…

Лавиния начала скандировать:

– ХЕЙ-ЗЕЛ! ХЕЙ-ЗЕЛ!

Остальные тут же поддержали ее. Глаза Хейзел округлились. Она пыталась сопротивляться, когда сидящие рядом потянули ее за руки, заставляя встать, но члены ее фан-клуба – Пятой когорты – были явно готовы к такому повороту. Один из них достал щит, на который они тут же усадили Хейзел и, подняв ее над головами, торжественно вынесли в центр зала и развернули лицом к собравшимся, скандируя:

– ХЕЙЗЕЛ! ХЕЙЗЕЛ!

Рейна хлопала в ладоши и кричала вместе с ними. Только Фрэнк старался держаться невозмутимо, хотя ему пришлось зажимать улыбку кулаком.

– Ладно, успокойтесь! – наконец воскликнул он. – У нас есть одна кандидатура. Есть ли другие?

– ХЕЙЗЕЛ! ХЕЙЗЕЛ!

– Есть те, кто против?

– ХЕЙЗЕЛ! ХЕЙЗЕЛ!

– Тогда я признаю волю Двенадцатого легиона. Хейзел Левеск, ты назначаешься претором!

Ликующие крики стали еще громче. На потрясенную Хейзел надели плащ Рейны, нацепили на него значок и отвели к преторскому месту.

При виде Фрэнка и Хейзел, стоящих бок о бок, я не смог сдержать улыбки. Они так подходили друг другу: мудрые, сильные и отважные. Идеальные преторы. Будущее Рима в надежных руках.

– Спасибо! – К Хейзел наконец вернулся дар речи. – Я… я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие. Только есть одна загвоздка. Пятая когорта осталась без центуриона, поэтому…

Вся Пятая когорта принялась скандировать:

– ЛАВИНИЯ! ЛАВИНИЯ!

– Что? – Лицо Лавинии стало розовее ее волос. – О нет. Я никем не буду руководить.

– ЛАВИНИЯ! ЛАВИНИЯ!

– Это что, шутка? Ребята, я…

– Лавиния Асимов! – сказала Хейзел с улыбкой. – Пятая когорта прочла мои мысли. Вот мое первое распоряжение как претора: за исключительный героизм, проявленный в Битве за залив Сан-Франциско, я назначаю тебя центурионом – если, конечно, у второго претора нет возражений на этот счет.

– Никаких, – сказал Фрэнк.

– Тогда выйди вперед, Лавиния!

Под крики и одобрительный свист Лавиния приблизилась к рострам и получила новый значок. Она обняла Фрэнка и Хейзел, что не слишком соответствует протоколу, но на это нарушение никто не обратил внимания. Громче всех хлопала и свистела Мэг. Я точно знаю, потому что из-за нее я оглох на левое ухо.

– Спасибо, ребята, – проговорила Лавиния. – Значит, так, Пятая когорта, первым делом мы разучим чечетку. Затем…

– Спасибо, центурион, – перебила ее Хейзел. – Можете садиться.

– Что? Но я серьезно…

– Переходим к следующему пункту повестки дня! – объявил Фрэнк, пока Лавиния брюзгливо возвращалась (такое бывает?) на свое место. – Мы понимаем, что легиону нужно время, чтобы восстановиться. Еще многое предстоит сделать. Летом мы отстроим заново все, что разрушено. Мы попросим Лупу скорее прислать нам побольше новобранцев, чтобы мы стали сильнее, чем когда-либо. Но сейчас мы одержали победу и должны оказать почести тем двоим, благодаря которым эта победа стала возможной: Аполлону, также известному как Лестер Пападопулос, и его соратнице Мэг Маккаффри!

Последовавшие за этим аплодисменты гремели так, что едва ли, к моему удовольствию, кто-нибудь в зале расслышал, как Мэг сказала: «Повелительнице, а не соратнице».

Мне было не по себе стоять и принимать благодарности легиона. Наконец люди ликовали, приветствуя меня, а мне хотелось сесть и накрыть голову тогой. Я сделал так мало по сравнению с Хейзел, Рейной и Фрэнком, не говоря уж о тех, кто погиб: Джейсоне, Дакоте, Доне, Джейкобе, Сивилле, Гарпократе… десятках других.

Фрэнк поднял руки, призывая всех к тишине:

– Да, я знаю, что вам предстоит еще один трудный квест. Еще одному императору нужно надрать podex.

Зал захихикал, а я подумал: хорошо бы, если бы было все так просто, как сказал Фрэнк. Podex Нерона – это да… но была еще одна проблемка: мой заклятый враг, бессмертный Пифон, присвоивший мое древнее святилище в Дельфах.

– И я в курсе, – продолжал Фрэнк, – что вы решили отправиться в путь утром.

– Да? – Голос у меня надломился. Я-то думал, что мы недельку-другую будем расслабляться в Новом Риме, нежиться в термальных ваннах, может даже сходим посмотреть на гонку на колесницах.

– Тсс, – шикнула на меня Мэг. – Да, мы так решили.

От ее ответа лучше мне не стало.

– А еще, – вставила Хейзел, – я знаю, что вы планируете на рассвете наведаться к Элле и Тайсону, чтобы получить пророческий совет перед тем, как начать новый этап квеста.

– Да?! – вскричал я. У меня перед глазами стояла картинка, как Аристофан вылизывает у себя под хвостом.

– Но сегодня, – сказал Фрэнк, – мы будем чествовать вас за то, что вы сделали для лагеря. Без вашей помощи Лагеря Юпитера могло бы уже не быть. Поэтому примите наши дары.

В дальнем конце зала появился сенатор Ларри и спустился по проходу с большой спортивной сумкой. Может, легион решил отправить нас на лыжный курорт на озере Тахо? Дойдя до ростры, Ларри поставил сумку на пол и, покопавшись в ней, достал первый дар и с улыбкой вручил его мне:

– Это новый лук!

В Ларри умер истинный телеведущий.

Моей первой мыслью было «О, класс. Мне нужен новый лук». Но, приглядевшись к оружию, оказавшемуся у меня в руках, я вскрикнул, не веря своим глазам:

– Это же мой!

Мэг фыркнула:

– Конечно, твой. Тебе его только что подарили.

– Нет, в смысле вообще мой! Он принадлежал мне, когда я был богом! – Я продемонстрировал всем лук, и в толпе раздались восторженные охи и ахи.

Это был настоящий шедевр, вырезанный из золотого дуба, украшенный резьбой – вьющимися лозами, пламенно сверкающими на свету. Туго натянутый, он вибрировал от наполнявшей его силы. Если память мне не изменяет, тетива была сплетена из небесной бронзы и нитей из ткацких станков Мойр, которые… о боги, а откуда они взялись? Я их точно не крал. Лук почти ничего не весил.

– Он веками хранился в сокровищнице принципии, – пояснил Фрэнк. – Никто не сумел с ним справиться – слишком трудно натянуть тетиву. Поверь мне: я бы стрелял из него, если бы мог. Ты когда-то подарил его легиону, и мы посчитали справедливым вернуть его тебе. Теперь, когда божественная сила возвращается к тебе, думаю, ты найдешь ему хорошее применение.

Я не знал, что сказать. Обычно я против передаривания, но в этом случае меня переполняла благодарность. Я не помнил, когда и почему вручил легиону этот лук – я столетиями время от времени дарил им всякие мелочи, – но был очень рад получить его обратно. Мне удалось без труда натянуть тетиву – или моя сила была куда божественней, чем я думал, или лук признал во мне законного владельца. О да. Мы с этим красавцем могли натворить дел.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Фрэнк улыбнулся:

– Жаль только, что у нас нет запасных боевых укулеле.

– Особенно после того, как я его починила, – проворчала Лавиния со своего места.

– Но, – сказала Хейзел, старательно игнорируя нового центуриона, – у нас есть дар для Мэг.

Ларри снова порылся в мешке Санты и вытащил черный шелковый мешочек размером с колоду карт. Я с трудом удержался, чтобы не крикнуть «ХА! Мой подарок больше!».

Мэг заглянула в мешочек и вскрикнула:

– Семена!

Я бы вряд ли оценил такой подарок, но она, похоже, была искренне рада.

Лейла, дочь Цереры, сидящая в зале, прокричала:

– Мэг, они очень древние. Мы, садовники лагеря, все вместе пошли на склад и нашли их для тебя. Честно говоря, я не знаю, что из них вырастет, но тебе должно понравиться! Надеюсь, у тебя получится использовать их против последнего императора.

Мэг, кажется, не могла подобрать слов. У нее дрожали губы. Она кивнула и моргнула в знак благодарности.

– Хорошо, – сказал Фрэнк. – Мы, конечно, поели на похоронах, но нужно отметить повышение Хейзел и Лавинии, пожелать Рейне удачи в грядущих приключениях и попрощаться с Аполлоном и Мэг. И конечно, у нас припасен праздничный торт в честь дня рождения Лестера! Празднуем в столовой!

43

Торжествующее открытие!

Получите поездку в Ад!

И возьмите кексик!

Не знаю, с кем мне было сложнее попрощаться.

На рассвете Хейзел и Фрэнк заглянули в кофейню, чтобы еще раз поблагодарить нас. А затем отправились поднимать легион. Они решили сразу заняться восстановлением лагеря, чтобы отвлечь всех от мыслей о погибших, пока потрясение от случившегося не сковало лагерь полностью. Наблюдая, как они уходят вместе по Виа Претория, я с радостью думал о том, что легион стоит на пороге нового золотого века. Прямо как Фрэнк, Двенадцатый легион Фульмината восстанет из пепла – правда, надеюсь, не в одном нижнем белье.

Спустя несколько минут пришли Талия и Рейна в сопровождении стаи волков, металлических борзых и пары спасенных пегасов. Расставаться с ними было так же тяжело, как и с моей сестрой, но я понимал, что такова жизнь Охотниц. Они нигде подолгу не задерживаются.

На прощание Рейна крепко меня обняла:

– Жду не дождусь, когда начнутся мои каникулы.

Талия рассмеялась:

– Каникулы? РАРА, не хочу тебя разочаровывать, но у нас много дел! Мы уже несколько месяцев выслеживаем Тевмесскую лисицу на Среднем Западе, и пока без особого успеха.

– Вот я и говорю, – кивнула Рейна. – Каникулы. – Она поцеловала Мэг в макушку. – Будь с Лестером построже, ладно? Не давай ему зазнаваться только потому, что ему подарили отличный лук.

– Можешь на меня положиться, – ответила Мэг.

К несчастью, сомневаться в этом не приходилось.

Когда настало время уходить из кофейни, Бомбило расплакался. Несмотря на суровую внешность, двухголовый бариста оказался жутко сентиментальным. Он вручил нам дюжину сконов, пачку кофейных зерен и велел убираться поскорее, пока он снова не разревелся. Я взял сконы. А Мэг, да помогут мне боги, – кофе.

У ворот лагеря нас ждала Лавиния – она жевала жвачку и натирала свой новый значок центуриона.

– Я уже несколько лет не вставала в такую рань, – пожаловалась она. – Наверное, я возненавижу офицерскую жизнь. – Но блеск ее глаз говорил об обратном.

– Ты отлично справишься, – сказала Мэг.

Когда Лавиния наклонилась, чтобы обнять ее, я заметил на левой щеке и шее мисс Асимов сыпь, которую она безуспешно пыталась замазать тональным кремом.

Я прокашлялся:

– А ты, случайно, не убегала из лагеря вчера вечером на свидание с Иприткой?

Лавиния умилительно покраснела:

– Что сказать… Я слышала, что должность центуриона очень меня красит.

Мэг встревоженно посмотрела на нее:

– Если хочешь и дальше встречаться с ней, лучше купи лосьон «Каламин»[70].

– Слушайте, идеальных отношений не бывает, – сказала Лавиния. – Тут хотя бы сразу понятно, в чем проблема. Мы справимся.

Я не сомневался, что так и будет. Она обняла меня и взъерошила мне волосы:

– Давай-ка возвращайся и навести меня. И не смей умирать. Если умрешь – получишь под зад моей туфлей для танцев.

– Ладно, – ответил я.

Она исполнила коротенький танец, жестом показав нам «Теперь вы!», и умчалась собирать Пятую когорту, которой предстояло весь день учиться чечетке.

Глядя ей вслед, я с изумлением думал о том, как много случилось с тех пор, когда несколько дней назад Лавиния Асимов впервые привела нас в лагерь. Мы победили двух императоров и царя, что было бы отличным раскладом даже в самой жестокой игре в покер. Мы помогли обрести покой душам бога и Сивиллы. Мы спасли лагерь, город и пару симпатичных туфель. И самое главное: я встретился с сестрой, и она вернула мне здоровье – насколько это возможно в случае Лестера Пападопулоса. Как сказала бы Рейна, мы добавили много пунктов в список добрых дел. Теперь нам с Мэг предстояло отправиться в, возможно, последний для нас квест, зарядившись оптимизмом и надеясь на лучшее… или хотя бы выспавшись и прихватив с собой дюжину сконов.

Напоследок мы наведались в Новый Рим, где нас ждали Тайсон и Элла. Над входом в магазин красовалась новенькая вывеска – «ЦИКЛОПЬИ КНИГИ».

– Ура! – воскликнул Тайсон, увидев нас на пороге. – Заходите! У нас сегодня торжествующее открытие!

– Торжественное, – поправила Элла, суетясь вокруг блюда с кексами и связки воздушных шариков у стойки информации. – Добро пожаловать в магазин «Циклопьи книги, пророчества, а также рыжий кот».

– Название не влезает на вывеску, – признался Тайсон.

– Должно влезть, – сказала Элла. – Нужна вывеска побольше.

Аристофан зевал, сидя на старомодном кассовом аппарате, всем видом давая понять, что ему нет до нас никакого дела. На голове у него был праздничный колпачок, а выражение морды говорило: «Я сижу в нем лишь потому, что у полубогов нет телефонов с камерами и Инстаграма».

– Покупатели могут получить пророчества для квестов! – объяснил Тайсон, указав на грудь, теперь еще гуще исписанную строками из прорицаний Сивиллы. – И выбрать новую книгу!

– Рекомендую «Альманах фермера» за 1924 год, – посоветовала Элла. – Не желаете?

– Э… может быть, в другой раз, – ответил я. – Нам сказали, у вас есть для нас пророчество?

– Да-да. – Элла провела пальцем по ребрам Тайсона в поисках нужных строчек.

Циклоп заерзал и захихикал.

– Вот, – сказала Элла. – Над селезенкой.

Отлично, подумал я. Пророчество с Тайсоновой селезенки.

Элла прочла вслух:

Зевесов сын, последний бой грядет.

Нерона башня примет лишь двоих.

И зверь, что занял твой чертог, падет.

Я ждал продолжения.

– Да-да-да. Это все. – Она вернулась к кексам и шарикам.

– Не может быть! – возмутился я. – Так в поэзии не бывает. Это не хайку. Не сонет. Не… О.

Мэг, прищурившись, посмотрела на меня:

– «О» что?

– «О» в смысле «о нет». – Я вспомнил угрюмого молодого человека, которого встретил в средневековой Флоренции. Это было очень давно, но я никогда не забывал тех, кто создавал новые поэтические формы. – Это терцина.

– Кто? – переспросила Мэг.

– Ее придумал Данте. Для «Ада». Три строки. Первая рифмуется с третьей. Средняя строка рифмуется с первой строкой следующей строфы.

– Не понимаю, – сказала Мэг.

– Хочу кексик! – заявил Тайсон.

– «Грядет» рифмуется с «падет», – объяснял я Мэг. – Вторая строка заканчивается словом «двоих». Значит, когда мы найдем следующую строфу, мы поймем, что она правильная, если ее первая и третья строки будут рифмоваться с «двоих». Терцина похожа на бумажную гирлянду: все строфы в ней связаны.

Мэг нахмурилась:

– Но другой строфы нет.

– Здесь нет, – согласился я. – Значит, она есть где-то там… – Я неопределенно махнул рукой на восток. – Будем искать остальные строфы. Это только начало.

– Хмф.

Как всегда, Мэг подобрала идеальное описание положения, в котором мы оказались. Все и правда было «хмф». А еще мне не нравилось, что пророчество написано в стихотворной форме, придуманной для того, чтобы описать схождение в Ад.

– Башня Нерона, – проговорила Элла, перенося шарики в другое место – Точно Нью-Йорк. Ага.

Я чуть не заскулил.

Гарпия права. Нам предстоит вернуться туда, где начались мои злоключения – на Манхэттен, в центре которого возвышается штаб-квартира Триумвирата. А потом меня ждет встреча со зверем, занявшим мой чертог. И скорее всего, тут речь идет не об альтер эго Нерона, Звере, а о настоящем звере – Пифоне, моем древнем враге. Я понятия не имею, как мне добраться до его логова в Дельфах, не говоря уж о том, как его победить.

– Нью-Йорк, – процедила сквозь зубы Мэг.

Я понимал, что вернуться домой – в дом ужасов отчима, где она годами подвергалась эмоциональному и психологическому насилию, – будет ужасно нелегко. Мне не хотелось мучить ее, но, скорее всего, она всегда знала, что этот день настанет, и, как и в случае со всеми мучениями, выпавшими на ее долю, у нее не было другого выхода, кроме как… ну, вытерпеть их.

– Ладно, – решительно сказала она. – Как нам туда добраться?

– О! О! – Тайсон поднял руку. Губы у него были перепачканы в глазури, украшающей кексы. – Я бы полетел на ракете!

Я уставился на него:

– А у тебя есть ракета?!

– Нет, – сник Тайсон.

Я посмотрел в большое окно магазина. Вдали, над горой Дьябло, взошло солнце. Нам предстоит преодолеть тысячи миль, и так как ракеты в запасе у нас не оказалось, нужно найти другой транспорт. Лошади? Орлы? Беспилотный автомобиль, запрограмированный не вылетать с эстакад? Осталось надеяться, что боги пошлют нам удачу. (Вставить сюда ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА.) И возможно, при должном везении, когда мы вернемся в Нью-Йорк, нам удастся навестить старых друзей в Лагере полукровок. Эта мысль придала мне храбрости.

– Пойдем, Мэг, – сказал я. – У нас впереди долгий путь. Нужно найти машину.

Глоссарий

Fuerte – «сильный» по-испански.

Libri – по-латински означает «книги».

Sub rosa – в переводе с латинского «под розой», что значило «клянемся хранить тайну».

Аве – по-латински означает «слава», римское приветствие.

Аид – греческий бог смерти и подземных богатств; правитель Подземного мира. Римское имя – Плутон.

Аргентум – по-латински означает «серебро»; имя одного из псов-автоматонов Рейны, которые могут почуять ложь.

Арго II – летающая трирема, построенная ребятами из домика Гефеста в Лагере полукровок, чтобы доставить полубогов из Пророчества Семи в Грецию.

Арес – греческий бог войны; сын Зевса и Геры, единокровный брат Афины. Римское имя – Марс.

Артемида – греческая богиня охоты и луны; дочь Зевса и Лето, сестра-близнец Аполлона. Римское имя – Диана.

Асклепий – бог врачевания; сын Аполлона; в Древней Греции его храм был также местом, где лечили людей.

Аура – дух ветра.

Аурум – по-латински означает «золото»; имя одного из псов-автоматонов Рейны, которые могут почуять ложь.

Афина – греческая богиня мудрости; римское имя – Минерва.

Афродита – греческая богиня любви и красоты; римское имя – Венера.

Ахиллес – греческий герой Троянской войны; почти неуязвимый воин, который убил троянского героя Гектора за стенами Трои, а затем протащил его труп по земле, привязав к колеснице.

Баллиста – римское осадное метательное орудие, которое поражает большими снарядами далекие мишени.

Беллона – римская богиня войны; дочь Юпитера и Юноны.

Бенито Муссолини – итальянский политический деятель, возглавлявший Национальную фашистскую партию, которая представляла собой полувоенную организацию. Правил Италией в 1922–1945 годах, сначала как премьер-министр, а затем как диктатор.

Блеммии – племя безголовых людей, у которых лица расположены на груди.

Большая клоака – по-латински звучит как «cloaca maxima» и значит «большая канализация».

Большой цирк (лат. Circus Maximus) – стадион, построенный для лошадиных скачек и гонок на колесницах.

Бритомартида – греческая богиня гор и охоты.

Вакх – римский бог вина и веселья; сын Юпитера; греческое имя – Дионис.

Везувий – вулкан, расположенный на берегу Неаполитанского залива; в 79 г. произошло извержение, во время которого римский город Помпеи оказался погребен под пеплом.

Венера – римская богиня любви; греческое имя – Афродита.

Вентус – дух бури.

Виа Преториа – главная дорога в Лагерь Юпитера, ведущая от бараков к штабу.

Ворожба – редкий гипнотический дар, которым владеют некоторые дети Афродиты.

Вриколакас – в переводе с греческого «зомби».

Вулкан – греческий бог огня, в том числе вулканического и кузнечного ремесла. Греческое имя – Гефест.

Гамелион – седьмой месяц аттического или афинского календаря, который некоторое время использовался в Аттике, на юго-востоке Греции; примерно соответствует январю – февралю по григорианскому календарю.

Гарпии – крылатые существа женского пола, которые похищают вещи.

Гарпократ – бог эпохи Птолемеев, покровитель тишины и тайн, греческая адаптация бога Гарпехрути (Гор-дитя), которого часто изображали на рисунках и в святилищах с поднесенным ко рту пальцем: этот жест был символом ребенка.

Геката – богиня колдовства и перекрестков.

Гектор – один из защитников Трои, убитый Ахиллесом, который затем привязал его тело к колеснице и протащил по земле.

Гелиос – титан солнца; сын титана Гипериона и титаниды Тейи.

Гера – греческая богиня брака, жена и сестра Зевса, мачеха Аполлона.

Германцы – в Римской империи – стражники, нанимавшиеся из галльских и германских племен.

Гермес – греческий бог путешественников, проводник душ умерших, бог передачи вестей. Римское имя – Меркурий.

Гефест – греческий бог огня, в том числе вулканического, мастерства и кузнечного ремесла; сын Зевса и Геры, муж Афродиты; римское имя – Вулкан.

Гея – греческая богиня земли; жена Урана; мать титанов, гигантов, циклопов и других чудовищ.

Гиацинт – греческий герой, возлюбленный Аполлона, который погиб, когда пытался произвести на Аполлона впечатление, метая диск.

Гиппокамп – морское существо с головой лошади и телом рыбы.

Гора Олимп – место, где обитают двенадцать олимпийских богов.

Гора Отрис – место обитания титанов в округе Марин, Калифорния; смертные знают ее как гору Тамалпаис.

Гораций Коклес – римский солдат, по легенде, в одиночку защищавший Свайный мост над рекой Тибр во время нападения армии этрусков в 509 г. до н. э.

Горящий Лабиринт – магический, полный загадок подземный лабиринт в Южной Калифорнии, которым управляли римский император Калигула и Медея, греческая чародейка.

Греческий огонь – магическая, чрезвычайно взрывоопасная густая жидкость зеленого цвета, которую использовали в качестве оружия; одно из самых опасных веществ на земле.

Данте – итальянский поэт эпохи позднего Средневековья, создавший терцины; в числе прочих сочинений написал «Ад».

Дафна – прекрасная наяда, которая понравилась Аполлону; чтобы уйти от его преследования, была превращена в лавр.

Девять муз – Клио, Эвтерпа, Талия, Мельпомена, Терпсихора, Эрато, Полимния, Урания и Каллиопа – богини, дарующие вдохновение и покровительствующие творчеству; дочери Зевса и Мнемозины; Аполлон обучал их, когда они были детьми.

Делос – остров в Эгейском море возле Миконоса; место рождения Аполлона.

Дельфийский оракул – вещатель пророчеств Аполлона.

Деметра – греческая богиня земледелия; дочь титанов Реи и Кроноса.

Децимация – древнеримское наказание провинившихся легионов: убивали каждого десятого солдата, независимо от того, был он виновен или нет.

Диана – римская богиня охоты и луны; дочь Зевса и Лето, сестра-близнец Аполлона. Греческое имя – Артемида.

Дионис – греческий бог вина и веселья; сын Зевса. Греческое имя – Вакх.

Дом сената – здание в Лагере Юпитера, где собираются сенаторы, чтобы обсудить такие вопросы, как стоит ли отправляться в квест или объявлять ли войну.

Дриада – дух (обычно женский), привязанный к определенному дереву.

Зевс – греческий бог неба и царь богов; римское имя – Юпитер.

Землерожденные – раса шестируких гигантов, также известная как гигинеи.

Иммортуос (лат. immortuos) – восставший мертвец.

Имперское золото – губительный для монстров редкий металл, освященный в Пантеоне; его существование императоры держали в строжайшей тайне.

Ирида – греческая богиня радуги.

Калигула – прозвище третьего римского императора Гая Юлия Цезаря Августа Германика, который правил с 37-го по 41-й г. и прославился своей жестокостью и многочисленными казнями; был убит собственной стражей.

Киноцефалы – существа с человеческим телом и собачьей головой.

Когорта – отряд из сорока легионеров.

Колизей – амфитеатр эллиптической формы, построенный для проведения гладиаторских боев, тренировок, готовящих к боям с монстрами и к морским сражениям.

Коммод – Луций Аврелий Коммод, сын римского императора Марка Аврелия; в 16 лет стал младшим соправителем, а в 18, после смерти отца, – императором; правил с 177-го по 192 г. н. э., был развратен и страдал манией величия; он считал себя Новым Геркулесом и любил убивать животных и сражаться с гладиаторами в Колизее.

Коронида – царевна; одна из возлюбленных Аполлона, которая полюбила другого. Белый ворон, которому Аполлон поручил сторожить ее, рассказал богу об измене. Разгневавшись на ворона за то, что тот не выклевал его сопернику глаза, Аполлон проклял птицу, из-за чего ее перья почернели. Аполлон послал свою сестру Артемиду убить Корониду, потому что не мог заставить себя сделать это.

Кронос – титан времени, несчастий и урожая. Младший, но самый решительный и коварный из детей Геи; он убедил нескольких братьев помочь ему в убийстве отца, Урана. Был главным противником Перси Джексона. Римское имя – Сатурн.

Кумская Сивилла – оракул Аполлона из города Кумы, которая на случай грядущих катастроф собрала свои пророческие инструкции в девять книг, но шесть из них уничтожила, пытаясь продать книги римскому царю Тарквинию Гордому.

Лабиринт – подземный лабиринт, построенный изобретателем Дедалом на острове Крит, чтобы держать в нем Минотавра.

Лагерь полукровок – учебный центр для греческих полубогов, расположенный на Лонг-Айленде в Нью-Йорке.

Лагерь Юпитера – учебный центр для римских полубогов, расположенный между Окленд-Хиллз и Беркли-Хиллз в Калифорнии.

Ламия – так римляне называли зомби.

Лары – римские боги – покровители дома.

Легионер – воин римской армии.

Лемурийский – от древнего континента Лемурия, который ныне затерян, но, как считается, когда-то располагался в Индийском океане.

Лето – богиня материнства; родила от Зевса Артемиду и Аполлона.

Ликторы – служащие, задачей которых было нести фасции и охранять представителей власти.

Луна – титанида Луны; греческое имя – Селена.

Лупа – богиня волков, дух-покровитель Рима.

Малый Тибр – небольшая река на границе Лагеря Юпитера. Названа в честь реки Тибр в Риме.

Манубаллиста – римский тяжелый арбалет.

Марс – римский бог войны. Греческое имя – Арес.

Марсово поле – отчасти поле битвы, отчасти место для проведения праздников; место в Лагере Юпитера, где устраивают военные учения.

Медея – греческая чародейка, дочь царя Колхиды Ээта и внучка титана солнца Гелиоса; жена Ясона, которому помогла завладеть Золотым руном.

Мелеагр – царевич, который, по предсказанию Мойр, должен был умереть, когда догорит полено в очаге. Его мать, узнав, что Мелеагр убил двух ее братьев, бросила полено в огонь, чем обрекла его на смерть.

Мелии – греческие нимфы ясеня, рожденные Геей; они вскормили и воспитали Зевса на Крите.

Менады – последовательницы Диониса/Вакха, которых часто считают безумными.

Меркурий – римский бог путешественников, проводник душ умерших, бог передачи вестей; греческое имя – Гермес.

Минерва – римская богиня мудрости; греческое имя – Афина.

Мирмек – большое похожее на муравья существо размером со взрослую немецкую овчарку. Мирмеки живут в огромных муравейниках, где хранят награбленное – блестящие вещи, например золото. Они плюются ядом, имеют практически неуязвимое тело и опасные жвалы.

Мойры – три женских воплощения судьбы. В их власти находятся нити жизни всех от рождения до смерти.

Народный парк – территория, расположенная возле Телеграф-авеню в Беркли, Калифорния, ставшая в мае 1969 года местом крупного противостояния протестующих студентов и полиции.

Наяды – женские духи воды.

Небесная бронза – металл, обладающий большой волшебной силой, из которого изготавливают оружие для греческих богов и их детей-полубогов.

Нереиды – духи моря.

Нерон – римский император с 54-го по 68 г. н. э.; убил собственную мать и первую жену; многие считают, что он устроил пожар, опустошивший Рим, но сам он обвинил в нем христиан, которых потом приказал сжечь на крестах; на опустевшей после пожара земле построил новый пышный дворец, но когда из-за затрат на строительство он был вынужден повысить налоги, лишился поддержки подданных; покончил жизнь самоубийством.

Нимфа – богиня, являющаяся олицетворением природы.

Новый Рим – долина, в которой расположен Лагерь Юпитера, и город, который является уменьшенной современной версией столицы империи и в котором римские полубоги могут спокойно жить, учиться и проводить время, оставив службу.

Нунций – по-латински означает «вестник».

Оливер Кромвель – ревностный пуританин и влиятельный политический деятель, предводитель парламентской армии в годы Английской революции (1599–1658).

Орел Двенадцатого легиона – штандарт Лагеря Юпитера, изображение орла на вершине шеста, символизирующее бога Юпитера.

Пан – греческий бог дикой природы; сын Гермеса. Римское имя – Фавн.

Панды (ед. ч. – пандос) – племя людей с гигантскими ушами, восемью пальцами на руках и ногах и телом, покрытым шерстью. У молодых пандов шерсть белая, но с возрастом она чернеет.

Первая война титанов – также известна как Титаномахия, длившаяся 11 лет война Титанов с горы Отрис с млдшими богами, которые впоследствии поселились на горе Олимп.

Пифон – чудовищный змей, которому Гея приказала охранять Дельфийского оракула.

Плутон – римский бог смерти и подземных богатств; правитель Подземного мира. Греческое имя – Аид.

Подземный мир – царство мертвых, куда навечно отправляются души; его правитель – Аид.

Помпеи – римский город, который был уничтожен и погребен под вулканическим пеплом в 79 г. во время извержения Везувия.

Посейдон – греческий бог моря; сын титанов Кроноса и Реи, брат Зевса и Аида.

Претор – римский магистрат и военачальник.

Преториум – место в Лагере Юпитера, где живут преторы.

Принцепс – в переводе с латыни «первый гражданин» или «первый среди многих»; первые императоры носили этот титул; впоследствии это слово стало употребляться в значении «принц Рима».

Принципия – военный штаб преторов в Лагере Юпитера.

Пробацио – звание, присваемое в Лагере Юпитера тем, кто недавно стал легионером.

Птолемеевский – относящийся ко времени, когда Египтом правили греко-египетские цари (323–30 г. до н. э).

Река Стикс – река, отделяющая земной мир от Подземного мира.

Река Тибр – третья по протяженности река в Италии; на ее берегах был основан Рим; а Древнем Риме преступников сбрасывали в эту реку.

Ромул – полубог, сын Марса, брат-близнец Рема; первый царь Рима, основавший этот город в 753 г. до н. э.

Роща Додоны – место, где растут священные пророческие дубы, посаженные титанидой Реей в первые дни существования мира. Роща расположена в лесу Лагеря полукровок, попасть в нее можно только через логово мирмеков.

Сacaseca – сухая какашка.

Сlunis – ягодицы по-латински.

Сатир – греческое лесное божество, наполовину козел, наполовину человек.

Сатурналии – древнеримский декабрьский праздник в честь Сатурна, римского варианта Кроноса.

Сбор – официальное собрание войск.

Селена – титанида Луны. Римское имя – Луна.

Сенат – совет из десяти представителей, выбранных из числа легионеров в Лагере Юпитера.

Сивилла – пророчица.

Сивиллины книги – пророчества Кумской Сивиллы – инструкции о том, как избежать несчастий, – собранные в девять томов, шесть из которых были уничтожены самой Сивиллой. Три оставшиеся книги были проданы последнему римскому царю Тарквинию и спустя много лет были утеряны. Гарпия Элла, обладающая фотографической памятью, прочла копию этих трех книг и с помощью циклопа Тайсона пытается восстановить пророчества.

Сика – короткий изогнутый меч.

Скорпион – римское осадное метательное орудие, которое поражает большими снарядами далекие мишени.

Сомнус – римский бог сна.

Спата – длинный меч, который использовала римская конница.

Станция – прибежище полубогов, мирных монстров и Охотниц Артемиды; расположена над вокзалом «Юнион-Стейшн» в Индиане.

Стикс – могущественная водная нимфа; старшая дочь морского титана Океана; богиня самой значительной реки в Подземном мире; богиня ненависти; ее именем названа река Стикс.

Стимфалийские птицы – чудовищные птицы-людоеды с острыми клювами из небесной бронзы, способными раздирать плоть. Могли метать в жертву свои перья как стрелы.

Стрикс – крупная кровососущая птица, напоминающая сову; считалась предвестницей зла.

Субура – густонаселенные трущобы в Древнем Риме.

Тарквиний – Луций Тарквиний Гордый был седьмым, последним царем Древнего Рима, правил с 535-го по 509 г. до н. э., когда, после народного восстания, Рим стал республикой.

Тевмесская лисица – гигантская лисица, которую разгневанные преступлениями фиванцев боги наслали на Фивы; по воле богов была неуловима.

Терминус – римский бог границ.

Терпсихора – греческая богиня танца; одна из девяти муз.

Терцет – стихотворение, состоящее из трехстиший, в которых первая и третья строки рифмуются, а вторая строка находит рифму в следующей строфе.

Титаны – могущественные греческие божества, потомки Геи и Урана, которые правили на протяжении золотого века и были свергнуты молодыми богами – олимпийцами.

Три грации – три хариты: Красота, Радость и Грация; дочери Зевса.

Трирема – греческий боевой корабль с тремя рядами весел с каждой стороны.

Триумвират – политический союз, заключенный тремя сторонами.

Троя – в доримские времена город, расположенный на территории современной Турции; место, где разворачивались события Троянской войны.

Троянская война – по легенде, это война, объявленная ахейцами (греками) городу Троя, когда троянец Парис похитил у спартанского царя Менелая его жену Елену.

Туман – волшебная сила, которая не позволяет смертным видеть богов, мифических существ и сверхъестественные явления, заменяя их тем, что человеческий разум в силах осознать.

Туннель Калдекотт – четырехполосное шоссе, которое проходит через Беркли-Хиллз и соединяет Беркли и Оринду, штат Калифорния. Здесь имеется секретный туннель, находящийся под охраной римских солдат и ведущий к Лагерю Юпитера.

Уран – греческое божество, олицетворяющее небо; муж Геи, отец титанов.

Фавн – римский бог дикой природы; греческое имя – Пан.

Фавн – римское лесное божество, наполовину козел, наполовину человек.

Фасции – церемониальные топоры с серповидными лезвиями и пучком деревянных прутьев, закрепленных вокруг древка; важнейший символ власти в Древнем Риме; от их названия произошло слово «фашизм».

Флегетон – огненная река в Подземном мире.

Форум – центр городской жизни в Новом Риме; площадь со статуями и фонтанами, окруженная магазинами и ночными развлекательными заведениями.

Фульмината – вооруженный молнией. Римский легион, созданный Юлием Цезарем, его эмблемой была молния (fulmen).

Хороманды – человекоподобные монстры с серыми глазами, светлой лохматой шерстью и собачьими зубами; умеют общаться только пронзительными криками.

Храмовая гора – место за пределами Нового Рима, где расположены храмы всех богов.

Центурион – офицер в римской армии.

Цзянши – по-китайски означает «зомби».

Циклоп – представитель первородной расы гигантов, отличающихся тем, что у них есть только один глаз посреди лба.

Цицерон – римский государственный деятель (106–43 г. до н. э.), известный своими публичными речами.

Эвриномы – пожирающие трупы гули, обитающие в Подземном мире и подчиняющиеся Аиду; малейшая царапина, оставленная их когтями, вызывает у смертных мучительную болезнь, а когда жертвы умирают, они восстают в виде вриколакасов, или зомби. Если эвриному удастся обглодать труп до костей, скелет станет свирепым воином, многие такие скелеты служат в элитной дворцовой страже Аида.

Эвтерпа – богиня лирической поэзии; одна из девяти муз; дочь Зевса и Мнемозины.

Элизиум – рай, куда отправлялись греческие герои после того, как боги даровали им бессмертие.

Эритрейская Сивилла – провидица, изрекавшая пророчества в Эритрах, в Ионии, где был устроен оракул Аполлона.

Юлий Цезарь – римский политик и военачальник, благодаря военным успехам которого римская территория расширилась, что в конце концов привело к гражданской войне, в результате которой в 49 г. до н. э. он стал главой правительства. Был назначен «пожизненным диктатором» и провел ряд социальных реформ, которые пришлись не по душе некоторым могущественным римлянам. Несколько сенаторов организовали заговор против Цезаря и 15 марта 44 года до н. э. убили его.

Юпитер – римский бог неба и царь богов; греческое имя – Зевс.

Юпитер Оптимус Максимус – по-латински означает «лучший и величайший бог».

1

Диззи Гиллеспи – джазовый музыкант, импровизатор. (Здесь и далее прим. перевод.)

2

Джейм-сейшн – импровизационное выступление музыкантов.

3

«Грейтфул дэд» (Grateful Dead) – американская рок-группа.

4

MC Hammer – американский рэп-исполнитель, самой известной песней которого является хит «U Can’t Touch This».

5

Музыканты, исполняющие дэт-метал, стараются сделать все, чтобы их музыка звучала как можно громче и агрессивнее.

6

Паппарделле – вид яичной лапши.

7

Флако Хименес – легендарный аккордеонист родом из Техаса.

8

Оззи Осборн – музыкант, рок-певец из Великобритании, один из основателей группы «Black Sabbath».

9

Пат Мэтини – американский гитарист и композитор.

10

Джонни Кэш – знаменитый американский певец и композитор, выступал в защиту прав заключенных, давал концерты в тюрьмах. Записи концерта, состоявшегося в тюрьме Фолсом, имели огромный успех.

11

Тапиока – крахмалистый продукт, получаемый из корней растения маниок. Используется для приготовления различных блюд, в том числе пудингов, десертов и баббл-чая (чая с шариками).

12

Косумель – остров в Карибском море, популярный курорт.

13

Бесси Смит – американская певица, исполнявшая песни в стиле блюз.

14

Перифраза высказывания Черчилля о России: «Россия – это покрытая тайной головоломка внутри загадки».

15

Марвин Гэй – американский певец и музыкант. «Что происходит» (What’s going on) – один из его самых знаменитых альбомов.

16

«Кулинарная библия» – знаменитая кулинарная книга Ирмы Ромбауэр.

17

Томас Стернз Элиот – поэт, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе. «Бесплодная земля» – поэма, полная разнообразных аллюзий, которую он написал в 1922 году.

18

«Лихорадка субботнего вечера» – американский кинофильм 1977 года, принесший славу актеру Джону Траволте.

19

«Восемь дней в неделю» (Eight Days a Week) – песня группы «Битлз».

20

Слова из песни «Ма ништана», которую принято исполнять в начале пасхального седера.

21

Ненасильственное сопротивление – форма политического протеста, исключающая насилие (забастовки, бойкоты, протесты и т. п.).

22

«Танцующий с волками» – роман Майкла Блейка, по которому в 1990 году был снят фильм с Кевином Костнером в главной роли.

23

С латыни эту фразу можно перевести как «Единороги рулят».

24

Померий – священная граница Рима.

25

Ягодицы (лат.).

26

Название «Уайлдкэт» означает «Дикая кошка».

27

Врап – рулет из лаваша с начинкой.

28

Инфлюенсер – человек, мнение которого имеет значение для определенной аудитории.

29

От основания города (лат.). Некоторое время римляне использовали сокращение AUC, ведя летосчисление от основания Рима.

30

Вероятно, отсылка к компьютерной игре Fortnite.

31

Адольф Сютро был мэром Сан-Франциско с 1895 по 1897 гг., его имя носят разные достопримечательности города.

32

Хорас Сильвер – американский пианист и саксофонист, повлиявший на развитие джаза.

33

Один, два, три! (лат.)

34

Гранд жете – прыжок, во время которого танцор делает шпагат в воздухе.

35

Каркас – вид цветковых растений.

36

Бэй-Бридж – мост через залив Сан-Франциско, соединяющий Сан-Франциско с Оклендом. Один из самых длинных висячих мостов в мире.

37

Тего Кальдерон – пуэрто-риканский исполнитель в стиле хип-хоп и реггетон.

38

«Хоум Депот» (Home Depot) – название сети магазинов, торгующих стройматериалами и инструментами.

39

Денарий – римская монета.

40

«Великий старый флаг» (Grand Old Flag) – американский патриотический марш.

41

Слова «unkindness» («бессердечность», «недоброжелательность») и «conspiracy» («сговор» «группа заговорщиков») использовались в английском языке для обозначения стаи воронов.

42

Прозвище певца и актера Дина Мартина.

43

Доменико Модуньо – итальянский певец и композитор, который в 1958 г. был дважды удостоен примии «Грэмми» за песню Nel Blu Dipinto di Blu («В синем разрисованный синим»), которая также известна под названием Volare («Летать»).

44

Во время Войны за независимость армии Джорджа Вашингтона пришлось провести шесть месяцев в военном лагере около Филадельфии. Условия были очень тяжелыми, из-за чего большое число людей погибло.

45

«Доктор Килдэр» – американский телесериал о враче 1960-х годов. Доктор Дум – злодей из комиксов Marvel Comics. «Доктор Хаус» – американский телесериал о враче-диагносте, главную роль в котором исполнил Хью Лори.

46

Братья Маркс – пять братьев, которые были знаменитыми комедийными артистами.

47

Отсылка к «Рождественской песне в прозе» Ч. Диккенса.

48

Прокисшие вина (лат.).

49

Поехали (исп.).

50

«Сижу на пристани в заливе» (Sittin’ On The Dock of the Bay) – песня американского певца Отиса Реддинга, написанная им незадолго до того, как он погиб в авиакатастрофе.

51

Райдшеринг – совместные поездки на автомобиле, когда водитель и пассажиры делят между собой расходы на топливо.

52

Название велосипеда созвучно со словами «Поезжай, светись».

53

Маппеты – кукольные персонажи, созданные Джимом Хенсоном для таких телепередач, как «Маппет-шоу», «Улица Сезам» и других.

54

Боевой порядок «черепаха», при котором легионеры плотно смыкают щиты.

55

Отслыка к ситуации, когда Опра Уинфри во время своего шоу подарила всем зрительницам по машине.

56

Битва при Сомме – одна из самых кровопролитных битв в истории; битва армий Британской империи и Французской республики против Германской империи.

57

MadLibs – игра, в которой игрокам нужно заполнить пропуски в истории, не зная контекста, в результате чего получается комический рассказ.

58

«Звуки музыки» – оскароносный американский фильм-мюзикл, главную роль в котором исполнила британская актриса и писательница Джули Эндрюс.

59

«Апокалипсис сегодня» – кинофильм Фрэнсиса Форда Копполы, действие которого разворачивается во время войны во Вьетнаме. Один из самых знаменитых моментов фильма – эпизод воздушной атаки под звуки «Полета валькирий» Рихарда Вагнера.

60

Поединок между предводителями вражеских армий во время войны, величайшее проявление отваги для римлян.

61

Tiffany & Co – ювелирная компания.

62

Фрэд Астер – американский актер и танцор, звезда Голливуда XX века.

63

Джин Симмонс – американский музыкант, один из основателей рок-группы «Кисс».

64

Отсылка к ситуации, когда Мэрайя Кэри на вопрос о Дженнифер Лопес ответила журналистам «Я ее не знаю». Ее ответ стал интернет-мемом.

65

«Большие надежды» – роман Чарльза Диккенса.

66

«Милая Кэролайн» (Sweet Caroline) – песня американского исполнителя Нила Даймонда.

67

Савион Гловер – американский танцор-чечеточник.

68

Капитан Подштанник – персонаж детских книг Дэва Пилки, супергерой, который одет лишь в трусы и красный плащ в черный горошек.

69

«Игги и Студжиз» (Iggy and the Stooges) – американская рок-группа, вокалистом которой был знаменитый певец Игги Поп.

70

«Каламин» – cредство, применяющееся при кожных заболеваниях.

Content

Рик Риордан
Гробница тирана

Темное пророчество

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Глоссарий

1