Дюрне Гастон

Моя жизнь среди бельгийцев

Гастон Дюрне

МОЯ ЖИЗНЬ СРЕДИ БЕЛЬГИЙЦЕВ

Картинки в прозе

У меня часто возникало желание написать рассказ об англичанине, который, путешествуя на яхте, немного ошибся в прокладке курса и пристал к берегам Англии, в полной уверенности, что он открыл новый остров в Южном море.

Г. К. Честертон. «Ортодоксия»

Письмо первое. ПРИЕЗД В БЕЛЬГИЮ.

Дорогой декан!

Когда я прибыл в Бельгию, я испугался. Очень испугался. Виновата здесь грампластинка с фламандскими песнями, которая таинственным образом попала в нашу дискотеку.

Готовясь к путешествию в Католическое королевство на Северном море, я часто прослушивал эту пластинку у себя дома. И всякий раз, когда я слышал песенки о «зеленых лугах, что раскинулись вдоль сребристых потоков и рек», мысленному взору моему представлялся идиллический вертоград, блаженный край, где трава, вода и деревья приносят людям счастье, маленький эдем, где природа и цивилизация живут в полном согласии. Короче, я думал о сельских просторах нашей родной Фламии, в которой после многовековой борьбы крестьяне и монахи одержали победу над пустыней и жизнь восторжествовала на хлебных полях, в огородах и фруктовых садах. Я возрадовался тому, что между нашей страной и далекой, но все-таки родственной нам Бельгией есть что-то общее. Я подумал, что объединяющая нас любовь к Земйой Красоте будет хорошей основой для близкого знакомства.

Как тебе известно, дорогой брат, времени на сборы у меня было совсем немного. Советники довольно неожиданно приняли решение направить человека в Католическое королевство. А уж если Советники вобьют себе что-нибудь в голову, спасу не жди, ты это хорошо знаешь. Они ведь настоящие фламцы, упрямые и напористые. Времени терять не любят. Едва лишь узнали, что есть на свете страна Бельгия и что ее населяют люди, с которыми у нас общая родословная, а значит, найдутся и другие точки соприкосновения, как тотчас послали меня. Я не успел даже Собрать серьезное досье, чтобы основательней подготовиться к этой миссии.

Пойми меня правильно: порученное мне дело я, само собой разумеется, буду выполнять с любовью и старанием. Я даже рад, что послали именно меня. Наконец-то и мне представилась возможность поехать за границу. Кроме того, моя миссия может иметь историческое значение. Я считаю оправданным на сто процентов решение Советников составить через своего наблюдателя какое-то представление о бельгийцах, прежде чем искать путей к сближению и завязывать дипломатические или иные отношения. Как мне было предложено, я под видом туриста стану изучать нравы и обычаи Католического королевства на Северном море, наблюдать повседневную жизнь бельгийцев и обо всем, что узнаю и увижу, регулярно буду посылать отчеты. Дело обещает быть интересным. Мне нравится изучать людей. Общаясь с людьми, я чувствую себя в родной стихии. Это не мешает мне сожалеть, что я не успел как следует подготовиться к поездке.

Дорогой брат, я очень испугался, когда попал в Бельгию!

Не в аэропорту, нет. Аэропорт здесь такой же, как во всех богатых странах мира. Большие здания из стекла и бетона, множество людей, снующих во все стороны, телеэкраны, на которых показывают одну и ту же программу — часы прилета и отлета, пассажиры, покупающие виски и сигары в специальном беспошлинном магазине. Единственная особенность этого аэропорта, его некосмополитический признак в том, что расположен он в общине Завентем, которая относится к фламандской части Бельгии, называется же аэропорт «Брюс-сель-Национальный».

— Почему? — спросил я у одной из пикантных стюардесс. — Как называется ваша столица?

— Ну как, — улыбнулась она, — Брюссель.

— Просто Брюссель? — спросил я.

— Просто Брюссель, — сказала она.

— О, — сказал я. — А Брюссель, значит, не национальный?

Стюардесса продолжала улыбаться. Чего только она не навидалась на своих международных линиях!

Первые дни по прибытии в Католическое королевство на Северном море я провел в столице. С самого начала мне все здесь показалось странным и, наверное, не мне одному. Портье в моем отеле рассказывал, что хоть он и коренной брюсселец, но каждые три месяца вынужден заново осваивать дорогу в свой отель — столько в этом городе сносят, копают, строят и перестраивают.

Брюссель на карте имеет форму сердца, но когда его увидишь воочию, можно побожиться, что это сердце беспрерывно трансплантируют.

Люди и фирмы воздвигают все новые дома и небоскребы, которые блестят в лучах финансового престижа. Министры повелевают сносить старые здания и прокладывать новые широкие улицы, по которым они будут ездить взад и вперед в сверкающих лимузинах. Над площадями и дорогами парят стройные мосты и виадуки. И повсюду грохочут и свистят машины, загоняющие в землю сваи, на которых поднимутся административные центры и вокзалы, страховые конторы и американские банки. И каждое утро спешат туда автомашины и поезда, автобусы и мотороллеры, которые выгружают у подъездов директоров и секретарш, каменщиков и машинисток, а затем уезжают прочь, быстро-быстро, потому что вечером им надо вернуться, чтобы загрузить себя работодателями и работниками, рассыльными и конторщиками — всеми, кто спешит теперь на воздух, за город, на природу, в свой деревенский дом или на свою виллу. И весь город кряхтит и стонет. И трамваи, словно потерянные, бегают во всех направлениях и трезвонят, взывая о помощи.

Брюссель стал городом контор» с жилыми комнатами в зеленой зоне и венком из пригородных общин и городов-спутников вокруг шаровидной головы.

Однажды вечером, сидя в ресторане, я оказался по соседству с группой столичных жителей. Один из них рассказывал: «Я живу на четырнадцатом этаже, там, на Сотом холме. Дома я часто смотрю в бинокль через весь город на лес. Просто удивительно, сколько людей в высотных домах обзаводятся биноклями, чтобы наблюдать друг за другом. Я помню...»

Он говорил, а перед моими глазами вставали дома-башни, будто гигантские телеустановки со множеством ркон-экранов, где люди разыгрывают сценки из своей жизни, останавливаясь лишь затем, чтобы вооруженным взглядом поискать контакта с братьями-стати-стами на Других экранах. Там и сям изредка попадаются отдельные поэтические натуры, которые блуждают среди этих бетонных телевизоров в поисках зеленого уголка.

Я вспоминал наш родной, драгоценный Бург, где исторические здания — хвала господу — еще не попали на задворки к небоскребам, а старинные цеховые дома не низведены еще банками до уровня музеев, в которых людям невозможно жить. Да, я с нежностью с первых же дней вспоминал нашу милую Фламию, наше маленькое отечество, где города еще не порывают с природой. Но я утешал себя, перспективой поездки в Западную Фландрию, по «зеленым лугам, что раскинулись вдоль сребристых потоков и рек». Сидя в гостинице над письмами к нужным мне людям или спеша в такси на деловое свидание, я не раз ловил себя на том, что тихонько напеваю идиллическую песенку родного края.

Дорогой декан, свое знакомство с Бельгией я, собственно говоря, намеревался начать с Западной Фландрии. Как тебе известно, из этих краев вышли наши предки, основавшие Фламию много веков тому назад. Здесь до сих пор говорят на языке, похожем на наш фламский.

В приподнятом настроении покинул я Брюссель на прокатном автомобиле. Но, проезжая по кишащей народом улице одного из пригородов, я попал в объезд и через два часа, к своему величайшему удивлению, очутился в Антверпене, большом портовом городе на севере страны. Когда я рассказал прохожему о своем приключении и попросил помочь, он сочувственно покачал головой: «Ах, Брюссель, Брюссель...» Потом объяснил мне, с невероятным количествам деталей, дорогу к новейшей автостраде, которая через туннель под Шельдой вывела меня к обетованной земле.

Ах, дорогой декан, брат мой!..

На своем пути через Фландрию я заметил, что все дома, фабрики и памятники стоят вдоль дороги. Они встречали меня двумя рядами серых и пестрых фронтонов, печных труб и запыленных окон. Все, что было сделано из бетона, металла или камня, выстраивалось почетным караулом перед процессией автомашин, влившись в которую я был теперь обречен двигаться не сворачивая, только вперед. Временами стена разрывалась, и тогда я с радостью замечал, что природа в Бельгии еще не совсем исчезла. Я видел лоскуток зеленого поля, обрывок голубой ленты реки, лужок с сотней-другой лютиков. Но кавалькада неумолимо мчалась дальше, и стены опять сжимали меня с обеих сторон.

Покуда я пересекал страну с севера на юг, меня не покидало впечатление, что я еду по длинной-предлинной улице. Бельгия словно хочет срастись воедино. Ее деревни простирают одна к другой каменные руки. Они вытягиваются вдоль дорог и хватают друг дружку за что придется. Города наступают на поля, хотят разлечься на лугах и полянах, перескакивают через дамбы и границы.

Бельгийцы, с которыми я по вечерам выпивал глоток чего-нибудь бодрящего в гостиничном баре, добродушно хлопали меня по спине и уверяли, что в некоторых местах королевства сохранились еще зеленые пространства, когда можно ехать минут десять — пятнадцать и не встретить ни одной деревни, ни одного дома, ни одного человека. Может быть, мне удастся это проверить. Когда я приду в себя, то, возможно, рискну съездить туда, например в Арденны, где, говорят, есть холмы и леса. Но сейчас, когда я пишу эти строки, я вижу из окна средневековую ярмарку автомобилей. Над островерхими крышами всюду торчат железные мачты, которые своими тощими пальцами ловят в воздухе картинки. Неужели природа не есть нечто большее чем натура для телевизионного фильма?

Сегодня во время завтрака я развернул утреннюю газету и прочитал заголовок, написанный аршинными буквами на языке, который так похож на наш старый фламский:

«БЕЛЬГИЯ В 2000 ГОДУ: ОЖЕРЕЛЬЕ ГОРОДОВ с 35 МЛН. ЖИТЕЛЕЙ, КОТОРОЕ ПРОТЯНЕТСЯ ОТ АМСТЕРДАМА ДО ЛИЛЛЯ».

Тут я оторвался от газеты и выглянул в окно. С улицы доносился колокольный звон, и я подумал, что наконец-то услышу одну из старых народных песенок, хотя бы в исполнении на карийоне[1].

Но это был колокол суповара, созывавшего своих клиентов[2].

Письмо второе. ИДУТ ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ.

— Шоссе на Рейнаарде?

Наклонившись к машине и заглядывая в окошко, молодой человек повторил мой вопрос. Он почесал правой рукой затылок, потом вытянул руку в сторону леска, который закрывал горизонт в нескольких сотнях метров впереди.

— Шоссе на Рейнаарде? — повторил он и опустил руку. — Гм, прямо не знаю, как вам объяснить.

Я тоже не знал.

Он осмотрелся, точно проверяя, не завалилось ли это шоссе куда-нибудь в кювет или не заблудилось ли между цветущих японских вишен. Его лицо просветлело, когда он увидел, что дверь одной из вилл отворилась и на улицу с лаем выбежала собака, таща за собой на поводке старенького господина. Молодой человек обратился к вновь прибывшим.

— Шоссе на Рейнаарде? — сказал старичок, а его собака тем временем заняла пост под вишней. — Дорога в... A-а, так это, верно, улица Франсуа Трифона?

Молодой человек покачал головой.

— Улица Франсуа Трифона? Но, менеер, ведь это бывшая улица Старых Очков!

— Нет, — засмеялся старичок, — ты ошибаешься! Улица Старых Очков ближе к центру и называется теперь проспектом Питера-Яна Боормана.

Тут захохотал молодой человек:

— Ха-ха-ха, вот это здорово! Проспект Питера-Яна Боормана уже пять лет как переименован в бульвар Карела Фермандерена и находится на пустыре у новых фабрик, который потом назвали Луговым кварталом!

Собака покинула свой пост и потащила хозяина вперед, прямо в объятия молочника. Тот подхватил старичка и переспросил:

— Шоссе на Рейнаарде?

— Да, — сказал я.

— Это очень просто, менеер. Все зависит от того, какое место вы ищете.

— Я забыл номер, — сказал я. — Помню, что это белый дом с соломенной крышей.

— Это, наверно, дом Сочинителя, — сказал молочник и поводил в воздухе рукой, словно начертал длинное предложение. — Туда самый разный народ ходит.

— Да ведь там целых шесть домов с соломенными крышами, и все белые! — прокричал издали старичок, стремительно увлекаемый собакой вперед по тротуару.

— Послушайте, — сказал молочник, — доезжайте до кафе «В мельнице» и там сверните налево...

— Теперь это дансинг «Ракета», — перебил его молодой человек.

— Проедете метров двести — триста по бетонке до часовни, которую сломали в прошлом году, а там спросите снова. Это совсем недалеко. Если вам нужно начало Рейнаардского шоссе, так это по улице Принца Людовика, но за церковью святого Иосифа она называется проспектом Антона Плетинкса. Там тоже стоит белый дом с красной шиферной крышей.

— Мне с соломенной, — сказал я.

— Ну да, а один стоит в конце Рейнаардского шоссе, там это шоссе называется Дорога к волшебному лесу, как до войны, когда паломники валом валили в часовенку, потому что она очень помогала людям от коклюша и рожи.

— А животным от бешенства, — прокричал издали старичок. — Стоять, Макс!

Я угостил молодого человека и молочника сигаретами.

— Так, значит, свернуть у «Мельницы»? — резюмировал я.

— У «Ракеты», — сказал молодой человек.

— Да, жалко. — сказал молочник, — за этим Рейнаардским шоссе совсем не ухаживают. Все ждут, что другие начнут его асфальтировать. Ведь Рейнаарде относится к общине Рекстер, а тут эта, как ее, община Фёлдбек или Бекфелд. Скандалят без конца. Политика, менеер, политика. Друг друга на дух не выносят.

— Макс! — воскликнул старичок. — Макс, противный пес, если ты не остановишься, мы пойдем домой!

Я поблагодарил консультантов и поехал дальше.

У дансинга «Ракета» был выставлен знак «ИДУТ ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ».

Бельгийцы, дорогой декан, завели себе обычай называть улицы, площади и парки в честь своих знаменитых соотечественников. Говорят, что такой же обычай существует и в соседних странах, но я не думаю, чтобы где-нибудь еще ему следовали с таким рвением и так преданно.

В Бельгии столько великих людей, что новых дорог, как быстро их ни строят, просто не хватает, чтобы воздать по заслугам всем достойным. Поэтому несколько лет тому назад здесь начали переименовывать все исторические места в честь нынешних бургомистров, меценатов, деятелей искусства, литературных героев и футбольных команд. Когда же и этого оказалось мало, то одной и той же улице стали давать по нескольку имен. На прошлой неделе я квартировал на улочке, которую все в городке по непонятной причине называли Хейбрехтс-страат. В действительности же до дома № 32 она называется Конинг-Алберт-страат — в память о том факте, что один из самых известных монархов королевства когда-то здесь провел ночь. С № 32 до № 79 улица носит имя Виллема Де Кёкелейре, который, согласно мемориальной табличке на фасаде дома, в период с 1891-го по 1947 год способствовал расцвету лесоводства в районе Кемпена. С № 79 и до необъятного кладбища автомобилей люди живут на Школьной улице, потому что здесь находится детский интернат. Когда я выразил удивление по этому поводу, хозяин гостиницы мне ответил: «Да, менеер, и я вам скажу еще: когда основали город, здесь проходила Дорога в лес. Улица так и называлась, и каждому было ясно почему». И добавил с философской усмешкой: «Зачем упрощать, если можно усложнить?»

Это изречение мне довелось услышать в Бельгии еще не раз.

Но не такое уж это зло, чтобы ломать из-за него копья. Как называется улица, не столь важно. Главное, что она чаще всего пролегает за щитом с надписью «Идут земляные работы».

Дорогой декан, если ты загоришься желанием посетить Католическое королевство на Северном море, если ты захочешь увидеть его во всех неописуемых деталях, не затрудняй себя и секретаря и не нагружайся дорожными атласами и толстыми путеводителями. Просто поезжай вперед и следи за знаками «Идут земляные работы». Они проведут тебя по всей стране.

Объездные пути, как и большие дороги, от которых они ответвляются, никогда не бывают однообразны. Каждый временный маршрут обретает в Бельгии собственную прелесть. То видишь ярмарку на деревенской площади, которая тоже позаботилась о дополнительном местном объезде. То посреди улицы марширует духовой оркестр или движется шествие с реющими флагами. Или крестьяне вывозят с поля урожай свеклы и превращают бетонированное шоссе в скользкую трассу для бобслея. Или люди с водопроводной станции ведут подкоп под ручьи и корни деревьев. Всегда что-нибудь происходит. Время от времени Министерство общественных работ (или Объединение по туризму) готовит вам даже маленький сюрприз. Ставят на одной дороге большой щит, на другой — чуть заметный. В одной деревне таблички белые с синими буквами, в другой — синие с белыми буквами. То вас привлекают металлическими указателями на бетонном постаменте, то миниатюрными деревянными дощечками, которые прикручены колючей проволокой к кладбищенской стене. То оказываешься перед «Объездом», то перед «Обходом», иногда перед «Поворотом». Бдешь в Ронсе и вдруг замечаешь, что мчишься в Рене. Тебе нужно в Руле, а попадаешь в Руселаре.

Скука — зло автомобильных путешествий — практически больше не грозит Католическому королевству на Северном море. Власти неустанно развлекают автомобилиста. Они держат его в постоянном предвкушении чего-нибудь.

Национальное общество развития спорта тоже заботится об установке запрещающих знаков и указателей объезда.

Зима еще не покинула пределов королевства, а уже всюду выползают из своих раковин на свет божий организаторы велосипедных состязаний, которые шлют разноцветных гонщиков Отсюда — Туда — Обратно. С момента, когда прогремит выстрел стартера, и до самого последнего дня, когда победителей награждают цветами и по всей форме подвергают контролю на допинг, полиция на много часов закрывает для движения лучшие проспекты самых оживленных городов. Шесты с указателями объезда выскакивают из земли, словно молодые деревца, чтобы убрать с дороги всех гонщиков, кроме велосипедистов.

В Рейнаарде мне рассказывали такой случай. В прошлом году, когда были гонки на Большой приз провинции Верне-Амбахт, один человек, директор крупной фабрики, неожиданно попал в такой объезд.

Он послушно следовал от одного указателя к другому, и больше его никто не видел. Его секретарша пропала вместе с ним.

Брат мой, дороги в Бельгии просто великолепны.

Когда я отправился на поиски последних сохранившихся уголков природы, то, выбравшись из хитросплетения коммуникаций, внезапно оказался на одной дорожной ленточке, которая весело извивалась по зеленым лужкам Южного Кемпена, где желтели пятна цветущих одуванчиков и серебристые березки сияли возле старых хуторов с опущенными соломенными плечами. (В ближайшее время хутора эти будут перенесены на территорию этнографического музея в Бокрейке, что в провинции Лимбург.)

Дорога связывала две большие деревни, которые можно было заметить издалека благодаря остроконечным перстам церквушек, указующим в небеса.

Увлеченный идиллическим пейзажем, на фоне которого пастух в сопровождении собаки пенсионного возраста пас грязных овец, я не сразу обратил внимание на странное поведение моей машины. Ее левая половина то и дело подпрыгивала, как будто слева не хватало одного колеса. Я перестал сочинять романтическую оду и внимательно прислушался к резким ударам. Взгляд мой упал на дорожное полотно перед машиной. Я увидел, что ленточка дороги разрезана — вдоль, по всей длине.

Справа шла Полоска бетона. Один за другим следовали большие квадраты в аккуратных черных рамках. Они были чистые и блестящие. В них даже отражалось солнце.

Слева был булыжник, много лет назад извлеченный и вывезенный из валлонских каменоломен. Одни камни глубоко и прочно сидели в песчаном грунте, другие торчали в нем как попало. Они то собирались в высокие плотные бугры и кочки, то жались друг к другу на дне широкой расщелины, тускло взирая на далекие облака.

В следующей деревне, потягивая белопенное пиво, я разговорился с местным полицейским. Его кепи было сдвинуто на затылок. Когда я выложил ему историю с дорогой, он только кивнул.

— Да, — сказал он и на одном дыхании осушил свою кружку, — да, все правильно, так оно и должно быть.

— Что вы имеете в виду? — полюбопытствовал я осторожно.

— Как раз посередине дороги проходит граница двух общин. Мы укладываем бетон с нашей стороны, а другие пусть сами заботятся о своей половине. Выпьем еще?

— С удовольствием, — сказал я. — Но разве вы не можете прийти к единому мнению?

Он с удивлением посмотрел на меня сквозь прозрачное золото следующей пинты (пинтой здесь называют полную кружку пива).

— Каждая община — хозяйка сама себе и своим дорогам, — молвил он. — У нас в Бельгии уже много веков царит автономия общин. Мы люди независимые. А кроме того, с этими парнями из Рейнаарде не договоришься. Они сразу поднимают бучу. Представь себе, прошлый год, когда мы справляли свой местный день скотовода...

Я слушал, а сам читал развешанные на стене большие объявления, неровными буквами на желтой бумаге возвещавшие о продаже с торгов десяти кубометров строительного леса и хорошего загородного домика с зеленым участком, пригодным и для коммерческих целей.

— Такая дорога — одно мучение для водителей, — добавил я.

— Их предупреждают, — сказал полицейский.

На обратном пути я заметил указатель: белый треугольник в красной рамочке, а на нем два черных горба. «Неровное покрытие», — прочитал я на своей дорожной карте. И по-французски: «Cassis» — «Булыжник».

Дорогой декан, я собрал всю необходимую информацию и теперь знаю, что в Европе существуют различные способы обращения с плохими дорогами.

Самый распространенный тот, что принят у Технических Наций, среди которых задают тон немцы.

Как только поступил сигнал, что на дороге замечена выбоина, к месту происшествия отряжается группа специалистов из Национального бюро по изучению местности. Она исследует уровень осадков в данном районе, сопротивляемость местного населения и состояние лесного покрова. Далее берутся глубинные пробы грунта, производится инфракрасная аэрофотосъемка, после чего высылается взвод бульдозеров, отделение бетономешалок, два автокрана и две столовые на колесах — одна для рабочих, другая для полицейских, которые все это будут охранять. Кроме того, приезжает группа археологов на тот случай, если во время земляных работ будут найдены ископаемые животные или древнеримские вазы.

Аналогичным методом пользуются в Нидерландах, только они делают больший упор на изучение, а к работам привлекают флот и плавучие краны, потому что все нидерландские дороги практически лежат под водой.

Диаметрально противоположна всему этому «Южная концепция», усовершенствованный вариант которой принят у бельгийцев. В общих чертах он сводится к следующему.

Отдельная выбоина в дорожном полотне некоторое время игнорируется, чтобы дать всем политическим партиям одинаковые шансы для постановки вопроса в общинном совете, совете провинции или в парламенте (парламент — это нечто вроде нашего конклава Советников) и организации предвыборной кампании с полным доверием к оппоненту.

Засим следует более или менее длительный период наблюдения (смотря по тому, насколько серьезен данный случай), осуществляемого дорожным смотрителем, который несколько раз специально проезжает мимо вышеназванной выбоины на велосипеде.

Наконец, составляется рапорт, заключение которого гласит, что гипотеза, высказанная после первого обследования, подтвердилась и что данный случай не следует рассматривать как беспрецедентный. В результате некоторого смещения подземных слоев на дорожном полотне появились новые выбоины, располагающиеся приблизительно в равном удалении друг от друга.

Настает момент для принятия первой, фундаментальной меры.

На место происшествия выезжает грузовик с несколькими рабочими, которые по обоим концам пораженного участка выставляют дорожные знаки «Неровное покрытие» — треугольник с двумя горбами.

В ходе решения проблемы возникают порой особые трудности.

Территорию королевства покрывает сеть дорог самого разного типа. Определенная категория находится в распоряжении общинных управ, вторая группа подчинена провинциальным советам, третьей ведает государство.

Что же происходит, если крестные родители перестают следить за принадлежащей им дорогой?

Обычно какое-то время общины смотрят на это сквозь пальцы. Они пишут письма и посылают в путь своих уполномоченных, снабжая их сигарами и горячительными напитками. Если те не возвращаются, общины быстренько снимают с себя всякую ответственность и перехватывают инициативу. Инициатива состоит в том, что на громадном щите большими угрожающими буквами пишется предупреждение: «Эта государственная дорога находится в очень плохом состоянии»[3].

Потребитель дороги теперь знает, что ему нужно быть осторожным. И что местные власти в этом безобразии неповинны. После чего выборы заканчиваются для них успешно.

Бельгиец, дорогой декан, — это человек, которому хорошо известно, что прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками, но если ты хочешь далеко пойти, то не забывай про объезды.

Чтобы продвинуться вперед, бельгиец использует объезды. Он никогда не сядет в лужу.

Письмо третье. СТАРИНА ПУАРО.

Ты спрашиваешь меня, брат мой, не видел ли я в этом краю изобилия людей, которые напоминали бы наших фламцев.

Я их разыскивал в Западной Фландрии. По улицам Брюгге, столицы этой провинции, как раз шествовала процессия, представлявшая один из тех передвижных исторических спектаклей, на которых держится земля фламандская. Любой повод для праздника тут всегда желанен. И если серые будни настоящего не дают для этого удобного случая, его отыскивают и обряжают в костюмы прошлого.

Я прямо-таки оторопел при появлении средневековых рыцарей и цеховых мастеров, которые ехали верхом, с победоносным видом возвышаясь в седле, или гордо вышагивали, блестя кольчугами, вооруженные грозными секирами и палицами. Так, наверно, выглядели наши далекие предки, когда они давным-давно покидали родную землю отцов, отправляясь в крестовый поход. По дороге они заблудились, Святой земли не нашли и, проплутав несколько месяцев, очутились, наконец, в долине между Черной и Красной горами, где основали Фламию и стали жить, забытые всем светом. Я узнал их платье и оружие. Так приблизительно изображают их наши художники и граверы, опираясь на старинные хроники и устные предания нашего народа.

Но стоило мне оглядеться, как я увидел, что толпившиеся вокруг соотечественники этих воскресших на день рыцарей и гильдийских мастеров ничуть не похожи на фламцев. И таких было большинство — этих бельгийцев, не голубоглазых и светловолосых, а брюнетов, шатенов и рыжих, среднего или маленького роста, толстых и тощих.

Объяснение этому, дорогой брат, можно найти в истории наших наций, пути которых разошлись в стародавние времена.

Фламия возникла на идеальном месте для народа, мечтающего жить в мире и довольстве. Долина между Черной и Красной горами, где сливаются воды Большой и Малой Блайе, расположена уединенно. Она лежит вдали от всех других племен, которые захотели бы причинить нам зло. Нашим отцам приходилось защищаться разве только от редких нападений разбойничьих банд или остатков заблудившегося в пустыне иноплеменного войска. Веками они боролись с одной лишь природой, посвятив себя целиком скотоводству и земледелию. Щедрое солнце дарило им в год по два урожая, и страна процветала. Только в старых хрониках сохранилась еще смутная память о далеком народе, от которого произошли двенадцать тысяч жителей наших семи городов, да в сказках и легендах, что звучали у домашнего очага, продолжала жить для нас древняя Фландрия. Не мне об этом говорить, ты знаешь это лучше меня. Кстати, как идут дела с антологией фламских легенд и преданий? Пришло время вернуть их народу в письменном изложении.

Тем временем древняя Фландрия проделала такую эволюцию, о какой мы на своей далекой родине просто не могли догадываться. В этом когда-то благословенном краю произошло не так уж мало событий. Война, чужеземная оккупация, сражения, затем опять война и опять чужеземная оккупация, снова война, снова оккупация новыми чужеземцами и еще раз война, еще раз оккупация старыми чужеземцами. Конца этому не было видно. И вдруг нежданно-негаданно из всей этой мешанины, в которой разобраться было трудно, возникло Католическое королевство на Северном море, где наши соплеменники, составляя большинство, удивительным образом оказались в подчинении у людей, говорящих на другом языке. Я вышлю тебе, дорогой брат, книги по истории, в которых все это обстоятельно излагается, хотя и боюсь, что ты извлечешь оттуда так же мало пользы, как и я сам. И не потому, что они написаны на нидерландском языке I Нидерландский имеет довольно много общего с нашим фламским, и после недолгой тренировки его без труда можно понимать. Дело тут в другом. История так сложна, так запутана, что не разберешься, кто прав, кто виноват. В результате бесконечных распрей бельгийцы утратили сходство с фламцами, и я еще не совсем понял, что же приобрели они взамен.

Заграница тоже участвует в этом столпотворении. Всей Европе и Америке хорошо известно, как выглядят соседи бельгийцев. При слове «голландец» в нашем представлении обычно возникает длинный худой блондин, который в тени ветряной мельницы, запрокинув голову, отправляет в рот селедку. Если речь заходит о немце, то его представляют себе как плешивого толстяка с двойным подбородком, со свиной отбивной на тарелке, поднимающего высоко кружку с пенящимся пивом и восклицающего: «Хайль, пардон: прозит!» Британец сразу же принимает облик стройного человека с рыжей щеточкой усов, одетого в черный костюм, котелок и с зонтиком под мышкой. Галл — это невысокий мужчина со вздернутым носом и синими жилками на красном от вина лице, с языком без костей, с альпийской шапочкой на круглой голове, с длинным батоном в одной руке и веселой девицей — в другой.

Да, у каждого бельгийского соседа есть собственное лицо или татя бы карнавальная маска, по которой ты его сразу же опознаешь. Но вот у бельгийцев...

В самолете мне довелось познакомиться с самым известным бельгийцем двадцатого века, с человеком, который приковал к себе внимание миллионов людей, то забавляя их, то ужасая и лишая дара речи. Но он живет не в Бельгии. И вообще не существует в природе.

Его имя — Эркюль Пуаро, и я встретил его на страницах детективного романа, который позаимствовал у попутчика-англичанина, чтобы скоротать время в полете. Писательница Агата Кристи, британская дама, разбогатевшая на рассказах о преступлениях, сделала героем своих книг бывшего полицейского комиссара Пуаро, уроженца Брюсселя. Этакий круглый маленький человечек — un petit bonhomme, с головой в форме груши, прикрытой котелком, с лихо закрученными милитаристскими усиками и острым умом. Он разгадывает невероятнейшие головоломки. Свою английскую речь он пересыпает французскими вводными словами и междометиями. Пуаро — католик, но в церковь не ходит, пьет шоколадное молоко, любит деньги, но может провернуть какое-нибудь дельце и бесплатно, очень самоуверен и временами, когда злится и выходит из себя, напоминает, по словам самой миссис Агаты, карикатуру на вспыльчивого француза.

Вот это, дорогой брат, и есть, пожалуй, самая знаменитая карикатура на бельгийца. В остальном же другие нации плохо осведомлены о жителях Католического королевства на Северном йоре. Среди самых информированных бытует ходячее мнение, что бельгийцы и взаправду похожи на соседей-французов, которым они приходятся двоюродными братьями и сестрами, а может, и побочными детьми.

Прожив несколько дней в Брюсселе, я сначала тоже решил, что этот портрет бельгийца близок к оригиналу и не лишен своих достоинств. Пуаро для меня материализовался в рассудке, который вмещает черепная коробка мелкого буржуа, чей идеал — разгадывание кроссвордов без помощи толкового словаря. Такие люди сплошь и рядом попадались мне в бельгийской столице. Правда, никто из них не носит котелка. Да - и бельгийца, который бы осмелился пить в публичном месте шоколадное молоко, мне тоже видеть не приходилось.

В те дни я на каком-то приеме познакомился с Шарлем Дюбуа, высоким курчавым парнем, который уже через пять минут был моим лучшим другом.

— Что? — воскликнул он со смехом. — Пуаро — типичный бельгиец? За это с тебя причитается!

Он подозвал официанта и сам заказал два виски, попросив его повторить через две-три минуты.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Ведь так утверждает сама Агата Кристи! Этот образ ей навеяли бельгийские беженцы, переселившиеся в Англию в годы первой мировой войны.

— Я хочу сказать, — ответил Шарль Дюбуа, — что Пуаро, возможно, и происходит из бельгийцев, но солидную долю своей бельгийской натуры уже потерял. Пуаро — это бельгиец, заблудившийся в английском тумане. Он превратился в небританского англичанина с бельгийским налетом.

— Да? — сказал я.

— Пойми, — сказал Шарль Дюбуа, — бельгийца нельзя так просто взять и вырвать из привычной среды. Если это над ним проделать, то он тут же теряет часть своего оперения и превращается в чужеземную птицу. Он не переносит другой температуры. Бельгиец существует лишь в Бельгии и в тех краях, где почва хоть немного похожа На бельгийскую.

— Значит, бельгийцы никогда не живут за границей?

— Если они настоящие, то обязательно возвращаются домой. В непривычном антураже они просто не выживут.

— А вы настоящий бельгиец?

— Конечно. Я фламандец.

— С французским именем и фамилией?

— Дорогой мой, — сказал Дюбуа, — автор «Льва Фландрии», первого исторического романа фламандской литературы, был сыном француза и носил фамилию Консьянс. А одного из вождей франкоязычных экстремистов зовут Янсене. В Бельгии нельзя доверять именам. На три четверти это псевдонимы.

— Значит, вы фламандец?

— Как и большинство бельгийцев. Вполне возможно, что и Пуаро был фламандцем. А то, что он был из Брюсселя и говорил по-французски, еще ничего не доказывает. Многие фламандцы стали брюссельцами и говорят по-французски даже на родной земле. Или ты думаешьг что в английском детективе лучше бы смотрелись фламандские вводные слова?

— А брюссельцы — это настоящие бельгийцы?

Шарль Дюбуа расхохотался — на этот раз так, что виски выплеснулось из стакана.

— Кельнер! Гарсон! Обер!

Он заказал еще два виски.

— Мы все говорим на трех языках, — пояснил он, — я имею в виду фламандцев.

— Очень удобно, — сказал я.

— Да, особенно для валлонов.

— Каковы же, по-вашему, отличительные признаки настоящего бельгийца?

— Дорогой мой друг, их целая уйма! И они такие разные! По некоторым ты можешь сделать вывод, что бельгиец — вовсе не бельгиец, а голландец. В другой раз тебе покажется, что он немец. Бывает, что ты принимаешь бельгийца за люксембуржца.

— Но вы же точно знаете, что бельгийцы существуют?

— Собственно говоря, — сказал Дюбуа, — бельгиец — единственное живое существо на свете, которого не существует.

— Да? — сказал я.

— Бельгиец — это либо фламандец, либо валлон. Но их тоже не существует. Фламандец — это житель Западной Фландрии, Восточной Фландрии, Лимбурга, Брабанта или Антверпена. А все они — южно-нидерландцы. Теперь учти, что южнонидерландцы живут не только в Бельгии, но и на юге Голландии, но там они называются южнонидерландские брабантцы или лимбуржцы. Есть еще южнофламандцы, которые живут в Северной Франции.

— Вот как? — сказал я.

— Валлонов, конечно, тоже не существует. Валлон — житель Льежа или Намюре, Борена или Валлонского Брабанта, Арденн или Люксембурга. Все они относятся к Франкофонии, кроме франкоязычных жителей восточных кантонов, которые говорят на немецком. Понимаешь?

— Значит, — сказал я, — вы думаете, что бельгийцев нет.

— С чего ты взял?!

— Ну как же... — сказал я и сам заказал еще два виски.

— Послушай, — терпеливо произнес Шарль Дюбуа, пытаясь разгладить свои курчавые волосы. — Послушай, я тебе сейчас все растолкую. Провинция Люксембург — это часть Люксембурга...

— Правда?

— То есть когда наши предки выкраивали Бельгию, они отхватили хороший кусок от Люксембурга, а остальное оставили за границей. То же самое и с Лимбургом.

— Лимбург — это кусок Лимбурга?

— Ну конечно же. А Кемпен наш взят у большого Кемпена, который в Голландии. А наши Арденны — часть больших Арденн. А Западная Фландрия...

— Что же такое Бельгия — государство или лоскутное одеяло? — спросил я.

— Ты начинаешь соображать, — сказал Шарль Дюбуа. — Согласен, иностранцу разобраться в этом нелегко. Быть бельгийцем — это вопрос не происхождения, не национальности, не расы, не сословия и не взглядов. Даже не удостоверения личности. У нас в стране много настоящих бельгийцев, которые об этом даже не подозревают или вовсе не желают ими быть. Есть бельгийцы, которые всю жизнь занимались лишь тем, что отрицали, что они бельгийцы, и все-таки были ими не меньше или даже больше других.

Шарль Дюбуа сделал еще глоток, и на его красном лице я прочел большое удовлетворение собственными парадоксами.

— Житель этой страны, — сказал он, — не может сидеть под стеклянным колпаком и возглашать: «Вот это живой бельгиец, так он выглядит». Если ты так говоришь, ты упускаешь самое важное. Бельгийцы привыкли жить в своей, особой среде. Эта среда — их дома, кафе, кружки, города, улицы. Бельгийцев создают не их предки, не со словное положение и не Агата Кристи. Они возникают благодаря обстоятельствам, образу жизни, окружению, среде.

— Любопытно, — сказал я.

— Быть бельгийцем, — произнес Шарль Дюбуа, — это une condition humaine[4]. А теперь я выпью пива, а то после виски меня всегда мучит жажда.

Письмо четвертое. ВИЛЛА «НАША МЕЧТА».

Самая большая авантюра, в которую может впутаться начинающий бельгиец, — это строительство собственного дома. Позже оно становится для него и самым большим идеалом.

У нас во Фламии на город смотрят как на единое целое, которое сообразно основополагающим принципам возводят, расширяют, приводят в гармоническое согласие с окружающей средой. Здесь, в Католическом королевстве на Северном море, город — это случайное скопище домов, один возле другого, старый подле нового, великан рядом с карликом.

С пеленок усваивает бельгиец поучения народных мудрецов, что из песчинок слагаются горы, что свой очаг дороже золота и каждый должен мести перед своей дверью. Поэтому начинает он с того, что навешивает дверь.

Бельгиец-дебютант не представляет себе жизни без собственного дома, который он будет строить и благодаря которому превратится в единовластного хозяина кучки камней.

Едва успеет он вскружить голову своей невесте, как тут же хватает лист бумаги, прикалывает его кнопками к доске — и давай рисовать один за другим проекты разных дворцов. После чего соблазненная весталка берет дело в свои руки.

Между прочим, дорогой брат, в Бельгии строительство дома, как я заметил, — занятие женское Супруга Хозяина Дома создает проект, осуществляет общее руководство, является движущей силой всего предприятия и постоянно видоизменяет план дома. Муж старается отличиться в рытье подвалов, водоотводных канав и подвозе тачек с песком, угощает пивом каменщиков и утешает архитектора. Потому что для строительства дома принято обязательно приглашать архитектора. Никто, правда, не знает, какова же его роль и в чем заключаются его функции. Пожалуй, ты будешь недалек от истины, если сравнишь архитектора со священником, который совершает обряд венчания. Архитектор освящает брак между строителями и стройматериалами. Он имеет законное право утвердительно кивать в ответ на предложенные ему планы Дома. В его распоряжении, кроме того, бывает чертежник, который может с большой точностью скопировать проект Супруги Хозяина Дома, чтобы представить его на утверждение официального органа, работающего под девизом «Урбанизация».

Однажды в моем присутствии одного бельгийского архитектора рекомендовали как человека, у которого можно посмотреть великолепные заграничные журналы по современному интерьеру — за гонорар.

В глазах Супруги Хозяина Дома архитектор такой же стройматериал, как и все другие, которыми она лично распоряжается. Она говорит «мой архитектор» так же, как говорит «мой парикмахер», «мой мясник», «мой доктор». О докторе или парикмахере своего мужа она говорит «наш».

В один прекрасный день я получил приглашение от знакомого Именитого Горожанина, жителя Рейнаарде.

Я уже знал, что бельгийцы его круга приглашают гостей, как правило, лишь тогда, когда собираются дать торжественный обед. (Гостеприимство и дружеская обстановка здесь часто диктуются строгим протоколом.) Поэтому я облачился в парадный черный костюм, купил цветы для Супруги Хозяина Дома и конфеты для детей. С конфетами я промахнулся, лучше было бы купить комиксы, потому что детей у них не было.

Меня ждал накрытый стол. Угощение было таким обильным, что мой черный костюм едва не лопнул на животе. Между двумя - — гзайы-ленными, из подвала — бутылками вина хозяева дома устроили мне перекрестный допрос. Им непременно хотелось узнать абсолютно все о нашем автомобильном парке и шоссейных дорогах, туристических бюро и отелях, ресторанах и казино. Я что-то импровизировал насчет Бессалонии, поскольку еще не хотел открывать моего истинного происхождения. Супруга Хозяина Дома осведомлялась также насчет возможностей импорта кованых дверных петель, глазурованной плитки и чугунных каминных решеток.

— Я начинаю строиться, — пояснила она. — Совсем за городом.

— Proficiat[5], — откликнулся я и невольно бросил взгляд на ее мужа.

— Я тоже принимаю в этом участие, — произнес он с вымученной улыбкой.

Мы сидели в удобных салонных креслах, пили кофе с коньяком, я отчаянно боролся с послеобеденной дремотой, как вдруг Хозяйка спросила:

— Вы не хотите взглянуть на наш участок?

— Но, дорогая... — бледнея, промолвил ее муж.

— Гм.. право... — сказал я.

Это была полоса земли метров сорок на сто. По обеим ее сторонам тянулись капустные поля, сзади она упиралась в рощицу Мимо вилась посыпанная песком дорожка, дополняя близкое сходство с антуражем фламандского сельского романа. Вдали, за вереницей тополей, виднелись колокольня, водонапорная башня и фабричная трубы. Участок обрамляли шеренги бетонных столбиков, возле которых лежали бетонные балки, ждавшие, чтобы их насадили на столбики. Осталось место и для зеленого лужка.

— Здесь так тихо, — сказала Хозяйка.

Она остановила «мерседес» на дороге, и мы затопали через высокий бурьян к деревянному домику, который притулился возле самой рощицы. Из времянки мы вытащили скамейку, два соломенных стула и уселись.

— Правда, очень живописный участок? — спросила меня Хозяйка.

— Да, очень, — согласился я.

— Метр стоит пятьсот франков, — сказала Хозяйка.

— Пятьсот франков? — удивился я.

— Но, дорогая... — промолвил ее муж, совсем побледнев.

Потом начало моросить, и мы расположились во времянке, куда горничная должна была принести закуску для пикника.

Лучшее время в жизни бельгийца, дорогой брат, наступает тогда, когда он покупает участок земли и готовит его к вторжению каменщиков и бетонщиков. В те месяцы, когда он ездит «навестить свой участок», в его сердце поселяется весна.

Бельгиец был всегда тесно привязан к земле. В своей Национальной Песне он поет о твердой решимости «не уступить врагу земли ни пяди». Во фламандском эпосе я читал, что горожане Грунинге в 1302 году, прежде чем развеять в прах славу французского рыцарства[6], вкусили по горсти родной земли. И как только земля проникла в их чрево, грудь их переполнилась неистовой яростью. Кажется, это была сырая глина с прибрежных полей вдоль реки Лейе.

Короче говоря, бельгийцам так часто приходилось отстаивать свои земли от покушений, столько пережили они оккупаций, аннексий и протекторатов, что в конце концов нашли единственный выход. Они завоевали самостоятельность. А в ожидании того дня, когда на всей территории государства воцарится полная безопасность и общинное правление, каждый из них позаботился о своем собственном кусочке отечества, чтобы почувствовать себя гордым и свободным его сыном.

Что же делает бельгиец, вступив во владение собственной полоской земли? Он окружает ее изгородью. Он хочет совершенно точно знать и видеть, что принадлежит ему и до каких пределов можно приближаться посторонним. Для того чтобы никто не усомнился в серьезности его намерений, он и сооружает изгородь, преимущественно из бетона. Столбики отливают предпочтительно в виде древесных стволов и окрашивают в зеленый цвет, дабы они гармонировали с ландшафтом.

По воскресеньям вся семья отправляется за город, «навестить свой участок». Дети едут на велосипедах, так как им полезно двигаться, родители — на машине. Они гуляют по соседним лугам, пренебрежительно спрашивают о том о сем местных жителей. Потом отец немного пропалывает участок, очищая его от чертополоха, а мать рулеткой измеряет периметр, чтобы проверить, не перенес ли кто-нибудь ночью пограничные столбы.

Далеко за горизонтом, может быть, гибнут миры, а здесь прилежная пчелка, жужжа, перелетает с одного цветочка клевера на другой.

Как строят в Бельгии?

Методы строительства здесь в корне отличаются от тех, которыми мы по старинке пользуемся у себя во Фламии.

Бельгийцы сначала возводят фасад, а уж потом смотрят, осталось ли место и деньги на все прочее.

Фасад воздвигают сообразно окружающей среде. Если дом будет стоять в пригороде, то принимается в расчет стремление жителей пригорода интегрировать в своем быту дух столичной жизни. Если же дом строят в черте города, то очень рекомендуется оживить атмосферу каменных джунглей сельскими атрибутами, как-то: соломенной крышей, низкими, как у фермы, стенами и тому подобными знаками близости к природе. Когда же дом встраивается в шеренгу себе подобных, то монотонности можно избежать легкой игрой фантазии. Например, кладуг стены на три кирпича выше или ниже, чем у соседнего дома. Да и сами кирпичи бывают хорошим подспорьем. У одного дома они цвета вереска, у другого — красные, как маки, у третьего — желтые, словно куриная слепота. К этому прибавим всевозможные вариации с дверьми и окнами, крылечками и лестницами, цветными и белыми стеклами, палисадниками и гаражами.

Бельгиец исходит из посылки, что человеку на своем веку суждено возвести не так уж много фасадов и, во всяком случае, не более одного на каждый дом. Поэтому, прежде чем приступить к деду, он основательно изучит его теоретически. Приехав в Шварцвальд, Тироль, Испанию или Гифхорн, он тщательно возьмет на заметку все лучшее, что создано там по части фасадов. Затем он постарается синтезировать облюбованное, не упустив из виду, что Греция была колыбелью западной цивилизации и что пара дорических колонн плюс треугольный фронтон будут всегда на месте. В том числе и под одной из соломенных крыш, образцы которых можно заимствовать из каталога музея на открытом воздухе в Бокрейке[7].

Когда фасад воздвигнут, вслед за ним очень быстро сооружается все остальное. По сути дела, теперь уже следуют вариации на одну и ту же тему. Сразу же за фасадом идут холл, туалет и салон. Потом наступает очередь столовой. Молодежь называет ее по-английски — «ливинг», наверное, потому, что в ней почти или вовсе не живут. Напоследок строят кухню и чулан. О них много говорить не приходится. Самое главное — какими обоями их оклеить.

Поскольку каждому хозяину нужен уголок, где он мог бы уютно расположиться в кругу семьи, заняться выпиливанием по дереву или другим хобби, закусить и посидеть перед экраном телевизора, — бельгийцы ставят за чуланом сарай. Он не должен быть дорогим, главное — чтобы был по-настоящему уютным. Одни строят его из бетонных плит, другие кладут стенку в один кирпич. Для крыши великолепно подходит серый шифер. До сарая можно добраться по тропинке через газон, так что парадная дверь остается на замке, Пыль в дом не проникает, салон и столовая будут всегда чистыми на случай, если «кто-нибудь придет». Тут стоят новые столы и стулья, широкие кресла, столовое серебро в серванте и бутылка аперитива на камине.

Тот, кого не менее пяти раз принимали в салоне, уже вправе самовольно пересечь газон. В сарае ему вручат кружку пива. Теперь он не просто гость, а близкий друг дома.

Да, чуть не забыл сказать о бельгийских крышах. Важнейшим их признаком является то, что их кладут сверху. В провинции Кемпен их принципиально кроют наискось — таков уж обычай этой равнины. В " других местах, подавая заявку на строительство, следует помолиться о благополучном исходе дела.

Вечером в Бельгии плотно задвигают все занавески, с грохотом опускают на витринах металлические шторы, глаза окон прячутся за ставнями.

Люди заползают в свои панцири.

Каждый домик посреди парка становится крепостью. Каждая квартира уединяется в свой темный уголок. Видно только пятнышко света. Его излучает лампочка на верху фасада, освещая табличку с названием виллы.

С названием мечты.

Недавно Именитый Горожанин из Рейнаарде пригласил меня снова зайти к нему «поболтать». Когда мы опорожнили две бутылки, он выложил мне свою проблему. Не найдется ли у меня подходящего названия для его виллы?

Супруги жили уже целых три месяца в новом доме возле Кемпийского леса, дошли почти до отчаяния, но не могли придумать, как назвать свой дом. Фасад уже выкрашен в белый цвет, над соломенной крышей гордо озирается по сторонам петух из кованого железа, у калитки возвышается старый уличный фонарь и лежат два красных колеса от телеги, дорожка вокруг дома и к гаражу в виде амбара давно выложена настоящим булыжником — словом, виллу можно было бы считать завершенной, будь у нее к тому же еще и название. Кузнец, который выковал петуха и должен был сделать витиеватые металлические буквы для фасада, начинает уже терять терпение. У печатника лежат незаконченные визитные карточки с новым адресом. А лопающихся от зависти друзей нельзя пригласить на новоселье. По выражению лица хозяйки дома я понял, что дальнейшее промедление может стать роковым.

Хозяин же сохранял присутствие духа.

— Может, мы сначала прогуляемся по усадьбе, чтобы вы все посмотрели? Будет чудесно, если вы придумаете название, которое бы как-то передавало характер нашего дома.

Мы все обошли и осмотрели. В салоне стояли столы с витыми ножками и кресла, обитые красной кожей. Для столовой была импортирована испанская мебель. Три спальни были оборудованы в бретонском, фризском и английском стилях. Мы побывали также в маленькой мансарде, отделанной под каюту океанского парохода; среди прочего здесь были штормовой фонарь, рыбачья сеть и непромокаемая куртка-зюйдвестка на вешалке. В палисаднике, на свежевыбритом газоне, кокетливо теснились вокруг столика белые стулья с тонкими ножками, напоминающими балерину, которая делает фуэте. Роль задника декорации играли темно-зеленые ели, перед которыми на переднем плане сгрудилась стайка серебристых березок. Повсюду разливалось соловьиное пенье, и, когда я пошарил глазами по деревьям, хозяйка рассмеялась, на секунду выйдя из состояния тревоги, и пояснила:

— Это моя идея. Мы спрятали на веранде стереоустановку, а по веткам развесили динамики. Все записано на пленку и на пластинки.

Если бы дело стало только за мной, я бы присвоил этому дому имя из первой категории.

Домотопонимика в Бельгии подразделяет названия на разные, строго разграниченные категории. К первой относятся названия, в которых домовладелец хочет с детской непосредственностью выразить свое удовлетворение тем фактом, что у него есть наконец свой дом, свое собственное, ему одному принадлежащее жилье, которое он может оборудовать по своему вкусу, без всякого вмешательства посторонних лиц.

Названия этой категории воплощают человеческую гордость достигнутым результатом и некоторую толику изумления по поводу того, что идеалы все-таки могут становиться реальностью. Я думаю сейчас о таких названиях, как «Моя греза», «Наша мечта», «Наше гнездышко», «Наш покой» или «Сны сбываются». У других радость прорывается в остроумной шутке, которую несет в себе название. Всем прохожим должно быть ведомо, что хозяева дома видят в нем предел своих желаний и ничего больше не хотят от этого мира. Поэтому они пишут на фасаде «Сэм Саффит»[8]. Музыкально одаренные выводят над дверью «До-ми-си-ля-до-ре». Когда тетушка Шарлотта приезжает в гости и не сразу соображает, что все это значит, они дружным хором поют «Домисиль а до ре». Обожаемый кров, стало быть. И потом до колик в животе смеются над ее удивлением.

Я не стал предлагать названия первой категории. Я чувствовал, что хозяева дома уже давно перебрали всевозможные варианты и забраковали их как слишком обычные и распространенные. В самом деле, такие названия вы можете встретить на всей территории Бельгии: их дают самым разным Жилищам — от лесных бунгало в Арденнах до деревянных летних домиков на побережье.

Названий второй категории я тоже не трогал. Эту группу составляют названия цветов, деревьев и других растений. Осматривая усадьбу, я увидел только симпатичные ели и березки, но и они в Кемпене почти полностью перевелись. Газон едва ли шел в расчет, а в стеклянной теплице возле леска, которая помогала хозяину дома изредка тешить свою • аграрную ностальгию, мне удалось разглядеть только редиску и несколько кустиков савойской капусты. Я деликатно намекнул Безымянным, что они могли бы высадить какой-нибудь подходящий сорт цветов — рододендрон или подсолнух, например. Они улыбнулись устало. Сразу поняли, куда я клоню. Они уже выписывали с Лазурного берега орхидеи и другие экзотические растения, приглашали специалиста-садовника, который высадил их в отдельную клумбу на солнечном месте, сам менеер ухаживал за ними, но только собрались заказать кузнецу буквы для надписи «Ночная орхидея», как все цветы безжизненно поникли.

— Здешняя почва не годится для этих цветов, — вздохнула хозяйка.

С мужеством отчаяния перешел я тогда к третьей категории — женским именам. Сколько их, таких бельгийцев, которые стремятся поведать с фасада всему миру, как зовут их возлюбленную, их даму сердца! Вилла «Ивонна», вилла «Мари-Клер», вилла «Шанталь»... Я взял под локоть хозяина дома.

— Прошу прощения, но я до сих пор не знаю имени вашей жены...

Он взглянул на меня с ужасом.

— Нет, — воскликнул он, — нет, только не это!

Когда мы затем в салоне пили виски, размышляя о трудностях домотопонимики в Бельгии, мой взгляд упал на картинку, изображающую Тиля Уленшпигеля, веселого героя фламандского фольклора, символ бунтарства и острого ума. Шельмец стоял на каминной доске, под которой в очаге светилось электрическое пламя, и, улыбаясь, глядел в свое зеркало. Я приободрился и заговорил с хозяевами о названиях во фламандском духе. В этом случае жилище редко называют «виллой». Вилла — слово иноземное. А верующий патриот-фламандец живет не только для того, чтобы просто жить, но и для того, чтобы примером своим воспитывать Народ. Поэтому он называет свой дом «обитель». Так торжественнее. «Обитель» великолепно подходит для современной фламандской элиты, сказал я.

К этому прибавляется имя или фамилия. Их лучше всего выбирать из Культурного Наследия Своего Народа. «Обитель Тиля», «Обитель Уленшпигеля», «Обитель Неле», «Обитель Брейгеля»... Или «Обитель Рейнарта-Лиса» — для тех, кому ближе звериный эпос. Лица, увлекающиеся садоводством или сельским хозяйством, могут заменить слово «обитель» на «двор» или «подворье». Это привносит идиллический оттенок.

Менеер нашел, что во всем этом слишком много романтики.

— Нельзя ли побольше деловитости! Мы уже летаем в космосе. Завтра, того и гляди, бельгийцы тоже высадятся на Луне. Конечно, есть имена, которые никогда не утратят ценности. Но...

Хозяйка также выразила сомнение. В Болдербеке она как-то остановилась пообедать в одном придорожном ресторане. Так вот, это громадное строение, где электрический орган извергал модные шлягеры, называлось «Двор Брейгеля». При одном воспоминании об этом у нее начинается мигрень. Кроме того, по дороге из Схерперела в Слотер-дам она видела подозрительные заведения под названием «Рембрандт» и «Мемлинк». А ведь были такие художники.

М-да. Я не раз обращал внимание на то, с какой охотой жители Католического королевства присваивают имена великих художников и государственных деятелей кафе, пивным, дансингам и прочим общественным и увеселительным заведениям. Я встречал несколько «Дворов Рубенса», где пйд покровительством художника и дипломата эпохи барокко едят и пьют. Есть кинотеатр «Рубенс», периодически используемый как зал для состязаний борцов и боксеров. Я видел дансинги, где разноцветными неоновыми лампами выведены на фасадах королевские имена «Астрид», «Паола» и «Фабиола».

Любопытно, что зачастую названия соответствует определенному разряду и характеру заведения. Брейгель заставляет вспомнить те народные харчевни и пивнушки, где текут ручьи солода и жарят мясо на вертелах. Рембрандт, мастер светотени, попадался мне чаще в интимных уголках, с гардинами и приглушенным светом. Хендрик Консьянс[9], Первый писатель, который, как здесь говорят, «научил фламандцев читать», и Петер Бенуа[10], Первый национальный бард, который, стало быть, научил фламандцев петь, покровительствуют шумным ресторанам, куда культуртрегеры и просветители народа приходят почерпнуть новых сил или утешиться.

Ничто не помогло. Моя миссия проьалилась. Я оставил хозяев дома в полном отчаянии.

Спустя три недели я получил синий конверт, из которого извлек сверкающую глянцем фотографию их дома. На ней значилось: «Вилла «Юдолалия».

— Мило, не правда ли? — радостным тоном осведомилась у меня хозяйка дома в тот же день по телефону. — Знаете, а это моя идея! Я скрестила свое имя с именем мужа. Мы ведь вместе работали для нашего дома. Когда вы приедете к нам выпить стаканчик?

Письмо пятое. НАЦИОНАЛЬНОЕ БЛЮДО

По сравнению с другими европейскими нациями бельгийцы — народ крайне оседлый. Бельгия — страна домоседов, которые отправляются в путешествие только для того, чтобы вернуться домой. Жителей Католического королевства на Северном море никак не назовешь безудержными искателями приключений или бездельниками-бродягами вроде тех, что повсюду чувствуют себя как дома. Им хочется порой уехать, но всегда их тотчас же тянет назад. Как это объяснить? Когда я задал этот вопрос Шарлю Дюбуа, он только усмехнулся. Не говоря лишних слов, он записал меня на несколько экскурсий, которые во время отпуска должен был провести по поручению Фламандского туристического союза.

Попав за границу, бельгийцы поначалу ведут себя так, как приличествует всем туристам Они посещают обязательный минимум достопримечательных мест, отправляют почтовые открытки с видами, ищут рекомендованные путеводителями рестораны. Они наслаждаются туземными кушаньями, пьют местные вина, снимают все подряд на цветную фото- и кинопленку, и, когда туристический автобус ненадолго останавливается на залитой солнцем базарной площади какой-нибудь деревушки в Провансе, они тут же спешат купить себе ковбойскую шляпу.

Через три, четыре, максимум пять дней наступают легкие перемены. Перед обедом и ужином бельгийские пальцы все быстрее пробегают меню и бельгийские голоса все тише произносят название заказываемых блюд. Иногда за столом предварительно совещаются, а затем подзывают самого метрдотеля Представительный мужчина в черном фраке выслушивает с понимающим видом, затем пожимает плечами, отрицательно качает головой, быстро удаляется на кухню и возвращается с грустным лицом. По всему видно, что назревает небольшая драма.

Через десять дней бельгийцы начинают проявлять беспокойство. Они бегают взад и вперед, слишком много курят, без конца облизывают губы сухим языком, порой даже грубо отвечают чужим женам. С каждым часом положение обостряется. Все идет кувырком. Ковбойские шляпы забыты в автобусе, иные дамы остаются до обеда в постели, а вечером когда мужчины, сидя под платанами, играют в карты и кто-то немного жульничает, вспыхивает первая потасовка.

Ситуация становится критической. И тут наконец происходит «зто». Душным вечером, когда все общество, апатично развалясь в кожаных красных креслах, дожидается появления руководителя группы с билетами на музыкальный фестиваль в «Арене», в холл вдруг влетает Карел Декмейн, учитель из Плугстерта, годами копивший деньги на поездку. Он смеется, он ликует, он ходит на руках.

— Дети, — кричит он (ему сейчас кажется, что он вбежал к себе в класс), — ребятки, сегодня вечером у нас будет пир горой! Я нашел на окраине возле порта ресторанчик, типичный такой ресторанчик, каких у нас не встретишь, и знаете, у них есть бельгийское пиво и бифштексы с фритами! Кто идет со мной?

Люди не верят своим ушам. Больных немедленно вытаскивают из постелей, дежурного администратора просят вызвать по телефону восемь такси, и с веселыми песнями вся компания устремляется туда, где заманчиво горят огоньки портового предместья.

В полном одиночестве руководитель группы отправляется в «Арену» слушать оперу под открытым небом.

— Ну, как там с едой?

Это первый вопрос, который слышит любой бельгиец, когда он приходит со свадьбы, приезжает в отпуск из армии, выписывается из больницы или возвращается из путешествия.

— Ну, как там?

Слово «еда» обычно опускается как само собой разумеющееся.

— В порядке. Немного, правда, но сытно. Видно, что люди стараются. Но все же я чертовски обрадовался, когда мы, наконец, добрались до своей станции. Все мы тут же завалились в кафе и заказали во-от по такому бифштексу с фритами! И во-от по такой кружке пива! Конечно, заграничные блюда... все это здорово, но...

— Вот видите! — сказал Шарль Дюбуа. — В этом весь секрет.

Бельгийцы потому такой оседлый народ, что не могут жить без своего Национального блюда.

Они не боятся ездить далеко, но дело в том, что ностальгия у бельгийца помещается в самом неудобном для этого месте, а именно: и в желудке.

Людям Католического королевства до смерти хочется всего попробовать, они воздают должное и спагетти, и рагу, и шашлыку на вертеле, и вообще всем блюдам, которые только может предложить им белый свет, но неминуемо придет день, когда со взглядом, исполненным тоски, они будут блуждать где-нибудь в Исфагане среди великолепных мечетей и спрашивать у правоверных, не заезжал ли в этот край хоть один фургончик с фритами.

Туристические общества мира до сих пор не дошли до сути дела. Они наивно верят в то, что бельгийский турист приезжает к ним, чтобы подивиться зарубежным чудесам и всякой там экзотике. Чтобы увидеть что-то новое. Но это — типичное заблуждение в духе романтизма прошлого века. Подавляющая часть туристов едет в чужие страны, чтобы найти там свою собственную страну. Пределом мечтаний для бельгийского отпускника будет минута, когда он сможет выпить кружку «Стеллы»[11] в баре на вершине Эвереста.

Если мы, дорогой декан, решимся открыть для бельгийцев границы нашей Фламии, то первое, что надлежит нам сделать, — это поставить на большой площади Гильдий, рядом с консисторией, желтый фургончик с фритами. Тогда бельгиец сразу почувствует себя как дома. Тогда он восхвалит нашу культуру.

Вопрос о том, являются ли pommes-frites бельгийским открытием, до сих пор окончательно не исследован. Я задавал его нескольким здешним историкам, но в ответ они не посмели даже взглянуть мне в глаза.

Существует подозрение, что впервые фриты были приготовлены все-таки на французском огне, но фламандские бельгийцы оказались тут как тут, немедленно переняли это дело и стали его совершенствовать. Так появились большие блюда и котлы, в которых теперь варят в масле нарезанный брусочками картофель. Южные Нидерланды вложили в это дело так много души, что весь навар достался им, а Франция, выбравшись из чада, занялась изобретением более рафинированных вариантов того же блюда.

Как и когда pommes-frites проникли в Католическое королевство, остается загадкой. Достоверно установлено, однако, что в 1880 году, через пятьдесят лет после завоевания Бельгией независимости, во время ярмарки в портовом предместье Антверпена варили в масле, продавали и поедали ломтики картофеля. Предполагают, что все это происходило у лотка Адриаантье.

Кто такой был Адриаантье, знают все завсегдатаи ярмарок этой страны. Его последователей вы можете и поныне видеть на любой базарной площади, где они строят «Дома старых друзей», с зеркалами, парусами и деревянными стенами, расписанными в меланхолических тонах под такую старину, что дома эти кажутся самым последним криком моды. Вокруг снуют официанты в белых фартуках и черных брюках. От всего этого исходит тот дух достоинства, который присущ был старой кермессе[12] и давно уже рассеялся как дым в других странах Западной Европы.

Коль скоро Адриаантье был родом из Антверпена, то некоторые полагают, что он прослышал о фритах от шкиперов и матросов, благодаря которым котел с кипящим маслом проник впоследствии и в глубь бельгийской территории. Основанием для такого вывода служит тот факт, что впервые о фритах узнали и освоили их технологию в поселениях, расположенных вдоль каналов. Другие голоса уверяют, что Национальное блюдо просто-напросто выдумано неким кулинаром по имени Фрцц (фламандский вариант — Фритс), который проживал в Шарлеруа в конце девятнадцатого века. Подобные и аналогичные источники игнорируют тот факт, что у нас во Фламии еще несколько столетий назад в речевом обиходе бытовал глагол «фритен». От наших историков мне многократно доводилось слышать о старом добром времени, в частности о том, как знаменитый палач из Юрне получал по тридцать сребреников за «фритование» приговоренных к смертной казни в кипящем масле. Я лично могу сослаться и на тот факт, что нередко и с удовольствием едал цыплят, которых «фри-товали» для меня в нашем родном Вестхуке.

— Перед второй мировой войной, — рассказывает Шарль Дюбуа, — я слышал однажды такой анекдот. Одна брюссельская дама спрашивает у своей служанки: «Скажи-ка, Маритье, а с чем вы едите дома фриты?» — «О, — отвечает ей девушка, — с солью, мадам, с солью».

Анекдоты, дорогой брат, несут в себе гораздо больше смысла, чем нам кажется. Порой в них запечатлена целая эпоха.

Соль, о которой говорила Маритье, свидетельствует о том, что в Бельгии фриты приобрели такую быструю популярность по причине всеобщей бедности. Картошку на масле можно было приготовить быстро и дешево, она была вкуснее обычной пиши трудового человека тех лет, ее можно было есть без овощей или мяса. Смазанная жиром, она легко проскальзывала в желудок.

«Сборщики картофеля» Винсента[13] получили свое блюдо и смогли, наконец, счастливо улыбнуться. Люди, на которых работали руки народа, должны были вскоре почувствовать, что ради собственной сладкой жизни надо давать народу и что-нибудь кроме соли. Фриты поставили на повестку дня политику бифштексов.

Долгие годы фриты считались фирменным блюдом исключительно бельгийской кухни. Весь западный мир с некоторым удивлением взирал на облако синего чада, окутывавшее государство на Северном море. Странного вида дома-фургончики под названием «фритюрни», где варился в кипящем растительном масле картофель, приобрели значение национального символа.

Но вот масло перекипело, убежало через край и потекло все дальше, через границы королевства. В начале тридцатых годов долговязые люди, населяющие земли к северу от Бельгии, с высоты своего роста заметили, что масляное пятно вышло за пределы Антверпена и быстро растекается, приближаясь к. Тилбургу и Эйндховену, пограничным городам их страны. Затем оно остановилось. Могучие реки помешали его дальнейшему продвижению, как в стародавние времена они помешали испанскому нашествию.

«В нашем народе, — записал много лет спустя нидерландский хронист, — испокон веку жила естественная боязнь брать пальцами горячие картофельные палочки и отправлять их в рот».

Примечательно, однако, что в трудные годы после второй мировой войны потребление фритов в Северном королевстве резко выросло и в последнее время достигло рекордной цифры — пятьдесят миллионов порций, съеденных в помещении, и девяносто миллионов — на возду-xel Тут, кстати, наглядно проявляется одно из различий между Нидерландами и Бельгией. В Католическом королевстве такой точной статистики никогда не существовало. Здесь люди умеют есть очень проворно. А служителям фиска вовсе не обязательно все знать.

Капища, где осуществляется таинство приготовления фритов, можно подразделить на несколько категорий. Первую представляют крохотные фритюрни, в которых ничего нет, кроме очажка, двух-трех кастрюль и баночек с майонезом и горчицей. Они ютятся в игрушечных будочках где-нибудь в узком переулке или занимают низенькую пристройку какой-нибудь харчевни. Их можно увидеть в тесных привокзальных районах, где одна пивнушка наступает на порог другой. Здесь вы должны быть готовы к тому, что в ожидании своей порции вам придется завязать дискуссию с нетвердо стоящим на ногах господином или дамой сомнительного вида.

Вторую категорию образуют разного вида фургончики. Прежде это были целые домики на колесах, с тяжелыми чугунными печками и жестяной дымовой трубой, накрытой сверху изящной китайской шапочкой. Там и сям они еще попадаются на глаза, но краска на деревянных боках уже пооблупилась, и стоят они теперь как-то уныло, покосившись на своих колесах с красными спицами. Им пришлось потесниться и уступить место «караванам» — нарядным автофургонам, которые и выше и просторнее, или переоборудованным под фритюрни туристическим автобусам, снабженным электрическими печами. Словно бакены стоят они вдоль широких автострад и у дорожных перекрестков, и к огням их тянутся все, кто боится сгинуть в темноте.

Третья группа дерзнула сделать еще один шаг вперед — с колес она шагнула в пиршественный зал. Она завела себе ресторанные манеры. Картофельные брусочки теперь стали варить в специальном отсеке за прозрачной стеклянной перегородкой. Благодаря раздвижному окну предусмотрена возможность удовлетворить аппетит и тех, кто на улице, но большинство посетителей теперь усаживаются за покрытые светлым пластиком столики, им дают ножи, вилки и возможность заплатить даме в белом переднике пятнадцать процентов чаевых — «за обслуживание».

Теперь у каждой фритюрни есть, как правило, свое постоянное место. Минула эпоха «летучих фламандцев», которые гонялись по всему городу за клиентами, гремя тележками и рискуя расплескать свое варево. Шарль Дюбуа до сих пор со вздохом вспоминает те далекие времена.

Излюбленное местоположение фритюрен — на центральной площади, чаще всего прямо перед ратушей, на перекрестках главных улиц, у входа в парк или в церковь, около вокзала. Палатки и тележки торговцев фритами исстари служат непременной деталью городского пейзажа. Они часть здешнего культурного наследия. Особенно легко убеждаешься в этом, когда приезжаешь в Брюгге, который еще называют Северной Венецией. В самом центре города, у подножия знаменитого Бельфорта — средневековой сторожевой башни, находящейся в поле зрения всего мирового туризма, — вдруг замечаешь две дымящиеся палатки. В Лире, этом кемпийском Брюгге, под рождество я видел вифлеемский хлев со святым семейством, звездами, ангелами и тремя царями под липой рядом с окруженным толпой фургончиком-фритюрней.

Не осталось, я думаю, ни одного места паломничества, ни одного стадиона, ни одного театра и кинотеатра, ни одного общественного заведения, которому не сопутствовал бы эскорт желтых тележек. Вся публичная жизнь украшена масляными пятнами.

На прошлой неделе я прогуливался по Лёвену, древнему брабантскому городу, где один из старейших университетов мира который уже год мучается подагрой[14]. Когда. я забрел на привокзальную площадь, то обнаружил там целый музей фритюрен на открытом воздухе. Палатки жались друг к дружке, как торговки на базаре, а многочисленные студиозусы, стоя рядком, поглощали свою пищу насущную из бумажных кульков. Лёвен издавна богат фритюрнями — число их возрастало прямо пропорционально уровню демократизации студенческой жизни. Режим наибольшего благоприятствования фритюрням в Бельгии обеспечивают в первую очередь студенческие стипендии.

На улицах с интенсивным движением, прилегающих к вокзальной площади, палатки и фургончики исчезли. Вместо них встали однотипные, специально выстроенные домики. Авеню фритов, Елисейские поля Лёвена.

Я блуждал в синем тумане, ползущем на площадь из окошек фритюрен, а издали неслись крики студенческой демонстрации и сирены полицейских машин.

«О, — думал я, — если когда-нибудь появится на этой земле новое государство, которое признают все страны света, пусть оно наречется тогда гордым именем — Великофритания».

Письмо шестое. ДОМА МЕНЯ ЖДЕТ ОБЕД.

Ян, сын крестьянина из Западной Фландрии, который вот уже много лет снабжает Шарля Дюбуа картофелем, рассказал ему о том, что с ним однажды приключилось. Отец послал его на грузовике в Голландию — нужно было отвезти удобрения знакомому фермеру. Стояла зима. Было сыро и холодно, и поездка не доставляла Яну никакого удовольствия. Длинная черная полоска асфальта прочертила его маршрут между зеленых и коричневых пятен географической карты вверх, на север, где причудливо сплетаются между собой бесчисленные голубые кляксы и прожилки. Иногда эта черная полоска была четкой и ровной, иногда терялась в серой пелене. Грузовик решительно таранил стену тумана. Ян обеими руками сжимал баранку руля, всматриваясь в дорогу. От долгого напряжения он устал, и ему захотелось пить. А когда он, наконец, остановил машину возле фермы, то и в животе у него заурчало от голода. Уже вечерело, сумерки окутывали своим покрывалом широкие поля и приземистые строения фермы. В дороге Ян прозяб (окошко кабины плохо закрывалось) и был рад очутиться наконец в тепле. В доме ему очень понравилось. Семья фермера как раз ужинала. На столе возвышался громадный чугун вареного картофеля, стояли тарелки с хлебом, мясом и сыром, банка с вареньем и сахарница. Хозяин фермы радушно приветствовал Яна и без обиняков предложил: «Подсаживайтесь к нам!»

Ян почувствовал, как где-то внутри него ослепительно вспыхнуло пламя голода. От аромата горячего кофе кровь ударила ему в лицо.

Он вежливо отказался.

— Спасибо, — сказал он, — не беспокойтесь...

Крестьянин удивленно поднял бровь. Ян смотрел на него умоляюще.

— Ну что ж, — сказал голландец, — тогда приступим к делу.

Ян призвал господа и всех святых, чтобы его еще раз пригласили поужинать, только более настойчиво. Но крестьянин поднялся из-за стола и пошел с Яном к машине. Он явно принадлежал к другой вере.

— Около часа мы сгружали удобрения, — рассказывал мне Ян. — После я на ночь глядя поехал обратно с пустым кузовом и животом. Грузовик ужасно трясло, меня тоже, да так, что я чуть не развалился t, на куски. Я честил себя последними словами и готов был лупить себя по физиономии. Я порядочно проплутал в тумане, пока, наконец, не свернул в какую-то деревушку, где смог перекусить в кафе.

По всему было видно, что этот дюжий крестьянский парень до сих пор не может забыть пережитого.

— Разве порядочный человек так поступает? — то и дело повторял он. — Разве можно так относиться к людям?

Жители Западной Фландрии, как и все прочие бельгийцы, никак не могут понять, что голландцы верят на слово, если им говорят: «Спасибо, я не голоден». Бельгийцы подозревают, что голландцы «не понимают их души». Они думают, что их северные соседи очень скупы и хватаются за вежливый отказ как за повод ничем их не угощать.

Северяне же, в свою очередь, никак не возьмут в толк, зачем говорить «нет», если думаешь «да». Они смотрят на вещи трезво, по-деловому. Отказ они не считают признаком вежливости. Попробуйте объяснить им, в чем тут дело, и они поднимут вас на смех. Да и живут-то бельгийцы вроде бы рядом, а все-таки они южане, что ни говори, и манеры у них другие.

Голландец, которому хочется кофе, запросто выйдет из положения. Когда его спрашивают: «Выпьете с нами чашечку?», он отвечает: «Спасибо. С молоком и сахаром, пожалуйста». В Бельгии это было бы верхом неприличия.

Здесь, когда вам предлагают выпить кофе, вы, как благовоспитанный человек, должны ответить: «Если еще осталось...»

Не истолкуйте это превратно. Во всяком случае, не вздумайте сказать: «И вправду, кофе-то уже весь!» Вы глубоко раните этим бельгийскую душу и разом обнаружите, что со своей стороны вы тоже плохо ее понимаете, не лучше, чем голландский фермер понимал Яна из Западной Фландрии.

За те долгие месяцы, что я живу среди бельгийцев, я не устаю поражаться, что эти люди, такие любители поесть и выпить, ни за что не дадут прямого ответа, если их приглашают к столу.

На днях, поздно вечером, ко мне в квартиру ввалился грузный мужчина. Он был проездом из одного конца страны в другой, а поскольку дорожный указатель стоял как раз возле моего дома, то решил заглянуть ко мне на огонек. Одичавший взгляд его блуждал по комнате, и мне стало ясно, что мой знакомый нуждается в том, чтобы его срочно накормили. Так как я уже познал «бельгийскую душу», то спросил гостя, не хочется ли ему перекусить.

— Спасибо, — ответил тот, — я лично не голоден.

По-моему, это особая форма целомудрия.

Когда вас в кругу бельгийской семьи спрашивают, не останетесь ли вы перекусить, вам следует быть осторожным. За всем этим кроется целый ритуал, и, смотря по тому, справитесь вы с ним или нет, ваша репутация может в один миг вознестись в глазах хозяев или погибнуть.

Вам ни в коем случае нельзя тут же отвечать: «С удовольствием», схватить стул и засунуть ноги под стол. Вам ясно, что в конечном итоге дело идет именно к этому, и другим это тоже ясно, но никто и виду не подаст. Вы продолжаете стоять, бросаете взор окрест себя, затем опускаете его долу, смущенно улыбаетесь и ответствуете: «Очень вам признателен, но, право же, Не стоит затрудняться...»

Для первого ответа этого вполне достаточно. Иногда мне приходилось слышать такое дополнение: «Я совсем недавно закусывал». Или же: «Дома меня ждет обед».

Мне трудно на расстоянии советовать, какие формулы уместны для тех или иных случаев жизни. Это нужно чувствовать. Как? Трудно сказать. Опыт приходит лишь через несколько лет бельгийской практики. Я сам еще нередко делаю ошибки.

После вашего ответа хозяин дома предлагает с ласковой настойчивостью в голосе: «Ну, ну (или: полноте), один бутербродик (или одна картофелина) вам не повредит». На это вы: «Да, конечно, но...» Вы смотрите на часы и добавляете: «Я обещал дома, что йе задержусь».

Здесь налицо тонкая дипломатическая игра. Вы начинаете, стало быть, с того, что признаете правоту хозяина дома. Вы даете понять, что несмотря на предыдущую трапезу не отказались бы от одной картофелины, но вам не хочется из-за этого манкировать своими семейными обязанностями. Нотабене: вам совершенно не нужно называть часа, к которому вас ждут дома, Вы просто говорите, что обещали «не задерживаться». В какой момент начинается это «задерживаться», вы оставляете невыясненным Понятие «задерживаться» зависит от целого ряда факторов. Каждый волен толковать его в меру своих способностей.

После этого путь открыт. Вы дважды заставили себя просить, что считается проявлением благовоспитанности. И вы дважды отвечали отказом, что не менее благовоспитанно. В эту минуту хозяин дома делает ловкий ход. Он кладет руку вам на плечо и доверительно произносит: «Ну пожалуйста. У меня как раз есть вкусная крестьянская колбаса, вы ее еще не пробовали».

Он выдерживает паузу, любуясь эффектом, произведенным этой интимностью. Вы должны сообразить, что сейчас к вам обращаются уже действительно как к доброму госпо. На сцену выходит кулинарная тайна.

— Я всегда достаю ее в Боллебеке, — говорит хозяин, беглым жестом показывая куда-то назад за спину, словно эта неизвестная деревня находится у него под диваном. — Тамошний мясник — родственник моей жены. Он варит колбасу еще по дедовским рецептам, которые держит в секрете. Вот и жена вам скажет.

Таким образом, он превращает колбасу в семейное дело и призывает в свидетели жену. Она немедля начинает говорить, что это настоящая, натуральная старинная колбаса, которую сейчас уже разучились делать. «Попробуйте, и вы поймете, что я права».

Теперь будьте внимательны и не оплошайте. Само собой разумеется, что, соглашаясь с хозяином дома, вы тем более должны признать правоту хозяйки. В конце концов, на то вы и воспитанный человек. На этот раз надо действительно соглашаться. Вкусить хваленой колбасы — значит вкусить от фамильной тайны.

Из кухни, где жарится шедевр, плывет дразнящий аромат. Ваши железы начинают бурно выделять слюну. Теперь нужно найти фразу, чтобы замаскировать свое отступление. Произносите ее не слишком поспешно и без нажима. Не обнаруживайте своего аппетита. Иначе будет похоже, что вы остаетесь откушать не потому, что хотите оказать уважение хозяевам дома, а просто-напросто из чревоугодия.

Вы реагируете в такой последовательности:

— Да, мне всегда очень нравилась крестьянская колбаса, но знаете, уже много лет я ищу и не могу найти мясника, который умел бы ее приготовить, как в старые времена...

Таким манером вы подтверждаете уникальность предлагаемого вам блюда и вплетаете свою лепту в лавровый венок семейства.

— Дружище! — смеется хозяин и хлопает вас по спине. — Чего же вы стоите? Подсаживайтесь!

Вы в последний раз смотрите на часы, Но не слишком демонстративно, и произносите: «Пожалуй...»

Слово «пожалуй», сопровождаемое многоточием, означает многое.

— Пожалуй... если вы настаиваете... маленький кусочек... только попробовать...

Естественно, что вы не ограничиваетесь буквально кусочком. Это можно было бы истолковать как выражение недоверия к кушанью, которое вам от всей души предлагают. Вы берете целую колбасу. «И две картошечки — благодарю». Это значит — две большие тарелки.

Поскольку сразу же после еды вы не имеете права ретироваться, То остаетесь немного потолковать за рюмочкой.

А «на одной ноге не устоишь» и «бог троицу любит».

И когда часы бьют полночь...

В Бельгии вся изюминка в том, чтобы отказ не только не обидел хозяина, а, напротив, уверил его, что вы охотно посидите с ним за столом, однако не для того, чтобы воспользоваться случаем, а потому, что вы человек с тонким кулинарным чутьем.

Принимать приглашение немедленно — грубо. Вас сочтут за человека невоспитанного, который готов злоупотребить чужим гостеприимством. Тот, кто не мешкая садится к столу, когда его приглашают, легко может навлечь на себя подозрение в прихлебательстве и обжорстве.

Тот же, кто отказывается слишком решительно, вызывает досадное впечатление, что ему действительно не хочется есть. Хозяин в этом случае начинает строить разные предположения. Наименее обидное из них — что у вас, наверно, больной желудок, чем и объясняется ваш дурной характер. Самое же плохое и, значит, первым приходящее на ум — что вы мните себя слишком важной персоной, чтобы сидеть за одним столом с хозяевами дома.

— Менеера дома, наверно, кормят лучше, ха-ха-ха!

Произносят это сразу же, как только за вами закрывается дверь.

Письмо седьмое. ВСЕ СПОРТИВНЫЕ НОВОСТИ.

Сегодня, дорогой декан, мне подумалось, что в нашей милой Фла-мии, верно, уже начинается сезон конного спорта.

Здесь, в Католическом королевстве на Северном море, лето в полном разгаре, а солнце светит вяло, как у нас в начале весны. Но бельгийцы все ужасно довольны и счастливы. Они снимают пиджаки и куртки, ходят в одних рубашках, пыхтят от жары, пьют большими кружками холодное пиво, отчего разогреваются еще больше. Мне бы очень хотелось угостить их молочными орехами, что растут у нас на деревьях вдоль дорог, — ведь их сок так чудесно утоляет жажду. Но, видимо, придется подождать, пока наши страны не заключат соглашения о взаимных поставках фруктов, овощей и напитков. И это еще не все. Ибо бельгийцы, должен заметить, пьют не только тогда, когда их мучит жажда.

Вспомнив про молочные орехи, я почувствовал прилив сентиментальности. Перед моим мысленным взором предстали жители наших городов Юрне и Бурга, юноши Босбека и Лё, которые толпятся сейчас у спортивных полей в тени деревьев, готовясь к первым серьезным поединкам в метании дротика. Я представил себе, как мчится наша молодежь по равнине на низкорослых фламских лошадках — этой изящной разновидности арабских скакунов, с гениальной предусмотрительностью выращенных нашими предками на конных заводах у Золотой реки. Признаться, слезы выступили у меня на глазах, когда я подумал о Юто, моем бравом вороном, который, ей-богу, всегда казался мне не просто животным, но, к счастью, и на человека не всегда бывает похож. Сколько раз участвовали мы с ним в состязаниях в Бурге, куда съезжается вся страна, чтобы музыкой, флагами, вином отметить праздник нашего Национального спорта!

Ты, должно быть, еще помнишь те славные времена, когда ты сам был одним из лучших метателей дротика и мы с тобой вдвоем каждое утро седлали коней, чтобы поупражняться и показать наше искусство. Как мы мчались галопом, как летели по полям, издавая радостное «Хей-хо!» — боевой клич наших спортсменов. Не сосчитать, сколько Золотых колец завоевали мы вместе с тобой. Порою я спрашиваю себя, не обязаны ли мы отчасти этим спортивным успехам тем, что нас через пять лет выбрали на такие ответственные посты: тебя деканом, меня вице-деканом. Ведь досточтимые Советники всегда питали живой интерес к Национальному спорту. На состязания в Бурге они являются все как один, а некоторые даже принимают в них участие. Они позволяют себе то и дело отлучаться с заседаний Конклава, даже пропускать обсуждение Национального бюджета, но на трибунах ипподрома у них всегда полный кворум.

Однако довольно описывать спортивную жизнь Фламии. Ведь я послан в Бельгию, дабы воссоздать картину нравов и обычаев этой страны, столь далеких и все же столь близких нашим. Советникам наверняка будет интересно услышать, как же здесь обстоят дела с Национальным спортом.

Ну так вот, уже первые поездки по стране убедили меня в том, что и здешнее население обожает спортивные игры.

Рекламные плакаты то и дело призывали меня пить «аперитив спортсмена», курить «сигареты спортсмена», носить «белье спортсмена» и читать «газету спортсмена». Листая телефонные и адресные книги, я натыкался там на пространные литании, посвященные ресторанам и кафе — таким, как «Спортсмен-любитель», «Спортивная радость», «Сила в спорте», «Спурт через спорт», и тому подобное.

В окнах многих кафе, включая заведения, которым не повезло с названием и они носят, как крест, свою неудачную вывеску, часто бывает выставлен плакат, оповещающий, что здесь вы можете услышать ВСЕ СПОРТИВНЫЕ НОВОСТИ. История таких объявлений уходит в далекое прошлое, когда радио было еще в диковинку и люди шли в кафе, чтобы узнать самые последние новости, которые хозяин писал мелом на специальной черной доске. Сегодня весь Запад гуляет, приложив к уху транзистор, и черная доска, выражаясь фигурально, перестала быть tabula rasa. Ее время прошло, но традиция осталась. Собственно, для бельгийца не так важны сами спортивные достижения, как новости. А слушать их в одиночестве нельзя. Спортивные новости слушают всегда на людях. Бельгийцу никакая новость не в новость, если он лишен возможности тут же выдать свой комментарий соседу-болельщику. Важно также, чтобы под рукой было что выпить — отпраздновать победу или утешиться в случае поражения любимой команды.

Так я проник в сердцевину спортивной жизни Бельгии. Главная заслуга здешнего спорта в том, что он создает человеческий контакт между гражданами, которые сами спортом не занимаются.

Не далее как вчера я был в одном таком кафе: «Спортивный кружок памяти велогонщика Де Претера, победителя Парижской велогонки 1931 года». Опершись о стойку бара, я слушал новости и смотрел на телеэкран, где спортивный обозреватель рассказывал о завоеваниях «наших ударных спортотрядов» за день. Рядом стоял мужчина в кепке, сползшей ему на затылок. Одной рукой он держался за стойку, другой за кружку с пивом. Я без труда узнал его. Это был родной брат тех парней, чьи фотографии, на которых они качают забрызганного грязью победителя велогонок, регулярно печатают бельгийские спортивные газеты. А когда он заговорил, я вспомнил, что мельком видел его лицо в толпе ликующих, вопящих, пляшущих зрителей, которых так любят показывать операторы во время футбольных матчей.

— Вы тоже спортсмен? — спросил меня мужчина.

Я собирался ответить, но он не дал мне и рта раскрыть.

— Я лично, — заявил он, — хожу на все соревнования нашей команды. Особенно если она переходит в другой класс. Тут-то и видишь, кто настоящий спортсмен. Он всегда с командой. Всюду вместе. Настоящий спортсмен не подкачает и свою команду в беде не бросит.

— Совершенно справедливо, — заметил я.

— Я раньше был боковым судьей, — поведал он мне.

Я не понял, что это значит, но он сделал такой широкий жест, будто размахивал флагом, и при этом опрокинул свою кружку. Он заказал еще по одной — себе и мне. Между тем на экране телевизора спортивное обозрение уступило место репортажу из бассейна, сопровождаемому шумным плеском воды и гулкими криками ободрения с трибун.

— А плавание вы любите? — спросил я.

— Еще как! — воскликнул он с жаром. — Это прекрасный вид спорта.

— И очень полезный для здоровья, — добавил я.

— Похоже, что так, но вот изображение никуда не годится.

Он сощурился, точно хотел показать, как бывает трудно смотреть плавание по телевизору.

— Мотокросс куда лучше, — сказал он. — Там все как на ладони. Так и кажется, будто сам несешься по пыли и по холмам. Бильярд — тоже красивый спорт. А горные лыжи! Я открыл для себя лыжный спорт благодаря телевизору. Ох, лыжи! Дух захватывает. До чего же красивый вид на снежные горы. По мне, так пусть хоть целый день показывают лыжи.

Он допил пиво и опять заказал по кружке себе и мне.

— Ваше здоровье! — сказал он.

Я не хочу сказать, дорогой брат, что каждый житель Католического королевства ходит в свой спортивный кружок, но таких я встречал очень много. Бельгийцы относятся к спорту так же, как английский писатель Джером К. Джером относился к работе. Они обожают спорт. Они им просто очарованы. Они могут созерцать его хоть целый день.

По большим спортивным дням два миллиона болельщиков стоя или сидя наблюдают затаив дыхание за одним из отрядов двухсоттысячной армии спортсменов этой страны. Учти, что я говорю только о самых активных зрителях. О тех, кто отправляется на «свои» футбольные поля, стадионы и маршруты. Никто не в состоянии сосчитать зрителей, проводящих время у телевизора.

В число самых рьяных болельщиков входят и те, кого можно видеть погожим воскресным утром на пороге своего дома, в палисаднике, на обочине дороги. Они обсуждают сводку погоды, обмениваются информацией о пенсиях и всматриваются в небеса, откуда к ним возвращаются птицы, доставленные накануне в один из близлежащих французских городков, Скажу без лишних слов и загадок, что речь идет о голубеводстве, которое известно и у нас во Фламии, особенно в окрестностях Лё, где живут флегматичные люди, равнодушные к конному спорту.

В зимнее время армия любителей спортивных зрелищ становится еще многочисленнее. Она сосредоточивается вокруг больших травянистых площадок, на которых пестрые группы молодых парней, рискуя переломать друг другу ноги, гоняют взад и вперед кожаный мяч под восторженный рев толпы. Игра эта напоминает футбол, которым увлекаются наши соседи в Бессалонии. Здесь он пользуется большим успехом, но если бы ты спросил меня, можно ли его считать Национальным спортом Бельгии, то я бы все же отдал пальму первенства не футболу, а велосипедным гонкам.

Несметные полчшца бельгийцев собираются летними днями вдоль дорог, по которым мимо них проносятся велосипедисты, украшенные плакатами с рекламой стиральных машин, мясных консервов и порошков от головной боли. Еще больше бельгийцев приникают к телевизорам, передающим подробнейшие репортажи: о «Классиках», «Из города в город», о «Кольцевой гонке», «Стрелах», «Критерии», «Восьмерке» и прочих состязаниях под самыми разными названиями. И по утрам миллионы людей, покупая газеты, лихорадочно ищут в них спортивную рубрику, чтобы насладиться критикой по адресу соперников их фаворита и почерпнуть веру в успех своих чемпионов.

Велогонщик и его велосипед — это ненадежное средство передвижения на двух узких колесах, обутых в резиновые шины, — играют в Бельгии особую роль. Совершенно иную, нежели в Нидерландах, у ее голландских соседей.

В Нидерландах много велосипедов и мало гонщиков. Рассудительные северяне пользуются велосипедом, чтобы в качестве пешеходов на колесах покрывать кратчайшим путем расстояние между двумя точками. Они вовсе не считают, что их достоинство и авторитет страдают от того, что они оседлали данный предмет домашнего обихода, который нередко специально окрашивают в солидный черный цвет. Сама королева не считает для себя зазорным появляться на публике верхом на «железном коне».

В Бельгии велосипедистов меньше, зато гораздо больше гонщиков. Голландская Колесница никогда не вывезет вас на общественное поприще и не вознесет на пирамиду социального признания. О недостаточном уважении к этому утилитарному механизму ясно говорят узенькие полоски асфальта, которые отводятся для велосипедного движения вдоль шоссейных дорог. Велосипед — машина пролетариата, и совершенно немыслимо вообразить себе, чтобы верховный правитель Бельгии с развевающимися полами .плаща крутил педали где-нибудь на проселочной дороге в Кемпене.

Лишь во время состязаний обретает бельгийский велосипед достойный социальный статус. Едва только объявляют «курс», как бургомистр, члены муниципалитета, весь аппарат полиции бросаются «в ружье» и не то что узкие велосипедные дорожки, но и всю проезжую часть моментально закрывают для движения и на несколько часов превращают в вотчину Владык Дороги. Человек, садящийся на гоночный велосипед, — это не какой-нибудь неудачник, не фанатик моциона и не путешественник, которому не хватило денег, чтобы купить билет на туристический автобус. Этот человек — народный герой, праздничный друг толпы, принц иэ волшебной сказки.

— Мне бы все-таки хотелось побывать раэок на таких состязаниях, — признался я Шарлю Дюбуа.

Я обратил внимание, что заветная мечта многих любителей спорта в Бельгии — хоть один-единственный раз проехать весь маршрут следом за гонщиками, чтобы собственными глазами увидеть, как «сходят» чемпионы. (Бельгийские гонщики не испытывают боли, усталости или упадка сил — они «сходят».)

— За чем же дело стало? — отвечал Дюбуа. — У меня есть знакомый, который с удовольствием все устроит, если я попрошу.

У каждого бельгийца есть знакомый, который с удовольствием все устроит, если вы его попросите. «Договориться», «замолвить словечко», «нажать» — это в Бельгии почти такой же популярный вид спорта, как велогонки.

Через две недели все было в порядке. Я получил право сопровождать велогонку «Кольцо Восток — Запад» в машине «Свободных новостей» — газеты, организовавшей эти состязания. (Ибо спортивные состязания здесь часто организуются или поддерживаются на плаву редакциями газет, потому что им приходится ломать голову над тем, как заинтересовать и привлечь побольше подписчиков.)

— Редактор газеты — старый приятель моего брата, — пояснил Дюбуа. — Они вместе учились в духовной семинарии.

Я улыбнулся:

— От теологии — к спортивной журналистике?

— И в том и в другом деле главное — уметь все истолковать в нужном свете, — ответил Дюбуа.

«Кольцо Восток — Запад», как меня уверили, будет важнейшим событием этого спортивного года.

— Головоломный маршрут, — сказал теолог. — Врагу своему не пожелаю.

И он с большим знанием дела и со сладострастьем в голосе нарисовал мне сочную, яркую картину неимоверных трудностей маршрута, размазав краски на все его двести пятьдесят километров. Сначала километров сто будет ровная дорога, на которой можно сделать хороший стартовый рывок. Но едва гонщики почувствуют первую усталость, как перед ними вырастет печально знаменитая Хиндербер-генская стена — подъем с уклоном чуть ли не в сто процентов[15], а дальше сразу же пойдет участок дороги, покрытый острой щебенкой.

— Вот тут-то и начинается сущий ад, — пояснил теолог.

Десятью километрами дальше гонщикам, по его недоброй воле, предстояло снова карабкаться в эту чертову гору, причем дорогу здесь, идя навстречу его пожеланию, министерство общественных работ давно не ремонтировало. Потом он погнал своих каторжан по извилистым, задыхающимся от угольной пыли улочкам шахтерских поселков Боринажа.

— А в Монсе, — ухмыльнулся теолог, — стоит статуя Человека с молотом. Кого там не хватит удар, тот кандидат На лавровый венок.

К финалу гонки в истязателе, видимо, заговорила жалость, потому что он снова подарил гонщикам полоску бетона, длинную и ровную, но с горкой на последних пятистах метрах. Сразу за горкой пролегала линия финиша, так, чтобы никто из спортсменов не мог видеть, что он к ней приближается, а болельщики на трибунах доходили бы до исступления.

Я был потрясен его гениальностью.

О грядущем состязании газета стала писать за много дней до начала. Она помещала интервью с самыми известными участниками, спрашивала об их прогнозах, стратегии, намерениях, детях. Она печатала наводящие ужас фотоснимки Хиндербергенской стены, «где, вне всякого сомнения, учинится новая бойня». Она обсуждала шансы фаворитов и накаляла атмосферу сообщениями вроде того, что-де Император может отказаться от участия ввиду травмы колена, которую он получил, когда рубил дерево в своей роще, а затем вновь разряжала напряжение заметкой, что колено Императора заживает и «гроза гонщиков выступит». Всеобщее волнение достигло кульминации, когда газета «шапкой» над восемью колонками текста напечатала вопрос: «Если Император выступит — примет ли старт Велонавт?» Велонавт — черноволосый и молчаливый молодой человек — был якобы полон решимости отнять трон у своего соперника и «загнать его в угол».

В воскресенье рано утром я дожидался редакционной машины на площади перед зданием «Свободных новостей». Обширное пространство площади оживляла одинокая липа, чудом уцелевшая между прямоугольниками автомобильной стоянки, да бронзовая фигура короля в шлеме, восседавшего на простой крестьянской лошади[16].

Перед открывшимися кафе расставляли стулья и раскрывали большие зонты над столиками. Из дома напротив слышались звуки гармоники. Несколько рабочих тащили канат для оцепления проезжей части. Мужчина в синем плаще делал через микрофон техническую пробу громкоговорителей, развешанных по обе стороны улицы на стенах домов, между красно-желто-черными флагами бельгийского государства.

Постепенно площадь стала заполняться народом. Мужчины и женщины, сопровождаемые детворой и вооруженные списками участников, взяли в окружение короля на лошади. Громко сигналя, медленно прочесывали толпу приземистые скоростные автомобили. На крышах автомобилей были укреплены вверх колесами велосипеды. От свежего утреннего ветра колеса легонько вращались, и спицы блестели, точно серебряные. Следом за машинами появились первые разноцветные фуфайки гонщиков.

И вдруг вся Королевская площадь пришла в неистовство. Из машин сопровождения выскочили молодые, в большинстве своем выше средней упитанности, парни и принялись разыскивать выезд на автостраду. Гонщики сгрудились пестрой толпой у палатки, где им выдавали пакеты с едой и лимонад. Радиокомментатор весело трещал в микрофон, интервьюируя героев предыдущих воскресных гонок.

Королевская площадь была вся запружена публикой. Бесцеремонные юнцы, да и мужчины постарше, успевшие заключить пари за кружкой пива, протискивались с фотоаппаратами к самому секретариату, где гонщики расписывались в списках участников. По радио объявляли фамилии и номера. Человек в болотных сапогах, протопавший сюда, видимо, прямо с ночной рыбалки, размахивал своим довоенным «кодаком» и что-то громко кричал, пока гигантского роста полицейский не взял рыболова за шиворот и не потащил безжалостно в боковую улочку, нанося непоправимый урон его престижу в глазах собутыльников.

Окруженный техниками и репортерами, стоял сдержанно улыбающийся Велонавт, кто-то протягивал ему бутылку «Красного аперитива», а фотограф увековечивал этот торжественный акт, целя объектив аппарата на этикетку. Появился Император, слегка потирая колено, так что каждому стало ясно, что ушиб он не выдумал. Какой-то малец, случившийся рядом, вдруг высоко подпрыгнул, сорвал с его головы жокейскую кепочку и тут же исчез в толпе.

Я от души наслаждался пестрыми красками и даже невнятным хрипом громкоговорителей, из которых неслось что-то вроде бессвязной молитвы. Плывя по волнам этой ярмарочной толчеи, я достиг Велонавта и уже собирался попросить у него автограф, но был довольно невежливо оттеснен его тренером. Вдруг кто-то схватил меня за рукав и потащил за собою. Это был шофер редакционной машины.

— Скорее! — кричал он. — Я вас уже давно ищу. Если мы сейчас же не поедем, то не выберемся отсюда.

Мы бросились к машине. Там уже сидел, нетерпеливо ерзая, репортер из нашей газеты. Тигриным прыжком машина рванулась вперед и вклинилась в длинную вереницу автомобилей, ехавших в двухстах метрах впереди гонщиков. Подъезды стоявших вдоль улицы домов были черны от народа, люди тянули шеи, пытаясь высмотреть внутри машин известного киноартиста или телезвезду. На поворотах дороги можно было увидеть далеко впереди целый караван рекламных машин, оставлявших за собой пестрый след из красочных проспектов, листовок и картонных коробок.

Репортер поставил себе на колени миниатюрную плоскую пишущую машинку и принялся стучать по клавишам, как пианист-виртуоз.

— Репортаж с места событий по горячим следам, — объяснил он. — К концу соревнований все должно быть готово. Вы мне не поможете? Нужно записывать имена, которые будет передавать радиомашина.

Я вооружился блокнотом и карандашом. В тот день я записал множество имен, но тех, кому они принадлежали, мне так и не довелось увидеть.

Наша процессий упорно продолжала двигаться впереди гонки, все время выдерживая дистанцию в несколько сот метров. Сквозь треск и писк автомобильного радио я пытался разобрать репортаж теолога о развитии событий. На шестидесятом километре Питу. Янсен-су пришлось сойти с велосипеда. На семидесятом километре у Императора снова начались неприятности с коленом. На восьмидесятом километре Пит Янсенс догнал лидеров и снова включился в гонку. На восемьдесят втором километре Велонавт «высунул было голову, но потом опять спрятался в раковину». Лидеры «пришпорили коней».

Я записывал, а сам поглядывал на одетых по-воскресному зрителей, наблюдавших за нами с обочин. На Хиндербергенскую стену мы взобрались между плотными шеренгами почетного караула болельщиков, которые пили кока-колу, ели мороженое и громко кричали нам: «Кто сейчас впереди?»

На стопятидесятом километре наша машина взяла в сторону и выскочила вперед. Там нашего репортера ждал мотоцикл. Репортер занял место на заднем сиденье, мотоциклист пропустил мимо все машины и оказался в самой голове гонки. Минут через пятнадцать он достарил репортера обратно. Едва усевшись в машину, молодой человек тут же снова принялся как безумный молотить по клавишам.

— Ну, как там дела? — спросил я его.

— Затишье перед бурей, — пробурчал он. — Они следят друг за другом как смертельные враги.

— О, — сказал я.

— Обещаю вам резню на финише, — проговорил репортер. — Если Император не сунет всем нож в спину.

— Нож в спину?

— Это для него пара пустяков. Так он выиграл в гонке Париж — Кортрейк. А как по-вашему, почему Велонавт побил его затем на целое колесо?

Репортер вновь обрушился на свое пианино, а я стал ломать себе голову над его диковинными речами.

На двухсотом километре теолог возвестил из радиомашины: «Пит Янсенс вырвался вперед. Он оторвался на сто метров. На двести. Император пускается в погоню...»

— Гони! — закричал репортер шоферу. — Мы должны это увидеть по телевизору!

У первой же развилки мы свернули и со скоростью сто сорок километров в час полетели в редакцию, куда поспели как раз к заключительному эпизоду телерепортажа.

Пионеры велоспорта в этой стране, дорогой декан, были выходцами из родственной нам Западной Фландрии. Они вошли в легенду. Лет шестьдесят — семьдесят тому назад велосипед проник на территорию королевства и тотчас же нашел приверженцев среди народа, единственным занятием которого был труд до седьмого пота. В то время люди не особенно хорошо разбирались в значении слова «спорт». Футбол им был известен только понаслышке, а другие английские игры были привилегией богачей и чужеземцев. Но велосипед раздразнил воображение этих простых людей, живших в эпоху, когда не любили спешить. Постепенно все поняли, что он по плечу только двужильном, и тогда появились велосипедисты. Они-то знали толк в черной работе!

Шарль Дюбуа рассказывал мне про них часами. С иронией и в то же время с восхищением.

— Обрати внимание, — говорил он, — из каких наций вышли лучшие велосипедисты Итальянцы, бретонцы, фламандцы — люди эти издавна привыкли батрачить ради куска хлеба да помалкивать.

И мой друг пустился в пространные рассуждения о социальной ситуации в Европе, объясняя, почему велосипедный спорт культивируется главным образом в тех краях, куда еще не дошли другие виды спорта, со стадионами и прочими элементами материальной и духовной «инфраструктуры».

— Зачинатели нашего велоспорта, — рассказывал Шарль Дюбуа, — сперва отправлялись на заработки за границу, чаще всего во Францию. Домой они привозили чемпионские титулы, и это, пожалуй, было единственным, чему наш народ мог тогда радоваться. А радовался он беспредельно. Эти первые велосипедисты перестали быть простыми крестьянскими парнями, делавшими необычную, ни на что не похожую работу на чудной машине. Их называли Посланниками отечества, Вестниками восстания. Так величала их тогдашняя спортивная пресса. Возникла целая спортивная литература — героический эпос велоспорта, понятный народу и вдохновляемый им. Слагался он высоким стилем наших древних предков. Гонщика именовали «гонцом». Он теперь не просто падал, а «припадал к земле, взыскуя сил». Если он валился на дорогу от боли или отчаяния, то «меч изнурения подрубал ему корни». Когда он, пыхтя, колесил на своем тяжелом велосипеде по Пиренеям — он «высекал монументы велосипедного подвижничества». Все круги Дантова ада заново возникали каждое воскресенье на равнинах Фландрии.

В жизни бельгийского общества чемпионы велогонок мало-помалу начали соперничать в авторитете с королевским домом. К тому же они были единственными, кому народ поклонялся по доброй воле. Если что-нибудь и роднило их с королями, так это прозвище.

Король, которого не называли Великим, Смелым, Красивым или Добрым, обречен затеряться в анналах истории. Так происходит и с королевскими рыцарями велосипеда, чьи имена не увековечены прозвищем. На заре Героической эпохи велосипеда поэты воспевали их как Титанов Дороги. Однако если в ходе войны богов и титанов одному из них приходилось пахать носом землю, его тут же низводили до Каторжанина. Вскоре почетные титулы стали присуждаться персонально, заимствовались они у легендарных зверей и птиц. Темноволосый гонщик, который «широкими взмахами крыльев победил высоту гор», стал Черным Орлом. Отчаянный малый, который «летел, пришпоривая Железного Коня», и ликующе прогорланил: «Victoirel» — по-французски «Победа!» — стал Валлонским Петухом. Крепыша из-под Брюгге, который «поверг соперников ударами педалей», назвали Львом Фландрии. Потом настала очередь художников. Покоритель гор вырастал до Рубенса, «рисующего могучие фрески, на альпийских вершинах». Специалист по спринту, «этому бельканто велосипеда», удостаивался звания «Карузо велоспорта».

О, велодрёмы[17] независимой нации! Они живы и по сей день, потому что коренятся в глубине бельгийской души. Уж на что телевидение мастер развенчивать старые легенды и создавать новые мифы, но и ему пока мало что удалось изменить в этом отношении.

Бельгийская нация стала теперь богаче или движется к этому, но она упорно цепляется за старую романтику. Прежде спорт был героической сагой газет, смысл которой не всегда доходил до простых смертных. Вместо стадиона они собирались и спорили в деревенских кафе, где формировались и первые спортивные клубы. Там рождались идеи новых состязаний, на всеобщее обозрение выставлялись боевые трофеи местных спортивных кумиров. Во время гонок кафе превращались в раздевалки, а после — в храмы, где чествовали чемпионов и устраивали банкеты с пивом и рагу из кролика.

Прошли годы, и миннезингеры велосипеда отступили перед всемогуществом телевидения. Отныне болельщик может заказать себе любой чемпионат с доставкой на дом. Спортивная борьба развертывается в его собственной квартире, гонщики сыплются с велосипедов на его ковер. Шаг за шагом человек превратился в абсолютного свидетеля. И все же старый эпос пьянит ему голову. Каждый вечер любители спорта включают телевизор, и каждое утро они проверяют по газетам, что именно они вчера вечером смотрели и как это следует понимать. Спортивные газеты — вот нынче подлинная Национальная литература. А велосипед — не более чем вышедший из моды экипаж, которого уже не встретишь на современных автострадах.

Письмо восьмое. ОБЗОР НАЦИОНАЛЬНОЙ

СОКРОВИЩНИЦЫ.

В гостиной виллы «Юдолалия» стоит примечательный предмет, нечто вроде шкафа или серванта. Нижняя его часть из дерева и закрывается двумя дверцами, на которых изображены ярмарочные сюжеты в духе Брейгеля. Тут хозяин хранит разные сувениры и подарки. Кофейный сервиз, полученный на свадьбу от тетушки, на которую он теперь обижен, но еще не настолько, чтобы выбросить этот хлам. Белая супница с трещиной на груди и половиной крышки — выбросить эту вещь ему жалко потому, что он получил ее на память от бабушки. Жестяная коробка с документами, оставшимися от его службы в ополчении, и другая — со школьными тетрадками и грамматикой, свидетелями тех времен, когда он был первым в классе и еще подавал надежды. Похоже, что его жена провела тщательную ревизию коробки с тетрадями. Когда супруг заводит речь о своих школьных успехах, она не скрывает улыбки.

Верхнее отделение шкафа уже и намного выше. Сквозь раздвижные стеклянные стенки видны стеклянные полочки и все, что на них стоит. «Это наша витрина», — говорят хозяева.

На первой полочке вы видите большие серебряные и бронзовые медали в поставленных стоймя обитых черным бархатом коробочках. На них изображены: голый мужчина, который слегка развернул корпус и собирается метнуть диск; женщина без одежды, которая протягивает кому-то, смотрящему в вашу сторону, пальму мира; еще один голый мужчина, на этот раз в профиль, изготовившийся к бегу, и еще одна женщина без одежды, которая дует в трубу и смотрит вдаль, потому что там совершается восход солнца.

— Изящная работа, — говорит владелец «Юдолалии» своим гостям. — Это мне подарили за активную деятельность на благо нашего спортклуба. «Мэне сана ин корпорэ сано»[18]. Двадцать пять лет был секретарем и пять лет президентом. Преодолел немало трудностей, но и добился многого. Люди остались мне за это признательны. Вот награда за добродетель. Сейчас я очень занят по работе, да и старею с каждым днем. Так что могу быть только почетным президентом. Place aux jeunes, mes amisl (Последняя фраза произносится по-французски. Она означает, что нужно уступить место молодежи. Бельгийская знать сплошь и рядом употребляет ее как междометие, так что буквально ее понимать не следует.)

На второй стеклянной полочке лежат серебряные и бронзовые медали, на которых выгравированы факелы, ружья и шлемы. Одни имеют круглую форму, другие — форму звезды или солнца в венчике из остроконечных лучей. К ним прикреплен кусочек материи благородно-алого или небесно-голубого цвета, но чаще всего трех цветов — красного с желтым и черным[19]. Середину медали обычно украшает барельеф, в котором вы узнаете профиль одного из бельгийских королей.

— Да, — поясняет владелец «Юдолалии», — пришлось повоевать.

В составе четвертого полка. Пять лет был в плену, а потом двадцать лет секретарем Братства ветеранов. Не смейтесь! У меня до сих пор осталась отметина после того случая, когда один старый ветеран чуть не избил меня в моем собственном доме за то, что ему никак не удавалось выхлопотать себе пенсию.

На третьей полочке находится блестящий золотой кружок. На нем крест и тиара. Кружок покоится на кусочке желто-белого шелка, остальные медали лежат в почтительном отдалении, а у задней стенки стоит фотография папы с его собственноручной подписью.

— Это подарок викария из епископата. Он прослышал, что меня собираются чествовать как основателя и президента общества «Очаг и алтарь». Пастор нашего прихода хотел утаить эту новость от епископата, потому что я категорически отказывался петь во время его служб под аккомпанемент биг-бита. Я был и останусь патриотом органа! Очевидно, викарий прочел о моем юбилее в газете. В коллеже мы были с ним друзьями. Он тут же запросил Рим. В разгар торжества распахивается Дверь и появляется викарий с этой медалью. Я оторопел: «Монсеньер!» Он смеется: «Зови меня просто Мон». А потом произносит речь на полчаса. Попозже мы ее услышим: я записал ее на пленку.

До чего же остроумный человек!

На нижней полочке множество витых канатиков и широких ленточек ярчайших цветов, не в пример веселее, чем на верхних полочках. К этим ленточкам подвешены тюзолоченные кружочки с изображениями всевозможных масок и шутовских колпаков, окруженных именами заморских принцев.

— Это карнавальные сувениры, — говорит хозяин и улыбается. — Много лет подряд я устраивал карнавальные шествия и открывал маскарадные балы. Прекрасные то были времена! В пятьдесят седьмом я был даже принцем карнавала. Они думали, что у меня не хватит смелости! Это, конечно, недешево стоит, но веселья и смеха — на всю жизнь! Смотрите-ка, вот это медали «Ордена Любителей Белого Вина» и «Рыцарей Вкусного Блюда». Нужно уметь отдыхать. Наслаждаться всем прекрасным, что есть в этом мире. Что такое жизнь? Короткий праздник посреди бесконечного Великого поста.

— Совершенно справедливо, — соглашаются гости.

Владелец виллы, дожидавшийся этой минуты, делает знак жене.

Она щелкает выключателями, свет в комнате гаснет, зато витрина вдруг начинает блистать и переливаться под направленным на нее светом, источник которого искусно спрятан где-то за дубовой балкой под потолком.

— О-о-о, — вырывается у гостей.

Каждая безделушка сверкает, словно драгоценность, а стеклянный шкаф преображается в сокровищницу бельгийских королей.

Апофеозы и юбилеи — самая процветающая сфера общественной деятельности в Католическом королевстве.

Жизнь здесь кипит и бурлит весь год напролет, а в особенности по уик-эндам, то есть в субботу и воскресенье. По всей стране выходные дни приносят радость заслуженным людям и заставляют попотеть отцов города и бургомистров, членов комитетов и служащих общины, секретарей и рестораторов.

Когда проходили, мимо Дома общины в Рейнаарде, всякий раз бросаются в глаза гордо реющие флаги, а слух улавливает стрельбу — салют пробками из бутылок с шампанским во славу очередного именинника. Всегда найдется кто-нибудь, победивший в чем-нибудь — в состязании голубеводов, в марафонской игре на гармонике, в бильярдном турнире, в телевикторине. Летним воскресным днем невозможно проехать через бельгийскую деревню, чтобы вам не загородили путь — нынче местный духовой оркестр, своим ревом способный заглушить Международный музыкальный фестиваль в Лимбурге, завтра — футбольная команда, которая «вплела в свой герб золотую ветвь», а в следующий раз — пестро украшенная колесница, с которой принц стрелковой гильдии принимает дань восхищения от своих подданных.

А сколько суеты и восторга, когда после участия в Тур де Франс под громкие звуки музыки возвращается к родным пенатам и предстает перед земляками на парадном крыльце Дома общины местный герой! Ему, к сожалению, удалось занять всего лишь пятнадцатое место, но ведь он без страха и упрека выполнял в Пиренеях миссию Гонца. Бургомистр прижимает его к своему сердцу и молвит: «Франс, дружище, для всех нас ты — моральный победитель и достойный сын нашего спортклуба».

Могучими опорными колоннами служат культу апофеозов и юбилеев юбилеи художников и политиков. Смысл этого явления прозрачен: юбилей рассматривается как единственный объективный критерий при оценке личности. Все другие деяния могут быть поставлены под вопрос оппозицией. Значение художников и общественных деятелей измеряется такими сложными мерками, как личный вкус, связи, интеллигентность. Юбилеи выше этого. Они входят в разряд устойчивых, не подлежащих сомнению ценностей. Они как бы взывают: «Бельгийцы, этот человек, сумевший прожить среди вас так долго, заслуживает горячих аплодисментов!» И он их получает.

Достигнув определенного возраста, вы вправе рассчитывать даже на милость бывших врагов. Нельзя быть злопамятным, думают они и спешат поднести вам цветы. Ведь удушить можно и в дружеских объятиях.

Какой же год бывает стартовым для юбилеев? В прежние времена, когда бельгийцы приобщались к Вечности более поспешно, юбилеи начинались с сорокалетнего возраста. Заметка в газете, букет Цветов и первая медаль — для первого раза вполне достаточно. Пятидесятилетие — полвека — давало повод для настоящего чествования На первое — научная сессия или заседание, венчаемое приемом у министра или его заместителя, на второе — обед с семью приветственными спичами и наконец, если речь шла о действительно большом и общепризнанном авторитете, то на десерт — шествие в сопровождении двух капелл, церковной и муниципальной, с заключительной серенадой под балконом юбиляра.

В наше время юбилейный рубеж отодвигается все дальше. Население с каждым годом стареет, естественный отбор изживает себя. Золотая свадьба перестала быть редкостью. Редакции «Нашего Рейнаарде» и других общинных газет просто захлебываются в потоке фотографий Четырех Поколений и Бодрых Долгожителей, которые до сих пор еще читают без очков. Теперь юбилеи обычно справляют в дни шестидесятилетия. Поначалу без особой помпы, ибо есть серьезные основания считать, что немного времени спустя придется повторять все заново. В действие включается механизм, который каждые пять лет автоматически усаживает Заслуженного Человека в кресло юбиляру. Я слышал о популярных писателях, которые последние двадцать пять лет жизни занимались исключительно произнесением благодарственных речей на посвященных им торжествах, организуемых в юбилейный сезон дважды в месяц сотнями культурных обществ и филиалов.

Придя, наконец, к верстовому столбу своего жизненного пути, увенчанному цифрой «семьдесят», юбиляр получает право на Собрание сочинений или же посвященный ему сборник статей. Среди статей попадаются даже такие, где тот или иной коллега признает его заслуги. На его имя поступает телеграмма от правительства, а иногда от самого короля, из чего явствует, что теоретические заблуждения в области политики, которыми уважаемый юбиляр грешил в далекой юности, можно считать забытыми. Путь к Рыцарскому ордену теперь открыт. И в самом деле, на юбилейном обеде, между фруктами и кофе, его подает к столу секретарь кабинета, молодой человек, почерпнувший данные для своего пышного поздравления из биографического справочника «Кто есть кто».

Верят ли бельгийцы этим апофеозам и юбилеям?

Я задаю себе этот вопрос всякий раз, когда прохожу мимо одного магазинчика. Он стоит на оживленной торговой улице и бросается в глаза своей простотой. Среди стеклянных дворцов и крикливой пестрой рекламы не сразу замечаешь его высокие узкие окна с зеленым или коричневым переплетом. На фасаде нет вывески, только надпись на витрине: «Мундиры и знаки отличия». Другой рекламы ему и не требуется. У него есть своя постоянная клиентура — военные, государственные служащие, высокопоставленные лица, музыканты, почетные ветераны труда, а также фирмы и общества, отмечающие юбилейные даты.

Витрина магазинчика представляет собой выставку образцов человеческой гордости и тщеславия. Но я приглядываюсь не к витрине, а к бельгийцам, которые возле нее замирают. Они указывают друг другу на ордена и медали — и на те, что у них уже есть, и на те, что кажутся им смешными. Последние они называют «жестянками» и «побрякушками». А если возле витрины остановилась целая группа, то всегда находится остряк, который, выпятив грудь и послюнив большой палец, начинает цеплять на себя воображаемые награды и с павлиньей важностью прохаживаться перед витриной. Толпа отвечает ему дружным хохотом.

Вообще-то бельгийцы любят смеяться над тем, что им дорого. И нет ничего страшного в том, что они зубоскалят над наградами и сами же за ними гоняются. Медали весело бренчат на их груди, покуда им хоть одну не вручат публично. Тогда украшения становятся почетной наградой. Их вешают в гостиной или студии, чтобы человечество знало, с кем оно имеет честь. Если же награждают служащих фирмы, то ее владелец заказывает в рекламном бюро богато иллюстрированный фоторепортаж «Торжественное вручение сорока пяти юбилейных медалей на фирме «Брюкотекст» (что значит — «Брюссельская компания текстиля»).

В Рейнаарде, прямо напротив церкви, стоит древняя харчевня. Низкое вытянутое строение из белого камня под красной черепичной крышей и со множеством окошек. На вывеске над зеленой дверью два бражника пытаются катить бочку пива друг другу навстречу и сталкиваются лбами. «Харчевня в Неладах» — гласит надпись над их головой. Но на окне, что возле двери, можно прочитать другую: «Все — для «Дома у Имярек»[20].

Старейший постоялый двор округи пережил второе рождение. «Он приютил самый модный магазин всей страны», — говорит его новый владелец. И довольно улыбается, потому что дела идут отлично. Жители Рейнаарде зовут его «Антикваром» — в столовой у него хранится масса предметов художественных ремесел и старины. Сам он в проспектах и рекламных объявлениях расшифровывает свое занятие как «новейшую и необходимейшую профессию эпохи — композицию бытового фона». Он заявляет напрямик: «Я нужен всем, кто хочет что-то значить. Каждому, кто хочет попасть в элиту, без моих услуг не обойтись».

«Композитор бытового фона» — крепкий мужчина между тридцатью и сорока, с черной шкиперской бородой. Он радушно приветствует меня в окружении картин фламандских экспрессионистов, гравюр Мазереля и офортов Дирка Бакстеена. На подоконнике я вижу брабантскую керамику, а на бывшей пивной стойке — вереницу фарфоровых блюдец и чашек да коллекцию стеклянных горшочков, «выдутых еще вручную». Рядом стоят скиния эпохи Ренессанса и медная помпа для пива, а у стены возвышается старый книжный шкаф, сверкающий золотыми корешками. Надпись над стрелкой, указывающей на следующую дверь, приглашает: «Осмотрите нашу коллекцию мебели разных стилей».

«Композитор быта» объявляет, что я в своих записях спокойно могу называть его помощником создателей памятника современности.

— Я состою на службе у искусства, — говорит он. — Виски?

Виски — напиток людей с «фоном».

— Прежде, — рассказывает мужчина со шкиперской бородой, — прежде человечество воздвигало памятники знаменитостям. Генералы и короли из гранита сидели на конях посреди зеленых скверов. Мраморные художники держали свои палитры на рыночных площадях и в городских парках. Бронзовые поэты застывали в мечтах перед зданием ратуши или читали книжки у парадного входа в библиотеку. Но впоследствии, благодаря обязательному обучению, литераторов развелось огромное количество, да и войны стали случаться чаще и велись с большим размахом. Теперь уже было дороговато поднимать на пьедестал каждого, кто отличился на поле битвы или за письменным столом. В некоторых городах негде повернуться из-за позеленевших изваяний мудрецов и триумфаторов. Еще виски?

«Композитор быта» отвинчивает голову готической статуэтки святого и извлекает оттуда новую бутылку.

— Сегодня люди хотят, чтобы каждая вещь имела практический смысл. Положить еще льда?

Наш народ, — продолжает «Композитор быта», — прибег тогда к более демократической форме публичного увековечения, и эта форма процветает и в наше время. Имена великих людей начали писать на металлических дощечках и развешивать на перекрестках и площадях. Ныне же возникает новая, высшая форма. Подлинная слава пожинается не на улице и не на публике. Она рождается в вашем доме. Она расцветает в гостиных, где миллионы людей каждый вечер включают телевизор. Монументы воздвигаются теперь на маленькой плоскости телеэкрана, и эти монументы превосходят по высоте все прежние памятники. Они превосходят их еще и потому, что избраннику судьбы не надо больше ждать своей смерти. Он может, нет, он должен присутствовать на открытии собственного памятника. Без него памятника не будет. Хотите сигару?

«Композитор быта» открывает скинию эпохи Ренессанса и достает оттуда ящичек с сигарами.

— Не проходит и дня, — говорит он, пуская синие струйки дыма, которые завиваются нимбом вокруг головы готического святого, — не проходит ни одной передачи, чтобы нам не представили нового Сына или Дочь Народа. Мы круглый год ходим в гости к Людям с Большой Буквы, игравшим некогда важную роль в обществе, а теперь состарившимся настолько, чтобы еще суметь достаточно живо поведать нам о своем прошлом. Мы слышим и видим, как прощупывается, прослушивается и просвечивается вся жизнь Лидеров Нации. Мы подсаживаемся к их столу, мы возлежим на ковре возле их очага, мы садимся на колени самой Культуре. На наших глазах растет и ширится галерея героев, аллея живых памятников эпохи.

— Позвольте задать вам один вопрос. Какую же роль выполняет ваша фирма в деле всенародного распространения культуры?

— Я, — разъясняет он, — даю на прокат картины, скульптуры и другие предметы искусства выдающимся личностям, которых телевидение выбирает для передач из цикла «Дома у Имярек».

Письмо девятое. УСТРАИВАЙСЯ!

— Кофе, пожалуйста, — попросил я кельнера. Я сидел в старом кафе со множеством зеркал в блестящей медной оправе.

Он изображает нечто вроде поклона, затем исчезает и возвращается только через десять минут. Пробурчав какие-то загадочные слова, он ставит поднос на столик. На подносе находятся: металлический кувшинчик с молоком, два кусочка сахара в обертке, пирожное размером с детскую ручонку, кусочек шоколада площадью в почтовую марку, ложечка и странная башенка из стекла и посеребренного, металла, сильно напоминающая шахтерскую лампу.

— О! — вырывается у меня возглас удивления.

Ибо эта башенка есть не что иное, как одна из разновидностей старых бельгийских фильтров для кофе, ныне все чаще вытесняемых пластмассовыми приборами разового употребления.

Фильтр — это украшение истинно бельгийского кафе. Это устройство для кофепития обладает самой яркой индивидуальностью в мире.

Я созерцаю его с одобрением и любопытством. Стеклянная чашка в низком металлическом подстаканнике. Над прозрачной шейкой чашки возвышается металлическая голова — купол со свежемолотым кофе и кипятком, который должен найти себе дорогу вниз через тонкое ситечко. А на самом верху — солидная металлическая крышка с шишечкой.

Настоящее произведение искусства.

Желая выразить шедевру свое восхищение, я беру его за блестящее ушко. И тут же вскрикиваю, потому что обжигаю себе пальцы. Тогда я осторожно начинаю поворачивать поднос, чтобы осмотреть конструкцию со всех сторон. Отполированная до блеска синтетической пастой, она излучает благородство. На подставке выгравировано ее имя — «La Noble Rose»[21]. На крышке — изящный цветочек.

Через пять минут восхищения мне приходится констатировать, что в нижнюю часть из верхней просочилось пока что всего четыре капли кофе. Я стараюсь не выказывать своего нетерпения. Я-то знаю, какие процессы происходят в настоящем бельгийском фильтре. И вовсе не собираюсь их подгонять, как это делают неопытные люди, которые поднимают крышку и начинают помешивать содержимое. Это нарушает равновесие в работе фильтра. Аромат и вкус кофе прямо зависят от того, как распределился и утрамбовался под ситечком кофейный порошок. Тонкое искусство, для овладения которым нужен большой опыт и врожденное чутье. Я встречал весьма понятливых людей, которые прожили много лет в Бельгии, но так и не усвоили, с каким усилием ситечко должно давить на кофе. Немножко недожать — и вода процеживается еле-еле, а каждая ленивая капля обрушивается на ваши нервы как при пытке водой. Немножко пережать — и вода каскадом низвергается через ситечко, а результат настолько бледен, что хоть пускай золотых рыбок.

Через десять минут я чуточку забеспокоился.

С единственной целью убедиться, осталась ли еще вода в металлическом куполе, я легонько приподнимаю крышку. Да, вода на месте. Но шишечка крышки еще так же горяча, как и ушко, и я вторично обжигаю себе пальцы. От неожиданности я роняю крьцпку на молочник, молоко разливается по подносу белой лужицей, в которой плавает и тает шоколад.

Две барышни, похрустывающие вафлями за соседним столиком, бросают взгляд в мою сторону и сочувственно улыбаются. Они сразу признают во мне иностранца — ведь этого не скроешь. Я поднимаю крышку с помощью салфетки и вновь водружаю ее обратно на шахтерскую лампу.

Через пятнадцать минут донышко чашки, что в подстаканнике, уже не просматривается. Я наблюдаю, как тяжелые капли постепенно собираются под металлическим куполом и медленно падают. Украдкой бросаю взгляд в сторону барышень — не следят ли они за мною, но они как раз заказывают официанту вторую порцию вафель. Тогда я быстро поднимаю с помощью той же салфетки крышку прибора, хватаю ложечку и начинаю помешивать. Никакого результата. Я соображаю, что нужно приподнять ситечко, чтобы оно не так сильно давило сверху на кофе. Я засовываю ложечку под край ситечка в нижней части купола.

Интересно, какой температуры должна быть вода, чтобы фильтр мог нормально работать? Одни специалисты считают так, другие эдак. Собственно говоря, и здесь все решает интуиция — важнейшее качество, отличающее бельгийца от других представителей рода человеческого.

Температура воды в моей серебристой шахтерской лампе, несомненно, была в несколько раз выше точки кипения. Когда я собираюсь вытащить ложечку, купол опрокидывается и обжигающий фонтан брызжет на мою правую руку. Я роняю ложечку, и она в обществе молочника летит на пол. От ужаса я вздрагиваю, моя левая рука делает рефлекторное движение и задевает «Благородную розу». Горячий кофе, столь кропотливо процеженный, выплескивается мне на колени, отчего я непроизвольно издаю довольно грубое восклицание.

Барышни перестают жевать третью порцию вафель, а кельнер подходит ко мне и спрашивает:

— Что-нибудь не в порядке, менеер?

Если бы мне поручили подыскать для Бельгии подходящий символ, я бы точно знал, откуда начать.

Чужестранцы, подобно мне воевавшие с настоящим старым бельгийским фильтром, никак не уразумеют, какой смысл видят обитатели королевства в своих кофейных башнях. Нидерландский мудрец Годфрид Бомане[22] даже спрашивает, почему официант не додает клиенту такой кофе, который можно пить сразу. Бомане не собирается ходить в кафе, где нужно ждать по полчаса, а потом еще производить опаснейшую работу с фильтром.

Эти чужестранцы не сознают, что в фильтре фокусируется глубочайшая особенность бельгийского характера.

Только тому, кто умеет настойчиво и терпеливо ждать своего часа, искать своего шанса, «устраиваться», фильтр придется по вкусу таким, каков он есть. Для остальных фильтр был и останется своенравной, непредсказуемой «вещью в себе», а кофе — горячим, пока его не трогаешь, и чуть теплым, стоит поднести его к губам.

— Жди своего часа. Débrouille-toi! Устраивайся!

Этот лозунг я впервые услышал, когда был в гостях у Шарля Дюбуа. За завтраком его младший сынишка раскапризничался, не сумев очистить яйцо. Отец прокомментировал: «Учись устраиваться сам, иначе ничего не добьешься в жизни».

С тех пор мне бессчетное количество раз приходилось сталкиваться с этим выражением повсюду и при самых различных обстоятельствах. Бельгиец всасывает его с молоком матери как сумму национальной морали. Старшие вдалбливают ему в голову, что нужно держать нос по ветру, ковать железо, пока горячо, и выходить сухим из воды. «Устраиваться» — значит самому себе прокладывать дорогу в жизни, перехитрить того, кто сильнее, найти выход из безвыходного положения, даже окольными путями идти вперед — словом, как выразился Дюбуа, «уметь жить».

Все это заключено в одном коротком слове «устраивайся»! Но не только зто.

Бельгийский школяр, не блещущий успехами, вынужден отбивать жестокие атаки разгневанного и разочарованного родителя, но вечером, украдкой пробравшись в гостиную, он услышит, как его «предок» утешает жену такими словами:

— Что ни говори, диплом вещь нужная, но самое главное, чтобы он потом сумел устроиться.

Девица, преждевременно оставившая филологию из-за молодого человека, который затем неожиданно уехал за границу, по протекции бургомистра устраивается на работу в министерство. «Ее знание языков и вообще образование оставляют желать лучшего, но она умеет устраиваться», — говорит, подмигивая, ее начальник.

Если Шарлю Дюбуа позарез необходимо заново побелить стену своего сада или подстричь кустарник, а свободного времени нет, потому что на отпуск он запланировал семейное путешествие на машине в Италию («пусть дети там чему-нибудь поучатся»), он принимается кашлять и звонит своему домашнему врачу.

— Нужно устраиваться, — улыбается он. И демонстрирует мне статистику последней забастовки медиков, во время которой число заболевших на его фабрике резко сократилось — среди мужчин до двадцати пяти, а среди женщин до сорока процентов от нормы.

— Причина? У многих бельгийцев одна болезнь — хронический бюллетень.

Когда старший сын Шарля, Карлос Дюбуа, готовился к отправке в подготовительный центр карабинеров, ему часами приходилось выслушивать героические были о том, как Взрослое Поколение спасалось от чистки картофеля на кухне, мытья полов в казарме, прополки сорняка в штабном палисаднике и шальной пули на стрельбище.

— В армии, — поучал его отец, — нужно одно: уметь устраиваться.

И он сел писать письмо сенатору Де Кристеларе, с которым в школе играл в одной футбольной команде. Не поможет ли господин сенатор Юному Поколению устроиться, например, писарем, и хорошо бы неподалеку, чтобы оно каждый вечер могло приезжать домой, а утром поспевать как раз к подъему флага.

— Устраивайся, как все гениальные люди.

Разве не гениально само по себе искусство наводить спасительные мосты, прокладывать кратчайшие дороги, разрешать самые неожиданные трудности, когда нет четкого плана и все спасение в хитроумной и моментальной импровизации?

Армия явила стране один из самых блистательных в отечественной истории образцов Искусства Устраиваться. Это произошло в 1914 году, когда бельгийцам пришлось отступать перед нашествием восточного соседа. Шаг за шагом двигаясь вспять, Дошли они до западного угла страны, где за речушкой зеленеют польдеры[23]. Там стояли они и «не могли иначе»[24]. Впереди противник, позади море. «Что делать?» — думают военачальники. Тут приходит к ним простой смотритель шлюзов и говорит: «Если, между прочим, открыть вот эти воротца, после вот эту дверцу, а потом вон ту заслонку, да при этом закупорить все трубы под железнодорожной дамбой между таким-то и таким-то городом, тогда вся округа уйдет под воду и никому больше хода не будет»! «Чудеса», — сказали генералы и велели сделать, как советовал смотритель. Так остановило врага тайное оружие бельгийцев.

— Искусство Устраиваться — древнее искусство, — говорит Шарль Дюбуа. Его лицо сияет удовлетворением. Ему вовсе не кажется, что слово «искусство» здесь неуместно; скорее напротив, для него это словосочетание обозначает, пожалуй, единственное национальное качество, которым он мог бы гордиться безоговорочно. — На мой взгляд, — продолжает он, — разгадка в том, что эти земли на протяжении веков служили добычей иноплеменных завоевателей и чужеземных тронов. Население все время попадало в чрезвычайное положение, когда приходилось хвататься за соломинку, а после зализывать раны. Чтобы остаться в живых, люди шли на любые уловки. Кто не взял силой, тому нужно брать хитростью. И народ запечатлел себя в средневековом зверином эпосе о рыжей шельме Рейнарте-Лисе, который так ловко сумел надуть короля и всю мстительную свору охотников. Это умение прятаться и ускользать перешло по наследству, так что потомки Рейнарта стали ловкачами по профессии, точнее, по призванию. В годы войны, например, они ухитрились организовать самый черный рынок на свете. Люди усвоили, что нужно глядеть в оба, если хочешь видеть будущее. То, что хочешь удержать, не упускай из рук. Когда надо спасать голову, рассчитывай только на собственные ноги.

— И это, — замечает Шарль Дюбуа, — осталось у бельгийцев в крови.

Когда бельгиец едет по шоссе, покажи ему сплошную разделительную полосу, и он обязательно пересечет ее, ликуя, что хоть на мгновение может натянуть нос высоким властям, которые заставляют его ездить строго по правилам.

От красной Линии на архитектурном проекте его пробирает дрожь, и он тотчас же изобретает предлог, чтобы поставить дом на несколько метров впереди или позади этого рубежа.

Он выбирает парламент, который должен принимать законы, а потом использует своих депутатов для того, чтобы они помогли ему эти законы обойти.

Уплату налогов он считает национальным долгом тех, кто не в состоянии от этого уклониться.

— Идем, — предложил Дюбуа, — выпьем беленького в «Бельгийском павильоне».

— По стаканчику женевера[25]?

— Да. Или тебе не нравится женевер?

Я поспешил его успокоить. «Нет» может быть легко понято как отказ от приглашения, а я уже рассказывал тебе, что в Бельгии это небезопасно.

— По-моему, это великолепный напиток. Но я слышал, что в ваших кафе не разрешено подавать крепкие напитки?

— Совершенно верно, — сказал Шарль Дюбуа. — В пивных алкоголь продавать нельзя. Запрещено законом. Это одна из строжайших социальных мер, принятых после первой мировой войны.

— Так как же?!

— Что — как же? Общественность страны вела долгую и трудную борьбу против пьянства как страшного бича, издавна терзавшего народ. Я от всего сердца приветствую этот закон.

— Но...

— Но было бы негуманно применять его на каждом шагу. Спору нет, править необходимо сильной рукой, но на что-то нужно смотреть сквозь пальцы.

— Да, обычаи и нравы за последние годы очень изменились...

— Конечно. Еще один довод в пользу гибкой политики.

— Почему же вы не добьетесь смягчения этого закона?

— Об цтом не может быть и речи! Дай людям палец, и они руку откусят. Ну, так как, будем пить женевер или нет?

— С удовольствием.

Хозяин «Бельгийского павильона» достает откуда-то снизу большую бутылку и наливает нам, три раза подряд, по рюмочке.

— А если вдруг придут жандармы?

Хозяин смеется:

— Как-нибудь устроимся.

Мы приятно провели полчаса за столиком «Бельгийского павильона», как вдруг к нам подошел хозяин. Он поставил на столик три рюмки женевера — одну для себя, две для нас (за свой счет) — и положил перед Дюбуа папку с какими-то бумагами.

— Ты можешь покончить с этим на следующей неделе? — спросил он.

— Думаю, что да, — ответил Дюбуа.

— Без осложнений?

— Завтра я увижу секретаря кабинета и попрошу положить твое дело сверху.

— Родственник?

— Я был тренером футбольной команды, где он играл центральным нападающим.

— Ты везде найдешь дорожку.

— Черный ход есть в любом подъезде.

Они похлопали друг друга по плечу, и мы выпили еще по одной.

— Мировой парень, — сказал Шарль Дюбуа, когда мы с раскрасневшимися лицами побрели домой.

— Ты работаешь на него? А я считал, что ты в этой фирме, как бишь ее...

— Ну да! Я просто немножко помогаю ему с бухгалтерией. После службы, понимаешь?

После службы! Если приглядеться к бельгийцам, то возникает впечатление, что рабочее время в этом государстве начинается как раз «после службы».

Шарль Дюбуа немножко помогает с бухгалтерией. Его сын Карлос каждую субботу «занимается страхованием». Их сосед «в свободные минуты» ездит от сада к саду с лопатой и деревянными граблями. Их соседка вечерами... впрочем, это не относится к делу, но кругленькую сумму она уже успела сколотить.

Уравновешенные бельгийцы, днем исписывающие толстые гроссбухи в конторах и вежливо отвечающие на звонки в присутственных местах, «после службы» летят сломя голову в дансинг, чтобы здесь ударить из джазовых батарей. Толпы учителей математики спешат после уроков к друзьям и знакомым помогать им в «исчислении налогов». Архивариус Рейнаарде, защитивший диссертацию о кладах древнеримских монет в окрестностях родного города, вдруг оказывается исполнителем модных песенок, стяжавшим в этом качестве немалый успех и доход.

Если кому-то из знакомых нужно освежить малярной кистью забор или починить радиоприемник, владелец «Юдолалии» говорит ему доверительным тоном:

— Надеюсь, вы не собираетесь расходовать на это слишком много. У меня есть человек, который занимается этим после службы. Если Я его попрошу, он сделает все что нужно, и по божеской цене.

Помню, я собирался купить машину. Отправился к дилеру[26] и только было пустился в подробнейшие расспросы как в контору неожиданно ввалился мой знакомый Франс Де Кристеларе, племянник сенатора Де Кристеларе, старого друга Шарля Дюбуа.

— Тебе нужна машина?

— Понимаешь, такси и прокат мне больше не по карману.

— Новая?

— Гм... Не знаю...

— Послушай, у меня есть знакомый парень, который после службы продает директорские машины. Если Я его попрошу...

Директорские машины, дорогой декан, это такие машины, которыми пользуются директора крупных фирм и которые практически не успевают износиться. Стоит им немного поработать, как из престижных соображений их заменяют новыми, с иголочки, сверкающими лимузинами. Блеск машины отражается на ее пассажирах.

Я бы с удовольствием купил себе новую, но дружба обязывает. И я позволил Де Кристеларе оказать мне дружескую услугу. Когда я в первый раз приехал в новой машине на виллу «ЮДолалия», хозяйка дома, оглядев через окно мою собственность, изрекла:

— Смотрите ка, у вас новая машина? Если бы вы меня предупредили... Я знаю кое-кого, кто мог бы достать директорскую машину...

В Бельгии, должно быть, колоссальное число директоров, потому что мне постоянно встречаются люди, у которых есть знакомые, перепродающие директорские машины. По божеской цене. А если ОНИ их попросят...

Не пугайся поэтому, дорогой друг, если я попрошу тебя срочно выслать мне денег. Из-за чрезвычайно выгодных покупок в кредит у меня не осталось почти ни цента. Потому что машиной дело не кончилось. Мои друзья помогли мне обставить всю квартиру. В гараже поблескивает моя директорская машина, в кухне гудит машина для мойки посуды — демонстрационный экземпляр, в гостиной разговаривает сам с собою телевизор с выставки. Оказывается, у Дюбуа есть знакомый, который работает на ежегодных промышленных выставках. После службы.

Кроме того, я купил три фотоаппарата, магнитофон, пишущую машинку, партию зажигалок (когда вернусь, буду дарить их как сувениры), велостанок, вафельницу и тостер. Племянник моей привратницы знает одного человека, который работает в Западной Германии и регулярно подвозит эти вещи в Бельгию, за полцены или около того. По просьбе племянника «он уступит вам их со скидкой».

— Такого шанса упускать нельзя ни в коем случае, — говорит мне каждый, кто приходит в гости. — Послушай, ты ведь совсем недавно в Бельгии, а уже здорово научился устраиваться!

Письмо десятое. ЭТО ПРОСТО НАДО ЗНАТЬ.

Когда я первый раз позвонил Франсу Де Кристеларе, он сказал:

— Ждем вас сегодня в семь вечера.

В четверть седьмого я обнаружил, что мои часы остановились. У меня оставалось максимум сорок пять минут, а я еще не брился! Я выскочил на улицу, отбил у какого-то кутилы такси, по дороге соскоблил свою щетину электробритвой (на батарейках) и был ужасно горд, что ровно в семь стоял у дверей виллы Де Кристеларе.

Я нажал кнопку звонка. Внутри раздался визг, что-то замелькало за гардинами в окнах второго этажа. Послышался топот — кто-то взбегал по лестнице, затем крик: «Анна! Ан-н-н-а-а-а!»

Я отступил на шаг, чтобы лучше рассмотреть, не происходит ли наверху что-нибудь чрезвычайное. Крыльцо было нешироким, но мокрым от дождя. Я поскользнулся и сел прямо на клумбу с розами. Именно в это мгновение дверь отворилась.

— О, вы уже здесь?

Это был старший сын Франса. Он хихикнул и помог мне подняться. Проходя за ним в салон, я одновременно счищал со своих брюк комья земли. За этим занятием и застал меня внезапно появившийся Франс Де Кристеларе.

Про него тоже нельзя было сказать, что он комильфо. Он одергивал манжеты сорочки, чтобы запонки оказались там, где положено, бабочка на шее свисала одним крылом вниз, точно подстреленная. Лицо его пылало, он выглядел сконфуженным.

— Вы явились как раз вовремя, — проговорил он, немного запыхавшись, украдкой скосил глаза на стеклянную стенку серванта, привел в равновесие бабочку и пригладил волосы рукой. — Не хотите ли рюмочку? Моя жена сейчас придет.

Он подошел к бару. Наверху послышался неясный шум, затем звук упавшего предмета, сопровождаемый приглушенным возгласом. Франс начал громко и оживленно расписывать прелесть теплого летнего вечера на юге, в то время как здесь, в этом сыром краю, погода — особенно за последние дни...

С Франсом Де Кристеларе мне приходилось встречаться не так уж часто, но он успел произвести на меня впечатление человека спокойного и очень уравновешенного. Теперь же он был явно не в своей тарелке, я не понимал отчего и сам стал слегка нервничать. Так же внезапно, как и начал, он отбросил тему летнего вечера на юге и перескочил на историю с аперитивом, который ему довелось как-то попробовать во Франции, а потом вокруг этого аперитива разразился скандал: оказывается, рецепт вина подделали. Он путал обвиняемого и обвинителя, вместо «Бордо» назвал «Рубе» и спасся только благодаря появлению жены.

— Вы очень пунктуальны, — сказала она и улыбнулась так широко, что мне было нетрудно заметить, как дрожат уголки ее рта.

Она уселась рядом с нами в кресло, взяла рюмку и тут же включилась в историю с аперитивом, который она явно спутала с одним из сортов красного бургундского. Взгляд ее тем временем блуждал по салону, словно производя инспекцию, и пытался через двойную стеклянную дверь проникнуть в столовую, чтобы удостовериться, что газеты не разбросаны по столу, а на спинках стульев не висит одежда. Она была красива, мефрау Де Кристеларе, если не считать того, что в уголке ее левого глаза было положено слишком много туши, а нос чересчур блестел от крема.

Мы провели удивительно приятный вечер. Дополнением к великолепному ужину была запыленная бутылка старого вина. Когда я наконец поднялся, собираясь откланяться, мефрау Де Кристеларе удивленно спросила:

— Вы хотите оставить нас так рано?

Теперь-то я знаю, что ни одна бельгийская хозяйка не отпустит гостя без этого традиционного вопроса, но тогда я решил, что меня просят побыть еще немного.

— Я думал поспеть на одиннадцатичасовой автобус, — возразил я робко.

— Будут еще автобусы! — рассмеялся Де Кристеларе. — Вы всегда так педантичны?

Мне снова налили рюмочку «Гран-Марнье»[27], а потом я еще целых полчаса должен был смотреть диапозитивы, снятые хозяином во время отпуска на Канарских островах.

Я горячо поблагодарил хозяев за щедрое гостеприимство. И все-таки меня весь вечер не покидала странная неловкость, а внутри было такое ощущение, будто время от времени диафрагму стягивает судорога и кровь холодеет. Позже, у себя в комнате, когда я восстановил в памяти весь вечер, ощущение неудобства усилилось и переросло в уверенность, что я каким-то неведомым мне образом повел себя безобразно в отношении моих новых друзей. Я терялся в догадках, как же это могло произойти, но чувствовал, что согрешил и что милые люди со всем возможным тактом старались не показать виду, хотя сами ужасно страдали.

У меня из головы не выходили запонки Франса Де Кристеларе, возглас наверху и топот ног по лестнице, французский аперитив и дрожь в уголках красивого рта мефрау Де Кристеларе, чей блестящий носик взывал о пудре.

Наконец я собрался с духом и обо всем рассказал Шарлю Дюбуа. Мой добрый наставник выслушал подробное описание происшествия, затем понимающе кивнул.

— Ты основательно свалял дурака, — улыбнулся он.

— Мне тоже так кажется, — признался я. — Но я никак не могу догадаться, в чем дело.

— Любому бельгийцу это ясно как божий день, — заявил он.

— Но ведь я иностранец, — взмолился я.

— Поэтому тебе простится, — молвил он кротко. — Ты совершил ошибку, типичную для иностранца, которого пригласили в гости. Ты пришел вовремя.

— Разумеется! Мне пришлось нокаутировать человека, чтобы завладеть такси. — Ободренный его улыбкой, я позволил себе немного преувеличить.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты не ведал, что творишь.

— Но объясни же, наконец, в чем дело! — воскликнул я.

— Ну хорошо, — сказал Шарль Дюбуа. — Слушай и запоминай. Если ты в Бельгии хочешь прослыть пунктуальным, то должен опаздывать. Кто приходит вовремя, тот приходит слишком рано.

Дорогой декан, Шарль Дюбуа был прав, снова бесконечно прав. Живя в этой стране, я еще не раз убеждался, что здешние обычаи часто подкарауливают тебя на тайных тропах и в темных закоулках. Прийти вовремя тут вовсе не значит прийти в нужное время, а значит прийти в другое время.

Если тебя пригласили к восьми вечера, ни в коем случае не появляйся ровно в восемь. Приезжай около половины девятого. Если тебе говорят «ровно в восемь», тогда, разумеется, нужно быть точным. Поэтому можно прийти к четверти девятого. Возможно, тебя это удивляет. Кажется странным, что люди говорят «в восемь», отнюдь не имея в виду восемь часов. Мне поначалу тоже так казалось. Теперь я вижу, что это не более странно, чем все прочее, что действительно кажется странным.

Если принять как условие, что люди, говоря «в восемь часов», отнюдь не имеют в виду восемь часов, то останется только запомнить, что они имеют в виду половину или четверть девятого. Если же этого не сделать, людям доставляется масса хлопот, затрудняются общественные отношения, ломается общепринятая схема времяисчисления.

Кто приходит вовремя, от того можно всего ожидать.

Недавно я совершил поездку по стране вместе со своим знакомым Яном Де Ровером. Я сопровождал его в небольшом лекционном турне. Дело в том, что Де Ровер путешествовал в прошлом году по Югославии пешком, в обществе собаки и попугая, а теперь задумал хотя бы частично возместить свои расходы и с этой целью решил поведать о своих приключениях членам бесчисленных культурных обществ, которые, словно шампиньоны на жирной почве, сотнями вырастают в этой стране. Войди наугад в любой Дом общины или в средних размеров кафе и там, в одной из боковых комнат, наверняка застанешь общество, которому кто-нибудь, только что вернувшийся из отпуска, делает сообщение на тему «Испания (Португалия, Мексика) — страна контрастов».

Ян Де Ровер просил меня присматривать за собакой и попугаем, потому что эти интеллигентные создания были непременными участниками его выступлений и вызывали соответственно лаем и свистом (вперемежку с югославскими ругательствами) не меньше аплодисментов, чем их владелец.

Так вот, одно из самых сильных впечатлений, вынесенных из этой поездки, связано у меня со странным способом назначать время лекций. Скоро я усвоил, что нам предстоит услышать сразу же по прибытии в очередной клуб, центр или кружок. Это примерно следующее:

— Если вы не возражаете, мы еще немножко подождем, потому что здесь приходится всегда учитывать академические пятнадцать минут. Боотсмербеек, надо вам сказать, — это совершенно особый случай!

Я это уже понял. Любой городок и любая деревня, в которых мы побывали, — именно такой «особый случай». Академические же пятнадцать минут называются так потому, что продолжаются не меньше получаса.

— Понимаете, людям хочется еще на ходу посмотреть тележурнал.

— Так отчего вам не назначить лекцию попозже?

— Попозже? Но тогда они придут еще позже. Нет-нет, в нашем обществе это старая традиция, мы всегда начинали в восемь, и каждому понятно, что это значит.

— Точность, — говорит мне Ян Де Ровер, — это вежливость королей. А мы, бельгийцы, всегда были демократами.

Мне сейчас опять вспомнилась вилла «Юдолалия». Ее хозяйка владеет одной из самых старомодных кухонь, какую можно встретить у состоятельных людей, познавших все прелести комфорта. Годами разыскивали они повсюду и скупали у всех подряд: у антикваров, крестьян, почтенных рантье — медные котлы и сковородки, глиняные горшки, оловянные миски, точильный камень и тому подобные сокровиша, чтобы украсить свой кухонный эдем, сердце своего роскошного обиталища. На красивой деревянной полке, расписанной цветочками и сердечками, стоит шеренга белых фарфоровых горшочков, изготовленных искусными руками наших предков для хранения разных пряностей и специй. Я восхищался самими горшочками и той виртуозностью, с какою хозяйка жонглировала их содержимым, пока в один прекрасный день не познакомился с ним поближе. По случаю какого-то веселья задумали печь блины, и мне было разрешено помогать. Меня попросили подать сахар. Я достал с полки горшочек с соответствующей надписью.

— Подсыпьте-ка сами в тесто, — попросил меня хозяин. Подвязавшись белым фартуком, он как раз готовился выпачкать его углем (поскольку мы собирались печь настоящие блины, то для этой цели понадобилась и настоящая чугунная печка, которая топилась углем и ужасно дымила, вызывая у всех кашель).

Я подсыпал, и когда мы через четверть часа съели по первому блину, то выражение лица у всех было очень странным.

В этот вечер мне преподали еще один урок. Я узнал, что в горшочке с надписью «Сахар» всегда хранится соль, в горшочке под названием «Соль» держат гвоздику, «Мука» означает сахар, «Цикорий» — молотый кофе, а «Кофе» — крахмал.

— У нас дома всегда так было, — успокаивала меня хозяйка. — Я этому научилась от матери. Положи я сахар в «Сахар», все бы вверх дном перевернулось.

— Надо же, — сказал я.

— Не расстраивайтесь, — сказала хозяйка, — тут нет ничего особенного. Это просто надо знать.

Письмо одиннадцатое. ДОМ ПАРОМЩИКА

Один из самых излюбленных способов убивать свободное время в Католическом королевстве на Северном море — это «заполнение бреши». Когда слушаешь приветственные речи, с которыми обращаются к наиболее отличившимся брешезаполнителям, дабы воздать им " почести и сделать небольшую передышку, то трудно отделаться от впечатления, что в Бельгии столько же брешей, сколько в голландском сыре дырок, и что вся страна есть не что иное, как сплошное решето из брешей в дамбе цивилизации. К счастью, как явствует из тех же речей, любой бельгиец готов без промедления ринуться в зияющий провал, «дабы заполнить пустоту своим личным вкладом».

И это он делает, как метко выразился преданный секретарь Комитета, имея в виду «Всеобщее Благо» и «в надежде способствовать тем самым Вожделенному Сближению Людей». Это происходит без какого бы то ни было своекорыстного интереса, «ценою немалых жертв со стороны его лично и его семьи, в особенности отважной женушки, которая всегда поддерживает его в трудную минуту» и которой затем, по случаю первого же юбилея, сам председатель вручает букет алых роз. Вручение букета сопровождается тремя дружескими поцелуями в обе щеки, причем первой щеке достается два. Публика реагирует веселыми репликами, а корреспондент «Нашего Рейнаарде» делает несколько снимков с фотовспышкой.

Моего друга, владельца «Юдолалии», о котором я уже подробно писал тебе в одном из первых писем, можно не раздумывая включить в обойму самых бесстрашных брешезаполнителей. Закрывать собою брешь так, как он, не умеет никто. Стоит общественности только н постучать в его дверь, как он уже берет разгон для очередного прыжка — не задавая лишних вопросов, из чистого желания помочь, а и заодно и немножко отдохнуть от дома. Недавно мне довелось наблюдать его в деле.

Я попросил его взять меня с собой на одну из тех типичных торжественных церемоний, которые заставляют учащенно биться сердце каждого бельгийца, любящего искусство. Мы поехали на открытие надгробного памятника.

Этому событию он посвятил массу энергии и несколько месяцев времени. Душа Мемориального комитета поэта Камиля Вербарна, он объездил и обшарил всю страну, собирая взносы и пожертвования. Тремя перьями сразу писал он статьи для газет и журналов, освещая Различные Аспекты Наследия безвременно скончавшегося Художника. На банкетах, клубных вечерах и заседаниях культурных обществ. он рассказывал «О значении Камиля Вербарна для нашей эпохи». Он давал интервью прессе, выступал перед микрофонами провинциального и национального радио. И каждый раз он с удивительной гибкостью умел приспособиться к характеру и уровню аудитории. Перед одними он делал акцент на европейском кругозоре и масштабе этого фламандского крестьянина, чтобы оправдать тот факт, что Вер-барн отказался от своего родного языка и стал запевалой франкоязычной литературы. Перед другими мой знакомый упирал на то неопровержимое обстоятельство, что отринувший свой родной язык поэт все же остался в душе истинным фламандцем — «flamand de соеиг». В третьем месте он давал понять, что настало время вернуть нашей культуре великого фламандца, которого исторические судьбы отдалили от нее — правда, чисто внешне. Поздно вечером, когда мой знакомый возвращался к себе домой, его ждала гора новых приглашений на Торжественный обед и карточек почетных членов Комитета рекомендаций. Ночи напролет он заполнял эти бланки, надписывал адреса и наклеивал марки. Порядком осунувшийся, но счастливый стоял он, освещаемый солнцем, в тот воскресный день у закутанного покрывалом памятника.

Камиль Вербарн, автор произведений, исполненных символики и мрачного пламени, таких, как «Послеполуденный отдых фламандца» и «Жизнь есть поток», некогда появился на свет где-то в этих срединных краях королевства, в Малом Брабанте, у излучины реки, что протекает через Синт-Бертран. Шельда (а именно так называется река) делает здесь плавный поворот, лениво изгибаясь между низких, поросших травой и деревьями берегов. Насколько хватает глаз, видна уходящая вдаль широкая лента спокойной, темной воды, оживляемая лишь серебристой рябью и солнечными бликами, а над нею — бездонное небо, по которому величественно плывут голубые, белые, серые горы облаков. Поневоле вспоминается наша Большая Блайе, причудливо петляющая через долину Юрне в окрестностях Бурга. Так же широко разливается она по равнине, так же мощно катит свои волны. Когда в ней есть вода, разумеется. Но увы, сколько месяцев в году наша Блайе скорее похожа на большую извивающуюся змею песчаного цвета. Наш Национальный Бард воспел ее в одной из своих ораторий, и ее романтический жар опаляет меня вновь, пока я стою здесь, в Малом Брабанте, и смотрю на большую реку. В этом отношении я ничем не отличаюсь от настоящего бельгийца: вода, если ее очень много, производит на меня глубокое впечатление.

В одном из стихотворений Вербарн выразил желание быть похороненным здесь, на берегу Шельды, «чтоб, смерти вопреки, все ж чувствовать тебя». Таковы уж эти поэты. Теперь Вербарн, благодаря 5601 жертвователю, лежит здесь, на берегу Шельды, в могиле из мрамора и бетона, темным пятном выделяющейся на зеленом ландшафте. Никто в точности не знает, что же он чувствует, но не исключено, что он чувствует удовлетворение. Шельда просто великолепна. Пейзаж настолько красив, что мне иногда кажется, будто все это я вижу на цветной открытке; хочется даже заглянуть с другой стороны и проверить, нет ли там почтовой марки.

Все это я рассказываю тебе, собственно говоря, для того, чтобы рассказать нечто совсем иное.

Неподалеку от памятника находится небольшая гавань. У сложенной из камней набережной милого сердцу Синт-Бертрана, к которой прежде приставали рыбаки, теперь дожидается своих пассажиров паром. Паром немыслим без паромщика, паромщику нужен дом, он тут и стоит. И, как положено, дом паромщика занят под кафе.

Внизу, в просторном зале (спускаться по ступенькам нужно за стенкой, что ограждает подвал от затопления, потому что во время сильных морских приливов Шельда поднимается выше уровня набережной и достигает домов, — наши реки никогда не бывают так бурливы), так вот, внизу можно попробовать все сорта пива, которые варят здесь, в Малом Брабанте. Светлое и темное, красное и золотое. А кроме того, и белое вино, которое делают патеры местного аббатства, хотя сами они больше не выращивают винограда и не давят сок, но «вином аббатства» торгуют.

«Дом паромщика» в Синт-Бертране превращен ныне в музей.

С остатком денег Мемориального комитета мой друг, владелец «Юдолалии», объехал потомков Камиля Вербарна и убедил их продать ему все, имеющее отношение к памяти покойного поэта. Теперь на посетителя «Дома паромщика» отовсюду смотрит с картин и фотографий Камиль Вербарн. На полках стоят его книги, на столе лежат его перо и трубка. Тут же выставлены на обозрение его куртка, часы, письма. Висит акварель с изображением Макса, его любимой дворняжки. Кто-то подарил музею плетеную колыбель, которая, правда, не принадлежала самому Вербарну, однако, говорят, похожа на подлинную. В дни праздника здесь собираются специально приглашенные гости и пьют шампанское, провозглашая соответствующие случаю литературные тосты.

Но при чем же здесь кафе «Дом паромщика»? Вербарн не родился и никогда не жил в этом доме. Его старинный и таинственный замок с изящным вестибюлем в стиле ренессанса сохранился и находится в той же деревне.

Секрет раскрывается просто: поэт регулярно захаживал сюда, чтобы выпить свою пинту. Он приходил сюда посидеть у воды и поразмышлять. Деревенские старожилы еще помнят, как он между двумя кружками часто записывал что-то на оборотной стороне картонной подставки. У одного пз стариков сохранилась такая подставка с автографом поэта, и Мемориальный комитет вступил с ним в переговоры, чтобы приобрести ее по сходной цене и пополнить этим экспонатом коллекцию музея.

Во время своих путешествий по Католическому королевству на Северном море я редко встречал музей, который нашел бы себе столь удачный приют. Для бельгийца место рождения вовсе не самое важное — его он не выбирает. Самое важное Для него — небольшой «Дом паромщика», куда он может решительно направить свои стопы, чтобы здесь, за грубым деревянным столом или монолитной стойкой, выпить свою пинту и поразмышлять о тысяче вещей в молчаливом одиночестве или в шумном кругу думающей вслух компании.

— Дом паромщика, — говорит мой друг, владелец «Юдолалии», — это причал для ладьи Харона, перевозящей нас на ту сторону Реки Жизни...

Подозреваю, что он пересказал мысль Вербарна, но она мне понравилась.

Задолго до того, как современный европеец стал спасаться бегством из бетонного города в загородный домик где-нибудь в лесу или на лугу, задолго до этого у бельгийца уже был второй дом. Назывался он — кафе.

В своих отчетах, мой дорогой декан, мне уже неоднократно приходилось указывать на ту социально-культурную роль, которую в этой стране испокон века выполняли питейные заведения. Не помню, писал ли я тебе, как выглядит настоящее бельгийское кафе.

Не напрягай понапрасну воображения, потому что оно наверняка ошибется. В ходе истории здесь, в Католическом королевстве, сложился свой, совершенно особый тип кафе, не похожий ни на какие другие. Я уж не говорю о нашем, фламском кафе, описывать которое, полагаю, тебе не требуется.

Начну с мебели. В настоящем бельгийском «Доме паромщика» она лишена всякой индивидуальности. Цвет у нее чаще всего желтый или темно-коричневый. Невысокие узкие столики и широкие стулья отличаются завидной прочностью. Удары кулака, которые обрушивают на них разъяренные картежники, для столиков никакой опасности не представляют, а если в жаркий воскресный вечер с грохотом упадет на пол несколько стульев, хозяин даже не пошевелится.

В настоящем бельгийском кафе обязательно есть деревянные скамейки, но в случае потасовки их в дело не пустишь, потому что они намертво прикреплены к полу. На стенах, над их высокими спинками, обычно висят длинные полосы зеркал. Эти зеркала играют двойную роль. Во-первых, они создают впечатление, что кафе просторнее, чем на самом деле, и что ты не один сидишь за столиком или у стойки. Один всегда одинок, а это не по душе бельгийцу, даже когда он в кафе. Кроме того, на стекле удобно писать мелом — счет футбольного матча, например, или цену нового сорта пива. Из уголков зеркала смотрят улыбающиеся цветные фотографии певцов, осчастлививших своим участием ежегодный бал здешней общины.

Над зеркалами висят картины в черных рамках, изображающие сцены охоты в Африке, Америке или где-нибудь поближе: бравые мужчины в штанах до колен, в шляпах с перьями стреляют из ружей в лисиц, оленей или диких кабанов. Несмотря на то, что на картинах изображено лето, трава и деревья от времени успели выцвесть, и зелеными их уже не назовешь.

Пол в кафе выложен белыми и черными плитками, так что детвора, используя пробки от пивных бутылок, с удовольствием играет на нем в шашки. Кое-где плитки уже стерлись и потеряли свой цвет, что усложняет ход шашечных партий и вызывает конфликты между играющими.

Стойка в виде буквы «Г» упирается загнутым концом в стену, и добраться до орудующей за ней хозяйки можно только с противоположной стороны. На стойке возвышается блестящая металлическая пивная помпа, рядом деревянный меч, которым снимают с кружек пенные головы, и металлическое плоское блюдо для пены. Тут же, под рукой, бачок для мытья, охраняемый караулом из чистых кружек. Возле помпы — напоминающее небольшой памятник приспособление со спичками для тех клиентов, кто не любит зажигалок.

На стене, за спиной хозяйки, висят стеклянные шкафчики с плитками шоколада для женщин, сигаретами, игральными картами, билетами беспроигрышной вещевой лотереи местного клуба. Между шкафчиками красуется цветная фотография футболиста, который откинул для удара правую ногу, защищая спортивную честь общины. Там и сям на стенах расклеены вырезанные из журналов снимки гонщиков, принимавших участие в Тур де Франс, а также гигантские афиши с программой фестиваля общины, включающей осеннюю ярмарку, состязания голубеводов и День поминовения усопших.

Больше, пожалуй, в типичном бельгийском кафе ничего примечательного не увидишь. Кроме одного обязательного атрибута — экземпляра Закона о борьбе с пьянством, который должен быть вывешен в каждом питейном заведении. Висит он, как правило, где-нибудь высоко в дальнем углу, и затуманенный взор может различить лишь крупные буквы заголовка. Неудивительно, что почти ни один житель королевства толком не знает, что же написано в этом законе, и полицейские, зайдя обогреться, со спокойной душой позволяют угостить себя рюмочкой.

Таким представилось мне, дорогой декан, настоящее бельгийское кафе, хотя, разумеется, возможны всякие нюансы и вариации. Таким я его запомнил, странствуя по королевству в поисках «бельгийской души». Редко встретишь его в городе, чаще — в деревне, на отшибе, в стороне от автострад, в общинном центре, где церковь еще стоит в Центре поселка, а питейное заведение — по соседству с ней. Кафе в таких деревнях во все времена было попутчиком религии. В проходивших там диспутах рождалось евангелие простого народа. У каждой пивной стойки были свои апостолы и пророки, которым открылась истина, и они немедля громогласно возвещали миру, как ему дальше жить.

Я не исключаю, что нарисованный мною портрет «Дома паромщика» может показаться слишком абстрактным, холодным, скучным и не будет столь уж сильно отличаться от тех образов, что навеяла тебе многокрасочная географическая карта королевства. И ты будешь прав. Но не следует смотреть на Бельгию глазами Фламии.

У себя на родине ты привык к залитым солнечным светом кафе на открытом воздухе, на террасах, под раскидистыми фламандами, с которых можно, протянув лишь руку, срывать сладковатые терпкие орешки, запивая это лакомство традиционным фламским вином.

На бельгийское кафе, дорогой друг, нужно смотреть глазами бельгийца. Весь шарм и весь уют настоящего бельгийского кафе заключены не в его интерьере, а в его клиентуре. Сами посетители должны позаботиться о том, чтобы кафе, куда они постоянно ходят, зажило полнокровной жизнью. И они это делают. В отстраненной атмосфере кафе они освобождаются от внешних оков, отпускают внутренние тормоза. Здесь они могут, наконец, запросто побеседовать и поднять стаканчик в обнимку со своим подлинным «Я». Не знаю, понятно ли тебе все, что я хочу сказать, но настоящее бельгийское кафе — это надреальный элемент повседневной жизни, это кратковременный прорыв реальности, Второй дом, благодаря которому ты сызнова открываешь для себя Первый и принимаешь его таким, как он есть.

Но настоящее бельгийское кафе становится редкостью — по той простой причине, что численность кафе в этой стране вообще уменьшается. Телевидение, которое уже посягнуло не на одну святыню, навязывает тоскующим по общению бельгийцам новую форму семейной жизни, при которой все молчат и смотрят в одну точку. И хотя пьют при этом не меньше прежнего, но как-то машинально, из заранее приготовленных бутылок, чтобы перевести дух в промежутке между захватывающими эпизодами кинодетектива.

Настоящее бельгийское кафе... Теперь горожане могут его найти разве что в старых предместьях. Иногда они держатся благодаря энтузиазму молодых художников и артистов, которые любят все необычное. Желтые и коричневые стулья и скамейки, пивная помпа, зеркала, шахматный пол — в этом они видят что-то вневременное, отголосок прошлого, как на старинных гравюрах. Словно на улице, запруженной автомобилями и огороженной небоскребами, им повстречался волшебник из древней сказки.

Кое-где бельгийское кафе подвергают модернизации: меняют мебель на современную, легкую, фанируют стены, вместо пивной помпы устанавливают кофейную машину. Потом приглашают архитектора, и он сооружает бар (рустика во фламандском или арденнском стиле) и вносит в интерьер элементы наиновейшей моды, контрабандой завезенной сюда иностранными туристами.

Не хочу говорить о придорожных кафе, этих супермаркетах пива, которые, точно ангары, громоздятся вдоль автострад, здесь туристов обслуживают прямо в автобусах. Случайно забредал я и в уютные заведеньица, как две капли воды похожие на голландские кафе: мягкие креслица у камина, на столиках чистые скатерки, торшер, нанизанные на желтую палку газеты, — короче говоря, там пьют чай. Чтобы понять, что это значит, доложу тебе, что только в Западной Фландрии еще можно найти деревни, где пьют чай, и то по предписанию врача.

Что поделать! Все границы в Западной Европе постепенно стираются. В Брюсселе я бывал в магазинах, где с покупателем говорят не на французском языке, как в этом городе почему-то принято, а только по-английски. Недалек тот час, когда в этом переменчивом краю вовсе не останется непреходящих ценностей. Кроме одного, всеми забытого памятника трезвости — Закона о борьбе с пьянством.

Настоящее бельгийское кафе не только место, куда люди приходят утолить жажду. Настоящее бельгийское кафе всегда было клубом. В нем обязательно зарождается какой-нибудь кружок, союз, объединение, общество или компания. Хотя бельгийцы на первый взгляд кажутся людьми крайне разобщенными, они могут похвастать рекордным числом самых различных организаций, причем почти у каждой есть свое название.

В Католическом королевстве на Северном море по-прежнему жива, например, активная потребность совместно упражняться в искусстве традиционных игр. Несмотря на опустошения, производимые вездесущим телевидением в области общественных отношений, все же находится немало людей, которые любят на досуге собраться вместе и покатать деревянные шары в чуть заметную мишень, или с раскрасневшимися лицами до хрипоты поспорить о наиболее рациональном способе расположения пятидесяти двух непохожих картинок, или потолкать взад и вперед на столе, обитом зеленым сукном, один красный и множество белых костяных шаров. Весьма излюбленное занятие также — сообща дуть и ударять в музыкальные инструменты либо, не жалея легких, вести словесные баталии во славу спортсменов.

Посвященному известно, что все эти союзы и объединения не так сильно отличаются друг от друга, как это может показаться вначале. Он прекрасно видит, что все клубы и кружки связаны одной золотой нитью и ведет эта золотая нить на кухню.

Перелистай местные газеты королевства, эти никогда не иссякающие хроники повседневной жизни, которые не способны выбить из привычной колеи ни леденящая рассудочность такой газеты, как «Монд», ни жуткие новости со всего света, которые собирает «Нью-Йорк тайме». Почитай «Рупор Западной Фландрии» или «Наш Рей-наарде». Со всех страниц на тебя, улыбаясь, будут смотреть веселые лица чемпионов кегельбана и стрельбы по тарелочкам, патриотов голубеводства и собаководства, музыкантов любительского духового оркестра, лауреатов карточного клуба «Фортуна», звезд театрального кружка «Искусство молодит», болельщиков спортобъединения «Быстрые колеса». Они смеются, обнимают друг друга за плечи, показывают зрителю выигранные кубки, плюмажи, деревянные блюда с выжженными надписями. Лица их пышут здоровьем и довольством, они только что поднялись из-за праздничного стола.

Мне самому, благодаря инициативе моего друга, владельца «Юдо-лалии», довелось побывать в членах общества «Уют и оплот», для пользы которого он как раз и заполнял собою брешь. Это общество возникло, по сути дела, стихийно, когда в чьей-то семье справляли золотую свадьбу. На торжество были приглашены свои и чужие — вся улица. Веселились так дружно, что самые динамичные из приглашенных, сблизив разгоряченные лица, в один голос изрекли: «Обязательно надо еще раз собраться. Нет ничего лучше, как единение соседей».

Не откладывая дела в долгий ящик, тут же порешили, что торжественные трапезы будут происходить дважды в год: ранней весной — «малый праздничный ужин», а осенью — «большой праздничный ужин». Одним лишь гурманам удалось уловить различие между ними.

Вот короткая цитата из последнего годичного отчета-сообщения об одном из этих лукулловых пиров: «Для участия в малом праздничном ужине прибыло семьдесят три гостя. Было съедено сорок пять килограммов курятины, шестнадцать килограммов говядины, пять килограммов ветчины...» Ну, и всякой мелочи по килограмму. Итого восемьдесят килограммов одного мяса. Было выставлено по бутылке вина на четырех человек. Пива нацедили сто шестьдесят литров.

Раз в три месяца члены правления собирают взносы. Ну и достается же им! За вечер они успевают навестить не больше одной семьи. Ведь в каждом доме нужно посидеть, поговорить, да и от стаканчика неудобно отказаться. Заполнив собою однажды брешь, эти слуги общества практически сидят в ней безвылазно круглый год. Едва успев получить с последнего соседа взнос за истекший триместр, они уже должны начинать взыскание контрибуции за следующие три месяца.

Так и проходит вся их жизнь в хлопотах о большом и малом ужинах.

Письмо двенадцатое. ВЕНЧАТЬСЯ ПОЕДЕМ В АВТОМОБИЛЕ.

Сельскую площадь в Рейнаарде украшает великолепный магазин похоронных принадлежностей. Вы увидите его издалека: фасад у него облицован красивым черным гранитом, в блестящем зеркале которого отражается вся площадь. Ни одна девушка, проходя мимо, не удержится от соблазна полюбоваться в каменном зеркале своими новыми чулками-сапогами или модной шляпой-картузом. Витрина притягивает взор изящными гробами со сверкающей отделкой из меди, красочными венками и веночками из пластмассовых цветов и черной табличкой с серебряными буквами: «Все, чего нет снаружи, вы получите внутри. Качество — вот наша реклама». Над входной дверью — вывеска дорогой работы, на которой затейливыми буквами выведено:

«Вдова Ван дер Графт и Сыновья. Похороны, свадьбы и другие торжества. Роскошные лимузины. Комфорт с гарантией».

Очень симпатичное заведение. Его широкий фасад занимает солидную часть Сельской площади. Когда сияет солнце, особенно в летние дни, он придает всей площади праздничный характер. Черный камень блестит, словно драгоценный агат, а медные украшения гробов испускают во все стороны яркие лучи.

Когда для моего друга Франса Де Кристеларе приспела, наконец, пора отправить старшую дочь к алтарю, дабы она связала себя узами брака, мне целыми днями приходилось слышать от него одно и то же. Нет, он говорил не о церкви и не о магистрате, не о приданом и не о подвенечном платье — он говорил об ослепительной Вдове Ван дер Графт и Сыновьях. Он уверял меня, что все они — настоящие гвозди для его гроба. И это не было проявлением неразвитого чувства юмора или неудачной шуткой. У Франса Де Кристеларе было слишком много забот, чтобы еще пытаться шутить.

Его старшей дочери, учительнице местной школы, было двадцать девять, и она все еще возглавляла местную группу Движения молодежи, как вдруг, неожиданно для всех, была объявлена ее помолвка с молодым двадцатидвухлетним бородачом, сыном бургомистра Де Леерснейдера. «Благородная чета», — сообщил трехдюймовыми буквами «Наш Рейнаарде» радостную новость. Жители города дополняли ее друг другу разными деталями, которые не были опубликованы, но Франс Де Кристеларе отнесся к этому философски. «Надо ведь людям почесать языки», — только и сказал он жене однажды вечером, чтобы осушить ее слезы. А вот что его действительно выводило из себя, так это лимузины Вдовы Ван дер Графт и Сыновей.

Когда уже все организационные проблемы свадебного торжества были решены и список приглашенных до конца профильтрован, так что в нем не осталось даже микроба неотвратимых и неизлечимых родственных конфликтов, кому-то взбрело в голову спросить:

— Венчаться поедем в автомобиле?

— Разумеется! — ответила, не задумываясь, госпожа Де Леерснейдер.

— Как — разумеется? — удивился Франс Де Кристеларе.

— Ну как же иначе? — сказала бургомистерша. — Всегда все ездили венчаться в автомобиле.

Мамаша Де Леерснейдер чувствовала себя уверенно. На последнем объединенном семейном совете ей удалось добиться включения в список приглашенных, сверх обычного контингента гостей, сестры своей бабушки, ее правнука и племянницы с тремя детьми. Будучи на высоте положения, она чувствовала себя вправе диктовать свои условия.

— Я дала понять Вдове Ван дер Графт, что она может на нас рассчитывать.

— Что? — воскликнул, покраснев до ботинок, Франс Де Кристеларе. — Рассчитывать? На нас?

— Я думаю, нам хватит шести машин.

— Шести машин?

— Если не семи.

Мамаша Де Леерснейдер взглянула на своего мужа, ища поддержки. Он стоял к ней спиной и очень внимательно рассматривал картину на стене.

— Ну, знаете, — сказал Франс Де Кристеларе. — Я всегда думал, что такие вопросы должен решать отец невесты. Я думал, что...

— Франс, успокойся, — мягко остановила его жена. — Тебе вредно так волноваться. У тебя давление...

По правде говоря, на этих переговорах я не присутствовал, но Франс Де Кристеларе живо описал мне всю сцену, и при этом лицо его снова залила краска возмущения, так что я на какой-то миг испугался за его жизнь.

— Ты не хочешь уступать своих прерогатив? — спросил я его.

— Прерогативы? — вскричал он. — Да пропади они пропадом, эти мои прерогативы! Но почему эта женщина должна во что бы то ни стало заказывать машины у Ван дер Графтов?

— А разве у них плохие машины?

Я не представлял себе, как лучше успокоить своего друга, и, конечно, задавал самые глупые вопросы.

— Комфорт с гарантией! — вопил он. — На что он нам? Моя дочь венчается в нашей общинной церкви, а мы живем напротив, на другой стороне улицы!

Вот теперь я понял, в чем драма Франса Де Кристеларе. Урожденный бельгиец, он всю жизнь прожил в Католическом королевстве на Северном море — и ни на йоту не понял смысла Бельгийского Ритуала. До него не дошло, что приличная бельгийская свадьба просто не может обойтись без машин. В самом деле, не идти же пешком! До него еще не дошло, откуда у Вдовы Ван дер Графт импозантный дорогой фасад.

Олицетворение дружелюбия — таким я привык видеть Франса Де Кристеларе — сейчас возбужденно размахивало кулаками, извергая бессвязные слова по адресу вдов, которые с одинаковым усердием обслуживают и похороны и свадьбы. Но особенно доставалось госпоже бургомистерше Эвфрасии Де Леерснейдер.

— Ведь ее, в довершение всего, зовут Эвфрасией! Но если она думает, что я уступлю!.. Мы еще посмотрим!.. Заказывать роскошные лимузины, не спросясь меня!.. И у нее хватает нахальства называться Эвфрасией[28]!

Все с трудом сдерживаемое раздражение, которое накопилось за много недель нудных переговоров о том, кого приглашать на свадьбу и как всем одеваться, об очередности родственников в свадебной процессии и о праздничном меню, вся затаенная досада на дочь и ее желторотого жениха — все это разом выплеснулось наружу. Движимый желанием отомстить своей антагонистке за то, что она пригласила сестру своей бабки, ее правнука и замужнюю племянницу, он предложил мне, а точнее, приказал тоже принять участие в семейном торжестве.

— Мы еще увидим!.. — то и дело повторял он.

И мы увидели.

В десять тридцать утра, за полчаса до начала церемонии венчания, перед домом Франса Де Кристеларе выстроился караван блестящих черных лимузинов, украшенных цветами и тюлевыми лентами. Рядом стояли шоферы в серой форме. При появлении брачащихся со свитой они сняли кепи и отвесили им глубокий поклон. Невеста и жених со счастливыми улыбками проследовали к первой машине. За ними, спотыкаясь, пунцовый, словно мак, шел Франс Де Кристеларе, поддерживаемый под руку статной Эвфрасией Де Леерснейдер, с царственным видом взиравшей на мир.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем все белые шлейфы и черные ласточкины хвосты были запакованы в лимузины. Затем свадебный кортеж пришел в движение и, величественно покинув Церковную улицу, свернул налево, на Сельскую площадь, объехал центральный газон, минуя Вдову Ван дер Графт и Сыновей, сделал правый поворот на Новую улицу, промчался по авеню Императора, совершил круг почета вокруг Обелиска жертв войны на площади Героев и вновь показался на Церковной улице. Медленно подъехав к церкви, кортеж остановился — прямо напротив дома Франса Де Кристеларе.

Возле церкви уже собралась порядочная толпа зевак, готовая подвергнуть критическому рассмотрению гардероб «благородной четы» и ее эскорта.

Где заключаются браки в Бельгии?

Некоторые твердо уверены, что это происходит в церкви. Другие думают, что главную роль в этом акте должны играть магистрат и бургомистр. Третьи же сравнивают процедуру брака с партией в шашки, которую разыгрывают между собой служитель церкви и представитель гражданской власти.

Пронаблюдав и досконально изучив это явление, я пришел к выводу, что бельгийское бракосочетание есть процесс, который делится на три фазы.

Церковный и гражданский обряды составляют лишь среднюю фазу, как бы миттельшпиль. Нельзя сказать, что их недооценивают. Напротив, они совершаются со всем приличествующим случаю блеском.

Но дело ими не ограничивается. Церемонии венчания и регистрации брака обрамляются старинным церемониалом, серией семейных служб, которые как бы являются признанием де-факто нового альянса породнившимися семьями. Этот ритуал совершается в домах тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестер.

Когда двое молодых бельгийцев приходят к единому мнению, что их матери могут вступать в переговоры относительно свадебных нарядов, автомобилей, времени венчания, органа и капеллы, красной дорожки, праздничного приема, обеда и списка гостей, начинается первая фаза ритуала. Она состоит в посещении родственников.

Больше одного визита в день не получится, и на каждый визит Приходится по одной тетушке и одному дядюшке. В четыре часа пополудни они уже чинно сидят у себя в гостиной. Гости видят на столе воскресный фарфор, пестрый вышитый колпак, скрывающий под собою чайник, и большой торт, по поводу которого тетушка мимоходом и не обращая внимания на плохо скрываемое неудовольствие дядюшки замечает, что он куплен в такой-то хорошей кондитерской. На камине ждет своей очереди бутылка «легкого напитка». Хозяева и гости перекидываются несколькими словами, чтобы «рассупонить языки», как пытается шутить дядюшка, в прошлом крестьянин из Западной Фландрии. Наконец приходит решительная минута, когда тетушка спрашивает:

— Ну, и какую же важную новость приехали вы нам сообщить?

(Горе тому нечестивцу, который в ответ подбоченится и бодро выпалит:

— Полно притворяться, отец ведь на неделе все расписал вам по телефону!

Десять лет и пять крестин спустя не забудут ему этой оплошности, и тетушка, когда зайдет о нем речь, не преминет заметить:

— Он неплохой парень, хорошо делает свое дело и даже может нравиться, но души своего ближнего он не понимает.)

Важная новость после этого может быть объявлена, дата названа и согласована, причем делать это нужно без лишнего нажима, дабы не раздуть тлеющей подозрительности. Все пьют за успех предприятия и съедают еще по куску торта.

— Ну, а в следующее воскресенье вы, наверно, поедете к тетушке Каролине?

Молодая пара должна быть начеку и не спешить с ответом. Самые толковые обсуждают эту проблему заранее, перед визитом, и выбирают единственно правильное решение, ибо речь идет о чести и традициях семьи. Поскольку тетка Каролина самая молодая, она никак не может быть второй по порядку. Она, правда, пытается как-то нарушить эту традицию, обойти очередь и вырваться вперед, «потому что она, само собой, ученее других», но старшие сестры «знают ее не первый день».

— А дядюшка Ян? Вы же знаете, дядюшка Ян...

Молодые обязаны его знать, этого старого шалопая, который всегда и везде болтает все, что взбредет в голову. Четыре года назад, на свадьбе у Этих-Как-Там-Их «он такого наплел», что тетушка с ним рядом в жизни больше не сядет. Но и с ним надо посоветоваться, иначе...

Иначе...

Так проходят два-три месяца перед свадьбой, похожие на медленный танец, сопровождаемый плавными и грациозными движениями и приглашающими жестами одной стороны, на которые партнеры отвечают несколько угловатыми движениями, а центральные фигуры, выбиваясь из сил, бегают на цыпочках и крутят пируэты. Когда же, в конце концов, настает вторая фаза и молодая пара вступает под своды храма, сидящие там на деревянных скамьях люди смотрят на молодых и спрашивают друг у друга: «Отчего они такие бледные и усталые?»

Не менее сложна и хореография третьей фазы балета, следующая за свадебным путешествием. Первое па состоит в том, что всех родственников — в последовательности, определяемой их возрастом и положением в семейной иерархии, — приглашают «посмотреть наши апартаменты». Визитные карточки с адресом и телефоном рассылаются тем же самым тетушкам и дядюшкам, двоюродным сестрам и братьям, которые принимали молодых в течение первой фазы и теперь должны нанести ответный визит. «Апартаменты», которых никто из родни еще не видел, собственно говоря, молодые даже не вправе считать обжитыми и вообще жилыми. Первый упрек, который могут бросить молодым, звучит примерно так: «Эти двое? Но мы еще даже не знаем, что у них за жилье».

Возвращая долг гостеприимства, молодожены просто с ног сбиваются. Каждую субботу и каждое воскресенье после обеда они терпеливо ждут вторжения гостей. (Первые полгода после свадьбы они обедают по выходным у родителей, экономя деньги на собственный дом, потому что уже «присмотрели прекрасный участок».)

Первой в дверях возникает тетушка, осматривается, принюхивается, чему-то утвердительно кивает и, ведомая безошибочным инстинктом, устремляется из прихожей прямо в столовую. Дядюшка, который поотстал, выискивая снаружи у дома местечко, куда бы можно было приспособить голубятню, ошибается дверью, врывается в спальню и отпускает по этому поводу такую шуточку, что спутница жизни вынуждена его сурово одернуть: «Анри, как можно!..»

Все садятся пить кофе, за которым тетушка как бы невзначай роняет, что она лично предпочитает класть больше кофе и меньше цикория. Молодой супруг приносит альбом со свадебными фотографиями. Альбом небрежно перелистывают, отдельные снимки удостаиваются комментария («какая у него глупая мина», «платье сшито неудачно», «дядюшка Ян и здесь ухмыляется — в жизни не видела его серьезным»).

После кофе начинается осмотр квартиры. Тетушка благосклонно слушает рассказ о том, что «эти прелестные моющиеся обои» молодожены купили со скидкой в лавке ее зятя благодаря ее рекомендации. Дядюшка уставляется в окно, соображая, нельзя ли поставить голубятню во внутреннем дворике. У дверей спальни тетушка берет под локоть молодую супругу и спрашивает интимным тоном:

— Не сочти за нескромность — сколько заплатил твой отец за эту мебель?

В Бельгии можно задавать самые нескромные вопросы, если сначала оговориться: «Не сочтите за нескромность». Новобрачная слегка заикается от смущения. Она знает, что ее отец терпеть не может любопытства тетушки, но из железных клещей не вырваться. Услышав то, что хотела, тетушка хмурит лоб и произносит загадочно: «Гм, смотри-ка».

После обхода снова выпивают по чашке кофе. Затем молодой супруг показывает гостям альбом репродукций, который подарили ему сослуживцы. Шелест страниц оживляется глубокомысленными репликами касательно современного искусства, которое «уже не то, что было прежде». Дядюшка сочувственно улыбается, глядя на «Голубя мира» Пикассо:

— Общипанный какой-то. Его бы в нашу голубятню!

— Анри, как можно! — возмущается тетушка.

Между тем незаметно для тех, кто не посвящен в тайну Ритуала, сначала в подтексте основного действия, а затем все более явно разыгрывается еще одна сцена, без которой спектакль визита был бы неполным. Еще во время обхода — на кухне, в прихожей, столовой, спальне, кабинете — всюду зоркий взгляд тетущки ищет и обследует предметы, которые могли бы оказаться свадебными подарками. Она их моментально узнает и пытается затем установить личность дарителя.

— Смотри-ка, это же каминный гарнитур тетки Каролины! Ага, а для фильтров дядюшки Яна у вас нашлось местечко в витрине...

Она вся расцветает, когда молодой хозяин предлагает выпить по рюмочке ликера и патетическим жестом ставит на столик серебряное блюдо с четырьмя серебряными стаканчиками.

— Вам понравилась наша безделица? — спрашивает она. — Я покупала ее у Квинтейна.

Это, надо понимать, самый дорогой ювелирный магазин в их городке.

— Красивая вещица, но ликер в ней совсем не держится, — острит дядюшка, опрокинувший свой стаканчик без долгих церемоний.

— Анри, как можно!.. — говорит тетушка.

Минута, когда гостям показывают свадебные подарки, пожалуй, самая ответственная во всей третьей фазе. Визитеры приезжают не только для того, чтобы полюбопытствовать, «как выглядит ваше гнездышко». Они хотят в первую очередь увидеться со своими подарками.

Когда я, вскоре после свадьбы, получил приглашение от сына бургомистра Де Леерснейдера и дочери Франса Де Кристеларе «заехать посмотреть, где мы теперь обитаем», то первое, что мне бросилось в глаза, была бледность и нервозность молодой хозяйки.

— Может быть, я некстати? — спросил я напрямик.

— Нет, что вы, — улыбнулась она и провела меня в кабинет, прямо к креслу, которое я им подарил. Затем вынула носовой платок и осушила себе лоб.

— Все дело в том, что сегодня у нас в гостях были двоюродные сестры. Моя и мужа.

— Вот как, — сказал я, так как был уже наслышан о третьей фазе.

— Да, — сказал молодой хозяин. — Мы не совсем точно договорились, и вышло так, что они приехали в одно время. Представляете, белая супница моей сестры Ирмы стоит на столе...

— ...а желтая супница моей сестры Анны — в буфете, — подхватила хозяйка.

— Боже! — произнес я.

— Вот такие дела, — вздохнул хозяин.

Месяца через три я снова побывал у молодых: меня пригласили «перекусить». Молодая хозяйка, сияя от счастья, что она наконец смогла приготовить что-то по своему вкусу, разливала суп, и тут я обратил внимание, что на столе не видно ни белой, ни желтой супницы. «Она права, — промелькнуло в мозгу. — От этих двух уродцев отказался бы последний гончар». И я содрогнулся от ужаса при одном воспоминании о подарках двоюродных сестер.

Плавным жестом хозяйка зачерпнула белейшей сметаны из красивой фаянсовой миски в скандинавском стиле. Она заметила мой взгляд и разгадала ход мыслей.

— Такая жалость, — пояснила она. — Я мыла посуду и нечаянно разбила обе супницы. Сначала белую, потом желтую. Обе подряд, за два дня.

Она лукаво улыбнулась. Молодые хозяйки в Бельгии бывают очень смышлеными.

Письмо тринадцатое. ПОЕДИНОК С МАТЕРИАЛОМ.

На позапрошлой неделе в дверь моей квартиры позвонили. Это был незнакомый молодой человек. Он выглядел сконфуженным и, произнеся первые слова, покраснел от смущения. Когда же он закончил свой монолог, то просто пылал алым пламенем. Не могу ли я оказать ему громадную любезность — если, конечно, найду для этого время, потому что я наверняка очень занят и перегружен приглашениями, но он все-таки решается меня побеспокоить, ведь попытка не пытка, а я произвел на него глубоко симпатичное впечатление, — так вот, не могу ли я оказать ему любезность и открыть его следующую выставку. "

— Выставку? — переспросил я.

— Выставку живописи, — уточнил он. — Я художник.

— Вот как? — сказал я.

— Да, — подтвердил он.

Я пригласил его в комнату, и он опять начал рассыпаться в извинениях, что отнимает у меня время и причиняет мне хлопоты своим визитом, но он нашел меня таким симпатичным в этой новой программе, как там она называлась — у него плохая память на имена и названия.

— В программе? — удивился я.

— В телевизионной программе, — уточнил он.

— Вы меня видели по телевидению?

— Целых три раза, — радостно закивал он. — Но в жизни вы лучше выглядите. Не такой толстый.

— Вот как, — сказал я.

— У вас все выходит так тонко, — сказал он. — Так симпатично.

И я подумал: попрошу Яна открыть мою выставку.

— Меня зовут Гастон, — сказал я.

— Да? — спросил он.

— Да, — подтвердил я.

— Но по телевизору вас все называют Яном, — улыбнулся он. — Это так симпатично. Могу я на приеме тоже называть вас Яном? Для зрителей, понимаете?

— На приеме? — спросил я.

— Ну да, на открытии выставки. Выставки живописи.

Короче говоря, произошла ошибка. Я, наверно, действительно похож на того разбитного парня, который каждые полмесяца развлекает публику, выступая в очередной телевикторине.

— Я подумал, менеер, ради бога, не сердитесь на меня, что вы как раз тот человек, который мог бы открыть мою выставку. Понимаете, мне бы хотелось собрать побольше народу.

Я его прекрасно понял, и он сказал, что это очень симпатично с моей стороны.

С этим, дорогой декан, ничего не поделаешь: каждого, кого хоть раз показали по телевидению, рано или поздно обязательно пригласят открыть какую-нибудь выставку, организуемую художественным обществом «Новое течение» совместно с Объединением свободных художников по случаю ежегодной ярмарки и с целью «внести новую лепту в культурную жизнь нашего народа». Телевизионный экран обладает магической способностью превращать за один присест телезрителей никому не известного человека в Фигуру, Личность, Персону, достойную открывать выставку, но которую тем не менее можно называть на «ты». Воистину, от былой веры людей в призраки и видения осталось лишь одно — вера в теле-видение.

Заметив, что молодой человек совершенно обескуражен, я, в припадке христианского сострадания, изъявил готовность помочь ему с выставкой. Тогда он растерялся еще больше, потому что меня ведь еще ни разу не показывали по телевидению.

— Ну что ж, — сказал он, — я подумаю.

Когда бельгиец говорит, что он подумает, то это значит, что он уже подумал и ничего путного не придумал. Я его понял.

— В университете Бессалонии мне однажды пришлось открывать выставку графики, — сказал я.

— Где? — переспросил он удивленно.

— В университете Бессалонии.

— Можно мне упомянуть об этом на афише под вашим именем? Открывателю выставки совершенно необходим почетный титул или что-нибудь в этом роде, иначе его слова прозвучат как в пустыне. Я дал согласие. Через полчаса и после двух рюмок застенчивый художник снова порозовел, и мы расстались закадычными друзьями.

На следующей неделе я встретил еще двоих, видевших меня по телевидению и жаждавших знать, не могу ли я открыть их выставки в «Золотом петухе» и «У косоглазой кошки». Обоим я дал положительный ответ, меня увлекла эта новая авантюра, сулившая необычные впечатления. Ко мне обратился также мужчина, отрекомендовавшийся как Public Relations Officer[29] фабрики готового платья, с просьбой «курировать» демонстрацию мод в новом салоне фабрики. Я уже представил себе, как дефилирую перед публикой в невообразимых костюмах, но тут выяснилось, что от меня требуется лишь объявлять модели да подавать смешные реплики. На этот раз я отказался. Не все можно себе позволить, даже будучи двойником телезвезды.

Желая приготовиться как следует к непривычной миссии, я целый месяц ходил на открытия выставок. Я хочу сказать, что целый месяц ходил на вернисажи. Отечественное слово «выставка» употребляют одни лишь непосвященные профаны. В этом королевстве каждый раз, как хочешь применить какое-нибудь слово из родного языка, нужно стараться найти взамен него иностранное.

Так вот, дорогой декан, ты себе представить не можешь, как часто и как много в Бельгии вернисажируют! Дня не проходит, чтобы в мой почтовый ящик не бросили визитную карточку, пригласительное письмо или свернутую трубкой афишу. Не окажете ли вы честь посетить вернисаж новой галереи живописи в реставрированном Доме мясника? Не сможете ли вы присутствовать на торжественном открытии Дней искусства провинции Кемпен? Не хотите ли вы посетить ретроспективу наших великих анималистов в Зеркальном зале зоопарка? Художники будут чрезвычайно польщены вашим вниманием, со вступительным словом выступит популярный артист телевидения Виктор Де Дондер[30], а прием будет организован при содействии славного дома «Детройер. Вина и Ликеры», старого мецената, всегда готового «обмыть» вернисажи своей провинции. Министр культуры пришлет на торжество своего секретаря, а известный эстрадный певец Антон Де Врекер[31] исполнит folk songs[32].

И так — каждый божий день.

Мало-помалу до меня начинает доходить, почему этому небольшому государству нужны два министерства культуры: здесь никогда и ни на что не жалеют красок[33].

По всей стране жены и дочери художников только тем и занимаются, что сидят и без конца пишут приглашения на выставки. (Некоторым художникам, чтобы управиться, мало одной жены.) Повсюду в королевстве то и дело возникают новые культурные общества и открываются новые художественные галереи. Каждое утро по радио зачитывают длиннущий список вернисажей. Вначале, когда я только что приехал, я думал, что это религиозная литания, утренняя молитва, которую по предписанию церкви ежедневно должны произносить по радио для всех верующих слушателей. Как позже выяснилось, я " был недалек от истины. В стране бельгийцев процветает глубоко религиозный культ Масляной краски, насаждаемый церковью Святого холста.

Что до радио, то оно исполняет лишь короткий отрывок всей литании. Ни в одном уважающем себя городке ежегодная ярмарка не обходится без Культурной манифестации, гвоздем которой становится демонстрация цветов и пейзажей, изображенных местным учителем, нотариусом и другими видными прихожанами. Любая книжная ярмарка «обрамляется» экспозицией красочных пятен, наложенных на холсты современными художниками. Любой фестиваль Такой-то общины увенчивается выставкой картин из частных коллекций, представленных состоятельными владельцами в опьяняющем порыве культурного сближения с общиной. При этом каждый из семи местных врачей пытается ампутировать или хотя бы анестезировать триумф коллеги.

Должен тебе сказать, дорогой декан, что именно врачи являются здесь самыми большими любителями и покровителями искусства. В один прекрасный день я со своим другом Шарлем Дюбуа побывал в гостях у его знакомого, доктора из главного города провинции, знаменитого хирурга. После рюмки коньяка он пригласил нас на обход своего колоссального дома, а напоследок раскрыл перед нами двери своей картинной галереи.

— Как вы это находите? — спросил он меня, указывая на огромный кочан цветной капусты, втиснутый в золотую раму.

— Пожалуй... — замялся я.

— Это же Серклас! — возопил он. — Очень интересный случай в моей практике, этот Серклас. Два аппендикса в одном кишечнике. Уникальный казус в истории медицины! Я написал о нем в трех американских журналах. А что вы думаете вот об этом?

Он вытянул руку в сторону заходящего солнца, бросающего последние лучи на саванну, с негритянкой на передней плане.

— Мне кажется... — неуверенно начал я.

— Это Эйтфанк, — перебил он. — Тоже редкая удача. У этого парня в сердце было три камеры, одна большая и две крошечные. Я его оперировал вместе с покойным профессором Карелсом. А теперь взгляните на Янзегерса, вот здесь, в углу. Что скажете?

— Думается, что... — промямлил я.

— Этот Янзегерс брал в руки палитру только зимой. Летом он всегда страдал жуткой аллергией к краскам — не ко всем, к желтой и красной. Мы сделали ему трансплантацию носа, это была первая операция такого рода. Он, правда, не стал от нее красивее, но исцелился полностью. А у Питерселя...

И хирург повел нас дальше по музею физических дефектов и патологий. Мне стало ясно, что всю громадную коллекцию полотен он собрал, умело орудуя острым ланцетом и скальпелем.

— Если уж ты приобрел репутацию любителя живописи, — улыбнулся он, — то картины сами поплывут к тебе в руки.

Тут он вдруг испытующе взглянул на меня и спросил, не беспокоит ли меня правое ухо. Я поспешил его заверить, что никогда не занимался живописью.

Да, слуги Эскулапа в королевстве — самые активные двигатели искусства. Но не только врачи. Промышленники, преуспевающие адвокаты, крупные финансисты, рантье вроде владельца виллы «Юдола-лия» — каждый из них с готовностью взваливает на свои плечи долю ответственности перед Художником из народа. «Если уж доктора что-то покупают, — думают они,: — значит, капитал помещен наверняка и вернется с процентами».

Термин «покупать», собственно говоря, не совсем точен, коль скоро речь идет о произведениях искусства. Настоящие знатоки не покупают, они «вкладывают», «помещают» деньги. Покупать — значит отдавать деньги раз и навсегда. Другое дело — «помещать». В этом случае истраченные деньги возвращаются хозяину сторицей, в двойном размере и более. Тот, кто раскусил эту премудрость, будет властелином жизни. Расходы он превратит в источник доходов. Надо сказать, что среди бельгийцев немало знатоков этого искусства. Получается, что из всех причастных к живописи одни художники зарабатывают деньги собственным трудом.

Настоящий бельгиец, дорогой декан, почти всегда — художник выходного дня. Всю трудовую неделю он мечется и мчится вперед, только вперед, подчиняясь законам черно-белой реальности. Но приходит суббота, и он пересаживается за мольберт, чтобы воспарить над этой реальностью на крыльях цветной иллюзии. Целых два выходных забывает он серые будни за воскресными грезами юных лет. Всю землю отцов он умещает в подрамник, изгоняя из нее автострады и небоскребы. И снова зеленеет майский лужок, порхают мотыльки, пахнет скипидаром от свежей масляной краски. Свой воскресный мирок бельгиец обрамляет в позолоченный багет.

— Я могу тебе объяснить, в чем тут дело, — сказал Шарль Дюбуа, который временами тоже не прочь посидеть с кисточками и акварельными красками где-нибудь в монастырском дворике. — Видишь ли, язык красок — это единственный язык, на котором бельгиец может изъясняться безупречно. Если бельгиец хочет излить душу на нидерландском, его поднимают на смех северяне. Заикнись он по-французски, начинают иронизировать южане. Поневоле он ищет для себя иной способ самовыражения и находит его в международном языке, которым издревле мастерски владели предки.

Мой друг привел одно из расхожих толкований феномена «художник выходного дня», которое к тому же довольно тонко объясняет пресловутые «языковые трудности», по-своему повлиявшие на рождение мировых шедевров.

Но тебя, наверное, удивляет, дорогой декан, почему я еще ни словом не обмолвился о современной живописи Католического королевства на Северном море. Ты, вероятно, надеешься, что после месячного хождения по вернисажам я мог бы дать ему самую полную характеристику.

Если так, то ты ошибаешься. Когда я впервые поехал на открытие выставки, мной двигало естественное желание увидеть экспозицию, картины, но увидел я нечто иное. Оказывается, вернисажи организуют для того, чтобы картины нельзя было увидеть. Только на пятом вернисаже мне удалось разглядеть уголок какого-то полотна. Предыдущие четыре раза картины, безусловно, тоже выставлялись (я специально об этом справлялся), но таким образом, что они совершенно исчезали из поля зрения за спинами многочисленной публики, которая толкалась в зале и спорила о них.

Произведение искусства, дорогой декан, создается в первую очередь вовсе не для того, чтобы на него смотрели. Оно создается для того, чтобы о нем говорили.

Трудно найти более удобный повод блеснуть красноречием, чем произведение искусства. Самое непритязательное полотно всегда открывает простор для лавины интерпретаций. Это нравится. Чем обильней вызванный им поток слов, тем больше ценится произведение искусства. Я даже как-то раз высказал предположение, что картину можно считать завершенной только тогда, когда ее увенчает отзыв зрителя или комментарий критика. Есть известные картины, которые существуют не столько на холсте, сколько в дискуссии, критическом эссе, приветственном слове бенефицианту.

Я, может быть, несколько упрощаю факты, однако именно здесь нужно искать ключ к разгадке успеха многих произведений современного искусства.

Если ты теперь думаешь, что я изрядно попотел, когда пришел мой черед открывать выставку конфузливого молодого художника, то ты снова ошибаешься. Я это проделал с большим успехом. Усилий же от меня потребовалось не больше, чем для того, чтобы сочинить элементарное любовное письмо. И виновата здесь не «необычайная способность вчувствоваться в личность художника», как польстил мне выступавший следом за мной с благодарственным словом председатель Культурного общества. Ни при чем тут и «бесспорный дар красноречия», который приписал мне за бокалом шампанского секретарь общества. Ты бы сумел все это проделать не хуже меня. Достаточно внимательно прослушать несколько вступительных докладов на открытии любых выставок, сделать несколько заметок в блокноте, и ты вооружен для выступления на любом вернисаже, причем твой доклад будет приятен любому художнику, не скомпрометирует тебя в собственных глазах и произведет на публику такое сильное впечатление, что о тебе станут говорить: «Ну, этот парень знает об искусстве все».

Вступительное слово на открытии выставки можно начинать следующим образом:

— Художник, чье творчество высвечивает эта экспозиция, не принадлежит к новейшим «измам». Он всегда шел своей собственной дорогой, чуждый как модных увлечений, так и келейности, которые, увы, все еще не изжиты в среде творческой интеллигенции.

Сказанное не значит, что он по природе скромный и нелюдимый труженик, — нет, просто у него были нелады или даже стычки с малюющей братией.

Дальше можно заметить, что «в целом ряде полотен раннего периода чувствуется определенное влияние экспрессионизма». Ни в коем случае не уточнять, в каких именно полотнах и как далеко зашло влияние. Выступающему об этом ничего не ведомо. А «целый ряд» и «определенное» как нельзя лучше подходят, когда нужно оставаться в рамках общих слов. Затем скороговоркой добавляют, что «художник претворил это влияние в свойственной ему характерной манере». Чем характерна манера, остается нерасшифрованным. Она ему свойственна, и этого довольно.

В средней части выступления, когда автор касается специальной стороны, он должен обязательно не забыть упомянуть о «поединке с материалом». Говоря о Художнике, следует избегать слова «краска». Слушатели могут подумать, что речь идет о маляре. Художник работает с материалом, «преодолевает материал». Что именно понимает он под материалом, это его личное дело.

В докладе непременно должна присутствовать «проблема формообразования». Но художник в конце концов справляется и с ней, находя «своеобразное пластическое решение». Тут уместно рассыпать комплименты «богатой палитре», особенно «мощи коричневых», «пронзительности красных», «нежности зеленых». Нотабене: нужно учесть, что у художника все краски во множественном числе. Избегайте говорить о «черных» и «белых». Это нечто совсем другое.

Заключительный пассаж доклада раскрывает присутствующим глаза на то, что «художник, одаренный тонким чувством стиля», уверенно «опирается на непревзойденные достижения великой фламандской живописи», но за традицией не забывает, разумеется, и о «современном акценте».

Не бойтесь лишний раз вернуться к традиции фламандских мастеров. Когда говорят о живописи, это вполне допустимо, даже во франкоязычных кругах. Более того, это необходимо. В королевстве очень любят разглагольствовать о красочном цветовом видении и мистической жилке фламандца. Могучий Брейгель Мужицкий не выходит из клинча с бесплотным Рейсбруком[34].

Наконец, последний аккорд: особенно привлекательным делает вышеназванного художника то обстоятельство, что «в нашу эпоху всеобщей дегуманизации» он неустанно «ищет человека», а отыскав, ставит его «в центр внимания».

Письмо четырнадцатое. ИДЕМ НА САНОЧКАХ КАТАТЬСЯ.

Когда я выезжал с боковой улицы на шоссе, дети, сидевшие за моей спиной, грянули во всю мощь своих легких:

Идем на саночках кататься,

В снежки играть и кувыркаться,

С собою Тролу мы берем,

С собою Тролу мы берем...

Я слушал их с умилением, ибо ничто не может сильнее тронуть мне душу, чем пение веселых детишек. Нетрудно было понять, что они просто не в состоянии сдержать чувство радости, переполнявшее их сердца. Я возблагодарил свою интуицию, которая подсказала мне этот экспромт — автомобильную прогулку по окрестностям с малолетними членами банды Яна Де Ровера.

Всю дорогу они распевали эту песенку не жалея сил. Заметив детей, играющих возле дома, они опускали стекло и, дружно размахивая руками, принимались петь еще громче.

При всем своем умилении я в конце концов поинтересовался, не знают ли они другой песенки. «Зна-а-ем!» — завопили они в один голос. И следующие полчаса за моей спиной звучала такая пластинка:

Ты куда спешишь, мишутка?

Задержись хоть на минутку.

«В лавку Жака я лечу,

Шоколад купить хочу».

Мишка весел, мишка рад:

«Ням-ням-шоко-, шоколад!»

— Хорошая песенка, сказал я. - Очень мило.

И я подумал о богатой россыпи фламандских народных песен, множество которых уже записал себе в толстую тетрадь, чтобы после возвращения на родину сравнить их с нашим фольклором. Ведь народ живет и увековечивает себя в песне, не правда ли, дорогой друг декан? Когда мы остановились на зеленой лесной лужайке для небольшого пикника, я по памяти записал на салфетке текст и мелодию только что услышанных песенок.

Вечером, пока мефрау Де Ровер в ванной комнате с помощью " мыла и губки возвращала членам экспедиции цивилизованный облик, я в гостиной отдыхал после своего экспромта в глубоком кресле. Чтобы отвлечься от легкой головной боли, я завязал беседу с Яном.

— Они у тебя очень музыкальные.

Я думал, что он воспримет мои слова как комплимент, но он переспросил немного удивленно:

— Кто они?

— Твои дети, — сказал я.

— Вот как? — сказал он.

— А ты разве этого не знал?

— Ну, разумеется.

— В машине они всю дорогу распевали очень симпатичные народные песенки про саночки и про медвежонка.

— Я так и знал.

— Мне очень нравится, когда дети любят петь. Детские песни — это базис народной культуры. Через детей поколения передают друг другу эстафету традиций...

Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и звонкий мальчишеский голос прокричал: «Звезда! Звезда-а-а!»

Лицо Де Ровера-старшего исказила гримаса боли.

— Родители, которые прививают детям любовь к народной песне, — продолжал я, — оказывают...

Закончить фразу мне было не суждено, потому что в эту минуту раздался такой топот, будто по лестнице со второго этажа проскакал гусар верхом на лошади. Дверь гостиной широко распахнулась, ворвался белокурый мальчишка и завопил:

— Сейчас будут показывать Звезду!

Следом за ним в гостиную вломился целый гусарский полк, и я заметил, что Ян Де Ровер, который никогда не робеет, сейчас инстинктивно втянул голову в плечи и закрыл глаза.

Сбивая друг друга с ног, ребята свалились на ковер прямо перед телевизором. Я ожидал настоящей потасовки, поскольку уже немножко изучил норов своих названых племянников и племянницы. Но ничего подобного не произошло. Дети спокойно лежали на ковре, а один из них, привстав, нажал кнопку телевизора.

— Выпей-ка еще рюмочку, — сказал мне Ян Де Ровер, будто предлагал подкрепиться.

Пока он наливал, на голубом экране появилось изображение остроконечной звезды, которое тут же рассыпалось под натиском веселой оравы ребятишек, мчавшихся на санках со снежной горы и оглушительно сообщавших, что Трола катается с ними за компанию.

— Кто такая, собственно говоря, эта Трола? — спросил я. Но Ян не успел ответить, потому что на экране возникла новая картинка. Черный медвежонок, обутый в семимильные сапоги, со всех лап несся в лавку с вывеской «Жак» покупать вкусный шоколад «Ням-ням-шоко».

Дети с блаженными улыбками следили за экраном, и, когда оттуда полилась знакомая мелодия, они хором ее подхватили. В конце каждого сюжета они громко объявляли следующий, как правило попадая в точку. Появляясь и тут же рассыпаясь, Звезда представляла зачарованным зрителям то рекламу стирального порошка в сопровождении вокального дифирамба, то озвученную мелодекламацией выставку-продажу консервов для собак и кошек, то инсценированный диалог о достоинствах шоколада — «вкусного и питательного», то; наконец, лирический ноктюрн о бюстгальтере, «в котором вы произведете впечатление».

Весь рекламный ролик дети знали наизусть.

— А теперь всем спать! — приказала мефрау Де Ровер, когда нежная музыка возвестила об окончании волшебного зрелища.

— И вот так, мой дорогой, каждый вечер. С того самого дня, когда мы купили телевизор. Они не уснут, если не увидят свою Звезду. Это их ежедневный сериал. Ты не поверишь: ни одна детская телепередача не пользуется у них таким успехом, как рекламные мультфильмы!

Я смял в кармане салфетку с записями, которые должны были пополнить мою коллекцию фламандского фольклор». Но, поразмыслив, решил все-таки перенести их в свою толстую тетрадь.

В сноске я пояснил, что «Трола» — это сорт ментоловых пастилок, «укрепляющих сердце».

Читая это письмо, дорогой декан, ты, наверное, удивленно поднимаешь брови. В официальных отчетах о работе Бельгийского радио и телевидения, которые я тебе посылал, сообщается, что в Католическом королевстве на Северном морю нет рекламного телевидения. И это — истинная правда. Собственно говоря... (Когда бельгиец должен высказаться четко и определенно, то он ив этом случае оставляет себе запасной выход, прибавляя к категорическому утверждению всего два слова: «собственно говоря». Каждому становится ясно, что даже абсолютно бесспорные вещи зависят от того, как на них посмотреть.)

Действительно, в Бельгии нет рекламного телевидения, и, насколько я успел убедиться, редко где проявляют бельгийцы свою принципиальность так, как в этом деле. Ни один из народов, живущих по соседству, не сопротивлялся столь яростно вторжению коммерческой информации в приключения частного детектива или в мирную беседу за круглым столом о проблемах окружающей среды. Сами бельгийцы поражены случившимся и до сих пор не могут понять, каким образом реклама все-таки проникла на телевидение. Но оружия они не сложили и продолжают борьбу. Собственно говоря...

Ты уже, наверное, заметил, дорогой друг, что бельгийцы в моих письмах выглядят полной противоположностью тому типу людей, о которых в Бессалонии говорят, что они выезжают на принципах, как на лошадях. Я могу лишь снова подтвердить это. В самом деле, бельгиец — не тот человек, чтобы то и дело вскакивать в седло своего Принципа и мчаться во всю прыть по бескрайним пампасам теорий.

В повседневном обиходе житель Католического королевства производит впечатление очень покладистого малого. Если по твоему адресу тут скажут: «По крайней мере, он человек рассудительный», считай, что ты удостоился самого почетного титула. С человеком нерассудительным «можно спорить сколько угодно, с ним не договоришься», он вообще не человек.

По самой своей сути бельгиец — это индивид, который «может рассудить, что к чему». Он взирает на жизнь, покачивая головой и приговаривая на своем втором языке «bien sur» — «ну, разумеется», извлекает из нее «свой интерес» и пытается с ней «как-то договориться». Бельгиец — это человек, который знает кучу привил и, «comme tout le monde» — «как все люди», почти всегда применяет их в жизни. Бельгиец постоянно следует своим курсом и умеет устраиваться.

А что мы видим в мире телевидения?

В соседних странах оно уже давно поет хвалу всевозможным товарам и продуктам питания, без которых вся дальнейшая жизнь станет невозможна или, в лучшем случае, потеряет свой вкус и смысл. Но бельгийцы испокон веку знают сами, что им покупать, и принципиально не хотят включать коммерческую аллилуйю в свои телепрограммы.

На политических конгрессах и форумах, — а они собираются здесь регулярно, в положенный уставами срок и чаще всего тогда, когда все проблемы уже разложены по полочкам, так что на долю этих собраний остается чисто развлекательная функция, — так вот, на этих форумах время от времени раздаются мрачные голоса, предупреждающие, что рекламное телевидение угрожает свободной прессе и прочим высоким ценностям, о которых встревоженные телезрители раньше как-то не задумывались.

— Но к счастью, — возглашают затем ораторы (и слова их тонут в громких криках одобрения, как это принято на здешних конгрессах), — к счастью, мы ПОКА ЧТО в силах эту опасность предотвратить!

Слова «пока что» употребляются на конгрессах чаще всего. Они неизменно вызывают большое волнение среди участников, которые затем с большим подъемом принимают резолюцию, пригвождающую названную угрозу к позорному столбу.

А тем временем, дорогой декан, вдоль всей границы королевства: на севере, на востоке, на юге — повсюду проворно выстроились иностранные телебашни, которые заливают «голубые экраны» бельгийцев лучами своих передач и от всего электронного сердца дарят детишкам Яна Де Ровера новые песенки, формируя их фольклорный репертуар.

А тем временем по воскресеньям, в еженедельном телеобозрении, а иногда и в будни, когда телекамеры гуляют по футбольным полям, спортивные шоу разыгрываются перед вашими глазами в декорациях из рекламных щитов. Находчивые деловые люди разрисовали на свой лад все ограждения стадиона, и не увидеть эти художества просто невозможно.

Вчера вечером я следил вместе с Яном Де Ровером по телевизору, как две европейские нации, каждая в лице одиннадцати представителей, сокрушали друг друга с помощью атак и контратак, длинных пасов и дриблинга, пенальти и угловых, а иной раз, если верить комментаторам, даже пушечных ударов. Я и без того не слишком хорошо разбираюсь в этой неведомой нам игре, но тут окончательно запутался. Перед моими глазами суетливо бегали взад и вперед взмыленные черно-белые парни, взятые в неумолимое кольцо бронебойной рекламы.

Позднее, когда Ян Де Ровер спрюсил, какое впечатление осталось у меня от этого «матча века», я не смог ничего ответить, кроме того, что хозяевам поля удалось пройти только до «Кофе «Бамберг», в то время как гости атаковали вплоть до «Красной газеты», а однажды продвинулись до «Сантини» — аперитива спортсмена». Единственный гол этой встречи был забит, когда стороживший ворота игрок выбежал со своего рубежа — «Сигареты «Смайл» — слишком далеко вперед, до «Табака «Квин».

Поэтому я не удивился, прочитав наутро большой заголовок в газете: «Кубок чемпиона мира — лучшая реклама для футбола». Ян Де Ровер выразился по этому поводу коротко и ясно:

— Ну и что? У одних есть принципы, у других нет, вот и все.

Собственно говоря».

* * *

О рекламе лучше всего поговорить с моим другом, владельцем виллы «Юдолалия».

— Вообрази! — закричал он, ввалившись ко мне в один прекрасный весенний день. — Представь себе! Ты видел что-нибудь подобное? Боже мой, до чего они дошли! И как их только земля носит! Мой рассудок отказывается что-нибудь понимать! Подумать только!

Я налил ему коньяка, он выпил и попросил еще. После трех рюмок он немного оправился и стал рассуждать более трезво. И тут до меня дошел смысл его излияний.

Во время последнего шторма ветер сломал ветку старой трехсотлетней липы на Главной площади и швырнул ее в витрину недавно открывшейся новой лавки под вывеской «Кремасия» — это означает, как нетрудно расшифровать, что здесь продается крестьянское масло, сыр и яйца. (Рациональные бельгийцы, как ты уже мог заметить, обожают сокращения.) Хозяин «Кремасии» страшно разозлился на магистрат. Ну конечно, против бури они бессильны, понятное дело! Но и слепому ясно, что эта древняя липа давно уже сгнила и ее пора спилить. Чего ради терпеть зту фольклорную рухлядь? Она уже стала общественно опасной! Сегодня разбитое стекло, а завтра покалеченный ребенок. Покамест власти раскачаются, у нас будут человеческие жертвы!

Коллегия магистрата с тоской взирала на происходящее. Капитал хозяина «Кремасии» растет с каждым днем, и недалеко время, когда лавочник, в прошлом рыночный торговец, выставит для баллотировки свою кандидатуру и своих сторонников. Надо было что-то предпринимать. Нельзя допустить, чтобы эта липа подстрекала население.

Именно в этот момент шурин бургомистра сыграл свадьбу с дочерью владельца «Золотого плуга», магазина скобяных товаров на Церковной улице. Молодой компаньон во всеуслышание объявил, что готов сделать десятипроцентную скидку для желающего приобрести электропилу.

Спустя неделю трехвековая липа, раскинув изуродованные руки-ветви, разметав поредевшую листву, рухнула на брусчатку Главной площади.

От неожиданности «Кремасия» лишилась речи. Это придало бургомистру новых сил, и он мобилизовал целую бригаду рабочих магистрата. По его распоряжению они спилили все ивы на Зеленой улице, у которых от возраста был какой-то ненадежный, изношенный вид. Работа спорилась. Ты не можешь себе представить, с каким сладострастьем вонзала свои зубья в дерево новая электропила! У рабочих просто слюнки текли.

Через пару недель все зеленые патриархи общинного центра были низвергнуты со своих пьедесталов. Владельцы магазинов одобрительно хлопали в ладоши, потому что теперь прямо перед их витринами можно было парковать автомобили, а это обещало новых клиентов. Даже «Кремасия» с натянутой улыбкой вынуждена была признать, что «город стал выглядеть гораздо чище».

Жители Мельничной горы, мятежной окраины к югу от общинного центра, наблюдали за всем этим с сухими от боли глазами.

— Опять центр что-то выгадывает! Когда же вы со своей электропилой до нас доберетесь?

Бургомистр в ответ съехидничал, что они уже сами наломали достаточно дров. Но через неделю его пильщики приехали на Мельничную гору и обездревили улицу Часовни и Малую Лесную. С электропилой работалось так увлеченно и так споро, что они повалили четыре дерева на заповедной Кемпийской аллее, прежде чем им пришло в голову: «Ребятки, что же мы натворили!»

Приехал бургомистр, посмотрел на их работу, поскреб в затылке. М-да, тут уж ничего не исправить. Спиленное дерево обратно не прирастает, это и ребенку ясно. Такого инструмента йе купишь даже в «Золотом плуге».

Лесорубы смотрели на него с такой мольбой, что он, не выдержав их взгляда, кивнул, и скоро вся Кемпийская аллея полегла под лезвием современной техники.

У острого на язык лидера общинной оппозиции, который уже готов был сделать запрос в магистрате, как раз за деревьями Кемпийской аллеи, по всей ее длине, тянулся большой земельный участок. Залежная земля, не приносившая никакого дохода. Она досталась ему в наследство еще от деда, и он потерял надежду от нее избавиться. Но вот деревья исчезли, и удача сразу улыбнулась ему. Он решил повременить с запросом, в одно мгновение разбил свою бесплодную землю на делянки и выставил большой щит с надписью:

«Продажа земельных участков под строительство вилл и бунгало. Обращаться по адресу: Новая улица, 71, Нэш Постреел».

Ты понимаешь — «под строительство вилл и бунгало»! Кто же будет продавать землю под обычные дома?

По другую сторону аллеи, где раскинулись владения правящего большинства, издавна протекала широкая, почерневшая от грязи река Чистая. Строить на ней, к сожалению, было нельзя. Но племянника бургомистра, проезжавшего весенним солнечным днем мимо нее в город, внезапно осенило, что тут можно сделать. Он служит в фирме «Редвитор» (то есть «Реклама, — двигатель торговли»).

Через месяц по всему берегу Чистой выстроилась шеренга больших деревянных щитов, оклеенных рекламными афишами, восхваляющими американские сигареты, французское вино, голландский сыр и английское пиво.

— Вообрази! — кричал мне взволнованный друг. — Представь себе! Они испортили мне всю дорогу к «Юдолалии»! Жена ревет с утра до вечера. Какая была аллея! Чудо природы!

Он проглотил четвертую рюмку коньяка и плюхнулся в самое глубокое кресло.

— В довершение всего, — прибавил он, — этот сорт английского пива ввозят мои конкуренты.

С рекламными щитами вдоль дороги дело обстоит приблизительно так же, как с бензоколонками. И те и другие не выносят одиночества, им необходимо общество себе подобных. Стоит появиться одному щиту или бензоколонке, как рядышком тотчас же, словно из-под земли, возникает конкурент. Только успеешь к нему Привыкнуть — бац! откуда ни возьмись выскочил третий, за ним четвертый, и пошло-поехало. На крупных перекрестках, у развилки больших дорог нередко вырастают целые колонии.

После того как аллея, ведущая к вилле «Юдолалия» вдоль берега Чистой, была вся расцвечена красочными опознавательными знаками Государства Благоденствия, «Редвитор» весенней ласточкой пронесся над селами и городами провинции. Опускаясь под окнами фабрикантов и торговцев, он подвигал их на зто новшество. Местная экономика, мол, заметно оживилась, дорожное сообщение стало не в пример лучше прежнего, приближается летний сезон, будет много туристов, деловые люди не должны стоять в стороне.

Прошло несколько месяцев, и в целой округе не осталось уголка, свободного от рекламы. Все брандмауэры и кирпичные ограды были оклеены зазывными, соблазнительными лозунгами. Все глухие боковые стены магазинов, кафе и отдельно стоящих жилых домов превратились в публичных совратителей.

Племянник бургомистра, который на фирме «Редвитор» молниеносно сделал себе карьеру, обратился к пастору с просьбой сдать в аренду его фирме пустую боковую стену приходской школы. Дамские чулки «Ола» и пиво «Чин-зйл» помогли бы ему покрыть расходы на переоборудование классов. Возмущенный пастор отверг его предложение: «Как могло такое прийти тебе в голову!» Через неделю Комитет по пропаганде религии вывесил на боковой стене приходской школы свой лозунг: «Возложи все заботы мирские на Господа!»

В Рейнаарде совершался нормальный для Бельгии процесс.

Страна эта, как я уже писал, издавна славилась обилием художественных музеев и выставок. Но ни одна выставка здесь не отличается таким размахом, не привлекает к себе с таким упорством всеобщее внимание, не пользуется таким авторитетом, как экспозиция рекламных афиш и объявлений. Словно все художники Запада собрались сюда на постоянную Биеннале Искусства Потребления. Порой мне кажется, что церковь, банкетный зал, присутственное место или кинотеатр — любой публичный интерьер будет незаконченным, пока не появятся на стенах метровые сюрреалистические или экспрессионистские композиции во славу консервированного супа. Иногда я начинаю подозревать, что не случайно бельгийцы, строя себе загородные дома в зеленой зоне, посреди поля, у опушки леса или на берегу озера, кладут хоть одну глухую, без окон, стену. Они предусмотрительны, здешние архитекторы. Они заранее видят афиши, которые помогут домовладельцу ежемесячно выплачивать банковскую ссуду.

Мой друг с виллы «Юдолалия» стал терять последние остатки юмора. Он звонил мне через день, чаще всего рано утром или поздно вечером, когда я еще или уже был в постели.

— Ты слышал новость? Установили шесть новых щитов — на Дворцовой улице и на Охотничьей дороге! Помнишь готическую часовенку четырнадцатого века — ее всю оклеили, как афишную тумбу! А кемпийский амбар восемнадцатого века оккупировали полуголые красотки!

Раза два мне довелось услышать, как он смеется. Первый раз это было, когда он разбудил меня своим звонком в половине третьего ночи, чтобы рассказать, что на стену нового морга повесили рекламу страхования жизни. В другой раз он вытащил меня из ванны экстренным сообщением о том, что автомобильное кладбище возле «Нового поместья» огородили щитами с рекламой итальянских спортивных машин. Он рычал от восторга.

А потом он как в воду канул. Я уже начал подумывать, не заболел ли мой друг от нервного перенапряжения. Но он внезапно появился собственной персоной, сияя как летнее солнце в Испании.

— Знаешь, что произошло? — загудел он прямо с порога. — Мы основали общество «Собственная Красота»! В нем уже пятьдесят членов, а я председатель.

— Proficiat! — сказал я.

— Спасибо. Все Поклонники Природной Красоты смогут наконец объединить свои усилия. Мы покончим с современными извращениями здорового вкуса. Сейчас мы готовим петицию за сохранение наших аллей, а потом организуем марш протеста. Если тебе не жалко пятисот франков, ты можешь стать почетным членом общества. Вот членская карточка.

И мой приятель пустился в дальнейшие разъяснения. Через несколько минут он вскочил и, размахивая руками, забегал из угла в угол.

— Наше терпение иссякло! Да, мы не хотим больше с этим мириться! Мы должны вырвать нашу страну из лап вандалов и хищников!

Я торжественно заявил, что полностью разделяю его убеждение. Обрадованный, он подарил мне вторую членскую карточку — «для друга или кого-нибудь еще».

— Может статься, что я выдвину свою кандидатуру на следующих парламентских выборах. Я тут времени даром не терял и провел несколько сенсационных акций. Увидишь и удивишься.

Я увидел и удивился на той же неделе, когда отправился к нему в гости по его настойчивому приглашению. По пути мне бросились в глаза результаты его первой акции. Мой друг с виллы «Юдолалия» ухитрился отыскать свободные от рекламных щитов клочки земли. Теперь на них тоже торчали щиты — с его афишами. На каждой слева красовалось зеленое дерево. А справа — текст красными буквами: «Закроем дорогу рекламе на дорогах! Это требование общества «Собственная Красота».

Письмо пятнадцатое. ВОТ ТАК НОМЕР!

Сразу после Нового года, когда я скучал над газетами, угрожавшими стране новым правительственным кризисом, в дверях квартиры возник юноша в униформе и синем кепи на пышной шевелюре. Он вручил мне большой белый конверт, края которого были увиты цветочной гирляндой.

— Вам телеграмма, — сказал он.

— Спасибо, — сказал я.

— Вы ведь менеер Д’Юрне? — спросил он.

— Совершенно верно, — ответил я.

— Тогда все в порядке. Пожалуйста.

Я внимательно посмотрел на него. Он улыбнулся.

— Надеюсь, что новости хорошие, — прибавил он.

— Я тоже надеюсь, — сказал я.

— Может быть, новогодние пожелания.

— Вполне возможно, — согласился я.

Он снова улыбнулся. И тут до меня дошло. Я перерыл карманы, нашел и дал ему небольшую банкноту. Он приложил два пальца к козырьку.

— Желаю вам доброго здоровья, — сказал он. — Это самое главное.

— И вам того же, — Отвечал я. — И хорошую невесту в этом году.

Мурлыча какую-то песенку, он побежал к лифту, а я только сейчас осознал, какой опасности мне удалось избежать. Жителю королевства, который в дни Нового года обидит «бельгийскую душу», целый год придется открывать свою дверь мрачным посыльным, почтальонам и мусорщикам.

На белом конверте было выведено красивыми буквами: «Поздравительная телеграмма». Я вскрыл конверт и вытащил большой лист белой бумаги, на котором юная розовощекая барышня в длинном, ниспадающем красивыми складками платье усыпала розовыми лепестками напечатанный ниже на машинке мой почтовый адрес. Текст под адресом гласил: «Сердечно поздравляю назначением. Сенатор Схоон-барт».

Я распахнул дверь квартиры, надеясь еще застать посыльного, но юноша уже спустился в лифте на другой этаж, за новыми чаевыми. Я трижды прочитал адрес и констатировал, что он действительно мой. Но ведь телеграмма предназначалась явно не мне! Я не был кандидатом ни на какой пост, а имя сенатора Схоонбарта видел впервые.

— Произошла ошибка, — логически рассудил я, чтобы успокоиться.

Я положил листок с румяной барыщней на стод, убрал кофейный прибор и только включил электробритву, как в дверь снова позвонили. Я отворил -юноше в униформе и синем кепи на цышной шевелюре. Но это был другой юноша.

— Вы менеер Д’Юрне? — спросил он.

— Как и прежде, — отвечал я.

— Вам телеграмма, — сказал он. — Пожалуйста.

На этот раз вместо конверта с гирляндой из цветов и розовыми лепестками мне вручили простой листок синей бумаги с обычным печатным текстом.

— Счастливого Нового года, — сказал юновда в синем кепи. — И доброго вам здоровья. Это...

Я дал ему бумажку в двадцать франков.

— ...самое главное, — закончил он.

Его срочное послание было несколько длиннее предыдущего, но не менее туманно: «Самые сердечные поздравления. Наша встреча оказалась успешной. Назначение утверждено. Депутат палаты Дю Мулен».

За все время, проведенное в королевстве, мне ни разу не приходилось встречаться с членом парламента, который бы откликался на имя Дю Мулен. И я вовсе не просил у него аудиенции.

— Наверно, у людей просто новогоднее настроение, — решил я. — Каждый день праздники, не мудрено и напутать...

Я положил синий листочек возле пунцовой барышни. В одиннадцать принесли корреспонденцию. Я пересортировал полкило бумаги, выбросил в корзину многочисленные рекламные проспекты, отправил на стол к двум предшественникам все новогодние пожелания и принялся за письма. Одно из них было со штампом Прогрессивной христианской партии и начиналось в следующих выражениях:

«Дорогой друг,

Мне выпала великая честь и радость сообщить Вам, что мы поддержали Вашу кандидатуру и она уже позитивно рассмотрена компетентными инстанциями. В скором будущем состоится решение о Вашем назначении. Мы были рады оказать Вам эту услугу и надеемся, что Вы...»

Я бросился к телефону, чтобы немедленно переговорить с председателем Прогрессивной христианской партии, но в это мгновение аппарат зазвонил. Я схватил трубку и услышал нежный женский голос.

— Это менеер Д’Юрне? — - спросил голос.

— Himself[35], — произнес я, совсем ошарашенный, по-английски.

— У меня для вас поручение от председателя Либерального союза, — сообщил женский голос.

— Надеюсь, я не назначен? — вырвалось у меня.

— Что вы? — спросил голос.

— Понимаете... — заикаясь, начал я.

— Председатель Либерального союза просил меня передать вам, что все в порядке.

— В порядке?

— Вы можете не беспокоиться относительно предложенного вам дела.

— Какого дела?

— Председатель сказал, что вам известно, о чем идет речь. Он просил извиниться за то, что не мог связаться с вами лично, но, вы сами понимаете, не исключен правительственный кризис... Он полагает, что вы поймете его беспокойство.

— О боже, — простонал я.

— Алло! — послышалось в трубке. — Алло! Это менеер Д’Юрне? С кем я говорю? Алло!

Я выскочил на улицу и кинулся бежать к гаражу. Я решил немедленно посоветоваться с кем-нибудь из друзей. Не пробежав и двух шагов, я столкнулся с толстым мужчиной в черном плаще. Он принял меня в свои объятия и произнес:

— Я рад вас видеть. От души поздравляю!

Это был бургомистр.

Он схватил меня за галстук, и я так и не понял, была ли это особая форма приветствия или же он просто хотел не дать мне упасть.

— Я очень рассчитываю в ближайшее же время познакомиться с вами поближе, — добавил он. — Поскольку вы теперь инспектор...

— Инспектор? — вскричал я.

— Разве вас не известили? — удивился он.

— Собственно говоря... — замялся я.

— Нашей общине давно нужен такой человек, как вы, — сказал бургомистр. — Не могли бы вы заехать ко мне домой на следующей неделе? Кстати, я и не знал, что вы у нас натурализовались... Еще раз — примите мои поздравления!

Он улыбнулся так широко, что меня осенило: он, без сомнения, поддерживал кандидатуру моего противника и уступил только превосходящим силам моих покровителей.

Я отправился к Шарлю Дюбуа и в ожидании хозяина дома нервно ерзал у телевизора. Когда, наконец, он вернулся и я залпом все ему выложил, он посмотрел на меня оторопело и вдруг дико захохотал:

— Вот так дела!

Он тут же потащил меня к старому школьному приятелю, секретарю министерства садов и парков, с которым в детстве играл в футбол.

Секретарь министерства выслушал меня очень внимательно.

— Стало быть, вы получили назначение, — резюмировал он мой рассказ.

— Похоже, что так, — сказал я.

— И вы не хотите этого назначения?

— Нет. Я о нем даже не просил.

— Но другие просили за вас и добились!

— Очень жаль.

— Самые разные силы приняли участие в игре!

— В игре?

— Это политический жаргон. Было сделано все, чтобы ваше досье легло сверху.

Я узнал, что порядковый номер досье зависит от того, взяли ли его из стопы и положили на виду или же этого не сделали. Дело в том, что у досье с большим порядковым номером шансов мало.

— Но у меня нет досье, — возразил я.

— Тогда бы вы не получили назначения, — рассмеялся секретарь.

— Я хотел сказать...

— Полно вам, ради вас целая армия вышла на поле битвы.

— Поле битвы?

— Назначение — не шуточки.

— Я не шучу.

— За вас боролись сенатор, депутат парламента, председатель партии.

— Два председателя.

— И вы не хотите быть инспектором?

— Нет, не хочу.

— Ça alors[36], — сказал секретарь министерства.

Он потер себе подбородок, потом сделал попытку выдернуть рыжий волосок, торчавший возле кадыка. За всю долгую карьеру, проходившую бок о бок с министрами, членами парламента и другими государственными деятелями, такой случай был у него впервые.

— Скажите, вы урожденный бельгиец? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

Бельгийца, который бы отказывался от назначения, не существует в природе.

Тут он пустился в пространные рассуждения о свойствах характера соотечественников, откуда, в первую голову, следовало, что они полчищами осаждают его каждый божий день, чтобы навалить ему на стол сотни досье, и что вечером они дюжинами укладываются спать на пороге его дома, чтобы утром, когда он выйдет, насесть на него с просьбами о «месте».

(В Бельгии добиваются «места», точнее, «места при государстве» — то есть в правительственном аппарате, — как другие ищут «места под солнцем». Судя по количеству мест, которыми она располагает, Бельгия принадлежит к числу крупнейших государств мира.)

— Место в министерстве — вот идеал бельгийца, — промолвил с горечью секретарь министерства. — И не первое попавшееся место. Никто не нанимается на работу посыльным или мойщиком окон. Каждому хочется быть инспектором, как вам, например, менеер.

— Мне не хочется, — сказал я.

— Ну, это никуда не годится! — воскликнул секретарь.

Он выдернул еще один рыжий волосок, осмотрел его, погладил подбородок и позвонил горничной, чтобы она принесла кофе.

— Я не очень ясно себе представляю, — продолжал он, — как можно отменить назначение, о котором хлопотали сенатор, депутат парламента, председатель партии...

— Два председателя, — поправил Шарль Дюбуа.

— Но ведь произошла ошибка! — не выдержал я.

— Почти все назначения можно считать ошибкой, — с чувством произнес секретарь министерства. (Очевидно, он вспомнил в эту минуту о своих коллегах.) — Кроме того, мы стоим на пороге правительственного кризиса. По традиции, именно в этот период места раздают, а не отнимают. Что же подумает о нас оппозиция, если мы будем отказывать нашим собственным людям?

— Но я не принадлежу к вашим собственным людям, — вставил я.

— Как сказать, — покачал он головой. — Вы получили назначение с нашей помощью, при поддержке двух партий правительственного большинства. Во всяком случае, отныне вы — наш человек.

Секретарь вновь углубился в отвлеченные материи, так что можно было разобрать лишь отдельные слова: «дозирование», «равновесие», «отношения»...

Мы решили откланяться. Секретарь пожал мне руку, а левой рукой потрепал по плечу.

— Du courage, — сказал он. — Il faut trouver le true pour truquer le truquage[37].

Прошла неделя. Газеты состязались в слухах и гадании на кофейной гуще по поводу возможного правительственного кризиса. Я уже начал лелеять какую-то надежду, как вдруг перед моей дверью опять возник юноша в синем кепи на пышной шевелюре.

— Вы менеер Д’Юрне, — сказал он с утвердительной интонацией, — а у меня для вас поздравительная телеграмма.

Он радостно улыбнулся, демонстрируя готовность хоть каждый день приносить мне румяных барышень, сеющих на мой почтовый адрес лепестки розы.

«Назначение получено, — кричала крупными буквами телеграмма. — Сердечно поздравляю. Сенатор Де Виспеларе».

Я бросился к телефону, чтобы потревожить покой Шарля Дюбуа, но тут снова позвонили в дверь. Через щель почтового ящика я прокричал, что мне больше не нужно телеграмм, и услышал в ответ грубый мужской голос:

— Рад с вами познакомиться, — промолвил вице-премьер, выходя мне навстречу с протянутой рукой. — Я полностью разделяю вашу точку зрения.

— Благодарю вас, — выдохнул я с облегчением.

— Я обсудил вашу проблему со своими коллегами из Садов и Парков и из Вопросов Экономики. Я полагаю tres sincerement[38], что достигнутый нами компромисс весьма любопытен. Все компетентные инстанции будут удовлетворены. Voyez-vous, un vrai homme d’Etat...[39]

Минут пять он распространялся об обязанностях и заботах настоящего государственного деятеля, которому необходимо постоянно учитывать множество самых противоречивых обстоятельств и моментов, который должен стремиться к тому, чтобы примирить различные, порой взаимоисключающие, интересы населения страны, привести их к гармонии, в которой любой гражданин смог бы найти место своему образу жизни и мировоззрению...

— Вы, кажется, говорили о компромиссе? — уточнил я.

— Совершенно верно, — сказал он. — Либеральный кандидат возьмет на себя сектор продуктов питания, так что вы можете специализироваться на секторе литературы.

— Но я и не думал об этом! — воскликнул я.

— Секция кино была уже занята, — произнес вице-премьер с некоторым испугом.

— - Мне не нужно никакого кино.

— Я, разумеется, полностью отдаю себе отчет в том, что вас необходимо сразу назначить на пост генерального инспектора, — торопливо продолжал вице-премьер. — Но мы уже исправили ошибку. Виноватых тут нет, это обычная процедура. Разница в жалованье вам будет выплачена в порядке обратной силы чуть позже. Что же касается персональной машины, этот вопрос мы утрясем. Так что можете, как говорится, спать на обоих ушах.

(Спать на обоих ушах, дорогой декан, — это сладкая мечта всякого бельгийца, хотя я плохо представляю себе, как можно осуществить эту операцию на практике.)

Слыша все это, Шарль Дюбуа поспешил мне на выручку и начал все заново и долго объяснять. Теперь пришла очередь вице-премьера побледнеть от неожиданности.

— Но ведь вам тоже нельзя забывать о шатком положении кабинета, — вымолвил он. — Я заверяю вас как человек чести: пост генерального инспектора — это действительно самое большее, что мы сейчас можем вам дать.

— Прошу прощения, — сказал Шарль Дюбуа, — но я не это имел в виду. Мой друг не испытывает никакого интереса к государственной службе.

— М-да, — сказал вице-премьер. — Впрочем, либеральный кандидат тоже. Но факты остаются фактами. В политике нужно уметь подчиняться реальному положению вещей. Политика — это искусство возмо жностей.

— Я понимаю, — сказал Дюбуа.

— А если мы месяца через три перебросим менеера Д’Юрне в дипломатию? — предложил вице-премьер. — Как вам известно, фламандо-язычных дипломатов нам все еще не хватает. Мы постоянно должны помнить о парашютировании способных кадров.

(«Парашютированием», дорогой декан, здесь называют операцию, которая заключается в том, что перед истечением срока полномочий или правительственным кризисом сотрудники кабинета или друзья министра переводятся в иную служебную сферу, где получают соответствующие высокие посты. Парашютирование используют и для того, чтобы установить или восстановить определенное равновесие политических настроений. Отличительная особенность хорошей администрации состоит в том, что политические партии в ней представлены пропорционально их влиянию, а самые крупные партии даже с избытком.)

Вице-премьер попросил секретаршу принести чаю и лично предложил нам сахару, не я не сдавался и упорно твердил свое: произошла ошибка.

— Государственная служба не для меня.

— Так чего же вы хотите? — спросил вице-премьер, начиная нервничать.

— Ничего.

— Но послушайте, мой друг, с вашим негативизмом в политике ничего не добьешься. Посудите сами. Нам только что почти удалось избежать правительственного кризиса. Мы полдня вели переговоры между членами кабинета по вопросу назначений и перемещений. Достигли соглашения. Хотя в нем немало изъянов. Но мы должны его соблюдать. В игру вмешался сам сенатор Де Виспеларе. Он решительно возражал против вашей кандидатуры.

— Де Виспеларе? Но ведь я получил от него поздравительную телеграмму!

— Великолепно! В этом весь Де Виспеларе, с головы до пят! Искусный, хитрый политик, что ни говорите! Он вначале и слышать не желал о вашем назначении, но затем внезапно повернул и связал вас с местными кредитами. Поскольку он вас атаковал, мы вынуждены были вас защитить и предвидели последствия, так что он получил свои кредиты. Мы называем это глобализацией. Очень ловкий ход. Чертовски ловкий.

— Но на что мне сдались местные кредиты?

— Вам они не нужны. Они нужны сенатору Де Виспеларе.

— Я хотел сказать...

— Нет уж, позвольте! Вы не можете бросить кабинет после того, как вас — и заметьте, даже безо всяких усилий с вашей стороны! — вас поддержало правительственное большинство. Нельзя быть неблагодарным, менеер. Мы сделали вас. Вы меня понимаете? Мы вас вытащили наверх. Au fond[40], кто вы такой, собственно говоря?

Я посмотрел на Шарля Дюбуа. Он тщетно пытался пригладить свои буйные волосы.

Он улыбнулся, мой добрый друг.

— On a perdu le machin pour sauver le true[41], — только и сказал он.

Телеграмма:

Достопочтенному господину А. М. Бейтебиру, декану.

Бург

Фламия (близ Бессалонии)

ТОЛЬКО ЧТО НАЗНАЧЕН ГОСУДАРСТВЕННЫМ СЕКРЕТАРЕМ ПО ЧИНАМ И ПОСТАМ. СЛУЧАЕ ОТКАЗА ГРОЗИТ ПОРТФЕЛЬ МИНИСТРА. НЕМЕДЛЕННО ВЫЕЗЖАЮ РОДИНУ. ВСТРЕЧАЙ ПОСЛЕЗАВТРА СВОЕЙ РЕЗИДЕНЦИИ. СОЖАЛЕЮ СЛУЧИВШЕМСЯ. БЕЛЬГИЯ БЫЛА ВСЕГДА ОЧЕНЬ ДРУЖЕЛЮБНА КО МНЕ. ГАСТОН Д’ЮРНЕ

Приложение: МАЛЫЙ ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ БЕЛЬГИЙСКИХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ

АВТОМОБИЛИСТ — дойная корова правительства.

АННАЛЫ — несуществующая книга, в которую много бельгийских имен вписывается золотыми буквами. Для пользы потомства.

АНТИКВАРИАТ — объект удивительной ностальгии, которая в нашу эпоху космических ракет, бойлеров, стиральных машин и компьютеров делает фетиш из медных кофемолок прошлого века. Обычно встречается в покосившихся от времени трактирах вдоль провинциальных шоссе, в виде треснувших чугунных котлов и укрепленных над дверью оловянных канделябров. Иногда на зеленом лужке подле узкого водоотводного канала умоляюще вздымают руки-оглобли старые повозки. Престиж бельгийца может высоко поднять и пушка времен первой мировой войны, установленная в палисаднике перед окнами виллы.

АРИСТОКРАТИЯ — самый первоклассный вид антиквариата, за которым гоняются бельгийцы. Их король обладает важным и абсолютным правом — производить обычных граждан в аристократы. Бельгийский король — один из немногих монархов, которые еще используют это право. Вот почему загородные дома многих бельгийцев так напоминают укрепленные крепости — с башенками, зубцами, амбразурами. Каждый хозяин такой крепости — кандидат в аристократы и заранее строит «резиденцию», которая бы соответствовала его будущему положению. (Ибо у аристократа не бывает «дома» или «жены» и он не «живет». Он «пребывает» в «резиденции», а его жена всегда «супруга».)

БАНКЕТ — причина, оправдывающая существование клубов, союзов, спортивных обществ и других объединений.

БЕСПЛОДНЫЕ СПОРЫ — наименование дискуссий, в которых невозможно добиться победы. По свидетельству газет, так оценивают за рубежом дискуссии внутри Бельгии.

БОЛЬНИЧНАЯ КАССА — создается, чтобы гарантировать больным медицинскую помощь. Используется также для того, чтобы гарантировать врачам пациентов.

ВЕХА — иногда еще устанавливается в поздравительных речах. «Этот лавровый венок — веха в вашей спортивной жизни». «Ваш юбилей войдет в анналы нашего народа золотой вехой».

ВЗНОС — неологизм, вытесняющий «вклад». «Ваш взнос в дискуссию, как я полагаю, содержит немалую толику истины». Новый способ заявить человеку, что он лжет.

ВЛИЯТЕЛЬНЫЕ КРУГИ — постоянно всплывают на страницах газет, хотя никто в точности не знает, где они находятся. Они склоняются к мнению, подчеркивают или выражают сожаление. Часто это не более чем псевдоним для журналистов, стремящихся придать вид объективности своим субъективным впечатлениям.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА — сфера, в которой безо всякого вреда для себя можно мыслить прогрессивно. В интеллектуальной беседе следует спрашивать, существует ли таковая в Бельгии.

ВРЕМЯ — то, чего всегда не хватает, чтобы в ходе теледискуссии дойти до корня проблемы.

ГЛАСНОСТЬ — необходима. К ней стремятся и ее демонстрируют. Следует говорить о «растущей гласности».

ГРАНЬ — место, где, если верить ораторам, постоянно находится государство: на грани банкротства, на грани скандала, на грани сепаратизма, на грани гражданской войны. В самый последний момент его все-таки удается спасти.

ДАМОЧКА — обращение к покупательнице на рынке.

ДАНЬ — следует платить прогрессу, современному дорожному движению, жизни, человечеству. «Что это случилось с Яном?» — «Он заплатил дань веку: попал в автомобильную аварию».

ДОКТОР — вожделенный партнер семейной жизни: «Через пять лет — «мерседес» и вилла». Личная собственность бельгийца: «мой» доктор. (Ср.: «Мой архитектор», «моя портниха», «мои люди», «мой французский»). Следует говорить: «Он, конечно, много зарабатывает, но зато какая ответственность!» Пользуется неизменным вниманием прессы. Ежедневно можно прочитать такое сообщение: «Опытному доктору оставалось только констатировать смерть».

ДОСУГ — если здоровый, то о нем должны заботиться власти. Всякий другой нахпдят сами.

ЕДА — слозо, наиболее часто встречающееся в письмах бельгийских солдат: «Еда здесь хреновая».

ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ — традиционное оружие, взятое из национального арсенала. Если политики на него ссылаются («Здравый смысл должен восторжествовать»), то это значит, что они не находят практического решения проблемы.

ЗРИТЕЛЬСКИЙ НАЛОГ — деньги, выплачиваемые бельгийскому телевидению жителями, которые обычно смотрят нидерландские, французские и западногерманские телепрограммы.

ИМЕНА — становятся опасными, если их назвать. «Чтобы никого не забыть, я не буду называть имен». После этого добавляют: «Тем не менее хочу сделать маленькое исключение только для...» А затем читают список в две страницы на машинке.

ИНДИВИДУАЛИСТЫ. Следует уверять, что бельгийцы самые беспросветные индивидуалисты. Указать попутно на тот странный факт, что у них тем не менее существует масса объединений, обществ, союзов, клубов и т. п. «Превосходят организованностью всех индивидуалистов мира».

ИНСТАНЦИИ — всегда КОМПЕТЕНТНЫЕ. Сюда попадают, прежде чем бесследно кануть в Лету, многочисленные досье, рекомендации и т. п.

КОНСЬЕРЖ — человек, который в дни национальных праздников должен оставаться дома, чтобы вывешивать трехцветный флаг.

КУЛЬТУРТРЕГЕРЫ — буквально: переносчики, носители культуры. В этой стране я слышал так много разговоров о культуртрегерах, что у меня чуть не сложилось впечатление, будто культура здесь просто не способна передвигаться на своих собственных ногах.

ЛЕНТОЧКА — предмет внимания ежедневных телерепортажей. Перерезается министром по случаю открытия выставок, новых автострад, новых жилых кварталов, заводских комплексов. Отсюда, в частности, выражение «ленточный конвейер».

ЛОЖНАЯ ПРОБЛЕМА — вопрос, который предлагают на повестку дня ваши политические противники.

ЛОШАДЬ — самое благородное приобретение современного сноба.

МАДАМ — обращение к покупательнице в магазине.

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК — мифологический персонаж. Появляется в жизнеописаниях великих людей. Излюбленный образ парламентских речей. Его будущее следует оберегать и обеспечивать, на его сторону следует становиться. Когда та или иная проблема заходит в тупик, у него спрашивают совета: «Маленький человек, что же дальше?»

МАЛОЕ ИСКУССТВО[42] — радуйтесь, когда о нем не говорят. Если же вас об этом спросят, то в свою очередь спрашивайте: «А что это такое, собственно говоря?» Никто вам прямого ответа не даст. После этого смело заявляйте, что не существует ни «большого», ни «малого» искусства, точнее — «искусства с большой и малой буквы». Что существует лишь хорошее и плохое искусство. Впрочем, если даже малого искусства не существует, оно все равно способствует «необходимой релятивации ценностей», «воспитанию более развитого чувства юмора у фламандцев», ускорению «процесса всеобщего самосознания». Обязательное условие: должно быть на уровне. Важно сослаться на Нидерланды, «обладающие в этой области богатой традицией». Называть имена Тона Херманса, Вима Кана, Вима Зонневелда. В интеллектуальной беседе обронить: «Большая тройка уже отстала от времени».

МАННЕКЕПИС — старейший житель Брюсселя, отсюда его фламандское имя[43]. Известен своим богатым гардеробом. Представляет Бельгию на международных выставках.

МАНХЭТТЕН — новое название рабочих кварталов Брюсселя.

МАРКУЗЕ. В компании всегда найдется эрудит, который перелистал достаточно рецензий, чтобы важно прогнусавить: «Как справедливо заметил Маркузе...». Среди множества цитируемых, но никогда не читаемых авторов Маркузе занимает весьма почетное место. Без его высказываний в кармане вы прослывете одномерным человеком. Если в разговоре вдруг всплывет его имя, не следует предаваться комплексу неполноценности из-за того, что вы прозевали как раз эти рецензии. Реагируйте вопросом: «Да, конечно, но точно ли вы цитируете?» Промаха не будет. Ореол тайны, которым общество окружает эрудитов, объясняется тем фактом, что они не моргнув глазом цитируют направо и налево, будучи уверены в своей бесконтрольности. Ваше «Да, но...» заставит его щеки слегка порозоветь, но главное, вызовет у окружающих впечатление, что вам об этом известно больше, в то время как ваш оппонент, в свою очередь, окажется не в состоянии вас проконтролировать. Если вам захочется, вонзив нож, еще повернуть его в ране, можете прибавить: «Маркузе сплошь и рядом толкуется превратно». Десять против одного, что кто-нибудь выскочит: «Он вообще довольно эклектичен». Но и этого вы можете нокаутировать как консерватора, сказав: «Именно поэтому он где-то отвечает современному мироощущению». Если после этого еще кто-нибудь заикнется, говорите: «Селективная критика освещает его слишком односторонне, как показал Ив Дютрон в своем последнем эссе». Кто такой Дютрон? Никто. Вы придумали его сами.

МЕНЕДЖЕР — новое обозначение «Сильного Человека». «В наш технологический век страной следует управлять, как современным промышленным предприятием».

МЕНЮ — единственный случай, когда «сознательный фламандец» может мириться с французским языком. «Так вкуснее звучит. Французский — это язык кулинарии».

МОНАРХИЯ. Всегда принципиально возражать против нее («В наше время!»), но на всякий случай сослаться на государственного деятеля, заметившего: «Монархия необходима Бельгии как воздух». В дружеской беседе спросить: «А в самом деле, кого нам выбирать в президенты? Фламандца, валлона, брюссельца или немца из восточных кантонов?»

МОРАЛЬ — вид допинга. Благодаря ему велогонщики выигрывают или проигрывают состязание.

МУДРЕЦЫ — так называют всеми уважаемых пожилых людей, которых собирают и опрашивают, чтобы проанализировать запутанную политическую проблему и найти решение, которое потом не выполняется.

«МЫ ВАМ ОБ ЭТОМ НАПИШЕМ» — выражение, означающее, что вы об этом никогда больше не услышите.

НАЛОГИ — новые всегда увязываются с «более строгим контролем» и с оздоровлением. «Если бы все люди были честными, налоги бы значительно снизились». Говорят, имея в виду других.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРАЗДНИКИ. Отмечаются массовыми поездками за рубеж, в туристические центры и загородные рестораны. Многие бельгийцы отправляются за покупками в приграничные города соседних стран. Другие устраивают пикники.

НЕДЕЛЯ. Бывает неделя Нижнего Белья. Кроме того, может быть неделя Стиральных Машин, Книги, Природы, Солдата, Миссионера и т. д.

«НЕ СТЕСНЯЙТЕСЬ» — выражение, которое употребляют, когда хотят намекнуть на противоположное. Обычно добавляют «мадам» и «менеер».

НЕФТЬ. Легче воды. Плавает на поверхности, особенно в Северном море.

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ — мнение, в качестве которого может быть преподнесено что угодно.

ОБЪЕКТИВНОСТЬ — «полное и неискаженное воспроизведение всей полуправды и лжи, которой окружают какой-либо предмет».

К ней можно лишь стремиться. Не забыть упомянуть с озабоченным видом о пагубном влиянии рекламы.

ОЗДОРОВЛЕНИЕ. Также санация (что благозвучнее). Излюбленное времяпрепровождение политиков, министров и лоббистов, которые уже который год занимаются оздоровлением государственного бюджета, социального обеспечения, заболоченных земель, экономики провинции Лимбург, политики выдвижения на руководящие посты, рынка рабочей силы, демографии и охраны здоровья.

ОФИЦИАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ — знак, по которому телезритель достает из холодильника бутылку пива и усаживается смотреть футбольный матч.

ПИВНЫЕ. Располагаются обычно возле церквей, так что культу немудрено ошибиться дверью.

ПИКНИК — английский термин для обозначения придорожного туризма. Поедая бутерброды, отдыхающие могут рассматривать машины, проносящиеся мимо них по автостраде. Очень популярный способ времяпрепровождения.

ПИСАТЕЛИ — люди, которые приобретают известность благодаря выступлениям на телевидении, так что после этого их иногда читают.

ПИСТОЛЕТ — вид огнестрельного оружия. В Бельгии так называют хрустящие белые булочки, которые по воскресеньям, вернувшись из церкви, едят в семейном кругу за завтраком, обычно с «шоколадным кофе». По тому, как идут дела у пекаря, можно судить, много ли жителей данного городка еще ходят в церковь.

ПОДВОРЬЕ — бывшая ферма. Древнее строение, покинутое крестьянами. Подходит для ресторана, антикварной лавки или усталого горожанина, который ищет отдыха в побелке, починке крыш, откачивании воды из подвала, ловле мышей и борьбе с сорняком. Уместно спросить в светской беседе, не видел ли кто-нибудь что-нибудь подобное, ибо вас это интересует. Персоналу государственных учреждений необходимо, «чтобы спастись от телефона».

ПОЛИТИКИ — люди, которые отвечают за то, чтобы проблемы не находили своих решений или, во всяком случае, усложнялись. Собираются затем конклавом и заседают до тех пор, пока не выработают решение, которое никого не устраивает.

ПРОГРЕСС. Никто не может его остановить. Каждый является его поборником. Принято сопровождать это слово другим — «но». Например: «Прогресс — это, бесспорно, хорошо, но...» После чего нужно выразительно замолчать.

ПРОДВИЖЕНИЕ. Если вы его желаете, нужно работать. Или, что лучше, иметь связи.

РАЗГОВОР. Необходим. Его следует поощрять. При этом обычно нежелательно решение какой-либо проблемы. Особенно популярны разговоры о разговорах. Например: «Это нам следует обсудить. — Все необходимо обговорить. — Мы должны дать им выговориться. — Напрашивается диалог по этой спорной проблеме. — Некоммуникабельность остается неискоренимым злом нашего времени». В компании интеллектуалов: «Нам нужно стремиться разорвать цепи нашей самоизоляции, чтобы наладить межчеловеческие контакты».

РАМА — вторая часть сложного слова, с помощью которой предприниматели дают понять, что они владеют не какой-нибудь лавчонкой, а солидным и универсальным делом на уровне мировых стандартов. Мануфактурную лавку, текстильный магазин или киоск фармацевта теперь называют «Манурама», «Текстирама», «Фармарама».

РЕЗОЛЮЦИЯ — оружие, применяемое в борьбе конгрессами, комитетами и объединениями. Устанавливает, что правительство зашло в тупик. Напоминает и делает ставку, пригвождает к позорному столбу, делает акцент, подчеркивает, настаивает и вновь подтверждает. Требует и выходит за рамки повестки дня.

РОД — слово, специально выдуманное для того, чтобы можно было одобрять вещи, в которых не находят ничего хорошего или о которых ничего не могут сказать по существу. «Эта проблема в своем роде чрезвычайно интересна». «Бельгиец уникален в своем роде». Можно заменять выражением «в известном смысле», хотя оно ничего известного не выражает. «В известном смысле каждый человек неповторим».

СВЯТЫЕ. Встречаются обыкновенно в домах неверующих, которые покупают их изображения у антиквара, чтобы внести какое-то тепло в стерильный блеск современного интерьера.

СКИДКА. Право на нее имеет всякий. Купив что-либо, нужно спросить: «Не делаете ли вы скидки для многосемейных (государственных служащих, ветеранов, вдовых, пенсионеров, студентов, членов туристического общества, Союза литераторов, парламента и всех, кто к ним приравнивается)?» Некоторые торговцы делают такую скидку, что несут убыток. Они покрывают его за счет широкой распродажи.

СМЕХ. Неуместен, когда иностранец коверкает ваш родной язык. Француз, например, никогда не будет смеяться, если вы плохо говорите по-французски. Он захочет вам помочь и скажет: «Chez nous on dit plutot...»[44] Допустйм, когда по-французски плохо говорит голландец. Примиряюще пояснить: «Зато он силен в английском».

СОСЕДКА — мадам, с которой мило здороваются много лет подряд, не зная ее по имени. Держит- прокатное пианино. Когда у нее ломается телевизор, заходит «на минутку» посмотреть передачу из серии «Дома у Имярек».

ТЕЛЕФОН — аппарат, по которому дозволено нарушать мир в чужом доме.

ТИШИНА — редкое сокровище, местонахождение которого никому не известно. Иногда его ищут в старинных монастырях, где о нем периодически напоминает колокольный звон.

УВАЖАЕМЫЕ ТЕЛЕЗРИТЕЛИ — обращение к людям, которые собираются проглотить очередную порцию дребедени, сервированной на «голубом экране».

ФЛАГ (наш). За рубежом его высоко держат спортсмены. В день 21 июля бельгиец может слышать по радио из машины сопровождения велогонок, что один из его соотечественников «достойным образом украсил наш флаг лаврами», а его коллеги «прославили национальные цвета».

ФЛАМИНГО. Когда зайдет речь об этой птице, непременно указать на большое влияние фламандцев при дворе испанских королей. Не путать с «фламенко».

ХОЛОДИЛЬНИК — политическая мебель, служащая для хранения жгучих проблем.

ЦЕЗАРЬ — предприниматель, заложивший, согласно легенде, почти все бельгийские дороги. «Брюссельская автострада? О, она существует еще со времен Цезаря». Называл бельгийцев «храбрейшими из галлов», видимо, потому, что они отваживались передвигаться по его дорогам.

ЧЕЛОВЕК. Журналисты ищут его за работой. Служит также предметом интереса и озабоченности политиков, художников и т. д., выступающих с интервью по телевидению: «Моей самой высокой целью было служение человеку». «В своем творчестве я всегда обращаюсь к человеку». Когда отмечают чей-нибудь юбилей и затрудняются конкретно перечислить заслуги юбиляра, то говорят: «Мы чествуем вас прежде всего как Человека».

ЧЕЛОВЕК С УЛИЦЫ — мифический персонаж, в прежние времена весьма любимый политиками. Теперь вытесняется «рядовым телезрителем».

ЭКЗАМЕН — разновидность викторины: студенты дают такие ответы, каких, по их мнению, ждут от них профессора, и пытаются доказать, что если они, студенты, и не ученые, то, во всяком случае, с курсом, читанным экзаменаторами, знакомы. Проходит всегда в лихорадочной атмосфере. Отец и мать при этом заболевают. После экзаменов говорить о них в дружеской компании совершенно недопустимо.

ЭКСПЕРТЫ. Разбираются почти во всем, но когда выступают по телевидению, то зрители, как правило, не могут разобраться в том, что же они говорят. По мнению телевизионных критиков, эксперты совершенно не понимают публики, что в нашу эпоху является величайшим грехом.

ЭТО УВЕЛО БЫ НАС В СТОРОНУ — выражение, к которому прибегают комментаторы, когда сами ничего не знают по данному вопросу.

Я НИЧЕГО НЕ ИМЕЮ ПРОТИВ — оборот, предваряющий перечисление всего, что вы имеете против.

Примечания

1

Набор небольших настроенных колоколов, устанавливаемый обычно на церковных колокольнях вместе с башенными часами. Искусство игры на карийоне существует в Бельгии со средних веков. Есть специальная школа колокольной игры в г. Мехелене (франц. Малин — отсюда «малиновый звон»). (Здесь и далее — примечания переводчика.)

2

Суп в Бельгии не является, как у нас, обязательным первым блюдом, и хозяйки предпочитают покупать его готовым. Продавец супа развозит его на автофургончике, снабженном сигнальным колоколом.

3

В оригинале игра слов: «Staat» означает и «государство» и «состояние».

4

Способ человеческого существования (франц.).

5

В добрый час (лат.).

6

В июле 1302 года у города Грунинге (Западная Фландрия) пешее войско фламандских ремесленников и крестьян разбило конную армию графа Робера Артуа, отстояв независимость фламандских земель от французской короны. В числе трофеев сказалось более пятисот золотых рыцарских шпор (отсюда название «Битва золотых шпор», под которым это сражение вошло в историю Бельгии).

7

Этнографический парк-музей старинного крестьянского быта различных провинций Фландрии

8

Если прочесть слово «саффит» (Suffit) по-французски, то это значит — довольно, достаточно.

9

Хендрик Консьянс (1812—1883) — бельгийский писатель эпохи романтизма, автор «Льва Фландрии» и других популярных исторических романов на фламандском языке.

10

Петер Бенуа (1834—1901) — бельгийский композитор, основоположник фламандской оперы.

11

Популярный сорт пива (по имени старейшей бельгийской фирмы «Стелла Артуа»).

12

Ежегодная ярмарка-карнавал в Нидерландах.

13

Имеется в виду Винсент Ван Гог.

14

Католический университет Лёвена (по-французски — Лувен), отметивший недавно 550 лет со дня основания, в последние годы переживал раскол по национальному языковому признаку, закончившийся фактическим разделом на два — фламандский и валлонский — университета.

15

Крутизна в один процент означает, что на каждые сто метров дорога повышается (или понижается) на один метр.

16

Конная статуя короля Альберта I, установленная во многих бельгийских городах.

17

В оригинале игра слов: velodroom — велодром, droom — мечта, греза, сон.

18

В здоровом теле — здоровый дух (лат.).

19

Национальные цвета Бельгии.

20

«Дома у Имярек» — популярная серия телепередач-интервью с известными художниками, артистами, спортсменами и т. д.

21

«Благородная роза» (франц.).

22

Годфрид Бомане (1913—1972) — известный нидерландский писатель и журналист, автор многочисленных романов, очерков, памфлетов и т. д. Здесь имеются в виду его путевые заметки «Голландец открывает Фландрию».

23

Польдеры — возделанные участки суши, находящиеся ниже уровня моря и защищенные от затопления дамбами. Благодаря системе пропускных шлюзов уровень внешних вод (в каналах) можно регулировать.

24

Перефразированные слова Лютера: «На том стою и не могу иначе».

25

Женевер — можжевеловая водка.

26

Дилер (англ.) — представитель фирмы, ведающий сбытом продукции на местах.

27

Сорт французского апельсинового ликера.

28

Благорасположение духа (греч ).

29

Специалист по связи с общественностью (англ.). Этот человек отвечает за рекламу и сбыт продукции.

30

Гром, шум (фламанд.).

31

Мститель (фламанд.).

32

Народные песни (англ.).

33

В Бельгии некоторые министерства (культуры, образования) и ведомства дублируются, обслуживая отдельна фламандскую и валлонскую части страны.

34

Ян Рейсбрук (1293—1381) — автор известных дидактических сочинений — первых произведений нидерландской литературной прозы.

35

Он самый (англ.).

36

Ну, знаете ли (франц.).

37

Мужайтесь. Надо найти винтик, чтобы развинтить весь механизм (франц.).

38

Совершенно искренне (франц.).

39

Видите ли, настоящий государственный деятель... (франц.)

40

В сущности (франц.).

41

Потеряли винтик, который Мог спасти дело (франц.).

42

Так называют в Бельгии и Нидерландах искусство современных «трубадуров».

43

Этимологически «Брюссель», «Брюксель» означает «город на болоте». Название столицы Бельгии — фламандского происхождения.

44

«У нас принято говорить...» (франц.).*

Content

Дюрне Гастон Моя жизнь среди бельгийцев

Гастон Дюрне МОЯ ЖИЗНЬ СРЕДИ БЕЛЬГИЙЦЕВ Картинки в прозе

Письмо первое. ПРИЕЗД В БЕЛЬГИЮ.

Письмо второе. ИДУТ ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ.

Письмо третье. СТАРИНА ПУАРО.

Письмо четвертое. ВИЛЛА «НАША МЕЧТА».

Письмо пятое. НАЦИОНАЛЬНОЕ БЛЮДО

Письмо шестое. ДОМА МЕНЯ ЖДЕТ ОБЕД.

Письмо седьмое. ВСЕ СПОРТИВНЫЕ НОВОСТИ.

Письмо восьмое. ОБЗОР НАЦИОНАЛЬНОЙ

Письмо девятое. УСТРАИВАЙСЯ!

Письмо десятое. ЭТО ПРОСТО НАДО ЗНАТЬ.

Письмо одиннадцатое. ДОМ ПАРОМЩИКА

Письмо двенадцатое. ВЕНЧАТЬСЯ ПОЕДЕМ В АВТОМОБИЛЕ.

Письмо тринадцатое. ПОЕДИНОК С МАТЕРИАЛОМ.

Письмо четырнадцатое. ИДЕМ НА САНОЧКАХ КАТАТЬСЯ.

Письмо пятнадцатое. ВОТ ТАК НОМЕР!

Приложение: МАЛЫЙ ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ БЕЛЬГИЙСКИХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ

Примечания