Дженн Беннет

Вероятно, Алекс

Посвящается всем, кто прячется, увиливает, таится и убегает.

Вероятно, у вас есть веские причины скрываться.

Пусть в этом деле вам улыбнется удача, чтобы вы могли обнаружить в себе льва.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>АРХИВ

@alex: Только что вывесили расписание бесплатных пляжных показов в преддверии ежегодного кинофестиваля. Ни в жизнь не догадаешься, какого Хичкока они предлагают зрителю. «На север через северо-запад»!

@mink: Ты серьезно?! Глаза б мои тебя не видели. В прошлом году я смотрела СЧСЗ на большом экране, так что…

@alex: Это не в счет. Пляжные показы куда круче. Примерно то же самое, что кинотеатр для автомобилистов, где фильмы смотрят, не выходя из машины, только без выхлопных газов. Да и кто откажется посмотреть погоню на горе Рашмор, погрузив в песочек пальцы ног? Вот в чем суть. Скажи отцу, что приедешь в июне погостить, и мы сможем сходить на показ вместе.

@mink: Ты не забыл, что пляжи это не моя фишка?

@alex: Да ты на настоящем пляже-то толком даже не была. Они на Восточном побережье полный отстой.

@mink: Как для меня, так ВСЕ пляжи полный отстой, *особенно во время кинофестивалей. К тому же если бы я собиралась к отцу, то скорее поехала бы в последнюю неделю показа, чтобы посмотреть все фильмы с участием Жоржа Мельеса… В КИНОТЕАТРЕ и без всякого песка.

@alex:-> Ух ты, от одной этой мысли У МЕНЯ КРЫША ЕДЕТ. (Ты серьезно?! Ну пожалуйста, скажи, что серьезно. Неужели мы действительно сможем встретиться в реальной жизни?)

@mink: He знаю.

@alex: Если не шутишь, то приезжай – пойдем вместе смотреть «На север через северо-запад». На пляже под открытым небом, как предназначено природой.

@mink: Фильмы вряд ли стоит смотреть на открытом воздухе, но считай, что ты меня уговорил. Если я приеду, встретимся на пляже за просмотром «На север через северо-запад».

@alex: Заметано! В назначенное время буду тебя ждать.

@mink: Эй, ты лошадок-то попридержи! Я сказала, «если» полечу в Калифорнию, чтобы повидаться с отцом. Размечталась, понимаешь? Хотя этого никогда может и не быть…

Глава первая

«Кажется, я не расслышал вашего имени».

Кэри Грант, «На север через северо-запад» (1959)

Он может быть любым из тех, кто меня сейчас окружает.

В конце концов, я понятия не имею, как выглядит Алекс. Даже не знаю, как его на самом деле зовут. Да, мы вот уже несколько месяцев общаемся по Интернету, поэтому я располагаю о нем некоторыми сведениями. Он умен, забавен, мил и, подобно мне, тоже только что перешел в последний класс. Мы с ним одинаково любим одиночество.

Если бы это было нашей единственной общей чертой, я бы сейчас так не парилась. Но Алекс живет в одном городе с моим отцом, что… несколько усложняет дело. Поэтому сейчас, когда я спускаюсь по эскалатору одного из аэропортов в Центральной Калифорнии, в родных краях Алекса, и наблюдаю, как мне навстречу дрейфуют незнакомцы, в моей голове устроили настоящую толкотню бесчисленные возможности. Какой он, Алекс? Высокий? Маленький? Может, у него есть привычка громко чавкать или без конца повторять какое-нибудь словечко, способное кого угодно привести в бешенство? Может, он на людях ковыряет пальцем в носу? А может, у него вместо рук какие-нибудь биоэлектронные щупальца? (Про себя добавлю: что-что, а это камнем преткновения уж точно не станет.)

Такие вот дела. Встреча с Алексом в реальной жизни может оказаться событием из ряда вон выходящим, но может обернуться сплошным разочарованием, да еще и поставить нас обоих в затруднительное положение. Вот почему я до конца не уверена, что хочу узнать его ближе.

Скажу честно, противостояние и конфронтация не для меня. Если честно, то я подобных вещей всегда избегаю. Чем, собственно, занимаюсь и сейчас, когда неделю спустя после моего семнадцатого дня рождения пересекаю всю страну, чтобы пожить немного с отцом. Это не акт бесстрашия, а шедевр уклонения. Меня зовут Бейли Райделл, и я махровая уклонистка.

Когда мама поменяла отца на «Нейта Кэтлина из ООО „Юридическая контора Кэтлина"» – клянусь всем святым, он представляется именно так, – я решила жить с ней, а не с отцом, совсем не потому, что она пообещала мне новые шмотки, собственную машину и путешествие в Европу. Это, конечно, впечатляло, но для меня особой роли не играло (тем более что дальше слов дело так и не пошло). Я осталась с ней только потому, что не хотела стеснять отца, к тому же сама мысль о том, чтобы оказаться рядом с ним, когда он столкнется со своей нынешней пустой и никчемной жизнью, была для меня невыносима. Но не подумайте, что он мне безразличен, как раз наоборот.

Однако за год произошло слишком много перемен, мама с Нейтом теперь без конца собачатся, и для меня пришло время сойти со сцены. Это и называется быть уклонисткой. Надо проявлять гибкость и точно знать, когда улизнуть, пока не запахло жареным. И сделать лучше всем. Пожалуйста, мне не жалко.

Мой самолет приземлился полчаса назад, однако я пошла в обход, чтобы выйти с тыла в зал выдачи багажа – будем надеяться, что это действительно он, – где меня должен подобрать отец. Если хочешь избежать неприятной для тебя ситуации, всегда лучше нанести упреждающий удар. И дважды подумайте, перед тем как обвинять меня в трусости. Быть такой вот извращенкой ой как непросто. Для этого требуются планирование, отточенные рефлексы и лживый склад ума. Мама говорит, что из меня получился бы замечательный карманник – я могу исчезнуть быстрее, чем вы ойкнете: «А где мой кошелек?» Ловкач-Пройдоха собственной персоной.

А вот и отец. Ловкач-Пройдоха-старший. Как я уже говорила, мы с ним не виделись год, и темноволосый мужчина, который стоит этим ранним утром в косых лучах солнца, совсем не похож на того, который отпечатался в моей памяти. В лучшей форме конечно же, что, впрочем, неудивительно. Каждую неделю, во время наших традиционных видеозвонков по воскресным вечерам, я встречала одобрительными возгласами его новое, сотворенное с помощью тренажеров тело, когда он демонстрировал свои руки. Темные волосы новостью для меня тоже не стали; один лишь Бог знает, сколько раз мне приходилось поддразнивать его, подбивая закрасить седину, чтобы он на пороге пятидесятилетия скинул хотя бы пару годков.

Единственной неожиданностью для меня стало то, что отец выглядит таким… счастливым; я поняла это, когда спряталась за утопающей в лучах солнца вывеской с надписью «Калифорнийские мечтатели!» и принялась его тайком разглядывать.

В конце концов, может, все будет не так уж плохо. Глубокий вздох.

Когда я выныриваю из своего убежища, его губы растягиваются в широкой улыбке.

– Минк[1], – говорит он, называя меня дурацким подростковым прозвищем.

По правде говоря, я не возражаю, потому как он единственный, кто зовет меня так в реальной жизни, а все, кто сгрудился в зале выдачи багажа, слишком заняты, приветствуя своих собственных родственников, прикативших к ним в гости, дабы обращать на нас внимание. Не успеваю я увернуться, как он хватает меня и с такой силой сжимает в объятиях, что у меня трещат ребра.

Потом мы немного всхлипываем, я глотаю застрявший в горле ком и заставляю себя успокоиться.

– Боже мой, Бейли. – Он смущенно оглядывает меня с головы до ног. – Да ты совсем выросла.

– Можешь представлять меня своей сестрой, если это поможет тебе выглядеть моложе на фоне твоих чокнутых дружков, помешанных на научной фантастике, – шучу я, пытаясь рассеять охватившую нас неловкость, и тычу в изображение робота на его футболке с надписью «Запретная планета»[2].

– Ни в коем случае! Ты – величайшее мое достижение.

Ух ты! То, что мне удалось так легко добиться его расположения, немного озадачивает; не в состоянии придумать на это умный ответ, я ограничиваюсь лишь тем, что несколько раз вздыхаю.

Когда он закладывает мне за уши крашеные платиновые локоны «а-ля Лана Тернер»[3], у него дрожат пальцы.

– Как же я тебе рад. Ты ведь останешься, правда? Не передумала, пока летела?

– Ты совсем меня не знаешь, если допускаешь, что я добровольно вернусь на эту арену боев без правил, которые они называют браком.

Он прилагает все усилия, чтобы скрыть свой взлелеянный в мечтах триумф, и я, не в состоянии с собой совладать, тоже в ответ улыбаюсь. Отец опять меня обнимает, но на этот раз уже в полном соответствии с нормами. Самая обременительная часть нашей встречи осталась позади.

– Давай заберем твои вещи. Остальные пассажиры рейса свои уже разобрали, так что найти их не составит особого труда, – говорит он и, подняв бровь, со знанием дела показывает глазами на ленту багажного транспортера.

Ой! Надо было догадаться. Хитреца не проведешь.

Я выросла на Восточном побережье и на запад дальше Чикаго, куда мы однажды ездили всем классом, никогда не забиралась, поэтому мне, когда я вышла на улицу, странно оказаться в лучах столь яркого света и поднять глаза на такое огромное, экстремально голубое небо. Здесь, без характерных среднеатлантических верхушек деревьев, закрывающих простор над головой, оно кажется каким-то плоским – настолько, что я даже вижу на горизонте предгорья, взявшие в плен всю Силиконовую долину. Я прилетела в Сан-Хосе, ближайший аэропорт и по-настоящему крупный город, поэтому к новому отцовскому дому на берегу нам еще ехать сорок пять минут на машине. Плевое дело, особенно если учесть, что мы покатим на голубом маслкаре[4] с откидным верхом.

Мой отец – дипломированный бухгалтер. Раньше он ездил на самой скучной на всем белом свете машине, но Калифорния его изменила. Интересно, а какие новшества она ввела еще?

– Надо полагать, это автомобиль мужчины, переживающего кризис среднего возраста? – спрашиваю я, пока он открывает багажник и складывает в него мои чемоданы.

Отец тихо посмеивается. Так оно и есть.

– Садись, – говорит он, вглядываясь в экран телефона, – и прошу тебя, сообщи маме эсэмэской, что ты не погибла в огненном вихре авиакатастрофы, чтобы она перестала меня донимать.

– Есть, капитан Пит! Есть!

– Глупышка!

– И вы, мистер, тоже не без странностей.

Он слегка толкает меня плечом, я отвечаю ему тем же, и мы постепенно втягиваемся в старую игру. Ну слава богу. Его новая (старая) машина пахнет той штуковиной, которой большие поклонники чистоты обрабатывают из распылителей изделия из кожи. Никаких бухгалтерских документов на полу не видно, стало быть, мне оказан самый что ни на есть замечательный прием. Когда отец нажимает на газ и двигатель неистово ревет, набирая обороты, я впервые после посадки включаю телефон.

Текстовые сообщения от мамы: четыре. Я отвечаю ей как можно короче, когда мы выезжаем из парковки аэропорта. Наконец меня начинает постепенно отпускать шок от того, что мне пришлось проделать, – обалдеть, я только что пересекла всю страну. Приходится даже напомнить себе, что это не ахти какое дело. Мне ведь уже довелось пару месяцев назад поменять школу, благодаря «ООО Нейту», которому вздумалось переехать из Нью-Джерси в Вашингтон, округ Колумбия, – это означает, что друзьями, с которыми пришлось бы расстаться, я на новом месте обзавестись еще не успела. Как и бойфрендом, потому как после отъезда отца особо ни с кем не встречалась. Но, проверяя на телефоне сообщения, которые нельзя отнести к категории срочных, в приложении для киноманов я обнаруживаю ответ от Алекса, и меня вновь охватывает волнение от того, что мы с ним сейчас находимся в одном городе.

@alex: «Глаза б мои тебя не видели»… Разве хорошо так говорить человеку, который когда-то был твоим лучшим другом? Теперь вот сижу и планирую его похороны… Может, отговоришь меня от этого, а?

Я быстро стучу ответ:

@mink: Просто уезжай из города и заведи себе новых друзей. Меньше крови замывать придется.

Если не считать ряда оговорок, мне трепетно думать о том, что Алекс о моем приезде не имеет ни малейшего понятия. Более того, он даже не знает, что мы недавно сменили место жительства, и считает, что я по-прежнему живу в Нью-Джерси, ведь после переезда в округ Колумбия мне было лень заморачиваться и вносить изменения в свой профиль.

Когда Алекс впервые попросил меня приехать сюда и посмотреть вместе с ним «На север через северо-запад», я даже не знала, что и думать. Такой фильм вряд ли следует предлагать девушке – по крайней мере, среднестатистической, – чтобы завоевать ее сердце. Этот триллер о том, как одного человека приняли за другого, с Кэри Грантом и Эвой Мари Сейнт в главных ролях, считается одной из лучших работ Альфреда Хичкока. Действие его начинается в Нью-Йорке и заканчивается на западе, на горе Рашмор, куда Кэри Гранта загоняют преследователи. Но теперь, думая об этой картине, я представляю себя обольстительной Эвой Мари Сейнт, а Алекса – Кэри Грантом, причем между нами вспыхивает безумная обоюдная любовь, хотя мы едва друг с другом знакомы. Я понимаю, все это только моя фантазия и что реальность может оказаться куда причудливее, поэтому в моей голове созрел план: тайком выследить Алекса, до того как на летнем кинофестивале покажут «На север через северо-запад».

Я не говорю, что этот план хороший или легкий. Но все же лучше нелепой встречи с человеком, который прекрасно выглядит на бумаге, но в реальной жизни способен разбить все мои мечты. Поэтому я буду заниматься этим, как и подобает Ловкачу-Пройдохе: с безопасного расстояния, чтобы в случае чего не причинить боль ни себе, ни ему. Поверьте мне, так действительно лучше.

– Это он? – спрашивает папа.

Я быстро сую телефон в карман:

– Кто?

– Твой дружок-киноман. Как там его?

Вряд ли я говорила папе что-то об Алексе. Нет, он конечно же знает, что тот живет в этих краях, и даже, шутя, упомянул об этом факте в качестве наживки, когда я решила, что не могу больше жить с мамой и Нейтом.

– В данный момент он замышляет убийство, – говорю я отцу, – поэтому назначит мне встречу на какой-нибудь темной аллее и приедет туда на своем неприметном фургоне. Здорово, правда?

На какую-то долю секунду между нами проскакивает искра высокого напряжения. Папа прекрасно понимает, что я его лишь поддразниваю и никогда не пойду на подобный риск, особенно после того, что случилось в нашей семье четыре года назад. Но это было в прошлом, в то время как сейчас мы с ним смотрим только в будущее. А впереди нас ждут лишь пальмы да солнечный свет.

– Ха, если у него фургон, даже не надейся, что его можно будет отследить.

Вот черт! Неужели он знает, что я намереваюсь отыскать Алекса?

– Там, куда мы направляемся, фургоны есть у всех.

– Скучные и передвигающиеся со скоростью черепахи?

– На таких больше пристало ездить хиппи. Скоро ты сама все увидишь. В Коронадо Ков все по-другому.

Когда мы съезжаем с федеральной автострады – пардон, с «бесплатной дороги», как называет ее папа, – он объясняет почему. Городок Коронадо Ков, в котором когда-то располагалась одна из исторических для Калифорнии миссий, сейчас превратился в суетный туристический центр на полдороге между Сан-Франциско и Биг-Суром. Двадцать тысяч жителей и вдвое больше туристов. Их сюда манят три вещи: секвойные леса, частный нудистский пляж и сёрфинг.

Да-да, все, как я сказала: секвойные леса.

Их сюда манит и кое-что еще, с чем я уже в самом скором будущем смогу познакомиться лично, от одной мысли об этом меня охватывает волнение, поэтому я стараюсь ни о чем таком не думать. Не сейчас. Потому что город еще симпатичнее, чем на фотографиях, которые присылал папа. Холмистые улицы с выстроившимися вдоль них кипарисами. Затянутые дымкой пурпурные горы вдали. Потом мы выезжаем на Голд-авеню, извилистую двухрядную дорогу, повторяющую изгибы побережья, и я наконец вижу его, Тихий океан.

Алекс был прав. Пляжи Восточного побережья действительно полный отстой. А здесь… просто поразительно.

– Какая она синяя! – говорю я, понимая, что мои слова звучат глупо, но не зная, как еще описать яркого аквамаринового цвета воду, набрасывающуюся на песчаный берег.

Мне, сидя в машине, даже удается вдохнуть ее запах, соленый и чистый – в отличие от пляжей у нас дома, пропахших йодом и раскаленным металлом, он настолько приятный, что у меня не возникает ни малейшего желания закрыть окно.

– Ну что, прав я был или нет? Здесь настоящий рай! – говорит отец. – Теперь у тебя все будет гораздо лучше, Минк, обещаю.

Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь, отчаянно желая верить, что так оно и будет. В этот момент он чуть ли не тыкается головой в ветровое стекло, слышится визг тормозов, и машина замирает на месте.

Меня швыряет вперед, я упираюсь руками в приборную доску, ремень безопасности вгрызается в грудь не хуже железного бруса. Во рту вспыхивает боль и сразу ощущается медный привкус. Я издаю пронзительный визг, тут же сознавая, что он звучит слишком уж громко и драматично – если не считать прикушенного мной языка, никто не пострадал, даже машина.

– Ты в порядке? – спрашивает отец.

Скорее озадаченная, нежели что-то еще, я киваю и перевожу взгляд на причину происшествия, чуть не обернувшегося бедой: посреди улицы стоят двое ребят. По виду, ни дать ни взять, ходячая реклама кокосового масла для загара – взъерошенные, выгоревшие на солнце волосы, бермуды и худосочные мышцы. Один блондин, второй брюнет. При этом светловолосый, злой как черт, вовсю молотит кулаками по крыше машины.

– Смотри куда едешь, придурок, – орет он, тыча пальцем в цветастый, нарисованный от руки знак, живописующий вереницу сёрферов, шагающих со своими досками через Эбби-роуд по некоему подобию пешеходного перехода. Вверху на нем красуется надпись: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КОРОНАДО КОВ. Внизу другая: БУДЬТЕ ДОБРЫ, УСТУПИТЕ ДОРОГУ СЁРФЕРАМ.

М-да, то есть нет. Знак не имеет никакого отношения к официальным дорожным указателям, но если бы даже и имел, пешеходного перехода здесь нет и в помине, к тому же этот белобрысый пижон без рубашки разгуливает без доски. Но я ничего такого не говорю, причем сразу по двум причинам: во-первых, я только что завизжала, как домохозяйка 1950-х годов, а во-вторых, любая конфронтация не для меня. И уж тем более конфронтация с парнем, который выглядит так, будто курнул какой-нибудь дури, наспех приготовленной в ближайшем грязном трейлере.

Его темноволосый приятель учтиво напялил на себя рубашку перед тем, как нарушать правила дорожного движения. Более того, он выглядит до нелепости хорошо (десять баллов) и пытается оттащить своего идиота-дружка к обочине дороги (двадцать баллов). Пока он упорствует в этом деле, я мельком оглядываю цепочку рваных, темно-розовых шрамов, которые змейкой тянутся от рукава его линялой футболки к ярко-красным часам на запястье, будто его руку давным-давно изуродовал Франкенштейн. Да, ему явно не впервые приходится оттаскивать товарища с дороги. По виду он озадачен ничуть не меньше меня – девушки, которой приходится сидеть в машине и слушать громогласные гудки тех, кто выстроился позади нас. Сражаясь с другом, он поднимает руку, обращается к моему отцу и говорит:

– Извините.

Отец вежливо машет ему в ответ, ждет, когда они оба уберутся с дороги, и только после этого осторожно нажимает на газ. Езжай быстрее из любви к улиткам. Я прижимаю свой саднящий язык к внутренней поверхности зубов, щупая место, где я его прикусила. Белокурый франт продолжает на нас орать, а парень с обезображенной шрамами рукой смотрит на меня; ветер треплет его буйную шевелюру с выгоревшими на солнце прожилками, собирая ее на одну сторону. На какое-то мгновение я затаиваю дыхание и поднимаю на него глаза, но уже в следующее он исчезает с поля зрения.

На встречной полосе коротко мигают красно-синие огни. Ну дела! Неужели подобные вещи считаются здесь происшествием? Похоже, что нет, потому что полицейская машина медленно проезжает мимо. Повернувшись на сиденье, я вижу, как женщина-коп с темно-пурпурными тенями на веках высовывает в окно руку и грозно машет двум возмутителям спокойствия.

– Сёрферы, – едва слышно говорит отец с таким видом, будто это самое грязное ругательство на всем белом свете.

А когда полиция с парнями исчезают за нашей спиной и мы катим вдоль полосы золотистого песка, мне в голову непроизвольно приходит мысль о том, что с раем папа, вероятно, переборщил.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>АРХИВ

@alex: Вечером сегодня занята?

@mink: Да так, уроки надо поделать.

@alex: Хочешь посмотреть «Большого Лебовски»? Его сегодня показывают онлайн.

@mink: *удивлена* Кто это? Неужели к твоему аккаунту получил доступ случайный школьный приятель?

@alex: Это ХОРОШЕЕ КИНО. Классика братьев Коэн, тебе же всегда нравился «О где же ты, брат», разве нет? Давай… будет интересно. Не будь таким снобом в вопросах кинематографа.

@mink: В вопросах кинематографа я не сноб, я сноб в отношении ОТДЕЛЬНО ВЗЯТОГО ФИЛЬМА.

@alex: И все равно ты мне нравишься… Не позволяй мне болтаться здесь в тоске и одиночестве, я жду, что ты наберешься смелости и попросишь родителей купить тебе билет на самолет, чтобы прилететь в Калифорнию и посмотреть «На север через северо-запад» на пляже с симпатичным парнем, таким же киноманом, как ты. Представь, как в это самое мгновение я смотрю на тебя щенячьими глазами.

@mink: Ничего себе! А ну перестань, что это за намеки?

@alex: Заметила, да? *ухмылка* Ладно тебе, давай вместе посмотрим. У меня сегодня поздно вечером работа.

@mink: Ты смотришь фильмы на работе?

@alex: Когда не очень занят. И поверь мне, я все равно делаю свое дело лучше, чем мой напарник, ходячий косячок с травкой. У меня такое ощущение, что он ни разу не появлялся на работе НЕ ПОД кайфом.

@mink: Какие же вы, калифорнийцы, все-таки извращенцы.

@alex: Ну так что, договорились? Пока будем смотреть, можешь делать свои уроки, я тебе даже помогу. Другие отговорки у тебя имеются? Позволь мне сразу же разбить их в пух и прах: голову можешь помыть, пока будут идти титры, кнопку воспроизведения можно нажать после того, как ты поужинаешь, а если твоему бойфренду претит мысль о том, что ты будешь смотреть фильм с кем-то по Интернету, то он просто идиот и тебе с ним лучше порвать как можно быстрее. Ну, что скажешь?

@mink: Ладно, считай, что тебе повезло, если, конечно, выберешь другой фильм. Волосы у меня вымыты, ужинаю я обычно в районе восьми, а бойфренда на данный момент у меня нет. Хотя это не имеет никакого значения.

@alex: Xa! У меня в данный момент тоже никого нет. Хотя это не имеет никакого значения…

Глава вторая

«Я отгородилась от всех. Не принимайте это на свой счет».

Анна Кендрик, «Идеальный голос» (2012)

Хотя берлогу отца я не раз видела во время наших видеочатов, оказаться в ней лично мне было странно. Притаившись на тихой, тенистой улочке, выходившей задами на лес из красных деревьев, она больше напоминала хижину, нежели дом, с выложенным из камня камином на первом этаже и двумя спальнями на втором. Когда-то его сдавали внаем в сезон отпусков, поэтому у меня, к счастью, оказалась собственная ванная.

Самым классным в доме была крытая галерея на задах, в ней висел гамак, а саму ее выстроили вокруг секвойи, пробивавшейся стволом сквозь крышу. Но нервы мне пощипывала не она, а некая штуковина на подъездной дорожке к дому, каждый раз, когда я бросала в ее сторону взгляд: ярко-бирюзовый винтажный скутер «Веспа» с леопардовым сиденьем.

Скутер.

Мой.

Я на скутере.

Обалдеть!

Его небольшой двигатель и крохотные шины могли развить скорость самое большее в сорок миль в час, однако рама, изготовленная еще в 1960-х годах, прошла процедуру полного восстановления.

– Это транспортное средство на тот случай, если тебе захочется куда-нибудь прошвырнуться, – гордо заявил отец, когда впервые подвел меня к нему, чтобы показать. – Я знал, что тебе понадобятся какие-нибудь колеса ездить летом на работу, а осенью в школу. На него даже права не требуются.

– С ума сойти, – сказала я ему тогда.

Охренеть. Действительно можно сойти с ума. Я забеспокоилась, что буду слишком бросаться в глаза.

– В городе таких сотни, – возразил папа, – либо скутер, либо фургон, но поскольку тебе ни к чему пререкаться с сёрферами, я подумал, что скутер подойдет больше.

– Вполне в духе большого Ловкача-Пройдохи, – признала я.

– Можешь воображать себя Одри Хепберн в фильме «Жестокие игры».

Боже мой, он знал чем меня подкупить. Этот фильм я видела дюжину раз, и ему об этом прекрасно известно.

– Мне действительно нравятся леопардовые сиденья в стиле ретро.

И соответствующего вида шлем. Поэтому скутер я окрестила Крошкой, намекая на один из неизменно любимых мной фильмов, «Воспитание Крошки», сумасбродную комедию 1930-х годов с Кэри Грантом и Кэтрин Хепберн в роли разномастной парочки, которую попутал домашний леопард по кличке Крошка. Определившись с названием, я дала себе зарок – обратного пути для меня теперь нет. Отныне скутер мой. Папа показал как им пользоваться, и после ужина я миллион раз прокатилась на нем туда-сюда по улице, пока наконец не набралась смелости и не отправилась в город, наплевав на все и на всех, в том числе и на обкурившихся серферов, так и норовящих нарушить правила дорожного движения.

Папа извиняется, что с утра ему надо на работу, но я не возражаю. Целый день распаковываю вещи, ношусь на скутере, а в перерывах то и дело укладываюсь в гамак на террасе, чтобы немного вздремнуть и компенсировать вызванное сменой часовых поясов нарушение биоритмов. Отправляю Алексу несколько сообщений, но поддерживать в нем иллюзию касательно моих летних занятий оказывается намного труднее, чем может показаться. Ну ничего, когда немного пообвыкну, станет легче.

Отдохнув денек и поиграв вечером с папой в «Катанских колонизаторов», нашу любимую настольную игру, я вынуждена подвергнуть вновь обретенную свободу испытанию. Поиск работы на лето представлял собой одну из главных проблем, связанных с поездкой сюда, но папа задействовал какие-то там связи, и на тот момент, когда я еще жила в округе Колумбия, его предложение звучало весьма заманчиво. Но теперь, когда оказалась здесь, я испытала что-то вроде сожалений. Как бы там ни было, давать задний ход уже слишком поздно.

– Летний туристический сезон ждать не будет, – весело ответил отец, когда я решила ему пожаловаться.

Уходя на работу, папа будит меня ни свет ни заря, но я по чистой случайности опять проваливаюсь в сон. А проснувшись опять, вдруг вижу, что опаздываю, нервно одеваюсь и выбегаю в дверь. Единственное, чего я никак не ожидала, отправлялась сюда, это утреннего тумана, накрывшего все побережье. Он цепко держится за секвойные леса, будто серое кружевное покрывало, не давая прогреться воздуху до самого полудня, пока его не разметает в клочья солнце. Этот туман конечно же обладает шармом некоторого спокойствия, но сейчас, когда мне предстоит нестись на скутере через лесистые окрестности отцовского дома, а он не только нависает низко, но и будто тянется сквозь ветки своими белыми пальцами, его вряд ли можно назвать самой приятной вещью в мире.

Вооружившись картой и чувствуя в животе тугой ком размером с Россию, я бросаю ему вызов, сажусь на Крошку и еду в город.

Отец уже показывал дорогу, когда мы ехали на машине, но это совершенно не мешает мне без конца мысленно повторять, куда надо поворачивать, у каждого знака остановки.

Поскольку еще нет и девяти утра, улицы пусты, но только до тех пор, пока я не выезжаю на жуткую Голд-авеню. Пункт моего назначения расположен всего в паре кварталов по этой извилистой, забитой транспортом дороге, но путь туда лежит мимо дощатого настила набережной (чертово колесо, громкая музыка, крохотное поле для гольфа). При этом мне еще приходится остерегаться туристов, переходящих улицу, чтобы поскорее оказаться на пляже после завтрака в «Блинной хижине», из которой доносятся поистине и-зу-ми-тель-ны-е запахи. О БОЖЕ, откуда они вынырнули, все эти скейтеры?

В тот самый момент, когда я уже готова вот-вот умереть от вызванного стрессом нервного напряжения, в конце пляжной зоны отдыха моему взору предстают высящиеся вдоль берега скалы и вывеска: «Пещерный дворец».

Моя работа на лето.

Нажав на ручной тормоз, я притормаживаю Крошку и сворачиваю на подъездную дорожку для персонала. Вправо, к парковке для посетителей, сегодня совершенно свободной, вверх по склону тянется главная дорога. «Погреб» – так, по словам папы, его зовут местные жители – закрыт по случаю инструктажа и, вероятно, дезинфекции, которую можно учуять даже отсюда, потому как вонь стоит невообразимая. Завтра официально стартует туристический сезон, поэтому сегодня было решено ввести в курс дела новых сотрудников, которые будут работать здесь до его окончания, в том числе и меня.

Папа как-то проводил в «Погребе» аудит и поэтому знает директора, что, собственно, и помогло ему найти для меня работу. В противном случае я очень сомневаюсь, что тамошнего менеджера по персоналу впечатлило бы мое краткое резюме, включающее в себя летний уход за ребенком да несколько месяцев перекладывания после школы бумажек в суде в Нью-Джерси.

Но сейчас это в прошлом. Я хоть и нервничаю до такой степени, что меня могло бы прямо сейчас стошнить на изумительный спидометр Крошки, сделанный в 1960-х годах, но работать здесь все же безумно жажду. Люблю музеи. Очень люблю.

Вот что мне удалось выяснить о «Погребе» из Интернета: во время Первой мировой войны Вивьен и Джей Дэвенпорты разбогатели, когда приехали сюда из Сан-Франциско купить кусочек пляжа, где можно было бы отдохнуть, и нашли тринадцать миллионов долларов золотыми монетами, которые были спрятаны среди скал в одном из гротов. Эта эксцентричная парочка потратила свалившееся на их головы состояние, выстроив на берегу приземистый дворец в сто комнат, прямо над входом в грот, а потом заполнила его антиквариатом, раритетами и диковинками, собранными во время путешествий по всему миру. В 20-30-х годах XX века они устраивали безумные вечеринки с огромным количеством горячительных напитков, приглашая состоятельных людей из Сан-Франциско вкупе с голливудскими старлетками. Но в начале 1950-х годов все закончилось трагедией – Вивьен выстрелила и убила Джея, а затем покончила с собой. Потом дворец двадцать лет пустовал, после чего их дети решили найти ему лучшее применение, открыв для доступа публики в качестве туристической достопримечательности.

Так вот, дом действительно очень затейливый и странный, половина экспонатов так называемой коллекции ненастоящие, но в нем хранятся реликвии, относящиеся, как утверждается, к золотому веку Голливуда. Да и потом, работать здесь куда лучше, чем перебирать судебные бумажки.

Парковка для персонала, притаившаяся за одним из крыльев пышного строения, прячется за живой изгородью. Я умудряюсь втиснуть Крошку в узкое пространство рядом с другим скутером, ничего не порушив – ай да молодец! – откидываю центральную опору, продеваю через заднее колесо цепь с замком и закрываю его, чтобы обезопасить от угона. Шлем скользит в багажник под откидным сиденьем. Все, теперь можно идти.

Не зная, что считать подходящим нарядом для инструктажа, я надела винтажный сарафан в духе 1950-х годов и накинула сверху легкий кардиган. Кудри «а-ля Лана Тернер» поездку на скутере, похоже, перенесли хорошо, да и макияж тоже пока в полном порядке. Но при виде парочки будущих коллег, входящих в боковую дверь в резиновых шлепанцах и шортах, я чувствую себя так, будто оделась на Северный полюс. Впрочем, сейчас уже поздно, пойду-ка я лучше за ними в святая святых музея.

Передо мной коридор с офисами и комнатой для отдыха. Внутри за небольшой конторкой сидит скучающая дама. Тех двоих, вслед за которыми я вошла, нигде не видно, зато в этот момент к конторке подходит девушка.

– Фамилия? – спрашивает скучающая дама.

Девушка миниатюрная и изящная, примерно моего возраста, с темно-смуглой кожей и коротко подстриженными черными волосами. Тоже надела на себя много чего лишнего, от чего мне становится немного легче.

– Грейс Эчейби, – отвечает она самым тоненьким и высоким голоском, который мне только приходилось слышать в жизни.

У нее ярко выраженный английский акцент, но говорит она столь тихо, что дама за конторкой вынуждена попросить ее повторить фамилию. Дважды.

Наконец девушку находят в списке, вручают папочку со всеми необходимыми для новичков анкетами и просят пройти в комнату отдыха на инструктаж. Точно так же, когда подходит моя очередь, обращаются и со мной. Судя по всему, документы уже заполняют человек двадцать. Поскольку свободных столиков нет, я сажусь за тот, где устроилась Грейс.

– Тоже устраиваешься сюда работать впервые? – шепотом спрашивает меня она.

– Ага, я новенькая и в этот город приехала совсем недавно, – звучит мой ответ.

Она смотрит в мою анкету:

– Эге, да мы с тобой одногодки. Брайтси, Окдейл? Или, может, частная школа?

Я не сразу понимаю, что она имеет в виду.

– Осенью пойду учиться в Брайтси.

– Можно сказать, близняшки, – говорит она с широкой улыбкой, тыча пальцем в графу «Образование» своей анкеты, а когда мимо проходит еще пара новичков, делится со мной некоторыми сведениями о «Погребе»: – Каждое лето они берут человек двадцать пять. Я слышала, работа скучная, но не трудная. Все лучше чем отдраивать с дощатого настила на пляже розовую блевотину от сладкой ваты.

Не могу с ней не согласиться. В основном я заполнила анкету по Интернету, но сейчас они дали каждой из нас что-то вроде руководства и попросили подмахнуть еще несколько бессмысленных бумажек. Подписка о неразглашении сведений. Разрешение на периодическое проведение тестов на наличие в крови наркотиков. Обязательство не пользоваться музейным Wi-Fi для просмотра откровенной порнухи. А заодно предупреждение об ответственности за кражу униформы.

Грейс озадачена в той же степени, что и я.

– Конкурентный бизнес? – шепчет она, глядя на подсунутый нам на подпись листок, в котором мы обязуемся не устраиваться на аналогичную работу в радиусе шестидесяти миль от Коронадо Ков в течение трех месяцев по истечении контракта. – Интересно, а что они считают аналогичной работой? И вообще, это законно?

– Скорее всего, нет, – шепчу я в ответ и тут же вспоминаю об «ООО Нейте», который пачками выдает маме юридические рекомендации, будто она сама не работает адвокатом.

– Ладно, тогда с точки зрения права это будет не моя подпись, – говорит она со своим милым английским акцентом и царапает внизу расплывчатый, корявый автограф, после чего взмахивает в мою сторону бровями, – и если они не дадут мне достаточно часов, я тут же устроюсь в ближайший роскошный особняк, выстроенный над пещерой, какой только найду в радиусе шестидесяти миль.

Я не собиралась так громко хохотать, просто так получилось, поэтому, когда все поднимают на нас глаза, тут же подавляю рвущиеся наружу смешки, и мы обе закругляемся с бумажной работой. А когда сдаем анкеты, каждой из нас выделяют запирающийся шкафчик и дают по самому уродливому жилету, какие я только видела в жизни. По цвету они напоминают гнилой фонарь из тыквы с прорезями в виде глаз и рта из числа тех, что делают на Хеллоуин. Сейчас, на инструктаже, мы не обязаны их надевать, зато нас заставляют нацепить беджики со словами «Здравствуйте, меня зовут…» Когда мы прикрепляем их к груди, нас через стальную дверь (с надписью, напоминающей о необходимости улыбаться) скопом проводят через служебный ход в главный зал.

Он поистине огромен, и в нем звук наших шагов отскакивает от каменных стен, когда мы все вытягиваем шеи, глядя по сторонам. Вход в пещеру расположен в глубине зала, все сталактиты и сталагмиты подсвечены оранжевым светом, что только повышает степень их гадкости. Через этот внушительный холл нас ведут вперед мимо круглой стойки информации, магазинчика сувениров, который выглядит так, будто его перенесли сюда из Лондона 1890-х годов, и зоны отдыха, заставленной диванами, будто украденными со съемочной площадки «Фильма о семейке Брейди»… И все это точно того же жуткого цвета, что и наши жилеты. Я начинаю ощущать некий стиль.

– Доброе утро, коллеги, – говорит средних лет господин.

На нем тоже тыквенный жилет и галстук, во всю длину которого красуется отпечатанный в стиле ар-деко логотип «Пещерный дворец». Интересно, такие положены всем сотрудникам музея мужского пола или же он купил его в магазине сувениров с положенной своим скидкой?

– Меня зовут мистер Кавадини, я главный смотритель музея. Впоследствии все вы будете подчиняться дежурным смотрителям, которые обо всем докладывают мне. Только я составляю расписание и отмечаю ваши карточки прихода на работу и ухода с нее. Поэтому можете смело считать меня человеком, на которого в ближайшие три месяца вам следует произвести самое благоприятное впечатление.

Свой спич он произносит с волнением похоронного агента, да еще умудряется все время хмуриться, хотя это может мне только казаться по причине того, что темно-русая линия волос у него на голове расположена неестественно низко, будто лоб у него вдвое уже положенного.

– Гнусный козел, – произносит Грейс своим тоненьким голоском где-то в районе моего плеча.

Ого, наша миниатюрная девчушка, оказывается, остра на язычок. Но она права. И пока мистер Кавадини принимается читать нам лекцию об истории «Погреба» и рассказывает, как тот привлекает в год полмиллиона туристов, я оглядываю зал и пытаюсь прикинуть, куда и кем меня могут определить – поставят за стойку информации, в бюро находок, в магазин сувениров или заставят водить экскурсии… Интересно, на какой из этих должностей меньше всего приходится иметь дело со злобными посетителями? В своей анкете я отметила галочками такие пункты, как «стараюсь держаться за кадром» и «предпочитаю работать одна».

Вокруг открытого балкона на втором этаже расположились кофейные столики, и я всерьез надеюсь, что мне не придется работать здесь официанткой. Опять же, если меня определят в кафе, то придется без конца пялиться не только на свисающий с потолка макет пиратского корабля в натуральную величину, но и на скелетообразное морское чудище, набрасывающееся на означенное судно. Можете отнести их к «ненастоящим» экспонатам собранной Девенпортами коллекции диковинок.

Глаза засекают какое-то движение. По аспидно-серой каменной лестнице, огибающей пиратское судно, спускаются два музейных секьюрити в типичной черной униформе. Я прищуриваюсь, не веря своим глазам. Послушайте, неужели этот городок действительно такой крохотный? Потому как один из них – не кто иной, как темноволосый франт, оттаскивавший вчера с дороги своего обкурившегося дружка. Да, это действительно он, тот чувственный сёрфер с оставленными Франкенштейном шрамами на руке.

Стрелка на шкале моей паники устремляется вперед.

– А теперь, – говорит мистер Кавадини, – вам надо разбиться на две команды и осмотреть музей с одним из представителей нашей службы безопасности. Тех, кто собрался на этой стороне, попрошу следовать за ее начальником, Джерри Пенгборном, который работает в «Пещерном дворце» вот уже сорок лет, с того самого момента, когда он только открылся для посещений.

С этими словами он показывает на небольшого тщедушного старичка с седыми волосами, торчащими в разные стороны, будто он только что взорвал мензурку с химикатами в какой-нибудь научной лаборатории, милого, приветливого и поразительно дружелюбного. Хотя по виду тот не в состоянии остановить даже десятилетнего хулиганенка, решившего стащить в магазине сувениров леденец, это совершенно не мешает ему повести за собой половину новобранцев влево, к широкому сводчатому проходу с надписью «Крыло Вивьен».

Мистер Кавадини жестом велит вчерашнему сёрферу подойти к нашей группе:

– А это Портер Рос. Он работает у нас где-то около года. Некоторые из вас наверняка слышали о его семье, – добавляет он сухим, бесцветным голосом, наводящим на мысль о том, что старший смотритель невысокого о ней мнения. – Его дед, Билл «Пенниуайз» Рос, был легендой сёрфинга.

По рядам катится протяжное «о-ох!», мистер Кавадини жестом призывает нас к молчанию и брюзгливо просит всех через два часа подойти к нему для распределения графика дежурств. Пока одно полушарие моего мозга кричит: «Через два часа?», другое пытается вспомнить, слышала ли я когда-либо о человеке по имени Пенниуайз Рос. И кто он вообще – действительно знаменитость или же просто местный абориген, сорвавший когда-то свои пятнадцать минут славы? Вывеска на «Блинной хижине» дальше по дороге тоже утверждает, что продаваемые там миндальные блины известны на весь мир, – и что из этого?

Мистер Кавадини вновь направляется к двери служебного хода и оставляет нас наедине с Портером, который тянет волынку, обходя доставшуюся ему группу новобранцев и внимательно каждого оглядывая. В руке у него свернутая в трубку пачка распечатанных на принтере листков, которой он на ходу похлопывает себя по бедру. Вчера я этого не заметила, но на его лице, оказывается, красуется щетина из числа тех, что позволяют парням претендовать на брутальный, бунтарский вид, но при этом слишком ухоженная, чтобы казаться спорадической и случайной. Буйная, кудрявая каштановая шевелюра с выгоревшими на солнце прядками вполне годится для сёрфера, но для секьюрити в музее все-таки немного длинновата и поэтому не совсем уместна.

Когда он подходит ближе, скрывающаяся в моей душе уклонистка чувствует себя неуютно. Я стараюсь сохранять хладнокровие и прячусь за спиной Грейс. Но она на добрых полфута ниже меня – хотя я и сама ростом всего пять с половиной, – поэтому мне не остается ничего другого, кроме как посмотреть поверх ее коротко стриженных волос прямо Портеру в глаза.

Он останавливается перед нами и на мгновение прикладывает свернутые в трубку бумаги к глазу, будто смотрит в телескоп.

– Так-так, хорошо, – произносит он с ленивым, тягучим калифорнийским акцентом и широко ухмыляется. – Похоже, мне повезло, и я заполучил не группу, а одно загляденье. Привет, Грейси.

– Привет, Портер, – с жеманной улыбкой отвечает она.

Вот оно что, они, стало быть, знают друг друга. Интересно, это Портер сказал ей, что работа здесь «скучная, но не трудная». Я даже не понимаю, почему мне до этого есть дело. Думаю, меня больше беспокоит, запомнил ли он меня, увидев вчера в машине. Я скрещиваю пальцы, чтобы Портер в тот момент хотя бы не услышал моего трусливого восклицания.

– Ну, кто готов отправиться на маленькую экскурсию? – спрашивает он.

Без ответа.

– Что-то вы сразу замолчали.

Он вытаскивает из свернутой трубкой кипы бумагу – вверху я вижу надпись «План для сотрудников», – протягивает мне и опускает глаза на мои ноги. Он что, решил устроить мне проверку? Даже не знаю, что и думать. Зря я не надела брюки.

Когда я пытаюсь взять у него бумагу, он не выпускает ее из рук, и мне приходится с силой вырвать ее из его пальцев. Один ее уголок отрывается. Ну не ребячество ли, а? Я гляжу на него убийственным взглядом, но он только улыбается, наклоняется ближе и говорит:

– Ну-ну, ты же не станешь визжать, как вчера, правда?

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>АРХИВ

@alex: Ты всегда притворяешься?

@mink: Что ты имеешь в виду?

@alex: Ну, когда в школе ведешь себя как один человек, с близкими дома – как другой, с друзьями – третий. Ты даже представить не можешь, как мне надоело подделываться под ожидания окружающих. Порой я даже пытаюсь вспомнить, кем же являюсь на самом деле, но не могу.

@mink: Для меня это обычное дело. Я не очень лажу с людьми.

@alex: В самом деле? Ты меня удивляешь.

@mink: Нет, я не застенчива или что-то в этом роде. Просто… это может прозвучать странно, но я не люблю оказываться в затруднительном положении. И когда ко мне обращаются, а потом все говорят, говорят и говорят, чувствую себя сносно лишь до тех пор, пока у меня не спрашивают мнения, типа «Что вы думаете по поводу печенья с шоколадной крошкой?», которое мне ненавистно.

@alex: Да ты что?

@mink: Знаешь, оно же не всем должно нравиться. (На тот случай, если тебе действительно интересно, я люблю сахарное.) КАК БЫ ТАМ НИ БЫЛО, когда мне задают вопрос, тем самым ставя в затруднительное положение, на меня тут же находит какое-то отупение, я смотрю собеседнику в лицо, чтобы понять, каких слов он от меня ждет, и просто их произношу. В итоге говорю, что люблю печенье с шоколадной крошкой, хотя на самом деле терпеть его не могу. А потом чувствую себя притворщицей и все думаю, на кой черт мне было это делать.

@alex: СО МНОЙ ТАКОЕ БЫВАЕТ СПЛОШЬ И РЯДОМ, только еще хуже, потому что по окончании разговора я и сам не знаю, нравится мне печенье с шоколадной крошкой или нет.

@mink: А как на самом деле?

@alex: Я его люблю. И балдею от любого печенья, кроме овсяного.

@mink: Понятно. Тогда все просто. Если тебе когда-нибудь понадобится выяснить, что ты на самом деле собой представляешь, обращайся ко мне. Я буду твоим тестом на подлинность. Причем заметь, никакого давления или ожиданий.

@alex: Договорились! А я тогда буду для тебя стопроцентной, ненавидящей овес реальностью.

Глава третья

«Не моя вина в том, что вы в меня, типа, влюбились!»

Линдси Лохан, «Дрянные девчонки» (2004)

Пока голоса другой группы затихают вдали, Портер раздает планы остальным членам нашей. Мы послушно направляемся за ним в противоположный конец зала к сводчатому проходу с надписью «Крыло Джея», где бодрый, слишком холодный воздух тут же сменяется слишком теплым и спертым.

У меня такое ощущение, что эта часть инструктажа должна быть приятной, но я совершенно выбита из колеи оттого, что он меня узнал, и не обращаю никакого внимания на окружение. Мне хочется улизнуть от него и свалить, но нас всего каких-то полтора десятка, и Грейс весело тащит меня за руку в авангарде нашей группы. Мы идем аккурат за ним, настолько близко, что он наверняка возомнил нас преданными поклонницами его пятой точки, которая, если честно, действительно очень даже ничего.

– В крыле Джея сорок две комнаты, что превращает его в самый большой в мире погреб для человека, – говорит Портер, останавливаясь посреди гостиной, набитой экспонатами, так или иначе связанными с железной дорогой.

Железнодорожными указателями. Железнодорожными колеями. Сиденьями в стиле королевы Виктории с туго набитыми, обтянутыми бархатом подушками. В глубине помещения даже стоит старомодная, привезенная из Лондона будка кассира, по всей видимости превратившаяся теперь в барную стойку.

– Наш горячо любимый полоумный миллионер любил охоту, игру, железные дороги, выпивку и пиратов, – говорит Портер. – Пиратов в особенности. Впрочем, кто их не любит?

Понятно. Парень, стало быть, не лишен некоторого обаяния. Против шарма у меня иммунитета нет. Когда он говорит, я вдруг обнаруживаю, что у него низкий, хрипловатый голос, будто принадлежащий актеру, озвучивающему за кадром компьютерную игру: одновременно безучастный и дерзкий. Боже мой, спорю на что угодно, что парень до жути самонадеян.

Зачем ему вообще эта экскурсия? Я думала, секьюрити болтаются без дела и только и ждут, как бы наорать на какого-нибудь панка, когда тот протянет свои чумазые руки к живописному полотну.

Но стоит нам перейти в следующее помещение, как я тут же получаю ответ на свой вопрос.

– Это зал игровых автоматов, – говорит он, делая шаг назад.

Комната действительно заставлена замысловатым лабиринтом столов со стоящими на них древними игровыми автоматами, за каждый из них можно сесть и сыграть в одну из сотни различных игр. Доступ к тем из них, которые перешли в категорию раритетов, преграждают заблаговременно протянутые веревочки.

– На этом этапе у вас может возникнуть вопрос: «А все ли залы носят название хранящихся в них предметов»? Ответ на этот вопрос положителен. Владельцы музея не склонны проявлять творческий подход, если, конечно, речь не идет о том, чтобы возложить на сотрудника побольше обязанностей. В этом деле креативного начала им не занимать. Возьмите, к примеру, меня. Зачем нанимать менеджера для улаживания конфликтов с посетителями, если можно просто послать охранника, чтобы тот во всем разобрался? Вам в самом ближайшем будущем предстоит выяснить, что неугомонный мистер Кадавр… то есть мистер Кавадини, – его слова сопровождаются негромким смешком, – любит, когда каждый может делать любую работу, на тот случай, если придется кого-нибудь подменить. Так что не расслабляйтесь, ведь через пару недель вам самим уже придется устраивать новобранцам экскурсию. Короче, постарайтесь как можно лучше запомнить план, который я вам дал.

Тьфу ты. Ну дела. Звучит не очень. Может, еще не поздно устроиться на работу уборщицей на пляже, о которой недавно говорила Грейс, и убирать розовую от сахарной ваты блевотину?

В течение следующего часа Портер с беспечным видом водит нас по комнатам этого крыла. Помещения забиты до отказа: поддельными мумиями (зал мумий), причудливым медицинским оборудованием эпохи королевы Виктории (зал медицинского оборудования) и выстроившимися вдоль стен аквариумами (зал аквариумов). Есть даже коллекция второстепенных раритетов, собранных под крышей гигантского шатра. В особняке явно преобладает чувственное начало, все как-то путано и непонятно, потому как в планировке дома напрочь отсутствует какая-то система или разумное начало – одни лишь извилистые повороты, потайные лестницы и комнаты, попасть в которые можно единственно через камин. Если бы я была посетительницей музея и имела в запасе пару часов свободного времени, меня наверняка охватил бы трепет. Повсюду одна лишь услада для глаз. Но полагать, что я все это запомню? Не музей, а город головной боли.

В конце первого этажа лабиринт выводит в гигантскую темную комнату с потолками двойной высоты. Стены в ней сделаны под камень, а ночное небо над головой усеяно звездами из светодиодных лампочек, мигающих над чучелами буйволов и горных львов, – это не что иное, как живописный бивачный костер с горсткой индейских вигвамов, которые мужская половина нашей группы, будто пятилетние мальчишки, решает осмотреть. Вокруг стоит стойкий запах заплесневелой кожи и меха, поэтому я решаю подождать вместе с Грейс у имитации костра.

К несчастью, к нам подходит Портер. Не успеваю я улизнуть, как он показывает на беджик с моим именем:

– Твои родители сходили с ума по цирку, когда ты родилась, или питали слабость к ирландскому сливочному ликеру?

– В той же степени, в какой твои обожали вино[5].

Он бросает на меня косой взгляд и говорит:

– Может, ты хотела сказать пиво?

– Мне без разницы.

Лучше всего сейчас нырнуть в какой-нибудь вигвам вместе с другими. Я делаю вид, будто ищу что-то глазами в противоположном углу зала, в надежде, что он оставит меня в покое и уйдет. Тактика уклонения начального уровня из тех, что обычно работают. Но только не на этот раз. Портер продолжает свой рассказ:

– А вообще ты права, меня действительно назвали в честь пива. Сделав выбор между ним и элем…

Грейс игриво толкает Портера в руку и принимается отчитывать своим тоненьким британским голоском:

– Замолчи, не называли они тебя в честь пива. Не слушай его, Бейли. И не позволяй ему втягивать тебя в его игры с именами. Он все минувшее полугодие называл меня Грейс Апчхи!.. Пока я не дала ему в спортзале пинка под зад.

– В тот день, Грейси, я понял, что ты тайком меня любишь, пожалел тебя и не стал давать сдачи.

Он уворачивается от ее шутливого тычка и ухмыляется. Ненавижу эту его ухмылку, которая на самом деле представляет собой милую мальчишескую улыбку, чего мне так не хотелось бы.

Но Грейс обладает иммунитетом против его чар. Она лишь закатывает глаза и вызывается добровольно дополнить имеющиеся обо мне сведения:

– Бейли совсем недавно приехала в наш город и осенью будет учиться с нами в Брайтси.

– Да? – говорит Портер и поднимает в мою сторону бровь. – Откуда ты?

Несколько секунд я понятия не имею, что ему ответить. Не знаю почему, но мой мозг зацикливается на его вопросе. Если он имеет в виду где живет мой отец, то этого я ему не скажу. Может, просто назвать округ Колумбия, где я жила с мамой и Нейтом, или даже Нью-Джерси, где родилась и выросла? Не получив от меня сразу ответа, он, похоже, не знает, что дальше делать. Просто выжидательно смотрит, что я хоть что-нибудь скажу, от чего мне становится еще хуже.

– Судя по твоему прикиду, скорее всего, с Манхэттена, – наконец произносит он, оглядывая меня с головы до ног. – Такое ощущение, что тебе сегодня на вечеринку с коктейлями в духе сериала «Безумцы». Так что, если ты решила промолчать, давая мне возможность самому обо всем догадаться, считай, что я это уже сделал.

Что за неуважение? Откуда мне было знать, что дресс-код на инструктаж предусматривает шорты и шлепанцы? Мне ведь никто ничего такого не говорил!

– Э-э-э… Нет. Вашингтон, округ Колумбия. А ты, как я поняла, отпрыск известной в здешних краях семьи.

– Это все мой дед. В городе ему установлен памятник… и все такое прочее, – отвечает он. – Быть легендарным не так-то просто.

– Надо думать, – бурчу я, не в состоянии смягчить тон.

Он искоса смотрит на меня и тихо посмеивается, будто не зная, как относиться к моему замечанию. Мы обмениваемся взглядами несколько долгих секунд, и вдруг я чувствую себя совсем не в своей тарелке. Сожалею, что вообще стала ему что-то говорить. Это все не мое. Ну ни капельки. Я не вступаю в споры с незнакомцами. Зачем этот парень мне досаждает и заставляет говорить подобные вещи? Словно преднамеренно мне провоцирует. Вполне возможно, что так он поступает со всеми. Пусть так, приятель, только вот со мной этот номер не пройдет. Поддразнивай кого-то другого, а я в твои игры играть не собираюсь.

Он начинает спрашивать меня о чем-то еще, но в этот момент – слава богу! – в разговор вмешивается Грейс.

– Ну и какая же работа считается здесь самой лучшей? – спрашивает она Портера. – И каким образом ее можно заполучить?

Он фыркает и складывает на груди руки, его рваные шрамы сияют в отблесках мнимого костра. Возможно, Грейс потом скажет мне, откуда они. Сама я спрашивать об этом точно не буду.

– Самая лучшая работа здесь у меня, но вам она не светит. Потом в кафе, потому как оно на втором этаже. А хуже всего билеты. Поверьте мне, такого дерьма ни одна живая душа не пожелает.

– Почему? – спрашиваю я, когда чувство самосохранения побеждает желание избегать любого контакта с ним.

Потому как, если здесь и есть чего опасаться, я должна знать чего именно.

Портер бросает на меня взгляд и смотрит на парней из нашей группы, которые по одному выходят из большого вигвама и смеются над какой-то шуткой, прошедшей мимо наших ушей.

– Пенгборн говорит, что администрация летом берет на работу больше сотрудников, чем может себе позволить, потому как знает, что по меньшей мере пятеро уволятся в первые же две недели, причем неизменно те, кому придется сидеть в билетной кассе.

– А мне показалось, что за стойкой информации будет хуже, – говорит Грейс.

– Нет, уж поверь мне на слово. Я работал здесь кем только можно. И даже сейчас половину рабочего времени занимаюсь билетами, решая проблемы, не имеющие ничего общего с безопасностью. Это требует массы усилий. Эй, а ну не трожь! – кричит он через мое плечо парню, пытающемуся засунуть палец в нос буйволу. Потом качает головой и тихо ворчит: – Этот и недели не продержится.

Поскольку здесь мы уже все осмотрели, наша группа покидает этот уголок Дикого Запада, и Портер проводит нас по оставшимся помещениям крыла в главный зал, где никого нет, поскольку Пенгборна и его людей мы опередили. Пока мы их ожидаем, он подводит нас к панели в стене рядом с бюро находок и открывает ее. Внутри обнаруживается небольшая ниша, в которой висит черный телефон.

– Я знаю, о чем вы сейчас подумали, – говорит он, – он хоть и выглядит как антиквариат, но музейным экспонатом отнюдь не является – потрясающе, да? Послушайте, давно-давно люди пользовались проводными телефонами. И хотя в этом музее вы действительно можете увидеть несколько раритетных технических достижений, типа камер видеонаблюдения 1990-х годов или принесенных со свалки принтеров на кассе по продаже билетов, музейные телефоны к числу таковых не относятся. – Он берет трубку и показывает на три кнопки. – С его помощью можно совершать исходящие звонки, но только в экстренных случаях, иначе вас уволят. Эту чудесную, хотя и допотопную штуковину разрешается использовать единственно для внутренней связи. Зеленая кнопочка с надписью «ОХРАНА» позволяет связаться со мной в случае нештатной ситуации, с которой вы не в состоянии справиться самостоятельно. Это делается так… – Он нажимает кнопку и на его плече издает писк небольшая рация. – Видите? Это же чудо. О-го-го! – Затем он показывает на красную кнопку: – С помощью вот этой, с надписью «Всеобщее оповещение», можно обратиться ко всему-у-у-у музе-е-е-ею, – говорит он, будто поет йодлем, стоя в каньоне, – сделать это может только тот, кто работает за стойкой информации, чтобы предупредить о скором закрытии музея или начавшемся пожаре. Ее лучше не трогать.

– А для чего предназначена желтая? – спрашиваю я.

Ведь с кем, как не с этим парнем, обсуждать рабочие вопросы, правда? Он обладает нужной информацией. И если я буду вести себя как профессионал, то же самое, вполне возможно, сделает и он.

Портер показывает на меня:

– Хороший вопрос, ирландский ликер «Бейли». Желтая кнопка служит для оповещения не всего музея, а только главного зала. Видите? Здесь так и написано: «Главный зал». В основном ее используют, чтобы огласить объявление очередного болвана, потерявшего детей или жену.

Он нажимает кнопку, и из невидимых динамиков раздается резкий звук.

Портер протягивает мне трубку и говорит:

– Давай скажи что-нибудь, суперзвезда.

Я качаю головой. Так не пойдет. Не нравится мне быть в центре внимания. Жаль, что я спросила его об этой желтой кнопке.

Своим неторопливым голосом он пытается уговорить меня взять трубку, но в его глазах я вижу стопроцентный вызов, будто мы вступили в какое-то состязание и он пытается определить, кто первым сломается.

– Ну же, давай. Не стесняйся, моя гламурная красавица. Опять эти обидные прозвища? В чем дело? Ну хорошо, сейчас ты у меня попляшешь. Теперь это дело принципа. Я скрещиваю руки на груди и говорю:

– Нет.

– Это всего лишь маленькое переговорное устройство, – настаивает он, помахивая у меня перед носом трубкой.

Я отталкиваю его руку. Ну хорошо, пусть даже отбиваю. Не хочу с ним больше иметь ничего общего. Он меня взбесил.

Впрочем, не только он меня – я его тоже. Непринужденность медленно сползает с его физиономии и сейчас он на меня тоже явно злится. Если честно, мне плевать. Он не мой начальник и никогда им не будет. На какой-то момент его челюсть съезжает на одну сторону. Потом он наклоняется ко мне ближе и спокойным, надменным голосом говорит:

– Ты уверена, что обладаешь необходимыми навыками для этой работы? Ведь говорить в микрофон входит в твои профессиональные обязанности.

– Я…

Довести до конца свою мысль мне не удается. Меня душит злоба, я совершенно сбита с толку и опять цепенею, как и в тот раз, когда он спросил меня, откуда я приехала. Одна половинка меня подталкивает повернуться и убежать, но другая так и жаждет заехать Портеру кулаком под дых. Но единственное, что я могу, это стоять перед ним, беззвучно открывая и закрывая рот, будто испускающая дух рыбка.

Портер теряет терпение только через долгих пять секунд. Я вижу, что в какой-то момент он бросает взгляд на ожидающую за нашей спиной толпу, вероятно понимая, что вообще-то ему полагается говорить больше с ними, нежели со мной, и на его лице отражается что-то вроде озадаченности. А может, я это все напридумывала, потому как уже в следующее мгновение оно принимает обычное выражение.

Портер подносит трубку ко рту.

– Проверка, – говорит он, и его голос эхом разлетается по пещере зала, – меня зовут Бейли, я из округа Колумбия, где последним писком стало носить туфли от разных пар.

Некоторые ухмыляются, я опускаю глаза на свои ноги. И к своему ужасу, обнаруживаю, что он прав. На мне действительно туфли одного и того же фасона: одна черная, другая синяя. У меня их три пары разных цветов, а поскольку они маленькие и удобные, я сунула одну из них в багаж. А утром так отчаянно взялась гладить платье, что, не глядя, надела их и вышла из дома. ЧТО ЭТО СО МНОЙ?

В довершение всего до меня доходит, что Портер отнюдь не пялился на мои ноги – все это время он смотрел лишь на туфли.

У меня пылают щеки. Мне хочется растаять, превратиться в лужу и скользнуть под вытертый оранжевый ковер. На охранника я не могу даже смотреть, не говоря уже о том, чтобы выдать остроумный ответ. Мозг переключился на автопилот, разум помутился и не может больше фиксировать ничего, кроме гулко раздающегося в ушах биения моего собственного сердца. Я настолько оцепенела, что почти не чувствую облегчения, когда возвращается Пенгборн и меняется с Портером группами, чтобы мы могли осмотреть другое крыло.

Клянусь, у меня нет ни малейшего желания когда-либо видеться с этим парнем вновь. И если в жизни есть хотя бы капелька справедливости, мне поручат дело, которое позволит оказаться от него в нескольких световых годах. Я буду делать что угодно. Чистить туалеты. Убирать мусор. Даже делать объявления по этому дурацкому телефону. Если это позволит свести до минимума общение с долбаным Портером Росом, я буду выполнять такого рода обязанности с превеликим удовольствием. Потому что в круг его профессиональных обязанностей, похоже, входит насмехаться над Бейли, и если так оно и будет, то мне придется сесть в самолет и улететь домой к маме и Нейту.

Я вспоминаю об Алексе и думаю, как здорово было бы сейчас вернуться домой и обо всем ему рассказать. Он бы наверняка посочувствовал, и мне стало бы лучше. Надо обязательно кому-то поплакаться в жилетку, ведь хуже мне сегодня уже точно не будет.

Когда по окончании экскурсии мистер Кавадини распределяет обязанности, я понимаю, до какой степени заблуждаюсь – еще как будет!

Недоверчиво взираю компьютерную распечатку графика работы. Меня поставили продавать билеты.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ

@mink: Я устроилась на работу, и сегодня у меня был первый день. Кошмар. Я ненавижу ее даже больше, чем мнимый акцент Дика Ван Дайка в «Мэри Поппинс».

@alex: Ого! Такую ненависть и в самом деле надо заслужить, мой командир! Ты опять работаешь у матери, как и прошлым летом? Или мне не стоит тебя спрашивать? Может, это для меня запретная тема? Я мысленно просматриваю их перечень, но ничего такого в нем не нахожу.

@mink: Нет, не у матери. (Вообще-то, данная тема в списке присутствует, но на этот раз я проявлю к тебе снисхождение. Тем более что перечень, о котором ты говоришь, УЖАС какой большой.)

@alex: При желании ты можешь в любой момент его подсократить. Одно твое слово, и я тут же дам тебе мою электронную почту. Или даже скажу, как меня на самом деле зовут! *вздох*

@mink: Я не могу прийти в себя от изумления!

@alex: Ну хорошо, хорошо. Давай, рассказывай о том какой нехороший, кошмарный и совсем никудышный у тебя выдался день. Что, начальник выдался редкой сволочью?

@mink: He знаю, пока еще рано говорить. Мне досталось на редкость дерьмовое место, а один из моих коллег оказался сущим козлом. Я уже сейчас могу сказать, что он устроит мне веселую жизнь.

@alex: Он тебе, а ты ему. Ты же Минк, Норка! И прекрасно знаешь, как эти зверьки рычат!

@mink: *кашляю* *фырчу* *неудачно пытаюсь мяукнуть*

@alex: He падай духом. Ты побьешь этого лузера по всем статьям. Парни такие тупицы.

@mink: Что да, то да. А как, кстати, прошел твой день?

Неплохо. Все как обычно – теперь, с началом лета, я опять тружусь с утра до вечера, причем сразу в двух местах. Как правило, на основной работе мне достаются самые тупые сослуживцы, хотя не исключено, что их мне подсовывают специально. К тому же я все еще тешу себя надеждой, что моя замечательная подруга Минк наберется храбрости, чтобы этим летом навестить отца и сходить со мной на фестивальный показ картины «На север через северо-запад». Неужели ты устоишь перед Хичкоком? (Если называешь себя киноснобом, докажи это!)

Глава четвертая

«Что случилось с благородством? Неужели оно существует только в картинах 80-х годов?»

Эмма Стоун «Отличница легкого поведения» (2010)

В дальнейшем инструктаж проходит как в тумане. Я даже не понимаю, как умудряюсь найти обратную дорогу к дому отца. А когда Пит Райделл возвращается с работы, я встречаю его заученным наизусть списком взвешенных, веских причин, по которым никак не могу работать в «Погребе», а вскоре и вовсе отчаянно умоляю разрешить мне туда больше не ходить – «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Но он ни в какую не соглашается. Даже когда я обещаю устроиться работать в «Блинную хижину» и каждый день до конца жизни таскать домой бесплатные, положенные персоналу блины.

– Минк, это всего лишь будка, где ты будешь продавать билеты, – возражает он, поражаясь тому обстоятельству, что мне может быть настолько противно брать деньги у незнакомых людей.

А когда я пытаюсь объяснить ему мое стойкое отвращение к Портеру, бровь отца поднимается, выдавая его растущее подозрение – настолько ощутимое, что им можно было бы даже наполнить воздушный шар.

– Тот самый парень, которого мы чуть не сбили на перекрестке?

Он вспоминает обкуренного дружка. И вот-вот поймет, в чем дело.

Но он не понимает. И начинает говорить о том, каких трудов ему стоило задействовать свои связи, чтобы я получила эту работу, какое отвратительное я составлю о себе впечатление, если так быстро уйду, как дорога в здешних краях жизнь, особенно на доходы одного-единственного родителя – совсем не такие, как у нашей мамы-адвоката, – и как ему хотелось бы, чтобы я самостоятельно оплачивала страховку на «Веспу» и счета за мобильник.

– Это пойдет тебе на пользу, – говорит он уже немного мягче, взяв меня за плечи.

На нем все еще рубашка с длинным рукавом и галстук, как и подобает бухгалтеру, а не эксцентричная футболка в стиле научной фантастики 1980-х годов, поэтому в данный момент он больше похож на ответственного, взрослого человека. Я даже не помню, чтобы раньше он был так решителен и тверд. Странно… Даже не знаю, что об этом думать. Это приводит меня в некоторое смятение.

– Знаю, тебе сейчас трудно мне поверить, но это действительно так. Порой человеку нужно пройти через суровое испытание, чтобы понять, что в действительности он намного сильнее, чем думает.

Бррр. Как же он основателен и серьезен. Я понимаю, папа говорит о том, через что ему пришлось пройти после развода, и от этого мне становится неуютно. Из моей груди вырывается протяжный вздох побежденной девочки, легким движением я выскальзываю из его рук и тут же испытываю чувство облегчения.

Как только у меня появляется время обо всем логически подумать, я начинаю понимать, почему он так говорит… теоретически. Если надо мучиться в «Погребе» только для того, чтобы приносить домой зарплату и тем самым показывать, что я могу быть человеком ответственным, значит, нужно каким-то образом выдержать это испытание, изыскав способ как можно меньше видеться с Портером Росом.

Я, может, и уклонистка, но ни лодырем, ни прогульщиком не была никогда. В конце концов, это всего лишь работа на лето, правда?

К тому же мне и без того есть о чем подумать.

На следующее утро, как только вторая машина отца затихает вдали, я разворачиваю карту Коронадо Ков. Пора немного поработать детективом. Первую рабочую смену в «Погребе» мне назначили только на завтра, поэтому у меня по меньшей мере есть день передышки, перед тем как отправиться отбывать тюремный срок. Я уже отправила Алексу сообщение, однако он на него пока не ответил. Интересно, он молчит потому, что занят сейчас на работе? В течение учебного года он работает только после школы и от случая к случаю по выходным. Но сейчас лето, и он говорит, что теперь больше трудится по утрам, чтобы потом отправиться на другую работу.

От одной мысли об этом у меня в животе будто ворочается моток колючей проволоки.

Вот что мне известно о работе Алекса: это их семейный бизнес и он его ненавидит. Знаю, что его рабочее место имеет некоторое отношение к пляжу, потому как он писал, что может видеть в окошко волны. Знаю, что там есть то ли конторка, то ли прилавок, так что речь, скорее всего, идет о торговле. Скажем, магазин на набережной. Но тогда поиск ограничивается… какой-то парой сотен торговых точек?

Однако мне известны две подробности, с помощью которых его будет легче установить, хотя, когда он впервые о них упомянул, они совсем не показались мне значимыми. Первая: Алекс жалуется, что ему без конца хочется есть от запаха корицы, потому как рядом торгуют пончиками. Вторая: он кормит бездомного пляжного кота, который любит понежиться у магазина на солнышке и отзывается на кличку Сэм-Я.

Немного, но для начала сгодится.

Внимательно изучив карту, я энергично надеваю на голову шлем и направляюсь по Голд-авеню к северной оконечности набережной – противоположной той, где возвышается «Пещерный дворец». Ехать туда примерно милю. Солнечные лучи прожигают утренний туман, в воздухе висит запах блинов и океана. На пляже уже вовсю суетится народ. Местные туристы, фрики и чудилы. Облепили дощатый настил не хуже муравьев на пикнике. Вода слишком холодная для купания, но это не мешает публике устилать песок полотенцами и одеялами. Каждый из них готов к обряду поклонению солнцу.

Мне никогда не нравились пляжи, но, отыскав место для парковки скутера и обильно намазав руки и ноги, страдающие от недостатка витамина D, супер-пупер кремом для детей, стариков и прочих обладателей гиперчувствительной кожи, я чувствую чуточку меньше ненависти к полчищам задорных стрингов и шорт с тропической расцветкой, толпящихся вокруг, хохочущих и поющих, вышагивающих стройными колоннами по песку. Здесь нет ни одной души, на кого надо производить впечатление. Риска с кем-то случайно столкнуться тоже. Уехав на запад, я начала новую жизнь. С чистого листа.

Это одна из причин, по которым мне захотелось сюда переехать. Я не только скучала по отцу, не только устала от постоянных скандалов между мамой и «ООО Нейт» и не только хотела увидеться с Алексом. Самым странным образом тот факт, что я так мало знала об Алексе, а он обо мне, стал одним из ключевых мотивов моего решения.

Моя мама – адвокат по бракоразводным процессам. (Вот она, ирония.) Четыре года назад, когда мне было четырнадцать лет, она вела дело, в результате которого дочь супругов, девочку примерно моего возраста, отдали на попечение матери. Как выяснилось потом, крыша отвергнутого мужа дала течь. Грег Грамбейчер, чертовски желавший отомстить моей матери, нашел в Интернете наш адрес. Это случилось, когда мои родители еще жили вместе. Произошел… несчастный случай.

Его очень надолго упрятали за решетку.

Как бы там ни было, я испытываю облегчение от того, что нас со стариной Грегом разделяет целая страна.

Вот почему нашей семьи в Интернете «официально» не существует. Никаких настоящих имен. Никаких фотографий. Ни учебных заведений, которые мы заканчивали, ни мест работы, ни беззаботных обновлений профиля с геотегами, ни постов с указанием на время, типа «О боже, Стейси! Я сижу в моей любимой кафешке на 9-й улице и пялюсь на девушку в таком обалденном платье!». Потому как именно так всякие чокнутые нас отслеживают и делают самые нехорошие вещи с нами и теми, кто нам дорог.

Я стараюсь не впадать в паранойю и не позволяю воспоминаниям загубить мою жизнь. Ведь далеко не каждый, кто хочет кого-то отыскать, больной на голову. Возьмите, к примеру, меня. Я ведь сейчас как раз тем и занимаюсь, что пытаюсь выследить Алекса. Но с Грегом Грамбейчером не имею ничего общего. Все дело в мотивах. Разница в том, что если Грег хотел причинить нам боль, то я лишь желаю убедиться, что Алекс действительно человек примерно моего возраста и, желательно, мужского пола, а не извращенец, мечтающий выколоть мои глаза, чтобы потом ставить над ними в своей лаборатории дикие, жестокие опыты. В моем случае это не выслеживание дичи, а всего лишь попытка оценить ситуацию. И если быть откровенной до конца, то защитная мера – как для меня, так и для Алекса.

Если нам суждено быть вместе, если он такой, каким я его себе рисую, то все сложится самым замечательным образом. Он окажется самым чудесным, к концу лета мы будем без ума друг от друга, посмотрим на пляже картину «На север через северо-запад», и мои руки будут ласкать его тело. Вот почему я трачу так много свободного времени, представляя что делаю с его виртуальным телом. Вот счастливчик!

А если в результате моего поиска выяснится, что за этим скрывается чей-то порочный ум и наши отношения скорее будут не праздничными брызгами шампанского, а банальным пшиком? Тогда я просто растворюсь во мраке, и ни одна живая душа от этого не пострадает.

Понятно? Я забочусь и о себе, и о нем.

Расправив плечи и нацепив на нос темные солнцезащитные очки, я пристраиваюсь в кильватере за стайкой пляжных красавиц, прикрываясь ими как щитом, пока мы не упираемся в дощатый настил набережной, где я поворачиваю налево, в то время как они идут дальше к воде.

Рекреационная зона, покрытая этим самым настилом, тянется самое большее на полмили. Набережная, где все так любят гулять, уходит в море широкой пешеходной косой, пригвожденной к земле чертовым колесом. Над ней проложена канатная дорога, доставляющая парочки в кресельных подъемниках на вершины окрестных скал. И все это облеплено аттракционами, американскими горками, отелями, ресторанами и барами. Да, наполовину все обстоит именно так: калифорнийская атмосфера, скейтбордисты, рисунки мелом на тротуарах, магазины по продаже комиксов, экологически чистый чай и чайки. Но есть и вторая половина: оглушительная скверная музыка 1980-х годов, изливающаяся из железных динамиков, дрянные карусели, звон колокольчиков, детский плач, дешевые лавчонки, торгующие футболками, и забитые до отказа мусорные контейнеры.

Какие бы чувства ни будили во мне окрестности, подозреваю, что найти Алекса будет очень непросто. Причем подозрения мои укрепляются еще больше, когда я покидаю аллею аттракционов, направляюсь к выстроившейся вдоль набережной веренице торговых точек (может, это здесь?) и понимаю, что запах, со вчерашнего дня сводивший меня с ума, не имеет никакого отношения к «Блинной хижине», это всего лишь пахнет свежая выпечка. А все потому, что пончики на набережной Коронадо Ков продают через каждые двадцать – тридцать футов. Причем это даже не пончики, а чурро – длинные мексиканские палочки, обжаренные в масле, которые потом сдабривают корицей и, как подсказывает вывеска, клубничным сахаром. Аромат – как у отпечатков ног Господа Бога. Я никогда не пробовала настоящих чурро, но, дойдя где-то до середины набережной, решаю отказаться от всех своих планов: отыскать Алекса, найти новую работу и обрести в жизни смысл. Лишь дайте мне эту сладкую жареную палочку из теста.

Я нащупываю в кармане немного наличности и ковыляю к утопающей в тени скамейке. Чурро превосходят все мои ожидания. Где же вы были в моей жизни раньше? После них незадавшееся утро меня уже не так тяготит. Слизывая с пальцев клубничный сахар, я вдруг вижу жирного полосатого рыжего кота, греющегося на солнце рядом с моей скамьей.

Нет. Этого не может быть.

Я оглядываю набережную. Здесь у нас торгуют винтажными тряпками, чуть дальше досками для сёрфинга – магазинчик называется «Доски Пенни», может, по имени придурочного деда Портера, но может, и нет, – потом идет пункт выдачи медицинской марихуаны и какая-то кафешка. Кот потягивается. Я снимаю очки и встречаюсь с ним взглядом. Неужели это бездомное животное Алекса?

– Привет, котик, – нежно воркую я. – Тебя зовут Сэм-Я? Или нет? Хороший мальчик, хороший.

Судя по безучастному взгляду, он никак не реагирует на мой голос. В какой-то момент мне кажется, что он просто умер, но вот кот поворачивается на другой бок и с надменным апломбом демонстрирует мне другое, еще не прогретое солнцем плечо.

– Это был твой ланч? – звучит над ухом тоненький голосок с английским акцентом.

Мой пульс ускоряется. Я резко поворачиваю голову – на меня сверху вниз глядит знакомое, дружелюбное лицо. Грейс, с которой мы вместе работаем. На ней шорты и белый топик с тонкими лямочками, на котором дешевыми стекляшками выложено слово «Нет».

– Это была самая обалденная вещь, которую мне только приходилось есть в жизни, – говорю ей я, а когда она искоса смотрит на меня, и объясняю: – Я из Нью-Джерси. У нас на пляже можно купить только старый и скучный хворост «Воронка».

– Я думала, ты из округа Колумбия. Я пренебрежительно машу рукой:

– Это долгая история. Я прожила в округе Колумбия всего несколько месяцев. С мамой и ее мужем. Мой отец учился в Калифорнии в колледже, в Кэл Поули, и год назад вновь вернулся сюда. Несколько месяцев назад мне пришла в голову мысль переехать к нему… и вот я здесь.

– Мой отец техник, работает в лаборатории. Он из Нигерии, – говорит она. – Я никогда там не была, он оттуда уехал и в Лондоне познакомился с моей мамой. Сюда мы переехали, когда мне было десять… то есть семь лет назад. Честно говоря, если не считать нескольких поездок в Англию на Рождество, этот штат я покидала только один раз, и то лишь для того, чтобы съездить в Неваду.

– Вот оно что. Ты немного потеряла, – в шутку говорю я.

Она несколько мгновений меня изучает, подтягивая выше на плечо сумочку:

– Знаешь, у тебя нет акцента жительницы Нью-Джерси, хотя ты действительно говоришь так, будто долго жила на Восточном побережье.

– У тебя тоже нет акцента жительницы Калифорнии, хотя ты действительно говоришь, как британская фея Динь-Динь.

Она фыркает и негромко смеется.

Я улыбаюсь:

– Как бы там ни было, это был мой первый чурро, но далеко не последний. У меня в планах бросить музей, обзавестись лотком и торговать чурро. Так что если не увидишь завтра меня за билетной кассой, передай мистеру Кавадини мои наилучшие пожелания.

– И думать забудь! – взвизгивает она, по виду явно в панике. – Не бросай меня в этой кассе одну. Пообещай, что придешь. Портер сказал, что трое уже ушли. Кроме нас с тобой, завтра после обеда работать будет некому.

Чурро в желудке вдруг чувствует себя неуютно.

– Вы с Портером, вероятно, друзья неразлейвода?

Я совсем не хочу, чтобы в моем голосе было столько раздражения, но ничего не могу с собой поделать. Она пожимает плечами:

– Мы дружим с ним несколько лет. Он совсем не плохой. Но будет допекать тебя до тех пор, пока ты не дашь сдачи. Просто пробует тебя на прочность. К тому же ему пришлось через многое пройти, поэтому я отношусь к нему снисходительно.

– И через что же он такое прошел? Его прославленный на весь мир дедушка завоевал на ниве сёрфинга слишком много трофеев? Тогда это действительно тяжелое бремя, если учесть, сколько статуй этой семейки натыкано в городе.

Грейс внимательно смотрит на меня:

– Ты действительно ничего не знаешь?

Я поднимаю на нее глаза:

– Откуда?

– И не в курсе того, что случилось у них в семье?

В голосе Грейс сквозит явное недоверие.

Теперь я чувствую себя полной дурой за то, что не зашла в Интернет, когда вернулась домой, и не попыталась найти сведения о семье Портера. Но я так на него разозлилась, что мне было плевать. Как вчера, так и сейчас.

– Похоже, что к спорту это не имеет никакого отношения, да? – смущенно, но искренне говорю я.

Мне даже невдомек, чем считать сёрфинг – видом спорта, развлечением или искусством. Люди встают на доски и катаются на волнах, но в программу Олимпийских игр, насколько мне известно, это не входит… Тут я полная невежа.

– Его отец тоже был профессиональный сёрфер, – говорит она мне с таким видом, будто в самом деле не верит в мое неведение, – дедушка погиб, и тогда его отец… Это был настоящий ужас. Ты видела у Портера на руке шрамы?

Я начинаю рассказывать, что видела, но была слишком поглощена собственным унижением в глазах коллег, но Грейс меня уже не слушает – ее окликают со стороны набережной.

– Мне надо бежать, – прерывает она поток излияний своим тоненьким голоском. – Прошу тебя, приходи завтра.

– Приду, – обещаю я.

Тем более что у меня нет выбора.

– Кстати, – говорит она, оборачиваясь и с лукавой улыбкой показывая на рыжего кота, – он не отвечает тебе только потому, что это не котик, а кошечка.

Я в отчаянии. Кот, оказывается, совсем не тот. Ну ничего, лето только начинается, а я девушка терпеливая. Даже если мне придется отведать чурро у каждого лотка на этой набережной, получить солнечный удар либо пройти через огонь, воду и медные трубы, я все равно отыщу Алекса до фестивального показа картины «На север через северо-запад».

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ!

@mink: Угадай, что я сегодня получила по почте? Новенькую копию «Филадельфийской истории».

@alex: Здорово! Обожаю этот фильм. Давай как-нибудь посмотрим его вместе, если мне, конечно, тоже удастся раздобыть копию.

@mink: Какой вопрос! Это одна из моих любимых картин с Кэри Грантом и Кэтрин Хепберн в главных ролях!

@alex: В качестве еще одной хорошей новости, зная, как ты ЛЮБИШЬ фильмы про гангстеров [добавь здесь немного сарказма], я только что отправил тебе целую кучу кадров из «Крестного отца» с собственными комментариями, в надежде на то, что это тебя немного взбодрит.

@mink: Я как раз сейчас ими любуюсь. Ты не находишь, что получилось забавно?

@alex: Раз тебе так кажется, то…

@mink: Ну вот, из-за тебя мне в нос попал апельсиновый сок.

@alex: Да я же ведь только того и добивался.

@mink: Твои мечты могут быть намного ближе к реальности, чем тебе кажется…

Глава пятая

«Здесь вы не найдете ничего дешевого!»

Лана Тернер. «Почтальон всегда звонит дважды» (1946)

Моя первая смена в «Погребе» начинается на следующий день в двенадцать часов. Увидев забитую транспортом парковку, я уже собираюсь повернуть «Веспу» обратно и вернуться домой к отцу, но не успеваю даже ничего предпринять, как меня замечает Грейс. Она стоит у служебного входа и машет мне руками, поэтому мне не остается ничего другого, кроме как отдаться на волю злого рока. Мы отмечаем карточки прихода на работу, оставляем личные вещи в отведенных нам ящичках и надеваем оранжевые жилеты.

Дерьмо превратилось в реальность.

Мистер Кавадини, со своей остроконечной и белобрысой вампирской линией волос, приветствует нас в комнате для отдыха, держа в руках планшет с зажимом для бумаг:

– Вы у нас…

– Бейли Райделл, – сообщаю я.

Прошел всего один день, а он уже забыл.

– Грейс Эчейби.

– Как-как? – переспрашивает он, наклоняясь ближе, чтобы лучше расслышать.

Ее глаза полыхают огнем неистового раздражения.

– Э-чей-би, – повторяет девушка по слогам.

– Да-да, – ворчит он, будто знал ее фамилию и раньше.

Потом протягивает нам пластиковые беджики с нашими именами. Мое начертано криво. Это дурной знак.

– Отлично, юные леди. Сегодня обязанности дежурного смотрителя исполняет Кэрол. В данный момент она решает небольшую проблему в кафе. Утренняя смена билетеров заканчивается через три минуты, так что нам надо поторопиться. Вы не могли бы пройти к кассе и сотворить небольшое чудо?

Мы с Грейс в упор смотрим на него.

– Замечательно, – бесстрастно произносит он, подталкивает нас к двери и ведет по служебному коридору. – Обычно первое, что нужно сделать, это подойти к охраннику и проверить ящичек для денег, как мы показывали на инструктаже. – С этими словами он тычет рукой в противоположный конец зала и продолжает: – Но сегодня у нас для этого нет времени, поэтому вам придется поверить на слово, что дежурный смотритель ничего не украла и не смошенничала. Имейте в виду, если кто-то на что-то подобное решится, недостающую сумму вычтут из вашей зарплаты…

Я замираю на месте. Первой говорит Грейс:

– Погодите, как это?

– Пойдемте, пойдемте, – говорит мистер Кавадини, подталкивая меня вперед, – две минуты, пошевеливайтесь. Охранник встретит вас у кассы, поможет освоиться и ответит на любые ваши вопросы. Проработаете неделю, мы подумаем о том, чтобы доверить вам ключи от будки. В противном случае вам придется стучать, чтобы попасть внутрь, потому как она закрывается автоматически. Удачи вам и не забывайте улыбаться.

Во время инструктажа в музее никого не было. Сейчас совсем другое дело. Посетители снуют по огромному пространству, расходясь по двум крыльям, от каменных стен пещеры отскакивают сотни голосов. Кафе наверху забито до отказа. Экскурсанты поедают сэндвичи на аспидно-серых ступенях и болтают по мобильникам, устроившись под парящим в воздухе пиратским кораблем. Как. Много. Народу.

Но единственный человек, которого я на самом деле вижу, стоит у будки, где продаются билеты.

Портер Рос. Красивое тело. Голова, поросшая буйными кудрями. Самонадеянная улыбка.

Мой заклятый враг, чтоб ему пусто было.

Он встречается со мной взглядом. Потом опускает глаза на мои ноги и смотрит, не надела ли я опять туфли от разных пар. И хотя я знаю, что не надела, все равно проверяю, все ли в порядке, после чего меня одолевает желание снять их и надавать ими по его крупной, тупой башке.

Но когда мы подходим ближе, он не отпускает никаких комментариев, а лишь кивает и произносит одно-единственное слово: «Леди». Может, сегодня все сложится не так погано, как в прошлый раз. Сжимая в руке два закрытых ящика для денег, он четыре раза коротко стучит в заднюю дверь будки, служащей кассой, и поворачивается к нам:

– Готовы почувствовать обжигающий трепет наличности в руках?

Дверь будки распахивается. Мы с Грейс, кажется, целую вечность стоим, ожидая, пока Портер заходит внутрь, кладет ящики для денег, а две девушки, тоже новенькие, как и мы, выходят из кассы, широко распахнув глаза и вытирая пот, будто им только что довелось побывать в будуаре у самого дьявола и насмотреться на невыразимые пороки, оставившие в их душах неизгладимый след на всю жизнь.

В этот момент я начинаю не на шутку нервничать.

Портер злится и грубо бросает несколько слов в рацию на плече; на секунду я задаюсь вопросом о том, уж не с мистером ли Кавадини он общается, но в этот момент вижу, что к нам через зал, прыгая вверх-вниз, направляется другой охранник, с седой копной волос, мистер Пенгборн. У него совершенно измученный вид. По всей видимости, он слишком устал, чтобы делать свою работу.

– Прости, прости, – произносит он, вконец запыхавшись.

Портер протяжно вздыхает и качает головой, теперь не столько злой, сколько утомленный.

– Проводи их в бухгалтерию, пока Кэрол разбирается в кафе, пусть пересчитают выручку. – Потом поворачивается к нам, тычет пальцем в будку и свистит. – А вы двое – марш внутрь!

– Вот черт, – бурчит Грейс, – я совершенно забыла как запускать программу по продаже билетов!

– Грейси, ты даже во сне сможешь это сделать, – заверяет он ее и даже кажется милым, будто это не от него я тогда стерпела унижение перед коллегами.

«Мираж», – говорю я себе.

Будка маленькая. Действительно маленькая. В ней пахнет. По правде говоря, даже воняет. Два вращающихся стула, стол с компьютером, а под ним полка, на которой допотопные принтеры печатают билеты. Сзади, прямо по центру, нас подпирает дверь, поэтому места для третьего – даже не такого крупного, как Портер, который стоит за нами и дает указания, – по большому счету впритык. Впереди – лишь захватанная чужими пальцами плексигласовая перегородка, отделяющая нас от очереди толпящихся у кассы. Как же их много. И задержка с билетами никого из них явно не радует.

Стоящий перед моим окошком субъект напыщенно изрекает: «Четыре», – показывает попутно четыре пальца и отпускает в мой адрес какую-то гадость по поводу женского идиотизма. Продавать с лотка чурро мне кажется все заманчивее и заманчивее.

– Зеленый означает положение «включено», красный – «выключено», – произносит голос Портера где-то рядом с моим лицом, чуточку ближе, чем полагается.

Когда он задевает свей кудрявой шевелюрой мое плечо, по руке прокатывается незваная волна дрожи. От него исходит солоноватый запах, как от океанской воды; интересно, он сегодня занимался сёрфингом? А почему мне до этого есть какое-то дело? Он тянет руку и хлопает ею по стойке, немного меня пугая.

– Да-да, мне все понятно, – говорю я.

Потом, не говоря больше ни слова, опускаю глаза на кнопки управления двухсторонним переговорным устройством, помеченные надписями «Внешний» (чтобы я могла слышать посетителей) и «Внутренний» (чтобы они могли слышать меня). Зеленая. Красная. Все ясно.

– Вам наверняка захочется постоянно держать внешний микрофон включенным, но если не хотите сойти с ума – держите пальцы на кнопках и внутренний микрофон включайте только в случае необходимости, – советует он.

Об этом нам говорили еще на инструктаже, и теперь я об этом постепенно вспоминаю. Грейс от волнения не находит себе места, и Портер переключает внимание на нее. Субъект у окошка нетерпеливо тычет в стекло своими четырьмя пальцами. Я сдаюсь, нажимаю обе зеленые кнопки и говорю:

– Добро пожаловать в «Пещерный дворец». Четыре билета для взрослых?

Всю работу делает компьютер. Я беру у субъекта банковскую карточку, печатаю билеты, и мистер Зануда со своей занудной семьей проходит через турникет. Следующий. Этот расплачивается наличными. Я слишком долго отсчитываю ему сдачу, но в целом могло быть и хуже.

В том же духе продолжается и дальше.

В какой-то момент Портер выскальзывает из будки и оставляет нас одних, но ничего страшного в этом нет. Мы вполне можем справиться и сами.

Памятуя о том, как холодно было в главном зале в день инструктажа, я надела еще один кардиган. Но сейчас, когда в очереди стоит десять человек, понимаю, почему будку по продаже билетов называют Парилкой. Кондиционера здесь нет. Нас заперли в конуре, выше пояса сделанной сплошь из стекла, солнце изливает на наши лица свои лучи, напитывая теплом, будто орхидеи в какой-то дурацкой оранжерее.

Я стаскиваю кардиган через широкие рукава жилета, при этом каждые несколько минут мне приходится крутиться на стуле, чтобы открыть кому-нибудь дверь – дежурному смотрителю Кэрол; парню, поставленному за стойку информации, который предупреждает нас, что одному из посетителей надо переснять фотографию на абонемент, потому что нынешняя ему «ненавистна»; и добрейшему мистеру Пенгборну, притащившему сдачу для больших транжир, неизменно желающих рассчитываться стодолларовыми купюрами. Каждый раз, когда я вращаюсь на стуле, открывая дверь билетной кассы, мне приходится: (А) ударяться коленными чашечками о металлический ящик для денег, и (Б) впускать в будку порыв холодного воздуха, пробегающего по липкой от пота коже.

Потом дверь закрывается, и Парилка опять нагревается.

Это пытка. Вот как нужно поступать на войне с вражескими солдатами, чтобы выудить у них нужную информацию. И куда только деваются Женевские конвенции, когда в них возникает нужда?

Ситуация становится еще хуже, когда нам с Грейс приходится одновременно заниматься и другими делами – например, показывать, где находятся туалеты, или разбираться с жалобами по поводу цен на билеты, с каждым годом поднимающиеся все выше и выше. Какой ужасный у вас музей! Вы больше не предоставляете скидки тем, кому за пятьдесят? Мой билет только что унесло порывом ветра, выдайте мне дубликат.

Цирк, да и только. Вряд ли это преувеличение. Неудивительно, что люди бросают эту работу в первый же день.

Но не мы. Нас с Грейс голыми руками не возьмешь, ведь мы лучшие. Я стараюсь вовсю, задействуя все ноу-хау. Не смотрю в глаза. Прикидываюсь немой. Пожимаю плечами. Избегаю трудных вопросов. Без конца показываю на стойку информации и магазин сувениров.

Если с потом из наших тел не выйдет вся жидкость, у нас все получится.

Через пару часов после начала смены жизнь вокруг значительно замедляется – в очереди, к примеру, нет ни одного человека.

– Может, мы их всех распугали? – спрашивает Грейс, вытирая с затылка пот.

– Все, что ли? – говорю я, приподнимаясь на стуле и оглядывая поверх переговорного устройства колонны главного зала. – Можно по домам?

– Попрошу кого-нибудь принести нам воды. У нас есть такое право. Здесь слишком жарко, чтоб им всем было неладно.

Грейс берет телефон и звонит Кэрол, которая обещает кого-нибудь прислать. Мы ждем.

Через минуту в дверь в дверь раздаются четыре коротких удара. Я открываю ее и вижу перед собой Портера. Это первое его явление с того момента, как мы стали отбывать свой тюремный срок. Он протягивает две пластиковые бутылки воды из кафе и одаривает меня медлительной, ленивой улыбкой, слишком сексуальной для парня его возраста, от которой я опять начинаю нервничать.

– А вы обе в Парилке будто даже похорошели. И выглядите намного лучше тех двух, что работали с утра. Кстати, одна из них…

С этими словами он проводит ногтем большого пальца по горлу, давая понять, что девушка ушла. Будем надеяться, что хоть не наложила на себя руки.

– Еще одна? – шепчет Грейс.

Он прислоняется к двери, упираясь в нее согнутой ногой, и водит пальцем по экрану своего телефона. Его коленка оказывается буквально в паре сантиметров от моей. Такое ощущение, что он преднамеренно пытается меня задеть.

– На этой работе, Грейси, слабые не держатся. Их фотографии следовало бы вывешивать над вигвамами на мнимом звездном небе в крыле Джея.

– Который час?

Портер смотрит на массивные часы с замысловатым цифровым экраном и отвечает на вопрос. А когда я слишком надолго задерживаю на них взгляд, объясняет:

– Часы для сёрфинга. Направление и высота волн, температура воды. Полностью водонепроницаемые, в отличие от этого дурацкого телефона, который мне в этом году пришлось уже дважды менять.

Честно говоря, я больше смотрю на его шрамы, вспоминая, как Грейс начала было рассказывать вчера на набережной какую-то трагическую историю о семье Росов, но, понимая, что в его понимании мне больше интересны часы, испытываю облегчение.

– Послушай, а как ты стал охранником? – спрашиваю я, энергично открывая бутылку воды.

Он на мгновение отрывает от экрана глаза, смотрит на меня и подмигивает. Подмигивает, и все тут. Ну кто так делает?

– В восемнадцать лет перед тобой открываются все двери. Ты можешь голосовать, на совершенно законных основаниях заниматься всеми доступными воображению видами секса с любой избранницей, которая на это согласится, но самое приятное – с утра до вечера разгуливать по «Пещерному дворцу» в должности охранника.

– Из всего вышеперечисленного я хочу делать только одно, и никаких законных разрешений мне для этого не требуется, – доносится сладкий голос Грейс с противоположного конца будки.

Я на него не смотрю. Если он пытается меня смутить своими разговорами о «доступных воображению видах секса», пусть погладит себя по головке, потому как это ему действительно удалось. Но он не увидит, как у меня на лбу выступает испарина, хотя за истекшие два часа в Парилке мое тело и без того покрылось потом.

– Не успел Тэрен на неделю отбыть за океан, а ты уже обращаешься ко мне с просьбой удовлетворить твои чувственные потребности? – спрашивает он.

– Но ты же хочешь, – возражает она.

– Хочу, причем каждый день. Как насчет тебя, Райделл?

– Спасибо, нет, – отвечаю я.

Он испускает наигранный вздох, прикидываясь уязвленным:

– Неужели ты оставила на Восточном побережье бойфренда, умоляющего тебя вернуться?

Я бормочу что-то неопределенное. Стул под Грейс скрипит. Чувствуется, что они оба смотрят на меня, а когда вопрос Портера остается без ответа, он говорит:

– Я знаю как это можно исправить. Устроим небольшой тест.

– О нет, – стонет Грейс.

– О да.

Я с опаской поднимаю на Портера глаза, он ухмыляется про себя и энергично тычет пальцами в экран телефона.

– Тест – лучший способ познать себя и других, – произносит он, будто читая статью в журнале.

– Эти идиотские тесты превратились для него в настоящую манию, – объясняет Грейс, – в школе он уже всех ими достал. Хуже всего те, что публикуются в «Космополитен».

– Я так понимаю, ты хотела сказать лучшие, – поправляет ее он, – вот, кстати, очень даже неплохой. «Почему у вас нет парня или девушки? Пройдите этот тест, чтобы понять, почему такая восхитительная красавица, как вы, по вечерам в субботу сидит дома одна, вместо того чтобы вовсю развлекаться с парнем своей мечты».

– Нет, – говорит Грейс.

– Тогда я отнимаю у тебя вот это, – отвечает на это Портер, пытаясь выхватить из рук девушки бутылку воды.

Они пару секунд с хохотом за нее сражаются, потом Грейс, пролив холодную воду на свой оранжевый, выданный «Погребом» жилет, громко вскрикивает, при этом я чуть не получаю от Портера локтем в лицо. Парень поднимает бутылку над головой Грейс, чтобы она не могла ее достать.

– Ну хорошо, – говорит Грейс, – ты выиграл. Проводи свой долбаный тест. Полагаю, это лучше чем сидеть просто так.

Портер протягивает ей воду, поудобнее прислоняется к двери и начинает читать вопросы:

– Вы приезжаете навестить в колледже сестру, и она берет вас на вечеринку в кампусе. Что вы намерены делать: (А) танцевать с ней и ее друзьями; (В) купаться нагишом в бассейне на заднем дворе; (С) искать симпатичного парня, чтобы уединиться потом с ним в свободной комнате; (D) сидеть в одиночку на диване и смотреть, как веселятся другие?

С ответом я не заморачиваюсь. К моему окошку подходит юная парочка, поэтому я резким движением включаю оба микрофона, неторопливо приветствую их и продаю два билета. А когда заканчиваю, Грейс выбирает для себя вариант А.

– А что скажешь ты, Райделл? – спрашивает Портер. – Я думаю, тебе больше подойдет вариант В – скрытая эксгибиционистка. Если ты сегодня не уйдешь – кто тебя знает? – то завтра надо будет посмотреть записи камер видеонаблюдения и увидеть, как ты раздеваешься догола у бассейна Клеопатры в крыле Вивьен.

– Это все, о чем ты мечтаешь в комнате охраны? – фыркаю я.

– Целыми днями.

– Во дурак.

Он без труда выдерживает мой взгляд:

– Ладно, забудь. На самом деле, я думаю, ты выбрала бы ответ С. Подцепила бы «симпатичного» парня, – при этих словах он изображает пальцами в воздухе кавычки, – и уединилась бы с ним в свободной комнате. Так?

Я ничего не отвечаю, но это никоим образом его не разубеждает.

– Следующий вопрос.

Он водит пальцем по экрану телефона, но смотрит не на него, а на меня. Пытается напугать. И увидеть, кто из нас первый моргнет.

– Ты уехала из округа Колумбия: (А) потому что не могла найти там симпатичных парней, чтобы целоваться с ними по-настоящему; (В) потому что твой бойфренд с Восточного побережья оказался женоподобным придурком, а ты, наслушавшись рассказов о легендарных, чертовски привлекательных парнях с запада, решила самолично проверить не ложны ли эти слухи, – ухмыляется он.

– Идиот, – бормочет Грейс, качая головой.

Я, может, что-то из его слов и не поняла, но суть все же уловила. Меня охватывает смущение, но это не мешает мне тут же оправиться и нанести удар:

– А почему это тебя так интересует моя личная жизнь?

– Да мне на нее плевать. Скажи лучше, почему ты избегаешь ответов, причем делаешь это, кстати, постоянно?

– Что ты имеешь в виду?

– Не отвечаешь на вопросы.

– А тебе какое дело? – отвечаю я, втайне досадуя, что он меня вычислил.

Да и кто он, собственно, такой, мой психоаналитик? В таком случае мне есть что ему сказать – я посещала двоих таких, причем лучших, которых можно было купить в Нью-Джерси за деньги. Первый раз с мамой, второй – сама, и ни один из них не сумел удержать меня на стуле больше двух сеансов. Оба заявили, что я некоммуникабельна и подавляю свои эмоции, что мое уклончивое поведение представляет собой «неадекватный копинг-механизм», которым можно прикрыться, чтобы не преодолевать стресс, что это пагубный для психики способ избежать приступов паники.

Это сказал человек, хотевший выставить моим родителям за свои советы счет, превышающий стоимость моего обучения в колледже. Я и без него прекрасно справляюсь, так что большое вам спасибо. Если бы еще окружающие оставили меня в покое…

– Ты понимаешь, что нынешний день, твой первый на этой работе, может вполне оказаться последним, если учесть, как часто отсюда уходят? Понимаешь, что я здесь птица поважнее тебя? Так что мне очень даже есть до этого дело.

– Ты что, мне угрожаешь? – спрашиваю я.

Он тычет пальцем в экран телефона и поднимает бровь:

– Что?

– Твои слова прозвучали как угроза, – отвечаю я.

– Не гони, охладись немного. Никакая это не… – Он в волнении не может ничего произнести и только закладывает за ухо прядь своих волос. – Грейс…

Та поднимает руку:

– Не впутывайте меня в эту историю. Я понятия не имею, свидетелем чего здесь стала. Вы оба чокнулись.

Портер негромко рычит и поворачивается обратно ко мне:

– Послушай, я лишь испытывал тебя на прочность, не принимай близко к сердцу. Но я действительно работаю здесь уже сто лет, в то время как ты лишь несколько часов.

– Что совершенно не помешало тебе меня тут же раскусить? Ты же теперь знаешь обо мне все, мистер Великий Серфер!

Портер с насмешливым видом поглаживает себя по подбородку, изображая задумчивость.

– Ну что же… хорошо, мисс Маленькая Звездочка, – говорит он своим низким, хрипловатым голосом, который показался мне таким сексуальным, когда он водил нас на экскурсию, – позволь мне озвучить одну догадку: я так понимаю, ты у нас заносчивая интеллектуалка с Восточного побережья, которой папочка нашел эту работу, где тебе теперь приходится водить обычные разговоры с каким-то презренным серфером вроде меня. – Он складывает на груди руки, одаривает меня вызывающей улыбкой и продолжает: – Угадал?

У меня отвисает челюсть. Я поражена до такой степени, будто из меня напрочь вышибли дух. Пытаюсь как-то распутать его слова, но это для меня чересчур. Если он просто проверял меня на прочность, то почему… мне так горько?

Откуда он узнал, что найти работу мне помог отец? Ему об этом кто-то сказал? Я ведь не избалованная и ни на что не годная богатая девица, раньше никогда не работавшая, но с обалденными связями. Мой отец всего лишь бухгалтер! Однако я не собираюсь это объяснять, равно как и что-либо другое. Потому что в данный момент наполовину убеждена, что в моем черепе произошел взрыв и через образовавшееся отверстие вытекают мозги, будто расплавленная лава. Похоже, я горячо и искренне ненавижу Портера Роса.

– Ты не знаешь ничего ни обо мне, ни о моей семье. А ведешь себя, к твоему сведению, как последний козел! – выкрикиваю я в такой ярости, что даже не замечаю семьи из четырех человек, которая в этот момент подходит к моему окошку.

А надо бы было заметить. Тогда бы я увидела, что оставила включенным микрофон, когда продала последнюю пару билетов. Теперь же мне об этом сообщают широко распахнутые глаза посетителей, слышавших мои бранные слова.

На короткое, но ужасное мгновение будка вокруг меня начинает вращаться. Я рассыпаюсь в извинениях, но родителей они почему-то не радуют. Ничуть. Да и с чего им радоваться? О боже, неужели у матери семейства висит крестик с распятием? Что, если они фундаменталисты и даже детей не пускают в школу, а учат дома?

Неужели я на всю жизнь нанесла им душевную рану? Боже пра… впрочем, об этом не надо. Они что, пожалуются на меня мистеру Кавадини? Меня уволят? В первый же день? И что тогда скажет папа?

Если до этого мне было жарко, то сейчас уже нет. Ледяной ужас посылает шагать по моей коже армию мурашек. Я показываю напуганному семейству на окошко Грейс, резко поворачиваюсь на стуле, протискиваюсь мимо Портера и выбегаю из будки.

А потом даже не вижу, куда иду. В конце концов оказываюсь сначала в комнате отдыха, а потом на парковке для персонала. На секунду задумываюсь, не оседлать ли Крошку и не укатить ли домой, но вдруг вспоминаю, что у меня даже нет сумочки – она осталась в шкафчике.

Я сажусь на тротуар, приказывая себе успокоиться и собраться. В конечном счете мне полагается получасовой перерыв, разве нет? Целых тридцать минут барахтаться в луже смущения после всего, что я сказала в присутствии той семьи… тридцать минут удивляться, каким это образом я позволила Портеру спровоцировать меня на новую ссору. Тридцать минут сходить с ума от того, что меня уволят в первый же день. Меня! Ловкача-Пройдоху. Как такое могло случиться?

Это Рос во всем виноват. Он меня спровоцировал. В нем есть что-то такое, что пробуждает в душе все самое плохое и подталкивает меня… сцепиться с ним рогами. Он считает меня снобом? Так не он первый. То, что я спокойна, еще не делает меня бездушной. Может, мне просто хочется быть одной. Может, я не умею поддерживать разговор. Все же не могут быть классными, общительными и без конца повторять: «Эй, братан, ты чё приуныл?», что, похоже, вполне в его духе. Некоторые для этого просто не рождены. Однако это еще не превращает меня в спесивую девицу. Да и потом, почему ему не дает покоя то, как я одеваюсь? Сегодня на мне более свободный наряд, чем в день инструктажа. И вот так донимать меня за то, что у меня есть свой стиль? Я не собираюсь меняться, только чтобы ему понравиться.

Не знаю, сколько проходит времени, но в конечном итоге я возвращаюсь в комнату для отдыха. Мимо прошмыгивают несколько сотрудников. Я несколько минут жду, однако за мной никто не приходит. Мне все кажется, что меня вот-вот вызовут давать объяснения в кабинет мистера Кавадини или хотя бы к дежурному смотрителю. А когда ничего такого не происходит, даже не знаю, что делать. До окончания смены еще несколько часов, поэтому я возвращаюсь в главный зал, оглядываясь по сторонам в поисках инквизиции на марше. И в этот момент нечаянно сталкиваюсь с каким-то человеком. Поднимаю глаза, вижу перед собой мистера Кавадини, прижимающего к груди свой планшет, и мое сердце принимается биться в три раза быстрее.

– Простите, – говорю я, грозя в последние полчаса побить все рекорды по количеству извинений.

Вот оно. Со мной все кончено. Он пришел дать мне под зад пинка.

– Прошу вас, смотрите, куда идете, мисс… – Он на мгновение умолкает, бросает взгляд на мой беджик и продолжает: – Бейли.

– Я…

Нет, не могу больше просить прощения, не могу, и все.

– Да, сэр.

– Ну как вам профессия продавца билетов? У вас сейчас перерыв? – Он морщит нос. – Вы же не увольняетесь, правда?

– Нет, сэр.

Мистер Кавадини расслабляется и поправляет свой галстук с логотипом «Пещерного дворца».

– Вот и славно, возвращайтесь на свое рабочее место, – с отсутствующим видом говорит он, вновь переводит взгляд на свой планшет и, шаркая, идет дальше. – И не забывайте улыбаться.

Будто сейчас мне это под силу. Я, будто в тумане, возвращаюсь в кассу, все еще не зная, что там увижу. Потом делаю глубокий вдох и стучу. Дверь распахивается. Портер ушел. По ту сторону стекла образовалась небольшая очередь, с которой Грейс справляется одна. Когда она видит меня, ее плечи явно расслабляются. Девушка быстро выключает микрофон и шепчет:

– Эй, ты как?

– Нормально. Меня не уволят?

Она смотрит на меня, будто я рехнулась, и качает головой:

– Портер только что извинился и пропустил их без билетов. Люди простят что угодно, если им сделать что-нибудь бесплатно. Не уходи! Все хорошо. К тому же мне сейчас требуется твоя помощь. Хорошо?

– Хорошо.

– Я закрываю за собой дверь, сажусь на стул и машу рукой, приглашая следующего подойти к моему окну. Не могу с уверенностью сказать, что в этот момент чувствую. Облегчение? Опустошение? Унижение и злобу на Портера? Я больше ничего не знаю.

Перед тем как включить микрофон, опускаю глаза и вижу на салфетке с логотипом «Пещерного дворца» новую бутылку воды и три печенья. Шоколадное, сахарное и овсяное. В углу красуется надпись, выполненная неопрятным мальчишеским почерком, и рисунок, живописующий грустную рожицу. «Прости», – гласит она.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ!

@alex: Мне нужно поднять настроение.

@mink: Мне тоже. Может, посмотрим «Золотоискателей 1933 года»?

@alex: Как насчет «Братьев Блюз»?

@mink: Тогда уж «Доктора Стрейндлава».

@alex: Предлагаю остановиться на «Молодом Франкенштейне».

@mink: Хорошо, пусть будет «Молодой Франкенштейн».

@alex: Ты супер!

@mink: Ты тоже не промах. Дай знать, когда будешь готов нажать кнопку воспроизведения.

Глава шестая

«Иногда лучше не знать».

Джек Николсон, «Чайна-таун» (1974)

Следующее утро я провожу на набережной. Но проходит оно примерно так же, как и первое, то есть опять грозит обернуться провалом. Хотя признаков Алекса нигде не наблюдается, я опять сталкиваюсь с той самой жирной полосатой кошкой, которая болтается вокруг моего любимого лотка с чурро. Теперь я называю ее Сеньором Дон Гато (это имя позаимствовано из детской песенки «Мяу-мяу-мяу», которую папа так любил петь мне в детстве). В конце концов, она сама сбила меня с толку, когда во время нашей первой встречи внушила мне мысль о том, что я имею дело с котом.

Когда я плотно набиваю брюхо и скармливаю оставшиеся от чурро крошки разжиревшим чайкам, у меня еще остается немного времени, перед тем как отправляться в «Погреб» заступать в послеобеденную смену. Не могу сказать, что с наслаждение жду момента, когда вновь увижу Портера. После печенья мы с ним больше не встречались. Согласна, с его стороны это была милая попытка загладить свое свинство, но тем не менее… Чтобы помириться, лучше вообще пока ничего не говорить.

Тьфу ты, от одной мысли о нем мне так и хочется дать кому-нибудь пинка. Кроме того, я вспоминаю, что хотела найти шарф и подвязать им волосы, чтобы они не прилипали к затылку, когда в Парилке с меня начинает течь пот. Я бросаю в мусорную корзину смятую обертку от чурро, киваю на прощание дремлющему Сеньору Дон Гато и шагаю к магазину «Дежавю», виденному мной во время первой попытки выйти на след Алекса, небольшому заведению, торгующему винтажной одеждой, с выставленными в окне манекенами, состряпанными из разрозненных фрагментов своих собратьев – мужчин и женщин, коричневых и розовых, высоких и маленьких. Когда вхожу внутрь, над дверью коротко тренькает звоночек, совершенно теряющийся на фоне гулкого буханья конголезских барабанов, сопровождающего рвущуюся из динамиков экзотическую музыку 1950-х годов. В магазине темно, в воздухе висит стойкий запах заплесневелой старой одежды и дешевого стирального порошка, все собрано на крохотном пятачке – одним словом, мечта любителя поглазеть на товар. Кроме меня в заведении только один покупатель, в углу за кассой скучает девица с волосами, стянутыми на голове в многочисленные пурпурные жгутики, по виду студентка колледжа.

У прилавка я вижу вращающуюся стойку со старыми шарфами. Как раз то что надо. Некоторые из них пахнут не самым лучшим образом, другие, как по мне, выглядят слишком уж психоделическими, зато их представлено здесь несколько дюжин и поэтому есть из чего выбирать. Добравшись примерно до половины, я нахожу черно-серое полосатое кашне, которое не будет слишком диссонировать с оранжевым фирменным жилетом. Я плачу девице за кассой. Когда она пробивает чек, над дверью вновь тренькает колокольчик. Я бросаю через плечо взгляд и вижу, что в магазин вошли два парня. Один – крепко сбитый латинос в майке без рукавов, другой – долговязый блондин в одних шортах, без всякого намека на футболку. При ходьбе он прихрамывает, будто у него болит нога.

Вот гадость, а. Я его знаю. Это дружок Портера. Второй парень с перекрестка – тот самый обкурившийся тип, который молотил кулаками по папиной машине. Они подходят ближе.

– Как жизнь, мамуля? – ленивым, скрипучим голосом говорит он девушке за кассой, когда та отсчитывает мне сдачу, бочком подходит к прилавку и встает рядом со мной.

Я поднимаю глаза и смотрю ему в лицо. Высокие скулы и впалые щеки, покрытые оспинами от угрей. Белокурые волосы на голове всклокочены. Несмотря на это, по сравнению с Портером он обладает более классической красотой. В то же время от него исходят пугающие флюиды. Что-то дерганое и блажное.

– Дэйви, я же говорила тебе не донимать меня на работе.

– Ну да, но у меня экстренный случай. Сегодня после обеда я еду в Ла Сальва. Надо бы выручить братишку.

– Не сейчас.

Он кладет руки на прилавок и наклоняется ближе, перекрывая обзор так, что я больше не вижу их лиц, лишь ее пурпурные жгутики, спадающие на голое плечо.

– Пожалуйста, – умоляет он.

– Я думала, ты ширяешься лишь изредка, – тихо произносит она.

– Так оно и есть, но ты ведь знаешь, как это бывает. Мне нужно самую малость.

Он говорит ничуть не громче ее, но я все равно слышу каждое их слово. Эй, ребята, это вам не приватная беседа. Они вообще знают об этом?

– Я завтра отдам.

– На прошлой неделе ты говорил ровно то же самое, – возражает она.

– Ну же, Джули, – упрашивает он, проводит ладонью по ее руке и поглаживает кончиками пальцев жгутик. – Джули, Джули, Джули.

Девушка вздыхает:

– Я позвоню тебе или сброшу эсэмэску. Часа через два. Он с довольной физиономией отворачивается от нее и только в этот момент меня замечает:

– Привет.

Я ничего не отвечаю, но чувствую, как он оглядывает меня с головы до ног, пока девица вручает мне сдачу. Тут же кладу ее в кошелек, хватаю пакет с шарфом и направляюсь по узкому проходу к двери. Мне хочется как можно быстрее отсюда убраться, так сказать, еще вчера.

Но для этого нужно поторопиться, а ноги напрочь отказываются нести меня вперед.

– Чё покупаем? – Я чувствую, что за сумку кто-то дергает, поворачиваюсь и вижу, что Дэйви вытаскивает из нее шарф. – Ты что, ковбойша? Или, может, гангстерша?

Я вырываю кашне из его рук:

– Ни то ни другое.

За его спиной хихикает дружок.

– Ладно, остынь, мне просто интересно, – произносит Дэйви. – Чё-то я раньше тебя здесь не видел. Как тебя зовут?

– Тебе какое дело!

– Ух, как жжет! – шепчет крепыш.

– Ну же, ковбойша, – говорит Дэйви, – не надо себя так вести.

Выйти я не успеваю. Все происходит слишком быстро. Второй раз за двадцать четыре часа я нос к носу сталкиваюсь с другим человеческим существом. Настоящего Ловкача-Пройдоху в высшей степени разочаровали бы мои никчемные способности ускользать. Моя щека со всей дури налетает на чью-то грудину, будто сделанную из стали.

Я отпрыгиваю, не рассчитываю усилия и чуть не теряю равновесия. Меня хватают чьи-то руки.

Прямо перед моим носом красуется логотип досок для сёрфинга «Квиксильвер». Я захлопываю челюсть, поднимаю глаза и вижу разгневанное лицо Портера Роса.

– О господи! – бормочу я.

Когда он видит перед собой меня, жесткие линии вокруг его глаз немного смягчаются. Самую малость. Потом он смотрит куда-то поверх моей головы и вновь приходит в ярость:

– Какого хрена ты здесь забыл?

Это он не мне. Я понимаю, что злится он совсем не на меня, а на того, кто стоит за моей спиной.

– Кто вы, мамаша? – отвечает ему скрипучий голос Дэйви. – Расслабься, чел. Мы с Рэем лишь прихватим чего-нибудь поесть и отправимся к Капо.

Портер все еще держит меня за руки, но какую при этом преследует цель – не дать мне упасть или же защитить от Дэйви, – с уверенностью сказать нельзя. Он стоит совсем рядом, от него здорово пахнет кокосовым маслом и воском, причем запах этот, честно говоря, чертовски приятный. Пока я вдыхаю дурманящий аромат, он продолжает долбить Дэйви:

– Я так понимаю, мне только показалось, что минуту назад ты вышел из «Дежавю»?

Я поворачиваю голову – увидеть, как Дэйви дает задний ход.

– Джули попросила нас зайти. Ничего такого, мы просто поговорили о новой собаке Капо. Не кипятись.

Хм, а ведь он врет. Но в воздухе и без того уже витает достаточно тестостерона, чтобы начать войну, поэтому о том, чтобы настучать на Дэйви, не может быть и речи. Да и потом, оно мне надо? Это не мое дело. Все, чего я хочу, это уйти отсюда и поехать на работу. А чего это Портер в меня так вцепился? Он наконец это тоже замечает, а когда я вырываюсь, отпускает меня и прячет руки назад, будто от меня исходит радиация.

– А ты что здесь делаешь? – спрашивает он меня.

– Шарф зашла купить, – говорю я, отступая на шаг назад. И что это он вечно вторгается в мое личное пространство?

– Вы знакомы друг с другом? – спрашивает Дэйви, с отсутствующим видом потирая правую ногу.

Похоже на то, что она у него травмирована – он потому и хромает.

– Вместе работаем. – Портер смотрит на Дэйви, потом переводит глаза на мой пакет, будто ни одному из нас не верит.

Мне неприятно, что он поставил меня на одну доску с этим лузером.

– Мир тесен, – ухмыляется Дэйви, – ну что, ковбойша, может, сейчас скажешь мне как тебя зовут?

– Тебе какая разница? Можешь величать меня как угодно.

– Чертова девка, – говорит он, подтягивает шорты и обращается к Портеру: – У тебя на работе она тоже ведет себя так противно?

Тот бросает на меня взгляд. Я смело смотрю ему в глаза, мысленно призывая сказать что-нибудь умное. Ну же, приятель, давай покажи, на что ты способен. Расскажи ему, как довел меня до белого каления, как по-свински себя вел, как обзывал меня снобом и как из-за тебя меня чуть было не уволили. Продемонстрируй перед своим мерзким дружком свою крутизну.

Но он в ответ произносит только два слова:

– Она супер.

Это что-то новое.

Дэйви еще раз оценивающе смотрит на меня и щелкает пальцами:

– Тебе надо прийти на наши посиделки у костра. В субботу, на закате, в Боун Гарден.

Я понятия не имею, где это, хотя на самом деле мне наплевать. Особенно после того сомнительного разговора, который мне довелось подслушать в магазине.

– Не думай, что я не знаю, что именно там ты и закадрил Хлою, – фырчит Рос.

– И что? – с вызовом бросает Дэйви. – Хлоя сейчас в Лос-Анджелесе. Какого хрена ты ворошишь прошлое?

– А какого хрена ты приглашаешь ее на посиделки у костра? – тычет в меня большим пальцем Портер.

Дэйви пожимает плечами, дружок Рэй потихоньку подталкивает его к набережной, подальше от магазина по продаже винтажной одежды:

– Это свободная страна.

Не знаю точно, что значила вся эта их перепалка, но, оставшись с Портером наедине, я чувствую себя в высшей степени неловко.

– Мне надо на работу.

Послеполуденное солнце ярко высвечивает золотистые прядки в темных кудрях Портера, а когда он поворачивает голову и смотрит на океан, затылок его кажется чуть ли не красным.

– Знаю, мне тоже.

Черт. Неужели мы сегодня опять работаем в одну и ту же смену? Вчера, после всего случившегося, я так торопилась побыстрее уйти, что даже забыла посмотреть график дежурств. Не знаю, как долго смогу терпеть его соседство, которое меня жутко напрягает. Но он смотрит как-то странно и чешет затылок, будто собирается сказать что-то еще. Я вспоминаю о печенье, которое он мне оставил. Интересно, а сам он о нем помнит? В качестве жеста примирения это было неплохо, но откуда мне знать – может, он просто украл его в кафе? Надо было выбросить его в корзину, но шоколадное я отдала Грейс, а два других съела сама.

Чувствуя себя явно не в своей тарелке, я бормочу слова прощания и поворачиваюсь, чтобы уйти. Джулия, цыпочка из магазина, стоит у входа, сложив на груди руки вместе с пурпурными жгутиками, и с опаской поглядывает на нас. Избегая на нее смотреть, я иду дальше.

– Увидимся, ковбойша, – окликает меня Дэйви издали и откуда-то сзади.

Ну уж нет. Минуя лоток с чурро, я вижу, что Портер движется примерно в том же направлении, что и я, но его мускулистые ноги шагают быстрее моих. В этот момент раздается свист, и ему машет рукой средних лет мужчина, примерно того же возраста, что мой отец, с волнистыми, каштановыми, коротко стриженными волосами, обильно тронутыми сединой. На нем шорты для сёрфинга и майка без рукавов, в молодости он, скорее всего, был красив, но потом жизнь его здорово потрепала. Одна его рука покрыта поблекшими от времени татуировками, другой просто нет – она напрочь отсутствует.

Проходя мимо и глядя на розовые шрамы в том месте, где когда-то была рука, я с удивлением узнаю на его лице глаза Портера, который тут же перехватывает мой взгляд. Быстро отвожу взгляд и, зардевшись, иду дальше.

Надо полагать, это отец парня, а его рука – следствие того самого «ужаса», о котором заикалась Грейс.

Что же, черт возьми, произошло у них в семье?

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>АРХИВ

@mink: Что будешь делать по окончании школы?

@alex: To есть чем буду заниматься в жизни?

@mink: Я имею в виду колледж. Раньше я собиралась поступать в театральный, чтобы стать режиссером. Однако теперь уже не думаю, что смогу с этим справиться. Не хочу без конца испытывать на себе подобное давление. Лучше найду себе занятие за кадром, вести какой-нибудь учет или что-то в этом роде.

@alex: Как насчет того, чтобы стать профессиональным киноманом?

@mink: *удивил* А такая работа существует в действительности? Надеюсь, за нее платят огромные деньги, причем все больше наличностью.

@alex: Один из представителей этой профессии в данный момент общается с тобой. Отец надеется передать мне семейный бизнес, но у меня к нему душа не лежит. Не пойми меня превратно: я не имею ничего против и с удовольствием занимаюсь им в качестве хобби, но при этом не хочу тащить лямку и посвящать ему все время, зарабатывая деньги. А если мне захочется попробовать что-то еще?

@mink: Понимаю и сочувствую. Думаю, что осенью надо будет подавать документы в колледж. Меня даже страх берет. Так много разных учебных заведений. Западное побережье? Восточное побережье? Понятия не имею.

@alex: Наслаждайся богатством этого выбора. Что до меня, то я обречен прозябать в местном колледже, разрываясь между двумя работами. Мое будущее предопределено заранее.

@mink: Так не бывает.

@alex: Некоторым не очень везет, Минк.

Глава седьмая

«Раньше я ненавидел воду».

Рой Шейдер, «Челюсти» (1975)

Отец говорит, что второй день чего бы то ни было всегда лучше первого, потому как ты знаешь, чего ожидать, и это сущая правда. Сегодня в Парилке я чувствую себя более сносно. Мне пришлось пожертвовать длинными локонами, зачесать их назад и подвязать шарфом в духе моделей, позирующих для мужских журналов, чтобы пот не стекал с затылка на спину. Грейс тоже предприняла превентивные меры, принесла из дома вентилятор на батарейках и водрузила его между нашими рабочими местами. Главной проблемой для нас теперь является потребность то и дело отлучаться в туалет, потому как пьем мы больше, чем лошади после дерби в Кентукки.

Проработав полсмены, я устраиваю получасовой перерыв, стаскиваю с себя оранжевый жилет и поднимаюсь в кафе, где в этот момент царит затишье. Сахарное печенье, которое вчера оставил Портер, оказалось восхитительным, поэтому я покупаю две штучки и устраиваюсь в уединенной нише под пиратским кораблем. После чего достаю телефон и нахожу сведения, будоражащие меня с самого утра.

Билли «Пенниуайз» был профессиональным серфером и в 1980-х годах завоевал целую кучу призов на чемпионатах Мировой лиги сёрфинга и Тройной короны. Если верить выложенной в Интернете биографии, он до сих пор считается одним из непревзойденных асов всех времен и народов. Умер восемь лет назад. Неподалеку от пешеходного перехода для сёрферов установлена его статуя в натуральную величину, на фотографии к ней прислонены несколько досок, а у подножия лежит букет цветов.

Я читаю, как он рос в бедной еврейской семье, как в шестилетнем возрасте впервые встал на доску и как воспитал в своей семье сразу несколько поколений сёрферов: сына, Зандера Роса, и внуков…

Постойте-ка! У Портера есть младшая сестра, шестнадцатилетняя Лана, победитель различных состязаний в масштабах штата и страны, которая осенью впервые выступит в качестве профессионала, а в январе на целый год отправится в турне по всему миру. А почему не Портер? И что, в конце концов, произошло с его отцом?

На телефон ложится тень. Я нажимаю на кнопку выключения, но не успеваю.

– Читаешь обо мне?

Я кривлюсь и на какое-то мгновение крепко зажмуриваюсь. Как он меня здесь нашел?

– Ты что, следишь за мной по камерам видеонаблюдения?

– За каждым движением, – отвечает Портер.

По аспидно-серому полу скрежещут металлические ножки стула, который он поворачивает задом наперед и садится на него верхом, будто на лошадь, широко расставив ноги и положив на спинку руки:

– Если ты хотела навести справки о моей семье, могла бы просто спросить.

– Зачем я буду причинять тебе беспокойство?

Я начинаю собирать вещи, но, поскольку мне не довелось доесть даже первую печеньку, вполне очевидно, что времени с момента моего появления здесь прошло совсем немного.

– Я видел, ты сегодня смотрела на моего отца.

Это обвинение.

– Ничего я не…

– Не отнекивайся, смотрела.

С моих губ скрывается едва слышный стон. Плечи опадают.

– Я не знала… то есть… Грейс упоминала о каком-то происшествии, но что конкретно случилось, я не знала и… – Что просто? Зачем мне еще глубже рыть себе могилу? – Словом, мне просто стало любопытно… – наконец я довожу свою мысль до конца.

– Ну хорошо, – говорит он, медленно качая головой, – и что ты успела узнать?

Я опять включаю телефон, нахожу статью, показываю ее и отвечаю:

– Успела добраться досюда.

Он перегибается через спинку стула и вглядывается в экран:

– Ага, понятно. Значит, ты выяснила, кто был мой дед и как он погиб, да?

– Нет, о его смерти говорится дальше, – говорю я, надеясь, что мои слова звучат не так ужасно, как кажется.

Но он, похоже, совсем не обижается.

– Дед был великим сёрфером и мастерски умел оседлать волну. Отчаянный храбрец. Любил глупо рисковать, даже когда стал для этого слишком стар. Зимой, после приличного шторма, волны к северу от бухты, в районе Боун Гарден, вздымаются действительно высоко. После одной такой бури, когда мне было десять лет, он тоже решил рискнуть. Я наблюдал за ним со скал. Волна проглотила его целиком и выплюнула на камни. Кстати, именно по этой причине тот участок берега впоследствии назвали Боун Гарден[6]. Он был первым идиотом, кто там погиб. Первым и самым известным.

Я даже не знаю, что сказать. Рядом с нами останавливается большая семья, чтобы сфотографироваться на фоне морского чудища. Мы отклоняемся, чтобы не попасть к ним в кадр – раз, второй, третий. Потом они наконец уходят, и мы опять остаемся одни.

Не желая углубляться в дальнейшие в разговоры о покойном деде Роса, я решаю сменить тему и поговорить о том, чему стала свидетелем в магазине по продаже винтажных тряпок:

– Он твой приятель? Я имею в виду того парня, Дэйви?

– Мы вместе росли, – ворчливо отвечает Портер и искоса смотрит на меня. – Он что, к тебе приставал?

– Без особого успеха.

Уголки рта Портера слегка приподнимаются, он тихо смеется:

– Вот в это я верю. Он далек от великолепия, но проблем может доставить – мало не покажется. Я стараюсь за ним приглядывать, однако…

Портер умолкает на полуслове – будто хотел добавить что-то еще, но по зрелому размышлению решил попридержать язык. Я замечаю, что он без конца оглядывает меня с головы до голых ног, хотя и совершенно беззлобно. В его сузившихся глазах читаются тревога и настороженность, за мрачным волнением, каким-то образом связанным с Дэйви, скрывается что-то такое, чего я не понимаю. Может, это связано с той девушкой, Хлоей, о которой они говорили?

Как бы там ни было, я решаю не развивать эту тему. Еще одна стратегия увиливания, которой я овладела: менять тему разговора, сколько нужно, чтобы избежать неудобных вопросов.

– У тебя, оказывается, есть сестра, которая тоже занимается сёрфингом.

– Ну да, – отвечает он, тоже явно обрадовавшись, что я заговорила о другом. – Лана выше любых похвал. У нее сумасшедший потенциал, многие говорят, что она будет покруче моего отца, а может, даже и деда.

Интересно, они с ней об этом говорят? Такие разговоры не задевают его мальчишескую гордость? Портер достает из кармана телефон, чтобы показать мне фотографии. Девушка на доске для сёрфинга в тоннеле огромной, скрученной волны. По правде говоря, лица ее почти не разглядеть, видно лишь, что ее облепил, будто второй кожей, черно-желтый гидрокостюм. Ощущение такое, будто ее вот-вот поглотит океан. Портер демонстрирует другие снимки, на одних она запечатлена более крупным планом, на других самым невероятным образом будто висит вниз головой на гребне волны. На последней они изображены вместе на пляже – у обоих сохнут на солнце волнистые волосы, гидрокостюмы спущены до пояса, смуглая кожа поблескивает от воды. Портер стоит у нее за спиной, положив ей на плечи руки; и он, и она улыбаются.

Сейчас, когда он сидит напротив меня, на его лице отражается единственно гордость. Парень даже не пытается ее скрывать. Его глаза искрятся от оживления.

– Красивая, – говорю я.

– Вся в мать. Это наши хапа-гены. – Он поднимает на меня глаза и пускается в объяснения: – Наполовину гавайские. Мои дедушки и бабушки были выходцами из Полинезии и Китая. Отец познакомился с мамой, когда ему было столько, сколько сейчас мне, катаясь на доске на Северном побережье. Вот оно, это место, в обиходе Пайплайн.

Он показывает еще одну фотографию: своей матери. Она очень эффектна. И стоит рядом с моим любимым лотком с чурро, перед знакомым магазином «Доски Пенни». Вот оно что. По-видимому, это их семейный магазин. Мысленно делаю в голове пометку: надо найти другой лоток с чурро, и чем быстрее, тем лучше!

Чувствуя в душе какую-то непонятную робость, я смотрю ему в лицо и тут же отвожу взгляд.

– Наверное, тебе немного не по себе оттого, что твоя младшая сестра собирается стать профессионалом? – спрашиваю я скорее по причине охватившей меня нервозности, чем из-за чего-то еще.

Портер пожимает плечами:

– Да нет. В следующем году она впервые примет участие в турне женского чемпионата. Это очень важное событие. Объедет весь мир.

– А как же учеба?

– С ней поедет отец, он будет заниматься с ней во время поездки. Я останусь, чтобы помогать маме управляться с магазином. – Увидев на моем лице выражение сомнения, Портер несколько раз моргает и качает головой: – Знаю, это не самый лучший выход, но Лана не желает ждать, когда ей исполнится восемнадцать. Все может случиться, а сейчас она на пике. В этой поездке ей будут платить небольшую зарплату, и у нее будет возможность получить призовое вознаграждение. Но главное для нее – заявить о себе во всеуслышание, потому что настоящие деньги можно получить лишь за подтверждение качества досок. Этим мы, по большей части, и живем после того, как отец потерял руку.

Мама у нас, похоже, любит показуху, заставляя детей устраивать за деньги представления, но это мнение я предпочитаю оставить при себе и вместо этого говорю, показывая на телефон:

– Но ведь у вас есть магазин!

– Разумеется, беда только в том, что от него ни прибыли, ни убытка, хотя люди этого и не понимают. А теперь, когда отец больше не занимается сёрфингом… да, однорукий спортсмен в роли рекламной модели никому не нужен.

Ого! Этот разговор вполне может поставить нас в неловкое положение. Я поворачиваюсь, вижу перед собой осуждающий глаз морского чудища – Зачем тебе было копаться в телефоне на работе, чтобы навести справки? Не могла дождаться, когда вернешься домой? – и возвращаюсь к недоеденной печеньке.

– Я знал, что одна из трех точно подойдет.

– М-м-м? – Я проглатываю печеньку, стараясь выглядеть невозмутимой, хотя на самом деле чуть не давлюсь.

– Тебе нравятся сахарные. А я не знал, на чем остановиться. Просто понадеялся, что ты не поклонница вегетарианской пищи, продуктов без глютена и прочей ерунды.

Я качаю головой.

Он отламывает кусочек от моей печеньки и съедает его. Я понятия не имею, как к этому относиться. Не знаю, куда он перед этим совал свои пальцы. Мы с ним не друзья. А то, что у его отца нет руки, еще не означает, что я должна простить ему поведение перворазрядного козла.

– Не хочешь меня спросить? – говорит он. – Или уже знаешь?

– О чем?

– Как отец потерял руку.

Я качаю головой:

– Нет, мне об этом ничего неизвестно. Расскажешь?

Или мне лучше подождать, когда ты уйдешь и обо всем прочесть самой? Меня бы это вполне устроило – «спасибо, до встречи», hasta luego[7].

– Три года назад, когда мне было пятнадцать, то есть на год меньше, чем сейчас Лане, я поехал в Суитхарт Пойнт посмотреть, как отец выступит на одном благотворительном мероприятии. Это даже были не соревнования, в основном туда приехали старые сёрферы, в том числе и несколько знаменитых. И вдруг откуда ни возьмись… – Он на секунду умолкает, погрузившись в воспоминания и глядя перед собой невидящим взором, потом моргает и возвращается в настоящее. – В нескольких ярдах я заметил под водой огромную, несущуюся тень. Сначала даже не понял, что это. Она подлетела прямо к отцу и сбросила его с доски. Потом я увидел большой белый воротник вокруг шеи и разверстую пасть. Большая белая.

Я широко открываю рот, но тут же его захлопываю.

– Акула.

– Некрупный самец. Говорят, это примерно то же, что погибнуть от удара молнии, но будь я проклят, если это не случилось прямо на моих глазах. И позволю себе заметить, все было совсем не как в «Челюстях». На пляже меня окружали сотни людей, но ни один из них не закричал и не побежал. Все просто стояли и глазели, как чудовище весом в тысячу фунтов тащило по воде отца, за которым на поводке плыла привязанная к лодыжке доска.

– О боже, – шепчу я, запихивая в рот целую половину второй печеньки, глотаю немного сладкой массы и говорю: – И чтаааа былааа потоммм?

Портер берет оставшуюся половину, откусывает от нее уголок и принимается ее жевать, с отсутствующим видом качая головой.

– Все было как во сне. Я совсем не думал. Просто бросился в воду. Даже не знал, жив ли отец и выживу ли сам, если столкнусь с акулой. Как можно быстрее поплыл. Сначала нашел доску, потом по поводку добрался до тела.

Он опять умолкает и глотает печенье.

– Перед тем как его найти, я ощутил в воде вкус крови.

– О господи!

– Руки уже не было, – спокойно произносит Портер, – с плеча свисали мышцы и обрывки кожи. Все превратилось в месиво. Таща его к берегу, я боялся, как бы отцу не стало еще хуже. Он потерял сознание и ужасно отяжелел, но никто не торопился прийти мне на помощь. Потом акула развернулась и попыталась откусить и мою руку. Мне удалось ударить ее и отпугнуть. Чтобы меня потом зашить, пришлось наложить шестьдесят девять стежков.

Он вытягивает передо мной левую руку и задирает короткий рукав форменной рубашки. На ней, над специальными часами для сёрферов, змеятся розовые шрамы, выставленные напоказ, чтобы я могла их внимательно разглядеть. Смотреть на них сродни порнографии. У меня такое ощущение, что я делаю что-то, чего делать не должна, и что в любой момент меня могут застукать… но вместе с тем не могу заставить себя отвести взгляд. Эта золотистая кожа, эти шрамы, матовые, будто яичная скорлупа, их линия, напоминающая железнодорожную колею, эти перекрещивающиеся тугие мышечные волокна. Вид поистине ужасен… но это самое красивое, что я когда-либо видела.

При виде этих шрамов в голове всплывают воспоминания, касающиеся уже меня. Нечто такое, чего я ему рассказать не могу. Но это поднимает со дна моей души что-то мрачное, о чем я совсем не хочу думать, боясь как бы меня не захлестнула волна бурных эмоций, грозящих вырваться наружу.

Я делаю глубокий вдох, чтобы загнать их обратно внутрь, и когда мне это удается, вновь ощущаю исходящий от Портера запах воска и очищенных кокосов. Это не тебе не паленый лосьон для загара. Чем же это так пахнет? Не в состоянии найти ответ, я схожу с ума. Не знаю, что тому виной – соблазн ли его запаха, рассказ об акуле или же желание затолкать куда подальше собственные воспоминания, – но не успеваю я осознать, что делаю, как мои пальцы тянутся вперед и проводят по рваному краю шрама рядом с его плечом.

Кожа у Портера теплая. Шрам представляет собой жесткую, тугую линию. Следуя за ней, я прикасаюсь к мягкой, чувствительной коже на внутренней поверхности локтя.

И золотистые волоски на его предплечье встают дыбом.

Он делает резкий, короткий вдох. Преднамеренно тихо, но я все равно его слышу. И в этот момент понимаю, что пересекла некую черту. Отдергиваю руку, пытаюсь что-то сказать, чтобы стереть любые воспоминания о сделанном, но издаю лишь невнятный хрип, который еще больше все запутывает.

– Ну все, – выдавливаю я наконец из себя, – пора возвращаться.

Я настолько смущена, что, когда ухожу, даже спотыкаюсь о стул. По всему кафе разносится скрежет металлических ножек о пол, отрывая нескольких посетителей от послеполуденного кофе. И какой из тебя теперь ловкач, Райделл? Со мной такого никогда не бывало. Неуклюжей меня не назовешь. Ни за что и никогда. Он спутал мне всю игру. Я даже не могу на него взглянуть, потому что мое лицо пылает, будто в огне.

Что со мной происходит? Клянусь, каждый раз, когда я сталкиваюсь с Портером Росом, что-то обязательно идет не так. Не парень, а электрическая розетка, в которую я, как глупый ребенок, без конца пытаюсь засунуть пальцы.

Кому-нибудь обязательно нужно написать у него на спине огромными буквами «ОПАСНО!», пока меня не убило электрическим током.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ!

@mink: У тебя когда-нибудь были серьезные отношения с девушкой?

@alex: Думаю, да. Типа того. Вопрос лишь в том, что ты вкладываешь в слово «серьезные».

@mink: Эй, ты ведь сам только что сказал «да». Мне просто интересно. Как долго вы были вместе и почему расстались?

@alex: Три месяца, и если вкратце, то она заявила, что я больше не хочу веселиться.

@mink: Даже так? А если не вкратце?

@alex: А если не вкратце, то в ее представления о веселье входило играть в любовь с моим лучшим другом, когда я уезжал из города.

@mink: He знаю даже, что тебе сказать. Прости.

@alex: Тебе не за что просить прощения. Я отвалил. Это не только ее вина. Если ты не обращаешь внимания на происходящее, оно заявляет о себе само. Урок я усвоил. И теперь проявляю бдительность.

@mink: С кем?

@mink: Я так понимаю, ты хотела спросить, по отношению к кому, да?

@mink: Точно.

@alex: Ни к кому в особенности. Просто я стал совсем не такой, как раньше. Все, моя исповедь окончена, теперь твоя очередь. У тебя в прошлом кто-то был, с кем надо было вести себя бдительно?

@mink: Пара-тройка парней на пару-тройку недель, ничего серьезного. Теперь я настороже. Ты удивишься, но для меня это что-то вроде работы с полной занятостью.

@alex: В один прекрасный день тебе может понадобиться помощь.

Глава восьмая

«Ты видишь как я требовательна к туфлям, а они лишь надеваются на мои ноги».

Алисия Сильверстоун, «Бестолковые» (1995)

Следующие несколько раз мы с Портером работаем в разные смены. Как и с Грейс, что меня совсем не радует. Музей определил мне в напарницы Мишель, леди постарше. Ей двадцать лет, каждый раз, когда нужно быстро сосчитать деньги, у нее возникают проблемы. Очередь к ее окошку от этого двигается медленно, и это выводит меня из себя. До такой степени, что я даже отправилась в кабинет к мистеру Кавадини, заглянула за угол… а потом передумала и, вместо того чтобы что-то сказать, вернулась на место и доработала до конца смены.

Вот какая я молодец.

Как-то утром, вместо того чтобы шляться по набережной, набивать брюхо чурро и переходить от магазина к магазину, изображая из себя Шерлока Холмса, я разделала папу под орех, сыграв с ним две партии в мини-гольф. Чтобы побыть немного со мной, он отпросился на полдня с работы, что с его стороны было очень мило. А потом предложил на выбор либо сыграть в гольф, либо заняться сёрфингом, но после рассказанной Портером истории о всяких ужасах, поджидающих человека на океанских просторах, я ни за что на свете не встану на доску, мани меня раем или грози адом. Ни-ни. Отец, когда я ему о ней поведала, тоже немало впечатлился. Сказал, что не раз видел отца парня рядом с магазином, торгующим досками, знал, что у них в семье все сёрферы, но полагал, что несчастный случай, в ходе которого он потерял руку, случился давным-давно, и понятия не имел, что его спас Портер.

Это что же получается? Проведя в городе всего неделю, я уже могу посплетничать с папой о том, чего он не слышал, прожив здесь целый год? Да, он явно во мне нуждается.

Отшлепав его по попке в мини-гольф, я в награду получаю право выбрать заведение, в котором мы будем обедать. Поскольку, перед тем как приступать к игре, мы позавтракали лишь слегка, я решаю дать нам второй шанс в «Блинной хижине». Внутри заведения царит атмосфера американских закусочных 1950-х годов, мы забираемся на высокие стулья у стойки, и официантка в розовой униформе подает нам охлажденный чай, который мы потягиваем, ожидая заказанных блинов. Ну наконец-то моя мечта сбылась! Хотя нет, потому как «Блинная хижина» совсем не оправдала моих ожиданий, даже их «известные на весь мир» миндальные оладьи, которые я совершенно не оценила.

Когда я озвучиваю свою более чем посредственную оценку, отец тычет вилкой в мое блюдо и берет небольшой кусочек:

– Вкус как на Рождество.

– Ага, чем-то напоминает миндальное печенье, которое делала бабушка.

– Увесистое и рассыпчатое, – соглашается он, – надо было взять «Датч Бейби». Попробуй у меня. Пальчики оближешь.

Действительно лучше, даже намного, но все равно не чурро.

– Ну как, все еще его не нашла? – спрашивает он, и я понимаю, что речь идет об Алексе.

Я вкратце обрисовываю ситуацию, объясняю, что ничего не сказала Алексу о моем приезде сюда и хочу отыскать его сама. В очень многих отношениях мы с папой (к сожалению) очень похожи.

Он все понимает. В отличие от мамы. Она перепугалась бы до смерти, даже если бы просто узнала о существовании Алекса, и с этим ничего поделать нельзя. Но когда мы переехали в округ Колумбия, мама перестала обращать внимание на то, что происходит в моей жизни, поэтому я, скрывая его, ничем не рисковала. А теперь, поселившись здесь, вижу, что ей по-прежнему нет до меня никакого дела, потому как, поинтересовавшись первоначально, как я добралась, на связь со мной она больше не выходила. Ну и пусть. Я стараюсь не особо задумываться о ее равнодушном ко мне отношении.

Лезу в сумочку и достаю из нее туристический план набережной. Выполненная в мультяшном стиле схема, которой я как-то утром обзавелась на халяву. Беру маркер и отмечаю на ней буквами X магазины, где я уже была, равно как и те, что не подходят под описание, которое, сам того не желая, дал мне Алекс – если из окна нельзя увидеть океан, если там нет ни стойки, ни прилавка, и т. д. и т. п.

– Вот что мне осталось охватить, – говорю я папе, тыча в те участки карты, где меня еще не было.

Он улыбается, тихо посмеивается и качает головой. Я пытаюсь забрать у него карту, однако он прижимает ее к стойке, за которой мы сидим, и отодвигает в сторону чугунный котелок с недоеденным «Датч Бейби».

– Нет-нет. Дай мне поглядеть на это произведение искусства. Ты очень пунктуальна и точна, вся в отца.

– Угу, – недовольно бурчу я, – такая же чокнутая.

– Что? В твоих жилах, вот здесь, – гордо говорит он, хлопая рукой по карте, как настоящий мужлан, – течет кровь квалифицированного бухгалтера. Погоди-ка, откуда ты знаешь, может, в тот день, когда ты там была, твой киноман просто не работал? Или, скажем, разгружал в переулке грузовик?

– Этого я действительно знать не могу, поэтому каждый магазин, насколько я понимаю, придется навещать дважды.

С этими словами я показываю ему выполненные моей рукой условные обозначения к карте. Точки в тех местах, куда нужно будет сходить в четные дни и квадратики в нечетные. Фигурка парня моего возраста, если таковой там работает, – перечеркнутая, если во время первого визита выяснилось, что он не имеет к Алексу никакого отношения. Треугольники в местах расположения лотков с чурро. А волнистые линии для всех трех бездомных котов, которых мне на сегодняшний день удалось обнаружить, в том числе и Сеньора Дон Гато. Папа обнимает меня за плечо и целует в висок:

– Разве ты можешь его не найти, обладая такими дедуктивными способностями? А если он окажется недостойным охоты, то тебе нечего будет стыдиться.

– Я всегда тебя обожала.

– Так и надо, – с улыбкой говорит папа, и я тоже улыбаюсь ему в ответ.

К стойке кто-то подходит, и отец немного наклоняется вперед, чтобы бросить мимо меня взгляд. Его лицо принимает какое-то непонятное выражение.

– Доброе утро, сержант Мендоза.

Рядом с нами, ожидая, когда к ней подойдет официантка принять заказ, стоит высокая, привлекательная женщина-полицейский латиноамериканского типа в синей униформе. Волнистые каштановые волосы, в которых уже заметны седые прядки, плотно стянуты на затылке в «конский хвост». Глаза скрываются за темно-пурпурными солнцезащитными очками. Я ее уже видела: именно она в день моего приезда сюда мигала Дэйви с Портером огнями патрульной машины.

– Доброе утро, Пит, – немного сиплым голосом отвечает она.

Уголок ее рта приподнимается. Самую малость. Потом лицо женщины становится непроницаемым. У меня такое ощущение, что она смотрит на меня, но сказать с уверенностью этого нельзя, тем более что на ней солнцезащитные очки.

– «Датч Бейби»? – спрашивает она.

– Вы же знаете, – отвечает отец и как-то странно смеется.

Я смотрю в пространство между ними.

Папа прочищает горло.

– Ванда, это моя дочь Бейли. Бейли, это сержант Ванда Мендоза из департамента полиции Коронадо Ков.

Как будто я и сама не вижу. Она улыбается, протягивает ладонь и энергично пожимает мне руку. Ого! Пальцы у нее не хуже клещей. Я окончательно просыпаюсь. Не уверена, но мне почему-то кажется, что она чувствует себя не в своей тарелке. Неужели копы тоже могут нервничать? Мне казалось, что это невозможно.

– Наслышана о вас, Бейли.

Да? Кто она, черт побери, такая? И почему папа ничего о ней говорил? Они что, друзья?

– Я готовлю для сержанта налоговые отчеты, – объясняет отец, но в его словах чувствуется ложь.

К тому же они смотрят в разные стороны – он изучает стойку, она оглядывает потолок. Потом коп опускает голову и барабанит пальцами по столешнице. Я смотрю на пистолет, висящий в кобуре у нее на бедре. Не люблю оружие, от него мне всегда становится не по себе, так что в плане дискомфорта мы, похоже, квиты.

– У вас красивые брови, – наконец говорит она, – выглядят гламурно.

На какое-то мгновение она застает меня врасплох. Потом мне становится приятно.

– Это я сама над ними поработала, – звучит мой ответ.

Наконец-то мне встретился хоть один человек, способный оценить, насколько важен красивый изгиб. Ведь выщипывать брови довольно больно.

– Впечатляет, – говорит она в подтверждение высказанных ранее слов. – Как вам Калифорния?

– Совершенно другая планета. – Я понимаю, что эта фраза могла прозвучать нелестно, и тут же добавляю: – Мне нравятся секвойные леса и чурро.

Она улыбается. Самую малость. Потом кивает отцу:

– Вы уже заглядывали в фургончик посоле?

– Еще нет, – отвечает он.

– И вы никогда не ели посоле? В самом деле? – спрашивает она, вопросительно глядя на меня.

– Понятия не имею, о чем вы таком говорите.

Она ахает и качает головой с таким видом, будто отец не оправдал ожиданий всей страны.

– Сегодня у меня очень напряженный график, но в ближайшие пару недель нам надо будет обязательно ее туда сводить.

«Нам»? Сводить ее? Они что, вместе?

– Ты обалдеешь от удовольствия, – заверяет меня отец, в то время как коп просит официантку оформить заказ навынос. – Потом он встает и достает кошелек. – Кстати… Бейли, прости, я на секунду, мне с сержантом нужно поговорить.

После чего протягивает мне несколько купюр оплатить счет, они отходят в дальний конец стойки, наклоняются друг к другу и говорят, хотя мне и не кажется, что о чем-то архиважном. В этот момент ситуация в моих глазах обретает ясные очертания.

Святый божечка. Мой отец закадрил полицейского.

Вообще-то она симпатичная. Крепкое рукопожатие. Сексуальна и мила. Того же роста, что и он. Надеюсь, отец нравится ей так же, как она ему, потому как он улыбается ей как дурачок. Потом она смеется над какими-то его словами, поднимает свои пурпурные очки, сдвигая их на голову, и от всего этого мне становится лучше.

Дожидаясь окончания сеанса флирта между бухгалтером и копом, я складываю карту набережной и оглядываю заведение. Теперь, когда фигура отца больше не загораживает мне обзор, я могу разглядеть человека, устроившегося за стойкой сразу за его стулом. Это парень примерно моего возраста с белокурыми пшеничными волосами. Ест яичницу и пьет кофе. Когда он поднимает руку, я замечаю две вещи: (А) на нем красная футболка с черным портретом Кэри Гранта, выбитым методом трафаретной печати, и (В) он читает буклет, посвященный летнему кинофестивалю.

Когда я окидываю его взором, сердце в моей груди принимается биться быстрее. Он погрузился в чтение и медленно ест, откусывая небольшие кусочки омлета. Хорошо сидящие на нем шорты демонстрируют загорелые, мускулистые ноги. Одной из них он отбивает такт, шлепая по металлической опоре подошвой поношенной сандалии. Рядом с его тарелкой лежит сине-оранжевая связка ключей со знакомым логотипом, который я видела на набережной: «Киллианз Уэйл Турз»[8].

Не обязательно магазин, но фасад заведения выходит на набережную, и из него открывается вид на океан. В нем, опять же, имеется стойка, и исключать возможность того, что это семейный бизнес, тоже нельзя. Я воскрешаю в воображении карту и вспоминаю, что через три торговые точки от него есть лоток с чурро. Бездомных кошек там нет, но ведь они, как известно, не сидят на месте.

Неужели это…

Мозг призывает сбавить обороты, однако сердце упорно думает о манне небесной!

Симпатичный парень. Но не Портер.

Боже мой, что это со мной такое? Кому он нужен, этот старый дурак Рос? Я изгоняю его из головы и сосредоточиваюсь на парне передо мной, пытаясь примерить его под образ Алекса, занимающего все мои мысли. Какой он, этот юноша, остроумный, чувственный? По виду довольно холеный. Интересно, а серийные убийцы тоже ухожены?

Все не так просто, как может показаться.

Я беру себя в руки и вспоминаю, что, если это Алекс, он понятия не имеет, кто сейчас перед ним. Для него я всего лишь девушка, устроившаяся по соседству за стойкой в кафе, а никакая не Минк. Глубокий вдох.

– Грант, – говорю я.

Он отрывается от буклета и поднимает на меня глаза:

– Что, простите?

– Ваша футболка, – объясняю я. – Кэри Грант. Если не ошибаюсь, кадр из фильма «Только у ангелов есть крылья».

Не ошибаюсь. Просто рисуюсь, корежа из себя великого знатока, не в состоянии с собой ничего поделать.

Он опускает голову и улыбается широкой, белозубой улыбкой:

– Да. За тот год, что я ее ношу, вы второй человек, который его узнал.

Голос у него совсем не такой, как я себе представляла. Вероятно, резче, но все равно приятный.

– Кэри Грант – мой кумир, – говорю я. – «Воспитание Крошки», «Филадельфийская история», «Ужасная правда», «Его девушка Пятница».

Все это я с увлечением выпаливаю одним духом, мои щеки заливает румянец. «Эй, Райделл, тормози, довольно хвастовства», – говорю я себе, прочищаю горло и в качестве наживки добавляю:

– Ну и конечно же «На север через северо-запад».

– Эти картины всем нравятся, – соглашается он.

Хм. Поди узнай, веселье это или сарказм. У Алекса, опять же, удивительное чувство юмора. Так что сразу и не скажешь.

Он на мгновение задумывается и говорит:

– Если бы мне пришлось назвать только одну из них, я выбрал бы «Мою любимую супругу».

– Серьезно? Обожаю этот фильм! – говорю я. – Айрин Данн и Рэндольф Скотт в нем неподражаемы.

– Адам и Ева, – с улыбкой соглашается он.

– Я видела его сто раз.

– Знаете, а ведь Рэндольф Скотт и Кэри Грант были любовниками.

– Вероятно, – киваю я. – Этого никто не доказал, хотя у меня на сей счет нет ни малейших сомнений. Похоже, ему нравились и женщины, и мужчины.

Я пожимаю плечами. Кому до этого есть дело? Да, Кэри Грант был обалденно сексуален. Но гораздо важнее, что он был просто очарователен. По крайней мере, на экране. А чем он занимался за пределами кинематографа – мне наплевать.

– Кстати, Патрик, – говорит парень, и мне требуется пара секунд, чтобы понять, что это он мне так представляется.

Патрик. Хм. Не Алекс, а Патрик? Конечно, для общения в Сети мы не пользуемся настоящими именами, так что это ровным счетом ничего не значит. Намного важнее, насколько оно ему подходит. По правде говоря, с уверенностью я ничего сказать не могу, но, судя по тому, как ускоряется мой пульс, ответ на этот вопрос положителен. И поскольку ему и в голову не приходит провести параллель между девушкой, которая сидит сейчас сидит перед ним, и той моей ипостасью, что общается с ним в Интернете, в данной ситуации я тоже считаю уместным назваться настоящим именем. Тем более что всего в паре футов от вас маячит отец, не говоря уже о женщине-полицейском с таким классным рукопожатием.

– А меня зовут Бейли, – говорю я и тут же решаю добавить: – В этот город меня занесло совсем недавно.

– Здорово. Приятно встретить заядлого киномана. – Он подталкивает мне буклет. – Каждый год у нас проводится кинофестиваль. В этом году состав его участников оставляет желать лучшего, но некоторые приличные вещи все же запланированы, в том числе короткометражки Жоржа Мельеса и «На север через северо-запад».

Сердце. Чуть. Не. Выпрыгивает. Из. Груди.

– Я была бы в восторге все это увидеть, – пищу я голоском, который у меня получается даже тоньше, чем у Грейс.

– В самом деле? – говорит он, хватает ключи и показывает на брошюрку кинофестиваля: – Оставьте себе. Программка только-только из типографии. Я работаю на набережной, в «Киллианз Уэйл Турз», сине-оранжевая вывеска, рядом с большим золотистым чертовым колесом. Не заметить ее невозможно. Будет охота выпить кофе и поговорить о Кэри Гранте, вы всегда меня там сможете найти.

– Ловлю вас на слове.

Кофе я ненавижу, но тем не менее. Его предложение звучит так романтично, так по-взрослому. Он парень утонченный и не станет ставить меня в неудобное положение в присутствии нескольких дюжин человек или подводить под увольнение. Возит клиентов к китам! А это куда привлекательнее, чем заниматься сёрфингом.

Он сует в рот треугольный тост, машет мне рукой и направляется к двери.

У меня идет кругом голова. Что ни на есть по-настоящему.

– Кто это был? – спрашивает шепотом, стоя у меня за плечом, отец, глядя, как Патрик садится в красную машину, скорее всего джип.

– Стопроцентной уверенности у меня нет, но я думаю, что в моей игре «холодно-горячо» стало немного теплее.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ!

@mink: Что у тебя нового?

@alex: Типа?

@mink: Ну… не знаю. У меня, например, произошло одно событие, вселяющие определенные надежды на будущее.

@alex: Раз ты уж об этом заговорила, то у меня тоже. Может быть. Что же касается твоих надежд на будущее, то… о каком временном промежутке мы говорим? Завтра? На следующей неделе? Или, может, через месяц?

@mink: Я из тех девушек, которые все делают медленно и не торопясь, поэтому больше интересуюсь завтрашним днем, а там будет видно.

@alex: Я так понимаю, ты никогда не бросаешься в омут с головой, да? (Это намек.)

@mink: Да, действительно не бросаюсь. (Я тебя поняла.)

@alex: Может, иногда оно того стоит, а? Воспользуйся данным тебе шансом. Соверши какое-нибудь безумство. (Не собираешься поговорить с отцом по поводу кинофестиваля?)

@mink: А ты бы на моем месте его совершил? (Откуда тебе знать, может, я уже с ним по говорила?)

@alex: На пару с подходящим человеком? Конечно. (И когда ты дашь мне знать?)

@mink: Интересно. (Он пока думает. Как и я.)

Глава девятая

«Ты хороший парень, сестренка».

Хамфри Богарт, «Мальтийский сокол» (1941)

Я стою у Парилки вместе с Грейс и мистером Пенгборном. Он потерял ключи. Мы держим в руках ящики для денег и ждем, когда из бухгалтерии вернется Портер и откроет дверь. Я даже не уверена, что он ушел вместе с другими кассирами, которых мы, как предполагается, должны сейчас заменить. Да что там говорить, мне даже неизвестно, знает ли он, что мы топчемся перед запертой дверью. Наверняка можно сказать лишь, что сейчас уже первый час и к окошкам выстроилась приличная очередь. Фредди, парень, собирающий у турникетов билеты, то и дело бросает на нас взгляды, выражение на его лице варьируется в диапазоне от беспокойства до тревоги.

Мистер Пенгборн шмыгает носом и без конца его потирает.

– Дадим ему еще минуту для того, чтобы он доставил наличность в бухгалтерию. Если он и после этого не объявится, я ему позвоню. Не хватало еще, чтобы он запаниковал. Сначала пусть отнесет ящики с деньгами.

Мы с Грейс переглядываемся и пожимаем плечами, всем своим видом давая понять, что он прав. И что нам теперь делать? За стойкой информации никого нет. Девушка, которой положено за ней стоять, тоже имеющая ключи от нашей будки, стоит на парковке и напутствует перед экскурсией очередную группу. Мистер Кавадини засиделся за обедом с дежурным смотрителем. К тому же у мистера Пенгборна нет никакого желания его беспокоить, а если говорить обо мне, то кто я такая, чтобы с ним спорить?

Немного запыхавшись, он прислоняется спиной к будке двери и скрещивает ноги в лодыжках, демонстрируя носки в черно-белую полоску. Вообще-то, они мне нравятся. Их владелец тоже, пусть даже у него узкий разрез глаз и от него за милю несет табаком. Грейс говорит, что вчера вечером видела, как он перед работой сидел в своей машине и курил электронную сигарету. Ему уже за шестьдесят. Пусть уж предается своим пагубным привычками, считаю я.

– В следующем году будет сорок лет, как я работаю в этом музее, – тихо произносит он задумчивым голосом.

Пенгборн умеет говорить так благородно, что ты невольно прислушиваешься к каждому его слову. Честно говоря, я не понимаю, почему Портер так на него злится. Он просто пожилой человек. Надо же сердце иметь.

– Бред какой-то, – морщит губки Грейс.

– Вам, наверное, нравится, если вы посвятили этому столько лет, – говорю я.

– Понимаете, я люблю общаться с людьми. К тому же у меня нет ни образования, ни профессии, поэтому чем мне еще было заниматься? Это все, что я умею. – Он чешет голову с торчащей в разные стороны непослушной седой шевелюрой. – Лет десять назад меня пытались отправить на пенсию, но дома мне заняться совершенно нечем. Я никогда не был женат. У меня есть собака, Дэйзи, но ей надоедает целыми днями на меня смотреть. Поэтому я продолжал ходить на работу, даже когда мне перестали платить.

– Как это? – спрашивает Грейс, не в силах скрыть недоверие. – И долго?

– Месяца три или около того. В конце концов мистеру Кавадини надоело отправлять меня домой, он опять зачислил меня в штат и включил в график дежурств. – Он расправляет плечи и улыбается широкой, радостной улыбкой. – И вот теперь я стою здесь. Работа меня все еще не убила. Думаю, Портер уже в бухгалтерии. Закройте-ка уши, леди, вряд ли мой звонок его обрадует.

Когда Пенгборн связывается с Портером, Грейс толкает меня плечом:

– Рада, что нам наконец выпало работать в одну смену.

– Взаимно, – совершенно искренне отвечаю я, – команда Грейли: Грейс и Бейли, с нами бизнес всегда на высоте.

– Команда Брейс: Бейли и Грейс, нам все по плечу. Мы хохочем – до тех пор, пока Фредди у турникетов не бросает на нас еще один взгляд и Грейс в ответ ему злобно шипит. Он оставляет нас в покое.

– Какие у тебя планы на выходные? – задает она мне вопрос.

– А почему ты спрашиваешь?

– В субботу после работы будут посиделки у костра. Что-то вроде вечеринки на пляже.

Я тут же вспоминаю Дэйви, приятеля Портера, и сильнее сжимаю в руках ящик для денег:

– Это которые в Боун Гарден?

– Ага. Ты о них уже слышала?

– Краем уха.

– В основном там собираются сёрферы, но бывает и другая публика. Как правило, летом такие вечеринки проводятся каждую субботу. Иногда там скучно, в другие разы весело, но это самое подходящее место познакомиться с ребятами из Брайтси для такого новичка, как ты. Я могу тебя представить.

Уклонист в моей душе тут же скукоживается, выискивая предлог, чтобы отказаться, но мне, как это ни странно, хочется туда пойти. Особенно с Грейс. Поэтому я отвечаю:

– Конечно, почему бы и нет?

И тут же, не дожидаясь ответа, рассказываю, где живет отец, после чего мы договариваемся, когда она заедет за мной на своей машине. Можете себе представить? Я вдруг превратилась в бабочку, порхающую по общественным мероприятиям. Вот что делает с человеком свежий воздух да солнечный свет.

А может, я просто с большей надеждой смотрю в будущее, узнав, что у папы есть женщина. К тому же полицейский, готовая любому надрать задницу.

– Мы просто друзья, – заверил он меня, когда вечером мы возвращались домой. – Торопиться нам некуда.

Больше он ничего не добавил, и развивать эту тему мы не стали. Если у него все нормально, если он счастлив, я за него только рада.

Кстати, о радости – в моей голове бьется еще одна мысль, представляющаяся мне куда важнее: встреча с Патриком в «Блинной хижине». Патрик, и только Патрик, в миллионный раз напоминаю я себе, прекрасно понимая, что он может оказаться Алексом, а может и нет. Но вчера вечером я решила изыскать способ с ним поговорить, проявив находчивость, и с тех пор без конца об этом думаю. Глубокий вздох.

Мои размышления прерывает вихрь прохладного музейного воздуха – мне приходится посторониться, чтобы пропустить Портера в образе разъяренного буйвола, идущего на приступ будки по продаже билетов.

– Я вырву тебе толстую кишку, пришью к ней ключ и запихну обратно. – Портер берет Пенгборна за руку, открывает его ладонь, вкладывает в нее ключ и смыкает на нем пальцы коллеги. – Больше. Не. Теряй.

Пожилой охранник улыбается:

– Хороший ты парень, Портер. Спасибо тебе.

Пенгборн похлопывает Роса по плечу, ничуть не обескураженный его злой тирадой в свой адрес. Он лучше большинства людей.

– Вперед, леди. Фредди уже с ума сходит от беспокойства. Займитесь наконец билетами, чтобы от этой очереди не осталось и следа.

Команда Грейли – в состязании на лучшее название победу одерживаю я – по обыкновению задает жару, и очередь действительно в два счета исчезает. Просто потому, что мы лучшие. Дежурный смотритель отмечает нашу хорошую работу, а мистер Кавадини, в кои-то веки заглянувший посмотреть, как у нас дела, даже правильно называет наши имена.

Так что день выдался хороший – до четырех часов пополудни.

Поток посетителей музея заметно иссяк. Мой перерыв подходит к концу, я уже собираюсь стойко продержаться пару оставшихся часов, но поскольку у меня еще есть в запасе пару минут, направляюсь на рабочее место через крыло Вивьен. Миную зал Сан-Франциско с мостом Золотые ворота, под которым проходят посетители, и улицей Чайна-таун, где можно поглазеть на витрины магазинов, выдержанных в стиле конца XIX века. Обратив взор на китайский чайный магазинчик, я замечаю двух ребят лет четырнадцати, ведущих себя несколько странно. Они стоят в нескольких ярдах от меня и пялятся на экспозицию в духе снимаемых в Сан-Франциско в 1940-х годах фильмов «нуар». Их внимание привлекла статуэтка мальтийского сокола, устроившегося на столе прославленного кинодетектива Сэма Слайда из одноименного фильма, сыгранного на экране Хамфри Богартом. Один из них, белокурый пацан в белой рубашке поло и мокасинах, ради эксперимента тычет пальцем в статуэтку, в то время как его сонный приятель с рюкзаком стоит на стреме.

Догадаться, что у них на уме, совсем не трудно. Вот придурки. Неужели они не заметили камер видеонаблюдения? Да нет, тот, что с рюкзаком, без конца на них поглядывает, прикидывает угол их зрения и немного смещается в сторону, закрывая собой дружка, доморощенного Ричи Рича. Не знаю, о чем они думают. Все экспонаты в музее приклеены, прибиты гвоздями, привинчены шурупами или заперты на замок.

Но только не этот.

Парень в поло опять тычет в сокола пальцем, и тот покачивается. Самую малость. Но этого вполне достаточно. Они собрались свергнуть статуэтку с пьедестала. Идиотам захотелось ее украсть.

Я оглядываюсь по сторонам. Посетителей в зале совсем немного. Я опускаю голову и направляюсь в его противоположный конец, где, если верить дурацкому плану музея для сотрудников, в стенной панели спрятано переговорное устройство. Убедившись, что меня никто не видит, я ныряю под пальму в кадке, открываю панель и нажимаю кнопку вызова охраны. Из допотопной трубки до меня доносится голос Портера.

– Это Бейли, – шепчут мои губы, – я в зале Сан-Франциско.

– Что это ты забрела так далеко от будки для продажи билетов? Да и потом, говори громче, я тебя не слышу. Или ты таким образом подбиваешь ко мне клинья? Так вот почему у тебя такой сексуальный голос! А знаешь, мне нравится.

Я тихо постанываю и всерьез подумываю о том, чтобы положить трубку.

– Заткнись и слушай меня внимательно. Здесь двое пацанов, они задумали кражу.

– Похоже, сэр, вы ошиблись номером.

– Портер! – с трудом сдерживаюсь я. – Они сейчас уволокут мальтийского сокола.

– Не суетись и оставайся на месте. Меня от тебя отделяют два зала. Я сейчас буду. Не своди с них глаз, но сама не подходи. Они могут быть опасны. Я не шучу, поэтому если что – потом не говори.

Трубка умолкает. Я закрываю панель, с непринужденным видом выныриваю из-под пальмы, усиленно делаю вид, что интересуюсь живописными полотнами, а на самом деле слежу за мальчишками. Они по-прежнему расшатывают статую сокола. Под мостом Золотые ворота проходит парочка, при виде которой парни вынуждены немного отложить намеченное злодейство. Я опять прячусь за пальмой в кадке.

Ну же, Портер, давай. Я понимаю, этот сокол не имеет никакого отношения к предметам реквизита, использованным во время съемок фильма, как и большинство других экспонатов, потому как на кадрах картины фигурируют только две статуи, одна из которых была продана с аукциона за несколько миллионов долларов. Но здесь дело принципа, и это сводит меня с ума.

– Где они? – скользит по волосам у меня за ухом теплое дыхание Портера.

Я непроизвольно прижимаю к шее плечо, и ему это почему-то кажется забавным.

– Щекотно, Райделл? – шепчет он.

Я игнорирую его комментарий, отвожу ветку пальмы и показываю ему ребят, которые опять раскачивают статуэтку:

– Вон. Белое поло и рюкзак.

– Ну не свиньи ли, а? – недоверчиво ворчит он. – Это ж надо до такого додуматься – украсть сокола!

Врать не буду, когда я вижу, что Портера это бесит в той же степени, что и меня, меня пробирает дрожь. Мне нравится, что теперь мы с ним на одной волне.

– Что будем делать? – шепчу я.

– В соответствии с инструкцией «Пещерного дворца» при задержании воров первое правило предписывает не поднимать шума. Ни погонь, ни скандалов, чтобы все было в рамках приличия. Ничего такого, из-за чего другие посетители почувствовали бы себя неуютно. Это означает, что мы должны легко и непринужденно вывести их на чистую воду.

– Не говори загадками, – шепчу я.

Портер опускает голову и тихо говорит:

– Мы позволим им ее украсть.

– Что? – Мое лицо теперь так близко от его, что я даже вижу в его карих глазах золотистые прожилки.

Разве они у него карие? Что-то я раньше не замечала.

– Ни в коем случае!

– Отчего же, именно так мы и поступим. Потом проследуем за ними к выходу и возьмем их без лишних проблем на парковке.

– Да? – переспрашиваю я, немало заинтригованная подобной перспективой.

– Теперь они вполне могут разделиться. В прошлом году у меня уже так было, двое козлов прихватили наручники Джея, в которых было на тысячу баксов золота, и спокойно вынесли из музея, пока меня распекал Кадавр. Так что одному мне не справиться. Поможешь?

– Я? Даже не знаю… Мой перерыв уже закончился.

– Раскудахталась, – шепчет он, пытаясь изобразить голосом квохтанье.

Кончик его носа почти касается моего, он наклонился так близко, что я даже вижу, как поднимается и опускается его грудь… и как на шее бьется жилка. Неужели у него и раньше были такие широкие плечи? Матерь Божья, вблизи он кажется крупнее. Вместо привычного желания заехать ему кулаком в живот, что является типичной для реакцией на присутствие Портера, я испытываю совсем другое чувство, от которого учащается дыхание. Одежда на мне вдруг становится слишком тесной.

О.

Боже.

И что из этого? Да, он обладает определенным шармом, причем порочным. Привлекательность, основанная на чистой химии. Совершенно натуральная и ровным счетом ничего не значащая.

Поскольку я ушла на перерыв, а в музее холодно, на мне кардиган, скрывающий то, что происходит сейчас с моей грудью. Катастрофа предотвращена. Мысль о том, что до нее было рукой подать, окатывает ситуацию хрестоматийным ушатом холодной воды. Смех, да и только. Это всего лишь старый дурачок Портер. Чего мне бояться? Нечего.

Чтобы доказать это самой себе, я отклоняюсь назад, поднимаю голову и смотрю ему в глаза, в которых стоит вызов.

– Свяжись с Грейс и скажи, что я немного опоздаю.

Его улыбка способна зажечь маяк. Он быстро выходит на связь с Пенгборном, обрисовывает ему ситуацию и дает пожилому охраннику описание парней, сопровождая его предписанием проследить за ними по мониторам видеонаблюдения. Но не успевает предупредить Грейс, как наши воришки уже уходят.

Сокола на месте нет. Я даже не заметила, когда они его взяли, но ребята жмутся друг к другу, а рюкзак с припрятанной в нем птицей болтается на плече того, что пониже.

– Портер! – возбужденно шепчу я, дергая его за рукав.

– Вижу, – отвечает он, оглядывая комнату из-за наклоненной ветки пальмы.

Потом опять выходит на связь с Пенгборном, тоже наблюдающим за происходящим.

– Я сделал запись, – подтверждает старый курильщик, слова которого льются из крохотной рации у Портера на плече.

Если не считать утерянных ключей, это самое волнительное событие, случившееся в жизни наших двух секьюрити за последние несколько месяцев.

– Бери их тепленькими, Портер, а я пока присмотрю за ними с небес.

С небес. Имеется в виду комната охраны. Интересно, Портер действительно за мной из нее наблюдает или это банальный треп?

Парень с сонными глазами застегивает рюкзак на молнию, перебрасывает его на правое плечо, оглядывается по сторонам, потом воришки проходят под мостом и идут дальше прогулочным шагом, будто сегодня воскресенье и они не имеют никакого отношения к совершенному только что преступлению. Вот это выдержка!

– Пора, – говорит Портер и легонько хлопает меня по запястью, тем самым призывая выбираться из нашего тайника. – Будем топать за ними на безопасном расстоянии, при этом не отпуская слишком далеко. Выходов здесь много, и им, по всей вероятности, это известно. Быстрее всего из музея можно улизнуть через главный вход или магазин сувениров, с другой стороны, там их нам проще всего отследить. Если воспользуются пожарными выходами, завоет сирена тревоги, но парням ничего не помешает побежать и оторваться от нас – именно так меня в прошлом году и сделали те, кто украл наручники Джея. Кроме того, в музее также имеются служебный вход и ворота грузового двора.

– Они поворачивают направо, – говорю я, – идут в главный зал.

– Это исключает три из четырех пожарных выходов. Не смотри на них слишком пристально. Делай вид, что мы с тобой ведем дружескую беседу. Хорошо, что на тебе сейчас нет музейного жилета. Со стороны ты выглядишь как посетительница, обратившаяся ко мне за помощью. Или моя девушка, навестившая меня в обеденный перерыв.

– Размечтался, – чуть не давлюсь я.

– Что? Неужели я так плох на твой вкус, так отдающий шампанским?

– Не смеши меня. Портер фыркает:

– Ты важничаешь, будто кинозвезда, в своих дорогущих шмотках, катаешься на «Веспе» да еще имеешь мамочку-адвоката в Вашингтоне, округ Колумбия…

Он говорит беззлобно, почти даже поддразнивая меня – совсем не как во время наших обычных пререканий, – но вот суть его речей меня действительно удивляет. Я останавливаюсь, однако он подталкивает меня двигаться дальше:

– Ты хочешь поймать этих парней? Они поворачивают в Египетский зал. Кто-то из них вполне мог меня видеть, поэтому нам надо соблюдать осторожность.

Мы на секунду замираем на месте, Портер заглядывает в зал.

– Откуда ты знаешь, что моя мама – адвокат? – спрашиваю его я.

– Грейс сказала.

Ух ты!

– Мои шмотки не дорогие, а винтажные. Я не виновата, если твое чувство стиля способно оценить лишь моду начинающих наркоманов да бездельников, без конца шляющихся на пляже.

– Ай-яй-яй, Райделл, – говорит он, прикидываясь обиженным, – ты глубоко ранила мою нежную душу.

– А «Веспу» мне купил отец. Она не новая и не крутая, всего лишь восстановленная.

– Твоя модель стоит больше нового двухколесного друга. Это известно любому, кто в этом разбирается. Для коллекционеров скутеров Ков – настоящий рай. Тебе надо купить для него самый надежный замок.

– Я не дура, – звучит мой ответ.

– Вот черт!

– Что такое? – говорю я, пытаясь заглянуть за угол.

– Тот, что в поло, меня явно засек. Они делают круг и возвращаются в главный зал. – И Портер опять связывается с Пенгборном: —Ты их все еще видишь?

– Ага, они прямо под камерой в коридоре, – доносится из рации голос пожилого охранника, – похоже, направляются в главный зал.

Музей закрывается в пять, сейчас уже пятый час, и в это время дня оба крыла заполняют посетители, решившие заглянуть сюда на обратном пути к теплому солнышку и свежему воздуху. Наши негодники смешиваются с толпой, и на какое-то время мы их теряем. У меня ускоряется пульс, я несколько раз встаю на цыпочки, пытаясь высмотреть их поверх голов медленно движущегося человеческого потока.

– Прекрати, – говорит Портер, – ты нас обнаружишь. Я вижу их. Они держатся южной стены и, по всей видимости, не собираются пользоваться главным входом или магазинчиком сувениров.

– Думаешь, направляются к служебному входу?

– Может быть. Или же прямо в крыло Джея, чтобы прошмыгнуть через аварийный выход.

Ноги у Портера длиннее моих, поэтому мне, чтобы от него не отстать, приходится прибавить шагу.

– Никаким шампанским мой вкус не отдает. И если у меня есть чувство стиля, то из этого еще не следует, что я сноб. А на тот случай, если ты не заметил, сообщаю, что теперь я живу не с мамой, а с отцом. И работаю здесь, наверняка получая намного меньше вас, мистер Мне-Восемнадцать-Лет-Я-Могу-Работать-Полный-День-И-Заниматься-Сексом-На-Законных-Основаниях.

– Только не с такой, как ты, – это как раз незаконно, потому как ты еще не достигла совершеннолетия.

И то правда.

Не успеваю я придумать ответ поостроумнее, как мы уже оказываемся в конце коридора, а наши воришки резко сворачивают вправо.

Портер был прав: ни главный вход, ни магазинчик сувениров их не интересуют. Но сворачивать в крыло Джея или пользоваться служебным ходом они тоже не собираются.

– Что за… – шепчет Портер. – Они что, решили заняться спелеологией?

Парни действительно направляются в глубь главного зала, устремляясь прямиком к сияющему зеву пещеры. Почему именно туда – я не понимаю. Выхода там нет, лишь темная, извилистая дорожка, заканчивающаяся у входа в пещеру…

– Камера видеонаблюдения там есть? – спрашиваю я.

– Даже несколько. Хотя качество изображения с них оставляет желать лучшего, – признает Портер.

– Они пытаются от нас оторваться.

Он секунду размышляет над моим предположением, после чего с его губ срывается негромкое ругательство. Мы устремляемся к зеву пещеры, парни впереди скатываются вниз по каменным ступенькам и исчезают под сталактитами, подсвеченными жутковатого вида оранжевыми светильниками. Дорожка змеится среди скал, образуя несколько ответвлений, то расходящихся, то сходящихся снова, образующих посредине что-то вроде сдобного кренделя, за которым расположен вход в центральную пещеру. Воришки разделяются.

– Ты давай налево, – говорит Портер, – а я направо. Как только засечешь его, не спускай с него глаз.

– Встретимся в главной пещере.

Я быстро спускаюсь вниз по ступеням, ощущая на бегу, как меня обдувает поток холодного воздуха. В пещере темно и страшно, железные перила, установленные здесь еще в те времена, когда музей только-только открылся, кажутся какими-то липкими, от чего у меня мороз идет по коже, поэтому я стараюсь к ним не прикасаться. Из-за этого бежать становится труднее, тем более что в пещере сыро и темно, а подвешенные довольно низко вдоль прохода светильники хоть и способны создать соответствующее настроение, но в качестве освещения, когда ты кого-то преследуешь, все же не годятся. На мое счастье, посетителей в этом подземелье болтается не очень много, а тех, кто несется по нему во весь опор, и того меньше. В нескольких ярдах впереди, на следующей площадке лестницы, я замечаю белое поло.

Смотреть в этом подземелье особо нечего, особенно по сравнению с остальными залами музея, битком набитыми экспонатами, здесь лишь несколько информационных табличек, рассказывающих о подземельях Калифорнии и обитающих в них животных, да пара скамеек, где могут передохнуть любители острых ощущений, насладившись темнотой и мрачным видом. Я проношусь мимо женщины, присевшей на одной из них, заворачиваю за угол «кренделя» и направляюсь к главной пещере, сияющей красно-зелеными огнями.

В каменистых стенах зияют природные расселины, из-за которых пещера будто разделена на множество отсеков. Самое что ни на есть подходящее местечко, чтобы спрятаться, и наши малолетние негодяи это хорошо знают. Несколько человек сгрудились вокруг основного информационного стенда, установленного на том самом месте, где Вивьен с Джеем нашли пиратское золото. На плоском камне восседает убого выполненный ларец, набитый бутафорскими дублонами. Смех, да и только. Мне заранее жалко каждого, кто бросит на него взгляд, в том числе и меня саму.

Но еще больше меня беспокоит тот факт, что я потеряла дурацкого пацана, за которым должна была следить. Наконец вдали появляется Портер. Он слегка кивает мне головой, но по изгибу его брови становится понятно, что отыскать парня с рюкзаком ему тоже не удалось. Что за чудеса? Я еще раз оглядываюсь по сторонам и засекаю краем глаза какое-то движение: из большой расселины в каменистой стене выскальзывают две белые кроссовки. Не тот, что в рубашке поло, а его приятель с рюкзаком на спине, который маленькой, трусливой обезьяной бросается наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Поскольку Портеру сейчас не до него, мне его упускать нельзя. Я устремляюсь за ним, топоча ногами по каменным ступеням – наверх по той же лестнице, по которой только что спустилась, только вдвое быстрее.

Парень с рюкзаком бросает через плечо взгляд. Теперь он знает, что я его преследую, и даже не думает останавливаться. Жаль. Но и я отказываться от своего тоже не собираюсь.

Оказавшись у входа в пещеру, он на какое-то время замирает в нерешительности, выискивая глазами дружка, который взлетает по ступеням с другой стороны. После чего они бросаются вперед через главный зал.

Портер велел не устраивать скандалов… И что мне теперь делать? Неужели я должна дать этим двум соплякам уйти? Ну нет! Тут же приходит решение.

Я как можно быстрее несусь за ними. Они чуть не сбивают с ног целую семью, члены которой с видом перепуганных уток на пруду бросаются прочь с дороги.

– Держите их! – кричу я.

Но останавливать воришек никто даже не думает.

Мне в голову приходит мысль о том роковом дне несколько лет назад, когда зеваки на пляже не помогли Портеру спасти от акулы отца. Если посторонние люди не пришли на помощь, когда человеку грозила смерть, то препятствовать двум пацанам выбежать из музея они тем более не станут.

В висках молотит пульс, я обегаю стойку информации и вижу, что они опять разбегаются в разные стороны. Тот, что в поло, выбирает для себя легкий путь и бросается к главному выходу, обладающему сразу двумя преимуществами: (1) там нужно преодолеть только одну дверь, у которой (2) сегодня дежурит Гектор, самый ленивый охранник во всем нашем музее.

Но тот, что с рюкзаком, бросается к будке по продаже билетов и расположенным рядом с ней турникетам. Там, по идее, должен быть Фредди, но, поскольку желающих посетить музей сейчас практически нет, он, вместо того чтобы стоять на страже, треплется с Гектором. Турникеты остались без присмотра.

С видом ловкого, заправского зайца, никогда не платящего за метро, парень с рюкзаком одним махом преодолевает преграду. Впечатляет. Точнее, могло бы впечатлить, если бы с его плеча в этот момент не сорвался рюкзак и не зацепился за планку турникета. Пока он отчаянно пытается ее отцепить, я иду в обход и бегу к проходу для инвалидных колясок.

Откидываю задвижку.

Он отцепляет лямку.

Выскальзываю наружу, он рвется вперед, я бросаюсь за ним…

Прыгаю ему на спину.

Мы валимся на пол.

Из меня вышибает дух, коленка больно врезается в плитку пола. Он вскрикивает. Я нет.

Все, ублюдок у меня в руках.

– Слезь с меня, бешеная сука! – извивается он подо мной, пытаясь ударить локтем в ребра.

Я хватаю его за руку и прижимаю к полу. Из моей груди, жадно вдыхающей воздух, вырывается злобный хохот. Я настолько запыхалась, что даже не могу ничего сказать.

– Ну уж нет, держи его крепче, – раздается рядом победоносный голос.

Я поворачиваюсь и выплевываю попавшие в рот волосы. Портер тащит за руку парня в рубашке поло. Он не запыхался даже вполовину моего. Вот что такое дурацкие гены сёрфера. В то же мгновение появляются Фредди и Гектор, как водится, с глупым видом тараща глаза. А вслед за ними и Грейс – наконец-то хоть один здравомыслящий человек.

– Что здесь, черт возьми, происходит? – спрашивает она.

– Присмотрите за ним, – велит Портер их троице, укладывая мальчишку в поло на пол.

После чего помогает мне подняться с воришки с рюкзаком.

– Она сумасшедшая, – без конца повторяет тот, – она мне ногу сломала.

– А ты как думал, она на картофельных драниках знаешь сколько сил наела, – говорит Портер, рывком поднимая на ноги парня, который протестует, прихрамывает, но держится все же хорошо.

– Ай! – ноет он.

– Заткнись, крыса воровская. – Портер хватает парня за ворот рубашки, вырывает у него из рук рюкзак и бросает мне: – Проверь.

Я расстегиваю молнию. Внутри лежит статуя, завернутая в толстовку с капюшоном. Я поднимаю ее вверх, будто трофей. Парень стонет и пытается вырваться.

– Не дергайся, – говорит Портер, укладывая его на пол рядом с приятелем в поло и нажимая кнопку рации на плече. – Ни ты, ни твой дружок, которого нужно каждый день воспитывать увесистыми пинками под зад, никуда сейчас не пойдете, а будете сидеть на попе ровно до тех пор, пока мой друг, мистер Пенгборн, не сделает звоночек нашим друзьям из департамента полиции Коронадо Ков. Ну что там, Пенгборн? – спрашивает он, склонившись к рации.

– Дело сделано, – отвечает ему Грейс голосом пожилого охранника.

Пока мальчишки в панике обмениваются испуганными взглядами, вокруг собирается небольшая толпа. Я разглаживаю юбку и вдруг вижу, что из грязной царапины на коленке течет тоненькая струйка крови. Плевать. Я все еще пребываю под пьянящим воздействием адреналина.

Портер ухмыляется и поднимает бровь:

– Бейли, черт возьми, ты его сцапала. Можно сказать, обрушилась безудержным атомным вихрем. Не думал, что в тебе скрываются такие способности.

Я, честно говоря, тоже.

– Никто не может совершить кражу под носом у Сэма Спейда и безнаказанно уйти, – говорю я.

Он поднимает ладонь, я отбиваю, но вместо того, чтобы просто подставить мне пятерню, он сплетает свои пальцы с моими и слегка их сжимает. Это длится всего какую-то секунду, но по моим ощущениям намного дольше. Когда же Портер отпускает мою руку, я превращаюсь в тугой комок хаоса: в пальцы, там где он к ним прикасался, будто вонзили тысячу игл, мозг лихорадочно пытается осмыслить происходящее. Что это было – обычный жест дружелюбия или какое-то специфическое рукопожатие сёрферов?

Теперь Портер, сидя на корточках, оглядывает мою коленку.

– Эге, – говорит он, ощупывая нежными пальцами кожу вокруг раны, – да ты здорово ударилась.

– Ага, перестань ее ковырять, – говорю я, впрочем, без всякой злобы.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, на этот раз уже тише.

– Все хорошо.

Он кивает, встает и показывает рукой на сокола жестом, который может означать только одно – дай-дай. Когда я вручаю ему птицу, он поворачивается к двум гнилушкам и говорит:

– К вашему сведению, эта безделица ничего не стоит. Если бы вы немного быстрее шевелили задницами, то самое большее получили бы за нее на аукционе eBay паршивые десять долларов, а мы просто заказали бы на следующий день по Интернету копию. Но теперь вам придется входить в подростковую жизнь с записью об уголовном правонарушении.

– Да пошел ты, – говорит воришка в рубашке поло, – мой отец адвокат. Могу спорить на сто баксов – он добьется, чтобы вас с этой сукой отсюда уволили.

Из магазинчика по продаже сувениров появляется мистер Кавадини и поспешно направляется к нам. В ответ на слова воришки Портер показывает на меня большим пальцем и говорит:

– Неплохая затея. Ее мать тоже адвокат.

Адвокат по бракоразводным делам, к тому же живущая на противоположном конце страны, но кому до этого какое дело? Мы с Портером обмениваемся понимающими улыбками. Кто бы мог подумать, что мой злейший враг может стать таким замечательным партнером? Напарник в таком деле, как раскрытие преступления, – это предел мечтаний. Не абы что. Вообще-то мне надо выбросить из головы все эти мысли и особенно обескураживающее столкновение наших энергетических полей перед тем, как мы отправились в погоню за этими пацанами. Его пальцы, сжимающие мои. И понимающую улыбку. Тьфу ты.

Весь этот замысловатый клубок надо быстро распутать, и я знаю, с какой стороны к нему подступить.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ!

@mink: Я подготовила твой гороскоп.

@alex: Да ты что? Давай выкладывай, у меня сегодня был ДЕЙСТВИТЕЛЬНО трудный день, и некое руководство к действию мне не помешает.

@mink: Хорошо, в таком случае слушай: если жизнь неожиданно дает тебе шанс попробовать что-то новое, воспользуйся им.

@alex: А если это новое впоследствии обернется сплошной головной болью?

@mink: Что наводит тебя на такую мысль?

@alex: Инстинкт. Не забывай – я уже когда-то обжегся. @mink: Инстинкт одно, а разум другое. @alex: Но ни то, ни другое сейчас, похоже, не на моей стороне.

Глава десятая

«История всей моей жизни.

Мне всегда достается не леденец, а только палочка от него».

Мэрилин Монро, «В джазе только девушки» (1959)

Итак, вперед. Сегодня у меня выходной, и я дрейфую в сторону «Киллианз Уэйл Турз». Утро туманное и пугающе серое. Настолько туманное, что уже полдень, а океана по-прежнему почти не видно. Как по мне, так в самый раз. Туристов вокруг намного меньше обычного. В моем распоряжении словно оказалась вся набережная.

И что из того, что я дважды меняла решение? В конце концов, все равно ведь не отступилась и пошла. Это Алекс. По крайней мере, я надеюсь, что это он. Если так, я его узнаю, потому как успела неплохо изучить. Узнаю или нет? Мы с ним несколько месяцев общаемся по Интернету. Нас можно назвать родственными душами. Может, и не так много, но я и Алекс все же друзья. Нас объединяют узы, выходящие далеко за пределы общих интересов.

Потом вся эта ситуация с Портером. После того как вчерашних воришек забрали копы – не папин сержант Мендоза, а двое самых обычных полицейских, – Портеру пришлось сесть за составление объяснительной по поводу случившегося, поэтому я с ним больше не виделась.

Что вообще-то хорошо, потому как все эти сумбурные чувства, которые он во мне вызвал… в общем, они представляют собой лишь побочный продукт адреналина и ликования, вызванного поимкой двух малолетних негодяев.

Как бы там ни было, в эту минуту я о Портере Росе не думаю. Особенно о его пальцах, которые сплелись с моими, когда я после победы отбила ему пять. Для моего мозга они запретная тема. Будто акцентируя на ней внимание, вдоль побережья разносится протяжный корабельный гудок, от которого я подпрыгиваю на месте. Здесь водятся драконы, Райделл. Держись от них подальше, если понимаешь, что для тебя хорошо и что плохо.

Я изгоняю Портера из головы и шагаю дальше. Появляется сине-оранжевый логотип «Киллианз Уэйл Турз». Мы покажем вам развеселого кита! Ничего себе, если это и есть семейный бизнес Алекса, я понимаю, почему ему так ненавистно здесь работать. Полнейшая глупость и зеленая тоска. Заведение стоит в окружении двух других – проката велосипедов «Вдоль берега» и кабинки, торгующий билетами на колесо обозрения. Я слоняюсь в районе проката велосипедов, пока не узнаю белокурую шевелюру Патрика.

Он работает. По всей видимости, один.

Я немного жду, пока он машет рукой в сторону набережной, показывая очередным туристам, как добраться в тумане до какого-то места, потом, пока меня не покинула храбрость, делаю три больших шага и останавливаюсь рядом с резной скамейкой в форме кита рядом с окошком по продаже билетов. При моем приближении бросаются врассыпную несколько чаек.

– Привет, – говорю я, – помнишь меня?

– Девушка из «Хижины», – отвечает он. На нем оранжевая ветровка и белые шорты. Бакенбарды сегодня подбриты короче, чем тогда в забегаловке, утренний бриз то и дело швыряет ему на глаза прядки белокурых волос. – Я никогда не забываю киноманов, с которыми встречаюсь. Совсем другое дело их имена. Не напомнишь мне, как…

– Бейли, – в смятении отвечаю я.

Он щелкает пальцами:

– Да-да, Бейли. Патрик, – говорит он и протягивает руку, я пожимаю ее, усиленно делая вид, что тоже запамятовала, как его зовут.

Затем пускаюсь в объяснения, понимая, что теперь надо играть искуснее, чем предполагалось ранее:

– Мне просто захотелось прогуляться и посмотреть, нет ли на набережной магазина, торгующего подержанными ДВД. – Я прекрасно знаю, что таковой здесь действительно имеется, потому как посещала его уже три раза. – А потом увидела тебя и подумала: может, ты знаешь?

Работа настолько топорная, что мне даже плеваться хочется, хотя он, похоже, ничего не заметил.

– Да, здесь есть такое местечко, называется «Видео-Бластер», в самом центре пешеходной зоны. У входа висит гигантский бластер, будто позаимствованный из научно-фантастического фильма. Мимо такого точно не пройдешь.

Вот черт! Все намного труднее, чем казалось ранее. Разве я вчера вечером по Интернету ему не намекала? Если, конечно, не ошиблась в своем предположении о том, что это Алекс…

– У тебя, случайно, не намечается через пару минут перерыв? Может, сходим туда вместе и что-нибудь мне выберем? – слышу я собственные слова. – Ты как-то говорил о кофе, но если…

Мой голос становится все тише и тише.

Ну же, давай. Если это действительно Алекс, он наверняка вспомнит мой вчерашний гороскоп… Ведь в Сети он неизменно внимателен и запоминает все, что я ему говорю. Всегда находит смешными мои шутки и не забывает остроты, звучавшие даже несколько месяцев назад. И вдруг не может вспомнить, как меня на самом деле зовут? Похоже, я правильно сделала, что не сказала ему о своем приезде сюда.

Он нерешительно перегибается через стойку и бросает взгляд сначала в одну сторону, потом в другую, всматриваясь в туман:

– Ладно, почему бы и нет. Клиентов мало, те, кто недавно отправился на экскурсию, вернутся не скоро, поэтому я вполне могу позволить себе минут тридцать. Подожди меня, я только опущу ставни и повешу табличку.

Я протяжно вздыхаю.

Патрик закрывает окно металлическими жалюзи и на несколько секунд исчезает. А когда появляется вновь через боковую дверь будки, в руке у него красуется табличка «ОТПРАВИЛСЯ НА ВСТРЕЧУ С КИТАМИ! БУДУ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ», которую он тут же вешает на забранное ставнем окно.

– Ну вот, Бейли, теперь можем идти, – говорит он, сопровождая свои слова обаятельной улыбкой.

Чувствуя себя немного лучше, я шагаю с ним в ногу, направляясь к пешеходной зоне. По дороге он задает мне вежливые вопросы – давно ли я поселилась в городе, откуда приехала? Из округа Колумбия? А президента я видела? А на экскурсию в Белый дом ходила? А в Дюпонт Серкл[9] была?

К тому моменту, когда мы подходим к гигантскому бластеру, я успеваю задать ему только два вопроса: как долго он живет в Коронадо Ков (всю жизнь) и где учится (в Беркширской академии). Это такая частная школа. Его слова повергают меня в шок. В моем представлении Алекс никогда не принадлежал к категории парней, которые учатся в частной школе. Когда мы переступаем порог магазинчика, я пытаюсь осмыслить услышанное.

В «Видео-Бластере» стоит тот изумительный запах плесени и пыли, который можно встретить лишь в лавках, торгующих подержанными вещами, хотя возраст входящих в его ассортимент товаров в общем случае не превышает нескольких лет. Он специализируется на пошлых научно-фантастических картинах, и папа, который от них без ума, давно облюбовал себе это местечко. Стены у кассы обклеены постерами с киногероями и украшены парой игрушек, сзади висит телевизор, на котором идет «Годзилла». Двое длинноволосых мужчин среднего возраста, когда мы проходим мимо них, больше обращают внимание на экран, нежели на нас. И слава богу, ведь мы с папой были здесь буквально пару дней назад и у меня нет ни малейшего желания быть узнанной.

В магазине оживленнее, чем я ожидала, поэтому его нельзя назвать подходящим местом для уютного романтического свидания, в ходе которого люди хотят ближе узнать друг друга, но делать теперь нечего. Это все, с чем можно работать. Мы проходим мимо полки с информацией об ожидающихся дисках Блю-Рей, на которые принимаются предварительные заказы, а когда Патрик ведет меня в отдел киноклассики, я усиленно делаю вид, что не знаю, куда мы идем.

– А неплохой у них сейчас выбор, – говорит он, поворачивая в пролет между двумя полками, – я был здесь буквально вчера. Ты только посмотри! – Он что-то хватает и протягивает мне. – В этой коробке – коллекция классических гангстерских фильмов начиная с тридцатых годов. Причем задаром.

Я беру в руки коробку и смотрю на обратную сторону:

– Если по правде, я не могу назвать себя фанаткой гангстерских фильмов.

– Шутишь? А «Белая жара»? А «Лицо со шрамом» 1932 года? Для того времени это было нечто невообразимое и выходящее за любые рамки.

– Ну да, – протяжно говорю я, возвращая коробку, – но мне не нравится, когда много стреляют.

– В самом деле? – произносит он, ставя коробку обратно на полку. – Ты, наверное, пацифистка, да?

– Почему это?

Он поднимает руки:

– Все-все, сдаюсь. Я ничего не говорю, можешь увлекаться чем угодно, просто мне кажется, что кино есть кино и политические взгляды на произведение искусства переносить не стоит.

Вот черт. Что, собственно, происходит? Я делаю глубокий вдох и на мгновение замираю. Может, я сама во всем виновата? По какой-то причине в этот момент мне хочется казаться значительнее, чем есть на самом деле.

– Дело не в этом. Мне пришлось столкнуться с чем-то подобным на собственном опыте, так что… словом, это не для меня. Просто не в моем вкусе, не более того.

– О господи, – отвечает он и сочувственно кладет мне на плечо руку, точнее, лишь кончики пальцев. – Извини, я подумал, что… в общем, повел себя как идиот. Прощаешь?

– Прощаю, – с улыбкой говорю я.

– Эй, а как насчет «Завтрака у Тиффани»? Эту картину все любят.

Он серьезно? Нет, я конечно же люблю Одри Хепберн, но все же не могу смотреть, как Микки Руни играет явно карикатурного японца, над которым все потешаются и смеются. Нет уж, увольте. Поэтому так Патрику и говорю. В пользу этой картины его аргументация не так сильна, но он никак не может поверить, что я не собираюсь превозносить ее до небес.

Странно. Магическое заклинание кино потеряло силу. Конечно же, общаясь в Интернете, мы часто не соглашаемся друг с другом, но как-то добродушно. А вот с глазу на глаз все выглядит… я бы сказала, слишком лично. Полка за полкой мы осматриваем весь отдел классических фильмов, но ни один из них не находит особого отклика одновременно в душе каждого из нас. Такое ощущение, что мы совершенно разные люди, и чем больше пробуем друг друга на вкус, тем меньше испытываем взаимную симпатию. Я раздражаюсь по поводу и без повода и отпускаю глупые шутки, которые он отказывается воспринимать.

Нет, здесь что-то не так.

Хуже всего, что Патрик это тоже замечает.

– Иногда у них кое-что припрятано в глубине магазина, – произносит наконец он после нескольких долгих секунд мучительного молчания. – Пойду спрошу Генри, нет ли у них чего нового, подожди меня, я буду через минуту.

Отлично. Теперь я еще должна переживать, что он решил от меня улизнуть. Первый раз отважилась пригласить на свидание парня, о котором грезила несколько месяцев, а в итоге все пошло наперекосяк. Если он через минуту не вернется, надо будет всерьез подумать о том, чтобы удрать самой.

– «Завтрак у Тиффани» совершеннейшая ерунда, не заслуживающая тех хвалебных слов, которые так любят произносить в ее адрес.

Я замираю на месте. Вокруг никого нет. Бросаю взгляд на проход, сначала в одну, потом в другую сторону. Мне что, это приснилось? Или кто-то другой, услышав, как мы с Патриком обсуждали этот фильм, тоже о нем заговорил и мне невольно пришлось стать свидетелем этого разговора?

– Вообще-то картина не задумывалась как любовная история. Что в данной ситуации выглядит весьма иронично.

– Эй? – шепчу я.

Коробка с одним из дисков смещается в сторону, и я вижу перед собой глаза человека в проходе напротив. Я отодвигаю другой диск и обнаруживаю за ажурным металлическим каркасом полки другие фрагменты лица: небритый подбородок, вялая ухмылка, выгоревшие на солнце прядки волос. Портер. Мои руки сжимаются в кулаки.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– У меня сегодня выходной.

– И поэтому ты повсюду за мной шляешься? – злобно бросаю я.

– Это не я за тобой, а ты за мной шляешься. Когда ты с торжественным видом вплыла в магазин с Патриком Киллианом под ручку, я уже был здесь.

Я встаю на цыпочки, чтобы посмотреть на него поверх полки. Он поднимает голову, встречается со мной взглядом и поднимает брови, что тут же придает его лицу выражение элегантности. Сердце в груди опять пускается в галоп. Почему он так на меня действует? Неужели мое тело рядом с ним в принципе не может вести себя нормально?

– Откуда ты его знаешь? – горячо шепчу я, глядя по сторонам, не слышит ли меня в этот момент Патрик.

Его нигде не видно – он либо в глубине магазина, либо вообще ушел.

Портер небрежно упирает локоть в полку с фильмами.

– Мы знакомы с детства. Он считает себя киноманом, потому что компания его семьи спонсирует местный фестиваль. Это тебе не хухры-мухры.

Погодите-ка – одну лишь злосчастную минуту! В моей голове оглушительно звонят тревожные колокола. Алекс наверняка упомянул бы, что его семья выступает в роли спонсора фестиваля. Обычно такими вещами хвастаются перед друзьями-киноманами и запретная зона подробностей личной жизни здесь в расчет не идет. Этого он бы от меня точно не утаил. Бред какой-то. Но Портер не врет – теперь я припоминаю: Патрик, дав мне программку кинофестиваля, сказал, что она «только что из типографии». Неужели он получил экземпляр раньше других только потому, что его отец спонсирует это мероприятие? Брошюра по-прежнему лежит у меня в сумочке, и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не вытащить ее и не попытаться отыскать на страничке спонсоров фамилию Киллиан.

Внутри меня охватывает легкая паника, оттого что Патрик оказался не Алексом, но Портеру я могу сказать только одно:

– Тебе лучше знать.

В качестве колкости не очень, но сейчас я просто не в настроении.

– Насчет «Завтрака у Тиффани» ты была права, – отвечает он. – Трумен Капоте написал рассказ о гомосексуалисте и проститутке, а стараниями Голливуда он превратился в романтическую историю. О Микки Руни я вообще молчу. В итоге получилась чушь, способная любого повергнуть в смущение. Хотя…

– Что «хотя»?

– Я думаю, картину все равно стоит смотреть ради Одри Хепберн. Что это с тобой? Не надо смотреть на меня таким потрясенным взглядом. Это любимый фильм моей бабушки. Ты знаешь обо мне далеко не все.

Скорее даже ничего. Кто вы, Портер Рос?

– И о том парне, с которым у тебя сегодня свидание, вероятно, тоже…

– Боже, что ты так орешь? – шепчу я. – И никакое это не свидание.

При таком-то раскладе…

– Я говорю это только для того, чтобы ты не растрачивала свой шарм на человека, неспособного его по достоинству оценить. – Он перегибается через полку и знаком велит мне наклониться поближе. – У Патрика в Гватемале есть бойфренд.

Мои глаза превращаются в две узенькие щелочки. Я моргаю и устремляю на Роса неподвижный взгляд.

Вот дерьмо… Я вспоминаю, как во время нашей первой встречи в «Блинной хижине» Патрик назвал Кэри Гранта и Рэндольфа Скотта любовниками. А сегодня, когда я попросила его пойти со мной, долго колебался. И в том, что он спросил меня о Дюпонт Серкл, тоже ничего удивительного нет – если бы я прикусила свой разгоряченный язык и дала ему договорить, через каких-то пару секунд парень наверняка спросил бы, приходилось ли мне бывать там на ежегодном гей-параде «Кэпител Прайд».

Я не произношу ни слова. Лишь медленно опускаюсь с цыпочек на пятки, и верхняя часть лица Портера исчезает из поля моего зрения. Потом поправляю юбку и безропотно подвожу итог унижениям, которым я подверглась нынешним утром. (1) Мое так называемое свидание обернулось полным провалом. (2) Я полный лузер, неспособный отличить парня обычной ориентации от гея. (3) К Алексу мне удалось приблизиться не больше, чем в первый день моего приезда в этот город. (4) В довершение всего Портер стал свидетелем моего позора.

Ко мне подходит Патрик.

– Нет, на складе у них тоже пусто, – говорит он.

Его взгляд устремляется на соседний проход, где расположен отдел «БЛЭКСПЛУАТЕЙШН[10] И КАРТИНЫ О БОЕВЫХ ИСКУССТВАХ», из которого появляется Портер. На нем длинные серые шорты для сёрфинга и расстегнутая куртка цвета хаки с надписью «Горячая штучка», вышитой на потрепанном нагрудном кармане рядом с мультяшным дьяволенком. Его кудрявые, спадающие на плечи волосы сегодня кажутся длиннее. Он встречается со мной взглядом, на секунду удерживает в фокусе мои глаза и тем самым производит на пульс весьма странное впечатление.

– А, Портер, привет, – весело восклицает Патрик, – как там Лана? Я слышал, она вышла на профессиональный уровень.

– Так оно и есть, – небрежно отвечает тот.

По-прежнему глядя на меня.

Патрик несколько раз переводит взгляд с Портера на меня и обратно, будто подозревая, что мы судачили о нем за его спиной. Супер! Теперь я чувствую себя не только униженной, но и виноватой.

– Послушай, Бейли, все это, конечно, здорово, но отец прислал с катера эсэмэску, так что мне пора возвращаться на работу. Зайдешь как-нибудь на чашечку кофе?

Патрик, похоже, говорит совершенно серьезно, и до меня впервые доходит, что он, в отличие от меня, никогда не считал нашу сегодняшнюю встречу свиданием. Просто подумал, что два близких по духу человека решили вместе прогуляться. И не стану ли я еще большим ничтожеством, если вот так выйду из игры, не изъявив желания еще раз встретиться с ним только потому, что женским прелестям он предпочитает объятия другого мужчины? Похоже, что стану. Еще больше пополнив нескончаемый список моих недостатков.

– С удовольствием. Но лучше не кофе, а чая, – тут же поправляюсь я. – Оставить тебе номер моего телефона? Может, нам удастся сходить вместе на какой-нибудь фестивальный показ или куда-нибудь еще.

– Ну конечно, – с улыбкой отвечает он, мы вместе направляемся к выходу из магазина, пожимаем друг другу руки, он машет мне на прощание и растворяется в тумане, а я остаюсь стоять на улице с жалкими остатками своего достоинства.

Вероятно, сейчас следовало бы послать сообщение Алексу – просто прозондировать почву и убедиться, что он ничего не знает о моем фиаско. В то же время сначала надо навести порядок в голове. Я так отчаянно хотела найти Алекса, что даже увидела его в Патрике, напрочь проигнорировав здравый смысл. Глупая ошибка, хотя я и не собираюсь себя за нее казнить. Единственное…

Честно говоря, я даже не знаю, чего теперь хочу.

– Ты в порядке?

Рядом со мной стоит Портер. За нашими спинами с грохотом захлопывается дверь в «Видео-Бластер».

Из моей груди вырывается протяжный вздох.

– Ну да… просто у меня выдался на редкость поганый день. Наверное, всему виной туман.

– Ну уж нет, – говорит он, – как раз наоборот: дни, когда стоит туман, всегда самые лучшие.

Я жду подвоха, но ничего такого не происходит. Он опускает глаза на мою коленку – после вчерашней поимки похитителей мальтийского сокола она ободрана и покрыта коркой, но лепить на ранку пластырь я не стала, посчитав это излишним.

– Мне казалось, в Калифорнии всегда светит солнце, – говорю я ему, – туманные дни вгоняют в депрессию.

– Не-а. Они очаровательны.

– Очаровательны… – уныло повторяю я, ничуть ему не веря.

– Неужели такое понятие, как «очарование», для тебя слишком банально?

– Не беси меня сегодня, – говорю я не столько злобно, сколько удрученно, хотя, если он будет продолжать в том же духе, не могу обещать, что так будет и дальше. – Неужели тебе так нравится задирать окружающих?

– Только тебя.

Я заглядываю ему в лицо, не понимая, шутит он или нет.

– Ты все время ссоришься с Пенгборном.

– Неправда, он никогда мне не отвечает.

– Вот оно что, тебе, значит, нравится, когда дают сдачи.

– Каждому время от времени хочется посостязаться в остроумии.

Он что, уже начал говорить мне комплименты? Кто ж его разберет.

Портер пожимает плечами:

– Может, мне действительно по душе те, кто в состоянии дать сдачи. Это загадка, даже для меня самого. Ты не забыла, что я всего лишь праздный пляжный лентяй? И кому дано знать, что происходит в моей простецкой башке?

Опаньки. Неловко вышло. Какая-то частичка моей души подумывает извиниться, но в этот момент я вспоминаю все гадости, которые он мне когда-либо говорил.

Пауза, и без того продолжительная, затягивается еще больше.

– Слушай, ты когда-нибудь каталась в туман на колесе обозрения? – вдруг спрашивает он. – Ну, или на канатной дороге?

– Знаешь, я не люблю аттракционы в парках развлечений.

– Почему?

– Они без конца ломаются, и там всегда липкие сиденья.

– Боже мой, Бейли, – смеется Портер, – вам в столице подсовывают сломанные аттракционы? – Он нарочито насмешливо качает головой и вздыхает. – Ну хорошо, из уважения к твоему печальному опыту знакомства с аттракционами в парках развлечений, так и быть, покатаю тебя на «пчелах».

– На каких еще «пчелах»?

– На «пчелах». Которые жужжат, вот так: «Ж-ж-ж! Ж-ж-ж!» – Он тянет меня за рукав рубашки, увлекая за собой и улыбаясь своей ленивой, сексуальной улыбкой. – Сейчас мы прокатимся по канатной дороге в креслах, раскрашенных под шмелей. Тех самых, что уносят всех желающих к поросшим секвойями скалам, возвышающимся над пляжем. Они возьмут нас на борт рядом с огромным золотистым колесом на набережной, сверкающим яркими-яркими огнями. Пора знакомиться с новым городом, Райделл. Вперед!

Глава одиннадцатая

«Мне просто нужен человек, с которым можно достойно поговорить за обедом».

Том Хэнке, «Неспящие в Сиэтле» (1993)

– В чем дело? – спрашивает Портер, когда мы шагаем по набережной, и до меня вдруг доходит, что билеты – и на чертово колесо, и на канатную дорогу с креслами, раскрашенными под шмелей, – продаются рядом с идиотским окошком, где всем желающим предлагается съездить посмотреть на китов.

Об этом я не подумала.

– Черт! Честно говоря, мне не хотелось бы, чтобы он меня сейчас увидел, – говорю я.

На какое-то мгновение Портер явно испытывает замешательство:

– Патрик? А ему-то какое дело?

В ответ я лишь тяжело, протяжно вздыхаю.

– Ну хорошо, хорошо, – ворчит он, хотя я и не думаю, что его действительно охватило раздражение.

Больше похоже, что Портер меня жалеет, от чего становится только хуже.

– Иди вон туда и жди меня у входа, я сейчас приду.

Спорить с ним у меня нет сил. Я ковыляю в сторону подъемника и жду, наблюдая за тем, как сутулый филиппинец – судя по беджику, его фамилия Райе – скрежещущим голосом дает указания, помогая нескольким замешкавшимся клиентам сойти на землю. Если не считать раскрепощенных донельзя парня и девушки, судя по возрасту студентов, других желающих воспользоваться канатной дорогой не наблюдается. Я их в этом не виню.

Щупальца тумана тянутся к раскачивающимся сиденьям, очень похожим на те, которыми пользуются горнолыжники, но выкрашенным в желто-черный цвет. Толстые металлические тросы, по которым сиденья над набережной уносятся к горным вершинам, покоятся на Т-образных опорах – один на подъем, второй на спуск. На каждой из этих мачт сияют яркие белые огни, но туман настолько плотный, что примерно на полпути они попросту… исчезают. Сегодня я даже не вижу скал.

– Доброе утро, – говорит механик, когда я с ним здороваюсь.

– А что вы делаете, когда подъемник ломается? – спрашиваю я. – Как вы это определяете?

Проследив за моим взглядом, он вытягивает шею, вглядывается в туман и говорит:

– Никак. Успокоил, называется.

После паузы, затянувшейся на целую вечность, возвращается Портер. Вконец запыхавшись, он сжимает в руках билеты и небольшой пакет из вощеной бумаги.

– Приветствую вас, мистер Райе, как жизнь? – весело здоровается он с механиком.

– Еда на подъемнике запрещена, Портер, – скрежещет старик.

Портер прячет пакет за пазуху и до половины застегивает «молнию».

– Мы достанем ее, только когда доберемся до скал.

– Ладно, – с улыбкой соглашается филиппинец, протягивает руку и подводит нас к подъемнику.

Пока я не передумала, мы усаживаемся в раскачивающиеся сиденья за обнимающейся парочкой студенческого возраста. На каждом из них могут комфортно разместиться два человека, и хотя над нашими головами красуется черно-желтый полосатый навес, тела открыты всем ветрам. Это означает, что (А) нам в спину с силой дует с берега бриз, а прямо перед нами (В) красуется влюбленная парочка, обладающая поистине неугомонными руками. Обалдеть.

Механик опускает горизонтальную перекладину, расположенную на сиденье на уровне пояса и заменяющую ремень безопасности. Я искоса поглядываю на Портера. Не думала, что мне придется сидеть к нему так близко. Наши ноги почти соприкасаются, а на мне только короткая юбка. Я вся сжимаюсь, стараясь стать как можно меньше.

– Пятнадцать минут наверх, – говорит механик, шагая рядом с нашим медленно движущимся сиденьем, – и столько же вниз, когда будете готовы вернуться. Наслаждайтесь.

И мы отправляемся в путь. В животе будто что-то переворачивается, что вообще-то глупо, если учесть, что мы даже еще не оторвались от земли – этим «пчелам» сначала надо немного пожужжать.

– Как ты, Райделл? – спрашивает Портер. – Высоты не боишься?

– Сейчас узнаем, – отвечаю я, когда пальцы моих ног, скользящие по земле, теряют с ней контакт и мы отправляемся в медленный полет.

– Вот увидишь, тебе понравится, – заверяет меня Портер, – когда мы через пару минут вонзимся в туман, будет просто здорово.

Когда механик подъемника неспешно направляется к входу на аттракцион, Портер на несколько дюймов расстегивает «молнию» куртки, сует за пазуху руку и через секунду извлекает на свет Божий что-то кремовое размером с половину мяча для гольфа. На восхитительное короткое мгновение я ощущаю запах ванили, но он сразу же сует сладость в рот, начинает жевать и закрывает от удовольствия глаза:

– Мм… пальчики оближешь.

– Что это? – спрашиваю я.

– На «пчелах» есть запрещено, – напоминает он мне, вынимая из кармана шорт телефон, – ты уверена, что готова нарушить правила?

Сегодня я не завтракала. Слишком нервничала перед встречей с Патриком. Вот мужлан. Я до сих пор не верю в случившееся. Это как дурной сон, который тебе никак не удается стряхнуть. А тут еще Портер вытаскивает из куртки и машет прямо перед носом чем-то теплым и ванильным.

– Что это так непревзойденно пахнет? – жалобно скулю я.

– Грейси не говорила, что каждый раз, когда речь заходит о выпечке, ты становишься сладкоежкой.

Он тычет пальцем в телефон и достает еще один ванильный шарик. Похоже на миниатюрный ванильный кекс, к тому же пахнущий кокосом. Впрочем, этот запах может исходить и от Роса.

– Вообще ей больше ничего не расскажу, – выражаю недовольство я, болтая в воздухе ногой, когда мы поднимаемся над землей.

– Вот оно, – произносит Портер, отыскав наконец что-то в телефоне. – Новый тест. Поехали.

– НИКАКИХ ТЕСТОВ.

– Все будет нормально, – говорит он, – обещаю тебе.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что у меня полный карман лунных кексов, – с медленной улыбкой отвечает он.

Я понятия не имею, что это такое, но ужасно хочу попробовать. В животе у меня урчит.

– Ничего себе! Райделл, у тебя что, там дракон? Или какая другая зверюга?

Моя голова клонится вниз, я наконец сдаюсь и плаксивым голосом говорю:

– Ладно, уговорил, но если мы вдруг застрянем на этом летающем шмеле и ты начнешь меня доставать, то знай, что коготки у меня острые и им не составит труда добраться до твоих глаз.

Я машу у него перед носом ногтями винтажной миндалевидной формы, сверкающими свежим красно-рубиновым лаком.

– Действительно острые, – присвистывает он. – Какой гламурный маникюр. А я то, дурак, считал тебя холодной, равнодушной букой. Сахар будит в тебе демона. Портеру это нравится.

Я начинаю немного нервничать, но не до такой степени, чтобы расхотеть кексов.

– Сделаем так. Вот это, – он достает один из своих призов, – лунный кекс. Одно из фирменных блюд Коронадо Ков. Только что из печи в кондитерской «Тониз Бейкери», вон там. – Портер тычет пальцем назад. – Как думаешь, тебе понравится? Лично я думаю, да.

Портер держит его кончиками пальцев. Я хватаю кекс, нюхаю его и разрываю пополам. Пробую на вкус. Восхитительно. Выпечка рыхлая и воздушная. Посыпана ванильным сахаром.

– Мм… – говорю я.

На лице Портера отражается триумф.

– Что я тебе говорил? Теперь перейдем к тесту, который на этот раз предназначен для нас обоих. Касается… скажем так, дружбы. Сначала каждый из нас ответит на несколько вопросов, потом посмотрим, насколько мы друг другу подходим и кем можем стать – хорошими друзьями или же злейшими врагами.

– Фи, – с набитым ртом говорю я, глотаю и стряхиваю с груди крошки. – Я и так знаю, что врагами. Тест окончен, давай сюда кекс.

Я тяну к нему пальцы. Он смеется и слегка по ним бьет:

– Получишь, когда ответишь на первый вопрос. Ну что, готова? Итак, – начинает читать он. – Когда мы ссоримся, это: (А) похоже на Третью мировую войну, и, чтобы помириться, нам требуется несколько дней; (В) мы ругаемся вдрызг, но быстро отходим; (С) мы вообще никогда не ссоримся. Ну, что скажешь? А, В или С?

О боже, дались ему эти тесты. Грейс была права: он просто маньяк.

– Только не С, – говорю я. – Но и не А. Думаю, что В. Страшно ругаемся, но быстро отходим. И то только потому, что ты подкупаешь меня едой. Продолжай в том же духе, и все будет в порядке.

– Значит В. – Он протягивает мне еще один кекс, не отрывая от телефона глаз. А когда я его беру, читает следующий вопрос: – Наше излюбленное времяпровождение: (А) тусоваться на вечеринках в кругу друзей, и чем веселее, тем лучше; (В) всегда пребывать в движении и никогда не стоять на месте; (С) тосковать в одиночестве.

– Ты, вероятно, выберешь один из первых двух вариантов, в то время как я третий. Как думаешь, это нарушает наш баланс сил?

– Не-а. По правде говоря, я тоже склоняюсь в пользу варианта С.

Хм, ну хорошо. Даже не знаю, верить ему или нет. В выходной, опять же, он один идет в магазин, торгующий видео, хотя лично я представляла его себе совсем иначе.

– Эй, гляди-ка! – говорю я, опуская вниз с сиденья глаза. – Под нами колесо обозрения.

Набережная отсюда выглядит необычно – лишь небольшие пятна цвета да крыши строений. Слева от меня проносятся автомобили, но кому охота смотреть на город? Помимо своей воли я бросаю вперед взгляд и вижу парня с девушкой, лапающих друг друга руками. Ничего себе – у них там, похоже, не только поцелуи. Я быстро отвожу глаза и недовольно говорю:

– Да, быстрыми эти подъемники не назовешь.

– Лично я даже немного вздремнул, – отвечает Портер, – нет, правда. Теперь следующий вопрос. Сталкиваясь с проблемой, мы: (А) никому о ней не рассказываем; (В) тут же бежим к окружающим за советом; (С) туманно намекаем, надеясь, что они сами все поймут.

– Что до меня, то мой вариант А.

Я деликатно засовываю руку в расстегнутую куртку Портера, нащупываю пальцами пакет из вощеной бумаги, достаю из него еще один кекс и только в этот момент поднимаю глаза, застывая в нерешительности.

– Все нормально, – говорит он, – бери не стесняйся.

– Ой, – мои губы расплываются в смущенной улыбке, – я, кажется, делаю что-то не то.

– Ты всегда засовываешь руки парням под одежду? – спрашивает он.

– Нет, только если у них там хорошая выпечка.

– Когда завтра пойду на работу, напихаю в брюки десять фунтов кексов, – ворчит он про себя и тут же ойкает, когда я несильно бью его по руке.

– Следующий вопрос, исключительно из любви к ванильному сахару, – обращаюсь я к нему, – кстати, а твой тест длинный?

– Подожди, в ответ на предыдущий вопрос ты определилась в пользу варианта А? Тогда я выбираю В, – говорит он, и я отчаянно пытаюсь вспомнить, о чем там шла речь. – Теперь последний, вполне способный оказать самое пагубное влияние на фактор нашей совместимости. Что самое главное в… допустим, в дружбе: (А) иметь общие интересы; (В) нравиться друг другу; (С) в любых обстоятельствах быть рядом, что бы ни случилось.

Я глотаю остатки кекса.

– Странный вопрос… Мне кажется, на него должен быть еще один вариант ответа – (D) все вышеперечисленное.

– Здесь такого нет. Так что выбирай из того, что есть.

– Я отказываюсь.

– Не имеешь права.

– Как это не имею? Очень даже имею, «Горячая штучка».

– И как теперь узнать совместимы мы с тобой или нет? – стонет он.

Что это: он меня просто поддразнивает или за его дурашливостью скрывается что-то еще?

– А я откуда знаю? Мне кажется, вместо того чтобы проходить всякие дурацкие тесты, лучше просто стать друзьями и посмотреть, что из этого получится.

Он с показным видом выключает телефон и сует его в карман:

– Да, в наше время никто не может оценить тонкого искусства хорошего теста. Слушай, а ведь мы почти у цели. Пристегните ремни. Надеюсь, ты не боишься темноты и других ужасов, которые ждут нас впереди. Если захочешь, можешь смело залезать мне в куртку за кексом.

В самый последний момент я поворачиваю голову и смотрю вперед – наши сиденья входят в плотную пелену накатывающего с океана тумана. Вообще-то Портер перегнул палку. Непроглядной эту серую мглу уж никак не назовешь. Мы по-прежнему видим друг друга, хотя парочка впереди теперь просматривается не так отчетливо, как и редкие грузовики или земля внизу. Запаха у него действительно нет, к тому же он совсем не влажный. Однако в легких от него все равно наблюдаются какие-то перемены.

– Почему здесь летом стоят такие туманы?

– Тебе в самом деле интересно?

Даже не знаю, как ответить на этот вопрос.

– Ну… думаю, да.

– Ну что же… понимаешь, туман образуется над водой от холода. А Тихий океан остается холодным по двум причинам. Во-первых, с Калифорнийским течением к нам с Аляски идет холодный воздух, а во-вторых, с океанских глубин тоже поднимается ледяная вода под влиянием процесса, известного как апвеллинг, – в его основе лежат южные ветровые течения. Океан приходит в движение, под воздействием всплывающих на поверхность холодных масс воздух остывает, а содержащаяся в нем влага конденсируется, в итоге образуя туман. Летнее солнце прогревает воздух, он устремляется вверх, и вскоре от плотного марева не остается и следа.

Я смотрю на него во все глаза. Думаю, у меня отвисла челюсть, хотя с уверенностью ничего сказать не могу.

Он чешет лоб и тихо про себя ругается, сводя на нет всю свою речь.

– Я свихнут на погоде. Это все из-за сёрфинга. Чтобы поймать наилучшую волну, нужно разбираться в приливах, отливах, зыби, штормах… Вероятно, я действительно проникся интересом к вещам подобного рода.

Я смотрю на его замысловатые красные часы для сёрферов, выглядывающие из-под манжеты куртки. По ним можно узнать погоду и рассчитать приливы. Кто же мог знать, что он у нас такой умник?

– Ты меня удивил, – говорю я, ничуть не лукавя, – если мне когда-нибудь придется что-либо списывать на уроке биологии, то такого соседа по парте, как ты, просто не найти.

– В прошлом году я посещал курсы углубленного изучения биологии и по их окончании получил высший балл. Сейчас примерно на таких же курсах изучаю охрану окружающей среды и химию, причем последнюю уже второй год.

– Гадость какая. Ненавижу науки, все до единой. История и английский – да, остальное нет.

– Ненавидишь науки? Бейли-Бейли-Бейли! У меня такое ощущение, что мы с тобой две полные противоположности во всех мыслимых отношениях.

– Что да, то да, – с улыбкой соглашаюсь я.

Не знаю почему, но от происходящего у меня кружится голова, я чувствую себя ветреной и легкомысленной.

Он смеется с таким видом, будто я отпустила уморительную шутку, и перегибается через ограничительную перекладину:

– Ну, что скажешь о нашем калифорнийском тумане? Здорово, правда?

Он складывает руку чашечкой, будто может набрать в нее немного мутной белизны.

В виде эксперимента я тоже протягиваю ладонь:

– Да, действительно здорово. Мне нравится наш туман. Ты был прав.

Весь оставшийся путь наверх мы сидим с ним вот так рядышком, пытаясь хватать руками туман.

На финише ожидающий нас механик поднимает перекладину, и мы с Портером оказываемся на воле. Поднимаемся к скалам на самую вершину. Кроме крохотного магазинчика сувениров под названием «Горшочек меда» – не хочу никого разочаровывать, но шмели никакого меда не дают, – там также есть небольшая площадка с ограждением, по периметру которой стоит несколько нацеленных на океан телескопов, которыми можно воспользоваться, бросив в щель монетку. В ясный день мы могли бы посмотреть в них на «Пещерный дворец», но сегодня увидеть что-нибудь чрезвычайно трудно, поэтому народу там топчется совсем немного. Погода стоит ветреная и холодная, особенно для июня.

Никогда не думала, что в Калифорнии она носит такой неустойчивый характер. Прошу Портера рассказать о ней побольше. Сначала, полагая, что я над ним потешаюсь, он немного протестует, но потом мы облокачиваемся на перила из кедра, доедаем последние кексы, и он рассказывает мне об океанских течениях, о приливах и отливах, о секвойных лесах и папоротниках, об экосистемах, о том, как в последние несколько десятилетий тумана стало меньше и как ученые ломают головы, пытаясь понять, почему так получилось и как это явление остановить.

Мне странно слышать, когда он все это говорит, так же странно, как видеть шрамы на его руке. Я пытаюсь сложить воедино все разрозненные фрагменты: охранник, чей острый язык на работе поднимает на смех мои туфли от разных пар; сёрфер, оттаскивающий обкурившегося дружка Дэйви с дороги; брат, чьи глаза блестят, когда он рассказывает о достижениях сестры; парень, отбивший пять, когда я схватила воришку, укравшего статую мальтийского сокола… и ботаник, которого я вижу перед собой сейчас.

Может, Уолт Уитмен действительно был прав. Мы все противоречим сами себе и несем в душе самые разные начала. И как тогда вообще понять что каждый из нас на самом деле представляет?

Портер наконец и сам замечает, что слишком много говорит, и его загорелое лицо заливается краской смущения. Картина просто восхитительная.

– Ну все, хватит, – заявляет он, – ну а ты в этой жизни к чему проявляешь интерес?

Я на мгновение застываю в нерешительности, желая рассказать ему о кинематографе так же страстно, как он только что говорил об океанских дождях, но тут же вспоминаю инцидент с Патриком и испытываю что-то вроде дурноты. Сегодня у меня нет желания все это повторять. Пожалуй, в другой раз.

– История, – иду я на компромисс, совершенно не греша против истины. – Раз уж наступило время исповеди, признаюсь как на духу – в последнее время я подумываю о том, чтобы стать архивариусом или работать в музее.

Лицо Портера озаряется, словно я напомнила ему о чем-то важном.

– Типа, раскладывать все по полочкам и вносить сведения в каталоги?

– Вроде того. Еще есть вариант стать музейным смотрителем, я точно не знаю.

Озвучив вслух свои планы, я чувствую себя не в своей тарелке. Меня немного корежит, хочется куда-нибудь улизнуть, но мы стоим на скале, поэтому бежать особо некуда.

– Так что работать в «Погребе» для меня хоть и не предел мечтаний, но для начала сгодится. Чтобы потом было что писать в резюме.

Он искоса смотрит на меня, и я еще немного рассказываю ему о своих музейных устремлениях, идеально вписывающихся в мой образ жизни Ловкача-Пройдохи: держаться в тени, не подвергать себя стрессу, трястись над предметами древности и заботливо хранить исторические реликвии, что подавляющему большинству людей кажется занятием до омерзения скучным. Как бы мне ни нравилось кино, стать режиссером у меня желания нет. Чем дольше я живу, тем больше это понимаю. Спрячься подальше, детка. Я с превеликим удовольствием буду копаться в коробках со старыми папками.

– Мне нравится извлекать на свет божий то, что люди когда-то забыли. Кроме того, я действительно обладаю неплохими организаторскими способностями.

– Это я уже заметил, – слегка улыбается Портер.

– В самом деле?

– Твой ящик для денег. Купюры в нем всегда сложены одной и той же стороной, смятые уголки расправлены. Аккуратными пачками, которые остается только стянуть лентой и положить в сумку для инкассации. У большинства же в ящиках царит настоящий хаос, а банкноты валяются как попало.

Мои щеки полыхают румянцем. Странно, что он обращает на подобные детали внимание.

– Я люблю, когда все чисто и аккуратно.

Всему виной дурацкая бухгалтерская кровь.

– Аккуратно – это хорошо. Что бы ты ни говорила, а склонность к наукам в тебе все же есть.

– Ну уж нет! – восклицаю я. – Спасибо за комплимент, но тут ты не прав.

Он тихо посмеивается, и в уголках его глаз собираются морщинки.

– Но… ты же не собираешься до конца жизни работать в Парилке?

– Боже мой, конечно нет, – с кислой миной на лице отвечаю я, – только не в Парилке.

От одного этого названия нас тут же одолевает жажда, мы направляемся в «Горшочек меда» и берем попить. А когда приканчиваем напитки, сквозь туман пробивается солнце, рассеивая свои лучи в полном соответствии с любопытным научным фактом, о котором я только что узнала, и полуденный воздух пропитывается ароматом, который обычно царит за папиным домом, – чистым, свежим запахом секвойи и сосны. На Восточном побережье ничего подобного нет и в помине.

Потом, отправляясь в обратный путь, мы устраиваемся на сиденье ближе друг к другу. Намного ближе. Я чувствую рядом Портера и исходящее от него тепло. Шорты для сёрфинга, в которые он облачен, длиннее моей юбки, но когда сиденье подается вперед, наши икры входят друг с другом в контакт. Я неподвижно смотрю на место их соприкосновения и на крохотное мгновение подумываю отодвинуться, чтобы снова стать маленькой, как по пути наверх. Но…

Но ничего такого не делаю.

Как и он.

Перекладина вновь опускается, мы на какое-то время оказываемся в ловушке. Рука к руке. Нога к ноге, плоть к плоти. Сердце в грудной клетке бьется будто в такт какой-то песне. Я то и дело ощущаю на себе его взгляд, но не осмеливаюсь в ответ поднять на него глаза. Всю дорогу вниз мы молчим и лишь наблюдаем, как город на наших глазах становится все больше и больше.

Когда до земли остается каких-то несколько ярдов, Портер едва слышно говорит:

– Помнишь, я говорил, что твой вкус отдает шампанским? Потом на несколько мгновений умолкает. Мистер Райс улыбается, ожидая момента, когда можно будет поднять перекладину.

– Я лишь хотел сказать, что мне нравится, как ты одеваешься. И нравится твой стиль… Ты чертовски сексуальна.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>*НОВЫХ СООБЩЕНИЙ НЕТ*

Глава двенадцатая

«Если то, что я думаю, происходит снова и снова, то лучше не надо».

Мерил Стрип, «Фантастический мистер Фокс» (2009)

У меня в голове полная каша. С тех пор как мы с Портером отправились кататься на «пчелах», прошло восемь часов, а его слова никак не идут у меня из головы. Чертовски сексуальна!

Я!

Он!

Что?

Он больше ничего не сказал и едва бросил в мою сторону взгляд, объяснив, что ему надо бежать, потому как после обеда он обещал матери помочь в магазине разгрузить какой-то товар. Кажется, я поблагодарила его за кексы и за билет на подъемник. Но до конца не уверена, потому что была слишком потрясена. По-моему, сказала, что увидимся на работе. Мистер Райс спросил, все ли со мной в порядке, из чего можно сделать вывод, что я стояла слишком долго, изображая из себя заправского лунатика. Потом протопала по песку полмили и вышла к парковке – как оказалось, совсем не к той, что надо, поэтому, чтобы забрать Крошку, мне пришлось возвращаться обратно.

– Это все, что ты съела? – спрашивает папа, сидя слева от меня.

Я опускаю глаза на тарелку. Она стоит практически нетронутой, но совсем не потому, что мне не понравилось блюдо. Наоборот, еще как понравилось, вкусно до необыкновения. Я сижу за розовым столиком для пикников на северном берегу небольшой бухточки, примостившейся в стороне от исступленной, снующей по набережной толпы. Напротив нас устроилась Ванда, прошу прощения, сержант Мендоза. Теперь, когда она надела джинсы и мы все вместе ужинаем перед фургончиком посоле, пользующимся в мире весьма сомнительной славой, видеть в ней полицейского как-то не получается. Этому способствует и тот факт, что отец называет ее Вандой, при этом каждый раз слегка улыбаясь, хотя я не думаю, что отдает себе в этом отчет. Думаю, они даже игриво толкают друг друга ногами под столом на песке, но я слишком поглощена своими мыслями, чтобы это проверять.

Посоле, оказывается, представляет собой удивительное мексиканское рагу, которое готовят на медленном огне из бульона, кукурузы, стручкового перца и мяса. Фургончик предлагает клиентам на выбор красное, зеленое и белое посоле, я взяла белое, со свининой, самое умеренное. Сверху оно посыпано мелко порубленной капустой и редисом, а на каждом столе стоит тарелка с лимонными дольками. В Тихий океан медленно опускается солнце, небо уже окрасилось в безумные золотисто-лиловые тона, фургончик посоле сверкает разноцветными огнями, развешанными над столиками, и вся картина выглядит празднично и нарядно. По крайней мере, должна выглядеть. Но вдали, на фоне хмурых волн, виднеются силуэты сёрферов, напоминая мне о Портере, от чего я тревожусь и схожу с ума.

Вот почему мне кусок в горло не лезет.

Но есть все же надо. Умирая от голода, я веду себя просто глупо. У меня нет желания становиться одной из тех девиц, которые, сходя с ума по парню, напрочь забывают о еде. Это всего лишь Портер Рос. По сути, мы с ним злейшие враги. Взять хотя бы этот идиотский тест на нашу совместимость – мы же его не прошли, не так ли? Или все же прошли? Честно говоря, воспоминаний об этом память не сохранила. Помню только каким умным и основательным он казался, когда рассуждал о фитопланктоне и океанских течениях, и как меня щекотали тоненькие волоски на его ноге, когда шаталась кабина подъемника.

Стоит опять об этом подумать, как меня бросает в жар. Господи, помоги мне!

Но может, у него и в мыслях ничего такого не было? Может, он просто меня задирал? Неужели да? По телу прокатывается новая волна паники.

Нет, нет и нет. «Этого не может быть», – бьется в голове единственная мысль, и мозг полыхает ужасом.

Быть того не может, чтобы Портер Рос запал мне в душу.

– Бейли?

– А? Что? Нет-нет, мне понравилось. Правда. Удивительный вкус. – Я беру ложку и отвечаю папе, стараясь, чтобы мой голос звучал как обычно. – Просто у меня сегодня выдался какой-то непонятный день.

Я старательно изгоняю Портера из головы. Надо есть посоле. Сосредоточиться на чайках, которые носятся во всех направлениях над побережьем. Папа обращается к Ванде и проникновенным голосом говорит:

– У нее сегодня было свидание.

– Да? – отвечает Ванда, и линия ее рта изгибается в улыбке.

– Пап, перестань.

– И как его зовут? Патрик? Ты ведь так и не сказала мне, как оно прошло.

– Если тебе так хочется знать, то хуже некуда, – отвечаю я, тычу в землю большим пальцем руки и протяжно, презрительно фыркаю. – У твоей дочери, оказывается, двойка по химии человеческих отношений, потому что Патрик, как выяснилось, гей. Смешно, правда?

Лицо Ванды принимает огорченное выражение.

– А сразу он этого не мог сказать?

– Это не его вина, – звучит мой ответ. – Я сама исходила из ложных предпосылок.

Отец стискивает зубы и поочередно проходит через несколько стадий неловкости, понятия не имея, что мне ответить.

– Бедная ты моя. Я… мне… жаль?

– Ты всегда говорил мне не быть самонадеянной…

– … чтобы не выглядеть потом идиоткой, – заканчивает он одно из своих любимейших идиотских изречений. Потом немного расслабляется и обнимает меня за талию: – Мне действительно тебя жаль, малышка. Ну да ладно, не расстраивайся, в этом городе полно симпатичных парней.

Ванда втихомолку улыбается.

– Пап, ты что? Ушам своим не верю! Неужели ты произнес это в присутствии своей женщины? – трагически шепчу я и кладу ему на плечо голову.

– Я и сам не верю, – признает он, потирая мне спину, – забавная все-таки вещь – быть родителем.

Ванда вытирает салфеткой губы и кивает:

– Это верно. Мой сын на два года старше тебя, Бейли. Только что он пережил ужасный разрыв.

– Погодите, у вас что, есть сын?

Она кивает в ответ:

– Пять лет назад я развелась. Сейчас ему девятнадцать, вскоре ему предстоит стать студентом колледжа, и сейчас он занимается на подготовительных курсах в Кэл Поули, альма-матер твоего отца. Собирается стать инженером-электриком. Он у меня парень смышленый.

Пока она рассказывает мне о сыне, я погружаю ложку в рагу, размышляя о том, суждено ли мне когда-нибудь встретиться с этим парнем. А если отец женится вновь? У меня что, будет сводный брат? Думать об этом как-то странно. Ванда, опять же, выглядит просто классно, а из ее слов об Энтони – так зовут сына – можно сделать вывод, что он самый потрясающий парень на всей планете. К тому же отец любит меня и никогда не принимает поспешных решений. У меня в голове не укладывается, чтобы он безудержно стремился к новому браку, в отличие от мамы, которая, к слову говоря, так и не позвонила, даже для галочки. Нет-нет, я не считаю дни и не выплакала все глаза, будто десятилетняя девочка, которую увезли отдыхать в летний лагерь и которой так не хватает ее мамочки.

Но тем не менее. Неужели трудно позвонить или прислать по электронной почте письмо?

Если она считает, что я позвоню ей первой, это ее проблемы. Мне вроде бы не полагается быть взрослой. Покончив с едой, встаю из-за стола, достаю из расположенного под сиденьем «Крошки» багажника сумочку и вытаскиваю телефон. С отцом и Вандой мы встретились здесь, когда я ехала домой. Ноги несут меня обратно к столику, но в этот момент мое внимание привлекают несколько серферов, стаскивающих вдали свои мокрые гидрокостюмы. Доски они воткнули в песок, водрузив в виде надгробий, и теперь устало тащатся к фургончику посоле. Когда я вглядываюсь в лица этой троицы, пульс набирает обороты. Портера среди них нет, зато по пляжу ковыляет кое-кто другой: Дэйви.

Мразь.

Честно говоря, у меня нет никакого желания встречаться с ним опять, особенно когда рядом папа. К сожалению, как бы низко я ни наклонилась к столу, пытаясь за ним спрятаться, этого еще недостаточно для того, чтобы укрыться от затуманенного взора укурка.

– Ба, какие люди, мисс маленькая штучка, – грубо говорит он, – ковбойша. Та самая, что работает с Портером в «Погребе».

Я приподнимаю на пару дюймов руку над столом, едва заметно ему машу и вскидываю подбородок.

– Дэйви, – говорит он, тыча себя в грудь, как всегда обнаженную, хотя на двух других сёрферах одежда имеется.

И при этом дрожит. Ты бы хоть какую завалящую рубашку надел, чел.

– Друг Портера, помнишь?

– Привет, – отвечаю я, полагая, что промолчать будет неправильно.

Ну зачем, зачем он упомянул Портера?

– Твоя «Веспа»? – спрашивает он. – Обалденная тачка. По виду настоящая. Восстановленная, что ли?

Не успеваю я ответить, как Ванда выпрямляется на стуле и говорит:

– Что вы здесь делаете, мистер Труанд?

– А, миссис Мендоза, – произносит Дэйви, внешне ничуть не смущаясь ее присутствия, – не узнал вас в гражданке.

– С твоего позволения, сержант Мендоза, и могу тебя, паршивца, запросто арестовать, что бы на мне сейчас ни было надето.

– Буду иметь в виду, – отвечает Дэйви, улыбаясь не хуже страхового агента.

Из-за соседнего столика встают две девушки постарше, в стрингах и футболках, чтобы выбросить мусор, и дружки Дэйви начинают к ним приставать самым что ни на есть безобразным образом. Мне удается расслышать лишь обрывки фраз, в том числе «вот это задница» и «я бы в такую зарылся всей физиономией», и мне хочется либо умереть, либо оторвать им причиндалы. Девушки отшивают их, показывая средний палец; после грубой, скоротечной перепалки приятели Дэйви сдаются и шагают дальше к фургончику посоле, будто для них произошедшее не бог весть что. Просто еще несколько минут наполненного скукой дня.

Представление окончено, и Дэйви возвращается к разговору со мной:

– Как бы там ни было, ковбойша, мое приглашение остается в силе. Ты не забыла?

Он подносит к губам палец и подмигивает. Чтобы понять, что он намекает на посиделки у костра, мне требуется несколько мгновений. Ничего удивительного в этом нет. Кто может сказать что-то наверняка, когда речь заходит об этом идиоте? Я ничего не отвечаю, а он ничего не замечает. Вместе с дружками Дэйви уже переключил внимание на машину, набитую такими же придурками, как они. Троица бросается им навстречу. Ну слава богу. Мне до омерзения неприятно находиться на одном пляже с такими подонками. Они оскорбляют общество – хотя бы тем, что дышат с нами одним воздухом.

– Уходи, уходи как можно быстрее, – едва слышно говорю я, – пожалуйста.

– Ты его знаешь? – спрашивает Ванда с озабоченным видом, как и полагается полицейскому.

Теперь озабочен и папа, как и полагается отцу.

– Нет-нет, – протестующе машу я рукой, – просто он знает одного парня, с которым мы вместе работаем.

– Ты имеешь в виду Портера Роса? – спрашивает отец. – Я думал, он охранник в музее, а не бездельник, без конца шатающийся на пляже.

Теперь понятно, кто первый произнес при мне эту фразу.

– Ну да, – говорю я. – То есть нет.

Вот черт! Не хотелось бы, чтобы в понимании отца они как-то ассоциировались.

– Портер совсем не такой, как Дэйви. Я даже не знаю, дружат ли они сейчас. С Дэйви я случайно столкнулась на набережной и он стал называть меня «ковбойшей», увидев, что я купила шарф. А потом пригласил меня потусоваться, но это еще не значит, что я куда-то пойду или…

– Не горячись, успокойся, – говорит папа.

– Дэйви выглядит такой скотиной, что просто жуть берет.

Ванду мой ответ, похоже, удовлетворил.

– Держись от него подальше, Бейли. Я не шучу. От него одни проблемы. Я его не раз задерживала, но он благодаря формальностям всегда выходил сухим из воды. Парень постоянно под кайфом, причем речь здесь идет не об алкоголе или травке, а о серьезных наркотиках. Ему нужна помощь, но родители не настолько им дорожат, чтобы его спасать.

О боже. Я тут же вспоминаю магазинчик винтажной одежды, странный разговор, свидетелем которого мне довелось стать, и ярость, охватившую Портера, когда он увидел выходящего из лавки Дэйви.

– Но Портер не… – говорю я и тут же, не договорив фразу, жалею, что вообще произнесла его имя.

– С Портером все в порядке, – говорит Ванда, надеюсь, не замечая, какое облегчение мне приносят ее слова, – по крайней мере, я думаю именно так. Семье Росов пришлось через много пройти, но люди они хорошие. Несмотря на это, с такой публикой тебе лучше не связываться. Если Портер водит дружбу с Дэйви, мой тебе совет – обходи их десятой дорогой, чтобы уберечься от беды.

Последние слова она адресует не столько мне, сколько отцу, который в ответ кивает головой с таким видом, словно все понимает. Посыл получен.

Ассоциативная смерть. Теперь в папином гроссбухе напротив имени Портера Роса стоит большая красная галочка. А я даже не понимаю, что это для меня означает, потому как не знаю, что происходит между Портером и мной. Но если бы даже мне, чисто гипотетически, все же хотелось бы, чтобы что-то происходило, то не означает ли предостережение Ванды, что теперь это невозможно?

Я знаю только одно: о том, чтобы сказать отцу о посиделках у костра, не может быть и речи. Ведь шансы на то, что Ванда прекрасно осведомлена об этой тусовке, весьма велики, а он вполне может обратиться к ней за советом. Проблема в том, что сейчас мне действительно хочется туда пойти. Меня просила Грейс, а давать задний ход я не хочу. К тому же там, скорее всего, будет и Портер…

Но… (Ну почему всегда присутствует какое-то «но»?)

Но есть один человек, которого я в этой неразберихе совсем не учла. Алекс. Может, спросить совета у него? Или хотя бы попытаться рассказать, что происходит. В конечном итоге, он, может, просто живет своей обычной жизнью и остается самим собой, пока я, будучи гадким-прегадким человеком, целыми днями ношусь за ним по всему городу. Неужели он не заслужил высказать по этому вопросу свое авторитетное мнение?

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ!

@alex: Предсказание, сделанное тобой по моему гороскопу, сбылось весьма необычным образом.

@mink: В самом деле?

@alex: Твой совет сработал. Я не побоялся рискнуть и в итоге провел один из лучших дней за очень долгое время.

Ты была права. Человеку действительно здорово открывать для себя новые возможности.

@mink: Забавно, что ты мне сейчас об этом говоришь, ведь я как раз хочу спросить у тебя совета по поводу того, стоит ли мне совершать некий шаг. (Речь, кстати, совсем не о том, чтобы лететь к отцу. Просто чтобы все было предельно ясно и понятно. Я не говорю, что этот проект никогда не осуществится, но на данный момент его реализация приостановлена.)

@alex: Мой совет – ДА, совершай.

@mink: Но ты ведь даже не знаешь, что я имею в виду.

@alex: Но я же ведь не знал, что имел в виду твой гороскоп, а предсказание все равно сбылось. Воспользуйся данным тебе шансом, Минк. Ты помогла мне, теперь я помогаю тебе. Что бы ты ни задумала, мой тебе совет – осуществляй свой план. Хуже уже не будет.

Глава тринадцатая

«Говоря об одиночестве, люди никогда не врут».

Монтгомери Клифт, «Отныне и во веки веков» (1953)

В следующий раз мы с Портером работаем в разные смены. По сути, в музее мы встретимся только в субботу. И хотя я не бегала без конца смотреть график дежурств, разочарование, охватывающее меня, когда я беру мой ящик для денег и вместо буйной кудрявой шевелюры Роса вижу перед собой седые волосы мистера Пенгборна, настолько велико, что мне даже приходится приказать себе мысленно встряхнуться. Почему меня до такой степени заботит какой-то мальчишка? Это не в моем духе. Совсем не в моем.

– Не передумала насчет сегодняшнего вечера? – спрашивает Грейс, когда Пенгборн препровождает нас в Парилку, весело насвистывая мотивчик, в котором я узнаю песенку Пола Саймона. А когда я слишком долго медлю с ответом, хватает меня за рукав оранжевого жилета и добавляет: – Не пытайся меня сегодня кинуть, Бейли Райделл.

– С чего мне тебя кидать? – со смехом отталкиваю от себя ее я. – Просто дело немного усложнилось. Мне придется немного приврать отцу насчет того, куда мы собираемся. Поэтому когда заедешь за мной, о сёрферах даже не заикайся.

Она морщит лицо, взглядом говорит мне «как скажешь», а вслух добавляет:

– В восемь часов.

– Хорошо, в восемь. Я буду готова, обещаю тебе.

Пенгборн пританцовывает у двери будки для продажи билетов, смешно шаркая ногами и напевая о парне по имени Джулио на школьном дворе. «Да-да-да-да, да-да-да-да-да, да-да-да-да, да-да-да-да!»

– У меня такое чувство, что сегодня утром вы курнули травки самого высокого качества, – ухмыляется Грейс.

– Это, милая моя, называется лечиться природными средствами, – поправляет он ее и жестом велит попридержать язык, глядя по сторонам, вероятно, в поисках мистера Кавадини. – Никогда не знаешь, кто тебя может подслушать.

Мне в голову приходит ужасная мысль.

– Послушайте, ведь камеры наблюдения записывают одну лишь картинку, без звука, так?

А что, если все, что Портеру якобы рассказала обо мне Грейс, он узнал сам, подслушивая наши разговоры в Парилке?

– Какой там звук! – посмеивается Пенгборн. – У нас и изображение с трудом можно разглядеть. Так что никакого звука нет.

«Ну слава богу», – облегченно вздыхаю я.

– А почему вы спрашиваете? – задает мне вопрос он.

– Да так… Просто мне стало интересно, подслушиваете вы или нет, когда мы сплетничаем в Парилке.

– Нет, ничего подобного, – улыбается Пенгборн, – мы слышим вас, только когда вы выходите с нами на связь, поэтому можете сплетничать сколько угодно. Система безопасности здесь очень старая, по сути, ее никто не модернизировал как минимум десять лет. Но вскоре, похоже, придется раскошелиться. Компания, занимающаяся мониторингом нашей системы безопасности, две недели назад закрылась, и, если теперь ночью в музее что-нибудь случится, нам не останется ничего другого, кроме как обратиться в местную полицию.

– Вы лучше позвоните Бейли, – говорит Грейс, – она быстренько отыщет злодеев и скрутит их.

Я толкаю ее в плечо:

– Помолчи, Грейс Эчейби, или я стану отсчитывать сдачу с той же черепашьей скоростью, что и Мишель.

– Ну уж нет! – Она машет рукой Пенгборну. – Послушайте, может, вы наконец уже впустите нас внутрь? Не всем доступна роскошь в виде лечения природными средствами, чтобы быстрее пролетел день.

Пожилой охранник глупо улыбается, стучит в дверь и объявляет:

– Вас пришла сменить команда Грейли. Открывайте, ребята, а то я, похоже, опять где-то посеял свой ключ…

Когда мы устраиваемся на вращающихся табуретах, Грейс выключает микрофон и говорит:

– Зачем ты спрашивала Пенгборна, не подслушивают ли они, как мы здесь сплетничаем?

– Да так, ерунда, – говорю я, но ее не проведешь. – Просто мне подумалось, что Портер может слышать, о чем мы с тобой говорим.

– Почему?

– Из-за того, что он сказал мне пару дней назад. Не обращай внимания. Если честно, то все это глупости. Например, он знает, что я сладкоежка…

– Я сама ему об этом сказала.

– Ну да, он мне говорил.

– Вообще-то, недавно он о тебе расспрашивал. Совсем чуть-чуть.

– В самом деле?

– Угу, – отвечает она, глядя на меня краем глаза.

– Что же конкретно его интересовало?

Грейс пожимает плечами:

– Все по чуть-чуть. Он любопытен, этого у него не отнимешь.

– Как кошка, да? – Ничего необычного, стало быть, в этом нет. Когда Грейс больше ничего не добавляет, я говорю: – Значит, это все ерунда. Он просто дразнил меня этими кексами на «пчелах» и…

Я не столько вижу, сколько чувствую, как она резко поворачивает в мою сторону голову.

– ЧТО ТЫ СКАЗАЛА?

– Боже мой, Грейс. У меня от тебя даже уши заложило. Никогда не думала, что ты можешь быть такой громогласной.

Перед нами по-прежнему стоит очередь, поэтому я надеваю на лицо притворную улыбку и протягиваю через крохотное отверстие в окошке билеты.

– Нет, правда, у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

– Что ты только что сказала? Что вы с Портером катались на подъемнике? Каким это образом, хотелось бы знать?

– Долго рассказывать.

– У нас в запасе целых шесть часов.

В перерыве между посетителями я излагаю ей укороченный вариант моей истории, умалчивая о том, что разыскиваю Алекса, потому как считаю это слишком личным, просто рассказываю, как познакомилась с Патриком, понятия не имея, что иду по ложному следу.

– Ты имеешь в виду Патрика Киллиана?

Я протяжно вздыхаю. И маленький же этот городишко.

– Он должен был тебе сразу сказать, – говорит она.

– Я могла бы и сама догадаться.

Грейс качает головой:

– Нет, он был обязан внести ясность. И дать тебе понять, что вам в разные стороны. Ему должно быть стыдно.

– Не знаю, – говорю я, хотя в душе ценю высказанную ею поддержку.

Она знаком велит мне не тянуть.

Я рассказываю дальше, опуская большинство деталей, особенно о моих потайных чувствах и о том, как соприкасались наши ноги.

– Он просто хотел меня подбодрить, – говорю я, рассказывая о Портере и «пчелах», – так что ничего такого там и в помине не было.

– Гм… – только и произносит она.

– Что это значит?

– Это значит… интересно, очень интересно.

– Почему?

В дверь четыре раза отрывисто стучат. Я подпрыгиваю на месте. Грейс взвизгивает. Четыре удара могут означать только одного человека. Когда подруга открывает дверь, мои нервы напрягаются до предела.

– Приветствую вас, леди, – говорит Портер.

– Легок на помине, – отвечает Грейс, улыбаясь мне такой свирепой улыбкой, что я удивляюсь, как она вообще могла появиться на таком милом личике.

Я тут же жалею, что обо всем ей рассказала, и посылаю глазами сигнал: ВЫДАШЬ МЕНЯ – ДОЖДУСЬ, КОГДА ТЫ УСНЕШЬ, И ЗАДУШУ.

Портер смотрит сначала на нее, потом на меня. Перехватив его взгляд, я пытаюсь отвести глаза, но он манит меня, будто намазанный медом. Меня охватывает оцепенение. Внутри будто все тает, сердце бьется так, будто за мной гонится толпа зомби. Я никак не могу вдохнуть в легкие достаточно воздуха. Идиотская Парилка. В ней можно с ума сойти от жары. Мне физически плохо, я боюсь, что вот-вот грохнусь в обморок.

– Привет, – тихим голосом говорит он.

– Привет, – отвечаю я.

Где-то далеко-далеко кто-то притоптывает ногой.

– Бейли.

Мне нравится, когда он называет меня по имени. Боже мой, что за глупости?

– Да, – звучит мой ответ.

– Посетители.

Черт бы их побрал! Мне каким-то непостижимым образом удается не произнести эту фразу вслух, но, поворачиваясь на стуле быстрее, чем нужно, я ударяюсь ободранной коленкой, которая до конца так и не зажила, и вскрикиваю. Боль помогает справиться с порчей, насланной на меня Портером и сводящей меня с ума. Но только до тех пор, пока я не ощущаю легкого прикосновения к руке.

Я опускаю глаза. Портер протягивает мне сложенную салфетку. Из колена опять сочится кровь.

– Спасибо, – шепотом благодарю его я, прижимаю ее к ранке, а другой рукой ловко просовываю в окошко билет.

– Пойдешь сегодня на посиделки у костра? – спрашивает Портер, но только не меня, а Грейс.

– Ага. И Бейли с собой возьму, если она, конечно, не потеряет до конца смены ногу. В этой Парилке никогда и ни в чем нельзя быть уверенным. Это как зона военных действий, от которой лучше держаться подальше.

– Да ухожу я, ухожу, – говорит он, делая вид, что ее слова его разозлили.

Неужели его голос в самом деле повеселел? Он действительно рад, что я пойду на эту тусовку, или мне это только показалось?

– Увидимся вечером, если, конечно, до этого кое-кому не понадобится неотложная медицинская помощь.

К моему дому Грейс подкатывает ровно в восемь часов. Я едва успеваю после работы сменить наряд на другой, на мой взгляд более подходящий для посиделок у костра, то есть одеваюсь как Аннетт Фуничелло в фильме «Пляжные тусовщики», вышедшем в 1960-х годах: идеально подходящая мне блузка с рюшечками в черно-белый горошек, белые шорты с воланами и эспадрильи на танкетке.

Увидев мое убранство, Грейс оглядывает меня с головы до ног и говорит:

– Самый классный прикид из всех, которые мне когда-либо доводилось видеть. Но в нем ты сначала замерзнешь до смерти, а потом упадешь и свернешь себе шею. Так что выбрось эту обувку на помойку и найди подходящую куртку.

А чтоб тебе… Эспадрильи сменяются красными кроссовками. Тем временем отец, испытав на себе всю силу очарования Грейс, пытается уговорить ее немного остаться, чтобы заказать пиццу и поиграть в «Катанских колонизаторов». Она понятия не имеет, что это, и он пускается в нескончаемые, утомительные объяснения. Рассказывая о том, что ему действительно нравится, он становится весьма многословен, но сейчас нам надо ехать, а он взялся объяснять правила всеми забытой настольной игры. Да поможет нам бог.

– Пап, – наконец говорю я, – нас ждут друзья Грейс. Некогда нам разговоры водить.

Он поднимает руки и сдается:

– Понял. Веселитесь, девушки. Но, Грейс, прошу вас, привезите ее домой в полночь. Для Бейли это комендантский час.

– Да? – спрашиваю я.

Не помню, чтобы мы с ним это обсуждали.

– Тебе такой вариант не подходит? – спрашивает он без особой уверенности в голосе.

– Проблема в том, что такой вариант не подходит мне, мистер Райделл, – отвечает Грейс, – по той простой причине, что мне и самой нужно быть дома в полночь. Я привезу Бейли без четверти двенадцать, потому что до меня отсюда пятнадцать минут пути. Ну, что скажете?

– Отлично! – лучезарно говорит папа.

Как родитель, он сделал совершенно правильный выбор, согласующийся с выбором любого другого нормального отца. Жизнь прекрасна. В том числе и для меня, ведь я сейчас могу улизнуть из дома как самая дрянная дочь, малолетняя, но уже успевшая встать на путь преступлений, и делать то, от чего он меня еще совсем недавно отговаривал. Мы солгали ему, сказав, что едем на набережную. Пока меня не покинула храбрость, я хватаю толстовку с капюшоном, делаю ему ручкой и выталкиваю подругу за дверь.

У Грейс элегантный двухместный автомобиль с откидным верхом. Всю дорогу к пляжу она пытается вкратце описать мне, кто приедет на вечеринку и что там будет происходить, но я никак не могу собраться с мыслями. Закатное солнце окрашивает небо в пурпурные тона, мы проезжаем бухту, катим дальше на север, вскоре сворачиваем с автострады и припарковываем машину вместе с сотней других тачек, брошенных кое-как вдоль дороги и наполовину зарывшихся колесами в вязкий песок. Из океана торчат каменистые утесы, выходят на сушу, тянутся вдаль и превращаются там в предгорья. Прибой здесь набрасывается на берег с такой невероятной силой, что звучит почти что зловещей музыкой. Музыка грохочет и из динамиков чьей-то машины, отзываясь эхом в каменной чаше в форме полумесяца, окруженной зубчатыми скалами и отстоящей от дороги ярдов на двести. Внутри этого полумесяца в песке виднеется впадина, в которой полыхает, собрав вокруг себя несколько дюжин девушек и ребят, огромный костер, отбрасывающий на каменные стены неистовые отблески.

Боун Гарден.

Мы с Грейс спускаемся вниз по хорошо утоптанной дорожке в прибрежной траве. По пути на нас набрасывается многообразие запахов и звуков. Поджариваемая на огне пастила и воняющее за километр пиво. Смех, крики и скандал. Какой-то парень орет в потемках, другой перед ним извиняется и просит не уходить. Мне тоже хочется отсюда свалить, приятель, – отправляю ему мысленный посыл я, испытывая аналогичный приступ паники.

– Теперь уже поздно, – говорит Грейс, чувствуя, что меня охватило неодолимое желание бежать, – путь до цивилизации отсюда неблизкий.

Это она так решила меня успокоить?

Не успеваю я получить ответ на свой вопрос, как мы подходим ближе, и она встречает каких-то своих знакомых. Грейс знает здесь всех и каждого. С одними обнимается, другим машет рукой. Если бы на пляже сейчас оказались дети, она, похоже, стала бы их целовать. Этой девушке на роду написано быть политиком. По ходу она представляет меня такому количеству людей, что я за ней просто не успеваю. Это Кейси, чирлидер. Это Шаронда, президент театрального клуба. Эзгар отсидел в колонии для малолетних преступников, но по ошибке (не знаю, в чем там было дело, но он ни в чем не виноват). Аня добивается расположения Кейси, но об этом никому не полагается знать. И в самой гуще всего этого в обязательном порядке присутствует сёрфер. Серферы здесь везде. Плюс несколько байкеров и скейтбордистов. Сюда же затесался и любитель поплавать на доске с веслом. По всей видимости, «пришелся ко двору».

Как же много вокруг народу. Большинство из собравшихся, похоже, не делают ничего плохого, поэтому, когда мы пробираемся сквозь толпу, чувство вины, охватившее меня после того, как я вечером солгала папе, немного отпускает. Некоторые конечно же пьют пиво и курят. В нос бьет тот же сладковатый запах, которым пропиталась одежда Пенгборна, значит, рядом передают из рук в руки косячок с травкой. Но для такого огромного сборища ничего экстраординарного не происходит. Дэйви с его бандой нигде не видно, и я скрещиваю пальцы, загадывая, чтобы так продолжалось и дальше. Впрочем, того, с кем я так надеялась встретиться, тоже нет…

В промежутке между всеми этими встречами и приветствиями я теряю Грейс, даже не понимая, когда это случается. Минуту мне приходится выслушивать путаную историю о каком-то дорожно-транспортном происшествии с участием грузовичка с мороженым и столба линии электропередач, после чего я вдруг обнаруживаю, что меня окружают люди, имена которых запечатлелись в моей памяти только наполовину. Стараюсь не паниковать. Просто тихонько отхожу в сторону, делая вид, что знаю, куда идти, и ищу глазами коротко стриженные волосы Грейс, включая мой ослепительный шарм Ловкача-Пройдохи, стараясь выглядеть в меру скучающей и безразличной. Не останавливаюсь. Это самое главное, чтобы тебя, новенькую и не известную никому девушку, не стали жалеть. Ведь в любой толпе найдется несколько коммуникабельных личностей, которых хлебом не корми, только дай взять кого-нибудь под свое крыло. Здесь роль таковых наверняка играют члены театрального клуба. Вон они, кружат, как стервятники. Их лучше обходить стороной.

Но сколько ни смешивайся с толпой, рано или поздно окружающие все равно поймут, что ты болтаешься без дела – ни с кем не разговариваешь и не становишься в очередь к торчащему в песке бочонку, чтобы зачерпнуть из него в красный пластиковый стаканчик отвратительно воняющего пива. Поэтому через какое-то время я отхожу в сторонку и одиноко сажусь на бревно, выброшенное океаном на берег. Сидят здесь кто на чем попало – на ржавых шезлонгах, на деревянных ящиках, плоских камнях и траченных молью одеялах. Вечеринка выглядит скорее спонтанной, чем организованной, будто весь этот хлам несколько часов назад волны вынесли на берег. Я тут же жалею, что надела белые шорты. Лучше, наверное, сесть прямо на песок.

– Что с тобой случилось: (А) ты чувствуешь себя не в своей тарелке; (В) тебе грустно; (С) ты потерялась.

У меня в животе что-то несколько раз переворачивается.

Это Портер, точнее его силуэт, потому как он стоит перед костром, засунув руки в карманы джинсов.

– Ответ С, потерялась, – говорю я, – не думала, что Грейс пользуется такой популярностью. К тому же она ведь маленькая и сейчас, вполне возможно, стоит с кем-то совсем рядом, а я ее в упор не вижу. Хотела подождать еще пять минут, в надежде, что она объявится, и только потом слать эсэмэску.

Вообще-то ничего такого у меня и в мыслях не было, но мне не хочется, чтобы он думал, будто я собралась сидеть здесь в полном одиночестве несколько долгих часов.

– Мне кажется, что в прошлой жизни она была феей. Все почему-то считают, что она исполнит их желание или сотворит маленькое чудо.

Он показывает рукой на свободное место на моем бревне. Я отвечаю ему примерно таким же жестом. Садись, гостем будешь. Под его весом дерево жалобно скрипит. Портер в точности копирует мою позу – вонзает каблуки в песок и кладет руки на согнутые колени. На его шрамах пляшут отблески костра, отбрасываемые ими тени образуют на рубашке причудливые узоры. Наши локти находятся совсем рядом, но не соприкасаются.

Я испытываю облегчение, видя, что он не предается ни одному из пороков, буквально витающих в воздухе. Ведет себя как обычно и, судя по виду, совершенно трезв. Ни пластикового стаканчика в руке, ни зловония травки. Если честно, то пахнет он этим вечером замечательно. Мылом, хотя и не кокосами. Я, можно сказать, даже разочарована.

Его голова склоняется ниже.

– Райделл, ты что, меня обнюхиваешь?

– Нет, – протестую я, отстраняясь от него.

– Я же вижу, что обнюхиваешь, – говорит он, улыбаясь своей ленивой улыбкой.

– Если тебе это так интересно, то я просто хотела узнать, не пил ли ты.

– Нет, я больше не пью.

Он смотрит на костер, глядя, как какие-то идиоты жарят пастилу на объятых огнем палочках.

– Помню, когда мы с Ланой были детьми, родители часто брали нас с собой к дедушке, который устраивал у себя дома фантастические вечеринки. К нему съезжались сёрферы со всего мира. И все просто сходили с ума. Наркотиков было завались, спиртное лилось рекой. В бассейне купались обнаженные гости. Время от времени заезжали прославленные музыканты и давали в гостиной концерты.

– Я даже представить не могу что такое расти в подобной обстановке.

Для меня это звучит странно. Странно и дико.

– Не пойми меня превратно. В нас дома все было по-другому. Родители представляют собой полную противоположность деда. Особенно отец. Мне кажется, насмотревшись на эти нескончаемые вечеринки, он их возненавидел. В нем очень развит дух соперничества во всем, что касается сёрфинга, а это означает, что ему надо неизменно идти в авангарде. Никаких наркотиков или спиртного, чтобы всегда быть в форме. Представь себе армейского сержанта-инструктора по строевой подготовке и умножь на пятьдесят.

Более разных людей, чем наши с ним отцы, даже представить невозможно, за что я очень благодарна папе. Меня опять одолевает чувство вины за то, что мне пришлось солгать и не сказать, что в действительности мы с Грейс едем сюда.

– Что касается мамы, – продолжает Портер, – то она просто старается поддерживать магазин на плаву, потому как после всего случившегося мы чаще бываем дома, чем в море.

Вот этого я понять не могу.

– Ты что, тоже собираешься стать профессиональным сёрфером, как твоя сестра?

– Для меня, Райделл, это больной вопрос.

– Извини, я не хотела.

– Да нет, все в порядке, – качает он головой, – в физическом плане я вполне для этого гожусь, сёрфер из меня очень даже неплохой. – Портер улыбается, бросает на меня взгляд и пожимает плечами. – Но после того случая с акулой в меня на какое-то время вселился страх. Заниматься сёрфингом с этим страхом нельзя – океан сожрет тебя с потрохами. – Он резко выдыхает воздух, губы его немного дрожат, он рубит по воздуху ладонью, будто говоря «и на том точка». – Однако мне в конечном итоге удалось его преодолеть. Любопытно, что, справившись с ним один раз, я больше о нем никогда не вспоминал. В общем, я до сих пор люблю сёрфинг и седлаю волны почти каждое утро. Но не уверен, что хочу теперь участвовать в соревнованиях. Понимаешь, я хочу кататься на доске только потому, что мне это нравится, а не потому, что так нужно.

– Понимаю.

Его слова – чистая правда, ведь, когда Портер рассуждает о сёрфинге, в его глазах нет того блеска, который появляется, когда он говорит об океанских течениях или особенностях погоды.

В этот момент его окликают по имени. Он поднимает глаза и едва слышно чертыхается. На фоне костра маячит белобрысая голова.

– Эй, ковбои, любители коровьих лепешек.

Какой ужас. Это же Дэйви. Такое ощущение, что он опять под кайфом. Не до такой степени, как тогда на дороге, но у него в крови явно шумит алкоголь, потому как от него воняет перегаром и он смеется икающим смехом, столь характерным для принявших дозу наркоманов. К тому же совершенно не хромает – это наводит меня на мысль о том, что в данный момент парень совершенно не чувствует боли.

– И что здесь у вас происходит? Вы уютно устроились.

– Просто сидим и разговариваем, – злобно отвечает Портер, – почему бы тебе не пойти к Эйми? Мы присоединимся к вам позже.

– Не терпится побыстрее спровадить меня с глаз долой?

– О чем это ты, Дэйви?

– Все не можешь простить мне старые грехи? Ведь это я ее сюда пригласил, – лениво кивает в мою сторону тот, – а ты, надо понимать, устроил для нее представление. С твоей стороны это некрасиво.

Что? Вообще-то, меня пригласила Грейс, но у меня нет ни малейшего желания встревать в их разговор.

– Ты перепил, – говорит Портер, тщательно подбирая слова и решительно тыча в Дэйви пальцем, – даю тебе пять секунд, чтобы исчезнуть.

Меня охватывает беспокойство. Портер не просто пугает, он страшен как черт. Если честно, то раньше я никогда не встречала ребят, которых по шкале мужского начала следует скорее позиционировать не парнями, а мужчинами. По крайней мере, не была с ними близко знакома лично.

На лице Дэйви отражается гримаса, которую, вероятно, следует квалифицировать как улыбку.

– Расслабься, чел. Все хорошо. Плюнь и разотри. Братья всегда будут выше всяких там Бетти.

Ничего себе. С каких это пор я стала Бетти? Костяшки пальцев Портера упираются мне в бедро – это предупреждение, которое, похоже, не ускользнуло от внимания Дэйви.

– Кроме того, я приготовил для тебя нечто особенное. Ты не забыл, какой сегодня день? Годовщина смерти Пенниуайза, старина. Я собираюсь устроить в его честь салют. Зацени.

Дэйви обходит костер и кричит кому-то принести «салют», что бы под этим словом ни подразумевалось.

– Идиот, – тихо ругается Портер, – она не сегодня, а только в следующем месяце. Не человек, а пустое место.

Что до меня, то я просто испытываю облегчение от того, что Дэйви ушел и никто никого не будет бить, но, когда вижу, что лицо Портера омрачается, понимаю, что до финала еще далеко. Раздается грохот, и в нашу сторону летят искры. Толпа ахает, мы отшатываемся назад. С той стороны в огонь бросают еще дров. Причем не один человек, а сразу несколько. В яму в песке летит все – ящики, стулья, прибитые волнами к берегу деревяшки. Костер ревет, как разъяренный зверь. Собравшиеся воют от восторга. За какие-то несколько секунд, огонь вздымается вдвое выше прежнего.

По пляжу разносятся радостные возгласы. Огонь велик. Огонь силен. Зрители ликуют.

Правда, не все. Например, Портер. Он поднимает меня на ноги и выдает где-то в районе моей головы серию ругательств.

– Когда они только образумятся…

– Что случилось? – спрашиваю я и в этот момент замечаю, что толпа потихоньку начинает редеть.

То тут, то там от нее отделяются отдельные личности и направляются к веренице припаркованных машин.

– Вот козлы! Это все костер, – объясняет Портер, – когда он поднимается слишком высоко, его можно увидеть с дороги. Окрестные жители относятся к нему терпимо только до тех пор, пока он не виден. А потом вызывают полицию. Для них, черт возьми, это что-то вроде сигнала тревоги.

Но это еще не все. По ту сторону костра происходит что-то еще. Чтобы привлечь внимание Портера, я показываю на двух парней, помогающих Дэйви взобраться на большую, плоскую скалу на самом краю пляжа. На нее набрасывается прибой, окатывая ноги парня брызгами пены. Но он либо не замечает этого, либо ему наплевать. В руке он сжимает какой-то предмет, напоминающий большую палку. Потому Дэйви кричит всем заткнуться, толпа умолкает и обращается в слух.

– В честь всех наших павших братьев, размозживших свои кости об эти камни сада добра и зла, сегодня, в день годовщин… – Он пошатывается, но тут же выпрямляется. – В день годовщины гибели Пенниуайза, я хочу устроить военный салют, дав тройной залп. Готовы?

Что, черт возьми, он собрался делать?

– О боже, – стонет Портер.

Дэйви поворачивается лицом к образованной скалами стене, кладет палку на плечо и…

Мир вокруг меня проваливается в тартарары.

Я…

Пляжа больше нет.

Мне четырнадцать лет, я только что вернулась из школы и теперь стою в гостиной нашего старого дома в Нью-Джерси. На дорогом ковре валяются осколки стекла и виднеются пятна крови. Мама зашлась в крике, но я ничего не слышу. Потом ковер снова превращается в песок, толпа в экстазе орет, все возвращается в норму. Хотя нет, не возвращается.

– Бейли! – кричит мне в лицо Портер, тряся за плечи. Я сгладываю, но в горле у меня пересохло.

– Бейли!

Я здесь. Со мной все в порядке. Лишь боюсь перед ним расплакаться – это будет унизительно. Слишком поздно – рука, прикоснувшись к лицу, обнаруживает, что по нему уже катятся слезы. Я вытираю их и делаю несколько глубоких вдохов.

Бабах!

В голове опять вспыхивает страшное воспоминание, но в этот раз я никуда не улетаю. Оно лишь страшно пугает меня и приводит в смятение. Может, Портер перед этим и не думал меня трясти? Может, я дрожу сама?

– Господи, что с тобой? – спрашивает он, убирает с моего лба прядь волос и проверяет, нет ли у меня жара.

– Все хорошо, – наконец говорю я, отводя его руку. Не потому, что не нуждаюсь в его помощи, просто мне нужно посмотреть, что делает Дэйви. Он в это время перезаряжает ствол. Из обещанных трех залпов у него остался один. Скорее всего, у него в руках дробовик. Отсюда судить трудно.

Как же мне это ненавистно. Такого со мной уже давно не было. А я оказалась не готова. Знай, что меня ждет, я бы собралась с духом. Но так…

Дэйви прикладывает оружие к плечу. Последний выстрел. Я зажимаю руками уши. На какой-то момент на лице Портера отражаются тревога и замешательство, но он обнимает меня и прижимает к свой груди мою голову. Бабах!

Я с силой прижимаюсь к нему, но он не отстраняется. И это помогает. Выстрел звучит глухо. У меня есть надежный якорь, выпускать который из рук нет никакого желания. Прижиматься к нему с такой силой, должно быть, позорно, но мне наплевать, просто потому, что от него исходит тепло и у него на груди я чувствую себя в безопасности. Но вот он отстраняется, пытается что-то сказать и мне. Хочу я того или нет, придется его выслушать.

– Надо бежать, Бейли! – говорит он. – И как можно быстрее.

Я понимаю почему.

Красно-синие огни. К нам нагрянула полиция.

Глава четырнадцатая

«Когда человеческие чувства пытаются укротить, они от этого становятся только сильнее».

Мишель Йео, «Крадущийся тигр, затаившийся дракон» (2000)

– Мне нужно найти Грейс, – кричу я ему, когда мы мчимся по песку.

Вокруг царит полный хаос, все разбегаются в разные стороны, половина собравшихся, толкая друг друга, бросается вверх по дорожке к припаркованным автомобилям, но именно там их ждут полицейские огни.

– Грейси и сама о себе позаботится, – орет мне в ответ Портер.

Он крепко держит меня за руку и пробивается вперед по тропинке, чтобы оказаться подальше от костра в неосвещенной зоне пляжа. Подальше от людей.

– В подобные переплеты она попадала и раньше, у нее здесь миллион друзей, которые с удовольствием отвезут ее домой.

Но мне все равно кажется, что поступать так неправильно. Я пытаюсь ему об этом сказать, однако нас окружает такой гам, что невозможно даже услышать собственный голос.

Теперь полицейская машина уже не одна, а две. И только сейчас меня поражает мысль: а что, если это Ванда? Что, если она арестует меня, даже если я и не пила? Воображение рисует, как папа приезжает за мной в полицейский участок, и внутри все сжимается.

– Департамент полиции Коронадо Ков, – ревет из динамиков патрульного автомобиля мужской голос, – подними руки, чтобы я мог их видеть.

Вот дерьмо. Они кого-то взяли. Надеюсь, что Дэйви с его дробовиком, который так хорошо крошит камень.

Портер огибает основную массу улепетывающих участников вечеринки. Мы пробегаем мимо огромного валуна, за ним среди сухого прибрежного кустарника змеится узкая тропинка, по которой уже несется какая-то парочка. Вокруг темно, но окрестности все же различимы.

– Пригнись и не шуми, – говорит Портер, и мы скользим по этой тропинке среди сухой травы.

Когда до вершины холма остается совсем чуть-чуть, мы вынуждены остановиться и подождать, пока в нескольких шагах от нас не пройдет яркий луч обшаривающего местность прожектора патрульной машины. Уже собираемся бежать дальше, но в этот момент мне приходит эсэмэска от Грейс: Где ты? На которую я отписываю: Спасаюсь бегством вместе с Портером. Ты в безопасности? И тут же получаю ответ: Да, со мной все в порядке. Волновалась, что потеряла тебя. Скажи Пехать на С по Голд к ферме Кангуа. Будешь дома, сбрось мне сообщение.

Я показываю Портеру текст, и он кивает в ответ. На берегу никого нет, мы мчимся мимо бесчисленных автомобилей и подбегаем к небесно-голубому жилому автофургону «фольксваген», выпущенному в 60—70-х годах: длинному и зияющему со всех сторон окнами. Папа называет их мини-вэнами сёрферов, потому как они достаточно большие для того, чтобы возить на крыше доски. У этого выкрашены белой краской крылья, а заднее окно облеплено наклейками, явно свидетельствующими о принадлежности его хозяина к числу любителей сёрфинга. Портер открывает дверцу с пассажирской стороны, проскальзывает на водительское сиденье и жестом велит мне забираться следом.

– Черт! – говорит он и вставляет ключи в замок зажигания, видя, что в нашу сторону вновь направляются проблесковые маячки.

Двигатель протестует и напрочь отказывается заводиться, будто в скверном фильме ужасов.

– Ну же, давай, давай.

И вдруг автомобиль – наконец-то! – оживает, издавая оглушительный рев. Бешено вращаются колеса, вгрызаясь в песок, мы трогаемся с места, оставляя позади весь этот кошмар, и улепетываем с максимальной скоростью, какую только может развить эта пятидесятилетняя колымага, – скоростью, честно говоря, совсем небольшой, но какая теперь разница? В зеркало заднего обзора можно наблюдать всю сцену неудавшейся вечеринки.

Я застегиваю ремень безопасности и тут же вжимаюсь в сиденье:

– О господи.

– Ты в порядке?

– Не знаю.

– Не хочешь рассказать, что это с тобой было на пляже?

– Нет.

Он хмурится:

– Мне очень досадно… за Дэйви.

– И не говори. Полное дерьмо. Не хочу тебя обидеть, но… почему ты с ним дружишь?

Сжимающие руль пальцы разжимаются и сжимаются опять.

– Мы с ним вместе росли, занимались сёрфингом. Он был моим лучшим другом. Когда у них в семье начались большие нелады, отец взял Дэйви под крылышко и стал его тренировать. Мама его жалела. Одно время он практически жил у нас дома. А несколько лет назад, катаясь на доске, получил травму. Теперь его нога нашпигована всякими железяками! – Так вот почему он хромает. – Парня без конца терзает боль, у него больше нет шансов всерьез заниматься сёрфингом. После того случая он стал язвительным и злобным… одним словом, изменился. – Портер тяжело вздыхает и чешет затылок. – Потом пошел по кривой дорожке, а я уже говорил тебе, какой у меня отец. Он не стал терпеть все эти выкрутасы и отказался тренировать его до тех пор, пока он не исправится. В довершение всего, поскольку я отказываюсь от карьеры профессионального сёрфера, Дэйви считает меня полным идиотом, полагая, что я избранный и что мне нельзя отказываться от дарованного судьбой шанса. Да и потом…

Портер собирается добавить что-то еще, но, немного подумав, решает все же промолчать. Может, это как-то связано с пьяными нападками, с которыми Дэйви обрушился на Портера у костра? Или с той девушкой, Хлоей, о которой они упоминали у магазинчика винтажной одежды?

– Так или иначе, мне жаль, что все так получилось, – говорит он, – завтра утром, когда он протрезвеет, я с ним поговорю. Сегодня пытаться что-то до него донести бесполезно. Он лишь полезет драться. Так всегда бывает. Впрочем, на этот раз его вполне могли арестовать. Но даже если так, то это пойдет ему только на пользу.

Я понятия не имею, что на это сказать. Потому как не представляю, что такое ненавидеть лучшего друга.

Все это слишком сложно и запутанно.

– Здесь пахнет точно так же, как от тебя, – говорю я после продолжительной паузы.

– В самом деле?

Рулевое колесо его мини-вэна просто огромное. Я только сейчас это заметила. А водительское и пассажирское места соединены в одно огромное сиденье, тянущееся вдоль всего ветрового стекла. К приборной доске приклеены крохотные резиновые монстрики: инопланетянин, гидра, лохнесское чудовище и Годзилла. Погоди-ка, это не инопланетянин, а зеленая акула. Эге… Понятно, знаменитые морские и озерные чудища. Что не убивает, делает нас сильнее…

– Кокосовый орех, – развиваю свою мысль я, – от тебя всегда пахнет кокосом. – А потом, поскольку в машине темно, а приступ паники отнял у меня все силы, заставив ослабить бдительность, добавляю: – От тебя всегда пахнет хорошо.

– Это «Секс-Воск».

– Что? – немного выпрямляюсь на сиденье я.

Он опускает руку, берет какую-то штуковину, по виду напоминающую завернутый в полиэтилен кусок мыла, и протягивает мне.

Я подношу его к окну и в свете уличных фонарей читаю:

– «Секс-Воск мистера Зога».

– Им натирают верхнюю часть доски для сёрфинга, – объясняет он, – чтобы, когда седлаешь волну, не скользили ноги.

Я нюхаю воск. Да, запах дает именно он.

– Могу поспорить, что твои ноги пахнут просто божественно.

– Надеюсь, мужские ноги не являются для тебя предметом фетиша? – игривым голосом спрашивает он.

– До последнего времени не являлись, но теперь… даже не знаю, что тебе сказать.

Колеса фургона съезжают с проезжей части, катят по усыпанной гравием обочине, и Портер резко крутит руль, чтобы вернуться на асфальтовое покрытие.

– Ой!

Мы оба смущенно улыбаемся.

Я бросаю воск на пол фургона:

– Ну вот, еще одна загадка разрешена.

– Тоже мне тайна. Давай лучше поговорим о тебе.

На краю города он сворачивает на узкую дорогу – скорее всего, ту, о которой говорила Грейс.

– Помнится, в «Видео-Бластере» ты говорила Патрику, что не любишь фильмов с пальбой.

Вот хрень. Опять. Я прижимаю руки к животу и смотрю в окошко со стороны пассажирского сиденья, но в окрестной тьме вижу только жилые дома.

– Боже мой, ты действительно тем утром все слышал?

– Насчет всего не знаю, но многое. Что с тобой случилось? Я же рассказал о несчастном случае с акулой, хотя едва тебя тогда знал, теперь твоя очередь.

– Да, но ты человек открытый, общительный и, надо полагать, рассказываешь свою историю всем без исключения.

– Вообще-то нет. – Он поворачивает голову и окидывает меня взглядом. – Ребята в школе не настолько глупы, чтобы меня о чем-то спрашивать.

В отличие от меня.

– Знаешь, мне не хочется силой выуживать из тебя какие-либо сведения, изображая из себя психоаналитика, – говорит он, – но если у тебя все же возникнет желание, то знай – я хороший слушатель и никогда никого не осуждаю. Порой лучше излить душу. Если держать все в себе, душевная рана может загноиться, и тогда станет вообще невмоготу. Не знаю почему, но так оно и есть. Мне пришлось в этом убедиться на собственном опыте.

Я долго молчу. Мы просто молча катим по темным улочкам, с одной стороны от города возвышаются силуэты гор, с другой простирается океан. Потом я кое-что ему рассказываю. О том, как мама, когда мне было четырнадцать лет, вела дело по бракоразводному процессу семьи Грамбейчеров. О том, как суд после его рассмотрения принял сторону матери и отдал ей на попечение дочь.

А заодно и о Греге Грамбейчере.

– Началось все с того, что он стал преследовать маму в Интернете, – говорю я, – оставлял свои мерзкие комментарии на ее страничках в социальных сетях. А когда не дождался с ее стороны никакой реакции, принялся выслеживать сначала папу, потому меня. Я тогда даже не знала, кто он. Просто стала слишком часто его видеть после школы на парковке, где родители обычно забирали детей. Считала его отцом или родственником кого-то из друзей. Мы жили всего в двух кварталах от школы, поэтому домой после занятий я обычно возвращалась пешком с подругой. Но однажды пошла одна и вдруг увидела рядом его. Он сказал, что работает вместе с мамой. Наведя в Интернете справки, вывалил на меня ворох сведений о ней, и у меня не возникло никаких сомнений в том, что он ее действительно знает. Я была слишком доверчивой. Глупый, маленький ребенок.

– Раньше я тоже делал много глупостей, – мягко произносит Портер. – И что было потом?

– Только стоя у двери, я заподозрила, что здесь что-то не так. Решила не впускать его в дом, но опоздала. Он был большой, а я маленькая, поэтому ему не составило особого труда одолеть меня и втолкнуть внутрь…

– Мерзавец… – шепчет Портер.

– Мама оказалась дома, – продолжаю я. – Вернулась за какими-то забытыми бумагами, которые требовались ей для очередного процесса. Счастливое совпадение, не более того. Если бы ее не было… я даже не знаю. А так, поскольку сегодня все живы, я считаю, что нам повезло. Однако, когда у тебя по дому бегает сумасшедший, размахивая пистолетом и угрожая убить твою мать…

– О боже.

Я делаю глубокий вдох и проверяю, не собираюсь ли снова ступить на зыбкую почву, но на этот раз со мной все в порядке.

– Всему виной выстрел, заставший меня врасплох там, у костра. Что-то подобное бывает и когда я смотрю фильм. К аналогичному результату порой приводит и грохот неисправных глушителей автомобилей. Не люблю громких хлопков. Хотя и понимаю, что со стороны это выглядит глупо.

– Ничего глупого в этом нет. С тобой случилось примерно то же, что и со мной. Поверь, у меня тоже проблемы с нервами.

С этими словами он размашистым жестом показывает на коллекцию акул и гидр, устроившихся на приборной доске.

Я слегка улыбаюсь, касаюсь пальцем акульей головы на пружинке и расслабляюсь:

– Верю. Одним словом, я думаю, что в подобных обстоятельствах огнестрельное ранение – далеко не худший исход. А того парня, понятное дело, посадили.

– О господи, Бейли, даже не знаю, что об этом думать.

– Аналогично, – пожимаю плечами я.

– Твои родители поэтому разошлись?

Я уже собираюсь ответить, что нет, но потом на минуту задумываюсь.

– Они развелись через год, но теперь, когда ты об этом спросил, я понимаю, что после стрельбы в доме в нашей семье что-то изменилось… тот случай будто внес в нее напряженность.

Портер задумчиво кивает:

– Мама говорит, что несчастья либо ломают людей, либо сближают. Уж я-то знаю, ведь на нашу долю их выпало предостаточно.

– Но ведь с твоими родителями до сих пор все в порядке.

Я стараюсь, чтобы мои слова не звучали вопросом, хотя никакой уверенности на этот счет у меня нет.

Он улыбается:

– Мои родители представляют собой одну из тех пар, которые всю жизнь живут вместе и появляются на экране телевизора в свой девяностолетний юбилей.

Должно быть, неплохо. Когда-то я примерно так же думала и о маме с папой, хотя сейчас уже не верю, что могла допускать подобную мысль.

Портер спрашивает меня, куда ехать, чтобы отвезти к дому отца. Он прекрасно знает окрестности, что совсем не удивительно для парня, прожившего здесь всю жизнь. Пока фургон взбирается наверх по последним извилистым улочкам, обсаженным секвойями, мы молчим; оттого что я ему так много рассказала, меня охватывает смущение. Но есть и кое-что еще: меня никак не покидает ощущение, что на фоне всей этой кутерьмы я что-то такое забыла. В квартале от дома на меня вдруг нисходит озарение. В груди разливается волна тревоги.

– Останови фургон!

Он бьет по тормозам:

– Что случилось?

Я отстегиваю ремень безопасности:

– Я… мне нужно выйти. Спасибо, что подвез.

– Не понял. Ты же говорила, что живешь на следующей улице.

– Так-то оно так, но…

– Что «но»?

Я качаю головой:

– Оставшуюся часть пути я могу пройти пешком.

В глазах Портера проскакивает искра замешательства, но уже в следующее мгновение они полыхают ярким огнем.

– Ты смеешься? Не хочешь, чтобы твой отец меня увидел?

– Не принимай этого на свой счет.

– А на чей же еще! Что, для квартала Редвуд Глен я езжу в слишком ветхом фургоне, да? Может, все эти «мерседесы» и «БМВ» еще бросятся меня преследовать и будут гнать до самого побережья?

– Не будь идиотом. Никаких «БМВ» здесь и в помине нет.

Он показывает на подъездную дорожку у дома напротив.

Ну хорошо, один «БМВ» все же есть. Но мой отец не ездит на новенькой роскошной тачке, и мы не живем в одном из этих сказочных домов – хибару, в которой он поселился, раньше сдавали туристам на лето. Женщина у него не доктор, а коп, и смотрит он не оперу, а научную фантастику. В этом контексте семья Грейс куда более обеспеченна, чем мы. Однако Портер настойчив, а время близится к полночи, и у меня совершенно нет времени спорить с ним о какой-то ерунде.

– У меня комендантский час, – нетерпеливо бросаю ему я.

– Отлично. – Он протягивает руку и открывает дверную ручку. – В таком случае выходи, не смею больше тебя задерживать.

Ну хорошо, теперь пришел мой черед злиться. И как нам это только удается – едва я изливаю ему душу, как мы тут же ссоримся. Понятия не имею, что его так задело. Неужели он в самом деле такой ранимый? Вот тебе и стереотип, в соответствии с которым скрывать своих чувств не умеют только девушки. Вспоминаются слова, когда-то написанные мне в Интернете Алексом: парни такие тупицы.

Раздраженная и слегка уязвленная, я толкаю тяжелую дверцу, распахиваю ее и выставляю из фургона ноги. Но не успеваю спрыгнуть на землю, как нахлынувшие на меня чувства сплетаются в тугой комок, застревают в горле, и я застываю в нерешительности. Не хочу, чтобы сегодняшний вечер закончился именно так.

Вполне возможно, что тупица не он один.

– Проблема в том, – произношу я, наполовину оставаясь в машине, наполовину высунувшись наружу, – что мой отец ухаживает за женщиной-полицейским; как-то раз, когда мы втроем сидели за столиком рядом с фургончиком посоле, к нам подошел Дэйви и выставил себя перед ними в самом гнусном свете… – торопливо говорю я, пока мне не изменила храбрость. – Та женщина сказала отцу, что в этом нет ничего хорошего, что парень причастен к самым что ни на есть скверным делам с наркотиками. Не обижайся, но признаюсь тебе честно – с того вечера я его даже видеть не хочу. Ну так вот, Дэйви вскользь упомянул при них твое имя, я бросилась защищать тебя в глазах отца и Ванды, которая действительно заметила, что у вас хорошая семья, но к тому моменту уже был нанесен непоправимый вред. Потому что отец внес Дэйви в черный список. А сегодня я солгала, не сказав, что еду на вечеринку у костра, поэтому он думает, что я сейчас на набережной с Грейс.

Портер издает какой-то невнятный звук.

– Что бы ты ни думал, но дело обстоит именно так, – говорю я. – Спасибо что спас меня. А заодно и выслушал.

Я выхожу из фургона и захлопываю дверцу. Поскольку она старая и норовистая, сделать это мне удается только со второй попытки. Потом бреду вверх по склону к дому отца. Но не успеваю отойти слишком далеко, как фары машины гаснут, а двигатель смолкает. Потом до слуха доносится звон мелочи и ключей в кармане Портера, который догоняет меня и вскоре уже шагает бок о бок со мной.

Я устало поднимаю на него взгляд.

– Тебе не стоит разгуливать по ночам в одиночку, – говорит он, – не бойся, твой отец меня не увидит.

– Спасибо, – звучит мой ответ.

Медленно идя в ногу, мы делаем три шага.

– Вообще-то, ты должна была сказать об этом с самого начала.

– Извини.

– Принято, – отвечает он, слегка улыбаясь. – В следующий раз говори все до того, как я успею открыть рот и начну молоть всякую чушь. Тем самым поможешь мне не выглядеть полным идиотом.

– А может, мне нравится смотреть, как ты злишься, – шучу я.

– Не забывай, что ты имеешь дело с «горячей штучкой».

– Не забываю. А вот и мой дом.

– А… тот самый, где раньше жил старик МакАффи. Три комнаты, если считать застекленную террасу на задах.

– Верно, – удивленно отвечаю я.

– В этом городке нет ни одного человека, которого бы не знали мои родители.

Сейчас, возможно, он верит, что я совсем не крутая. Я шепотом предлагаю ему следовать за мной к дальней стене дома, где у нас расположен почтовый ящик, чтобы отец не мог увидеть или услышать нас из гостиной или своей спальни. Поскольку его маслкар стоит на подъездной дорожке, значит, он дома, хотя свет нигде не горит. Интересно, он меня ждет? Поскольку так поздно я возвращаюсь впервые, шансы на то, что папа еще не спит, весьма велики, особенно после того, как мы устроили такую суету вокруг комендантского часа. Меня вновь охватывает чувство вины. А может, это просто расшалившиеся нервы, ведь скоро полночь, а я до сих пор стою в мокрой траве с парнем, видеться с которым мне вроде бы как запрещено.

– Значит… – произносит Портер, глядя на меня.

– Значит… – повторяю я, сглатывая застрявший в горле ком и оглядывая темную улицу.

В некоторых окнах окрестных домов искрится золотистый свет, но вокруг царит безмолвие, нарушаемое единственно шумом проезжающих изредка машин, кваканьем лягушек да пением сверчков в секвойном лесу.

Портер подходит ближе. Я делаю шаг назад. «Вечно он вторгается в мое личное пространство», – слабо бьется на задворках сознания мысль.

– Почему ты сегодня поехала на посиделки у костра? – тихо спрашивает он.

Я тереблю в пальцах молнию толстовки с капюшоном:

– Меня пригласила Грейс.

– Ты хочешь сказать, что улизнула из дому только потому, что тебя пригласила Грейс?

Он делает ко мне еще шаг. Я отступаю – и вдруг чувствую спиной кедр. Черт! Это же почтовый ящик. Я пытаюсь юркнуть за него, но руки Портера молниеносно устремляются вперед, преграждая мне путь. Ничего себе! За ловкость серфера без колебаний даю ему десять баллов.

– На этот раз тебе не отвертеться, – говорит он, упираясь рукой в почтовый ящик и не давая мне двинуться с места. Потом склоняет ко мне голову и говорит на ушко: – Ответь мне. Почему ты сегодня поехала на вечеринку у костра? Почему вообще смоталась из дому? Почему взяла на себя такой риск?

– Это что, тест? – спрашиваю я, пытаясь изобразить гнев, хотя на самом деле просто ужасно нервничаю.

Ненавижу, когда меня загоняют в угол. Он так близко, его волосы щекочут мою щеку, а теплое дыхание ласкает ухо. Я напугана, опьянена и боюсь, что, если один из нас произнесет еще хоть слово, мне придется его оттолкнуть.

Или не придется.

Я предпринимаю отчаянные усилия, чтобы дышать размеренно и ровно, но Портер опускает другую руку, и вот его пальцы уже вальсируют на моей ладони – будто маленький паучок, он рисует на ней нежные узоры и с приятной настойчивостью отстукивает морзянку, тысячами посылая по моей нервной системе электрические сигналы.

– Почему? – повторяет он свой вопрос всего в дюйме от моей щеки.

Я издаю тихий стон.

Он знает, что выиграл. Но, несмотря на это, повторяет опять, на этот раз шепча прямо в ухо:

– Почему?

– Потому что хотела увидеть тебя.

Я даже не слышу собственного голоса. В отличие от него, судя по тому как долго и протяжно он вздыхает. Его голова упирается мне в плечо и там замирает. Пальцы, перед этим дразнившие меня и пытавшиеся что-то сказать морзянкой, теперь тесно смыкаются на моих. А рука больше не упирается в почтовый ящик, преграждая мне путь, а гладит мои волосы.

Меня охватывает дрожь.

– Тс… – едва слышно шепчет он, щекоча губами шею. Я чуть не распадаюсь на атомы.

Понятия не имею, что мы делаем. Что собрался делать он и чего от него хочу я. Но каждый из нас бросается вперед, и мы с такой силой прижимаемся друг к другу, словно в любой момент под нашими ногами может разверзнуться земля. В какой-то момент я даже действительно боюсь упасть в обморок, потому как кровь с силой стучит в моих висках, а колени подгибаются, будто резиновые, не в состоянии меня держать.

Вдруг он неподвижно застывает.

– Что-что-что? – невнятно бормочет он, отстраняясь от меня своим восхитительно теплым телом.

Теперь слышно и мне. Вибрирует оконное стекло.

– О господи, – шепчу я.

У меня сейчас будет сердечный приступ.

– Это орет телевизор. Отец наверняка смотрит очередной идиотский научно-фантастический фильм. И когда на экране начинается бой, в доме дрожат окна. А ну иди сюда.

Тут хлопает створка. Это уже не телевизор, а дверь в…

– Навес для автомобиля! – шепчу я. – С той стороны дома!

– Черт!

– Прячься! – говорю я, толкая его к кусту.

Два быстрых шага, и вот его уже не видно. До моего слуха доносится скрежет бачка для мусора, из груди вырывается вздох облегчения. Оттуда отцу нас не видать. Но он все же близко. Слишком близко.

– Бейли? – зовет он. – Это ты?

– Да, пап, – звучит мой ответ. – Я вернулась, сейчас буду.

Бестолковый комендантский час.

Краешком глаза я засекаю какое-то движение и поворачиваюсь – в самый раз, чтобы увидеть скользящего по улице Портера. Хорош, в этом ему не откажешь. Не Ловкач-Пройдоха, но все-таки. Оказавшись на противоположном конце, он поворачивается, чтобы в последний раз на меня взглянуть, и я могу поклясться, что вижу во тьме, как он улыбается.

Глава пятнадцатая

«Никогда не верь наркоше».

Хлоя Уэбб, «Сид и Нэнси» (1986)

Меня сзади обнимают крохотные ручки. Все тело окутал запах детского лосьона.

– Прости, я ужасно перед тобой виновата, – говорит мне в спину Грейс, тесно к ней прижимаясь. – Прости… ну пожалуйста.

На следующий день я стою на работе перед отведенным мне ящичком в комнате отдыха. Вчера – когда Портер ушел, а отец справился с удивлением от того, что он не слышал машины Грейс, а сама она на минутку к нам не зашла, – мы обменялись с ней эсэмэсками. Да, мне пришлось нелегко. Сказав ложь один раз, готовься говорить ее и дальше, ведь вранье громоздится и нарастает снежным комом не хуже вчерашнего мусора.

– Мне тебя не за что прощать, – говорю ей я, испытывая облегчение оттого, что она не решила, будто мне захотелось променять ее на Портера, и не стала выяснять, каким образом мы с ним оказались вместе. – Но на Хеллоуин я оденусь деревом, а ты ленивцем: буду тебя носить, пока ты будешь есть на мне листья.

– Ты можешь, – отвечает она, отпускает меня, устало прислоняется к ящичкам и складывает на груди руки. – У тебя вполне хватит сил одолеть даже наших сверстников-парней. В округе Колумбия тебе рестлингом, случайно, не доводилось заниматься? Тебе известно, что у нас в городе есть команда роллер-дерби? Называется «Девушки из „Погреба"».

Я фыркаю и хохочу:

– Нет, этого я не знала, но буду иметь в виду и осенью подумаю о том, чтобы в нее вступить.

– Послушай, я действительно виновата в том, что вчера у костра тебя потеряла. Я не нарочно. Даже не знаю, как это случилось. Со мной заговорил Фредди, и в тот же миг ты куда-то улетучилась. Потом кто-то сказал, что ты говорила с близняшками…

– Верно. Они познакомили меня с кем-то еще. Даже не знаю, у меня не очень хорошо получается общаться с окружающими, – признаюсь я, – однако, так или иначе, все обошлось.

Грейс оглядывает комнату отдыха. В ней всего несколько человек, и никто не обращает на нас никакого внимания.

– Ну хорошо. А теперь давай рассказывай. Портер отвез тебя домой, и…?

– Что «и»?

Вот черт! Как я ни старалась обойти эту тему, все оказалось напрасно. Чувствуя, что к лицу приливает краска, я бросаюсь к ящичку и принимаюсь усиленно искать в нем какую-то несуществующую вещицу.

– У меня сложилось впечатление, что вы проводите друг с другом уйму времени и задаете друг о друге кучу самых разных вопросов…

– Я тебя о нем не спрашивала.

Или все же спрашивала?

– А еще ты без конца бросаешь на него взгляды, свидетельствующие о том, что тебе страх как хотелось бы прыгнуть на него со всей своей силой заправского роллера. В то время как в его глазах, когда он смотрит на тебя, явственно читается, что он тоже не прочь оседлать твою волну.

– Вот чокнутая.

– Ха-ха-ха! Это мы еще посмотрим, кто из нас чокнутая, – шепчет она, потом отводит от меня глаза и вслух говорит: – Привет, малыш Портер.

– Здравствуйте, девчонки.

Мое сердце бьется с магнитудой пять баллов по шкале Рихтера. Я поворачиваюсь вправо, стараясь сохранять спокойствие и усиленно напуская на себя небрежный вид. Но он стоит передо мной, взявшись рукой за дверцу моего шкафчика, и все мое самообладание улетает, будто бумажная салфетка в ветреный день.

– Поскольку ты все еще жива, особых проблем с отцом, надо полагать, не возникло, – говорит он.

– Никоим образом, – подтверждаю его догадку я.

– Вот и хорошо, рад это слышать.

– Я тоже.

Интересно, это лишь плод моего воображения или сегодня от него действительно пахнет «Секс-Воском» больше, чем раньше? Он что, сделал это специально? В попытке обольстить меня? Или я просто слишком впечатлительна? А может – чем черт не шутит? – в комнате отдыха сломался кондиционер и здесь стало даже жарче, чем в парилке? Делаю в голове пометку: не произносить мысленно такие слова, как «секс» и «воск», когда он стоит передо мной. Никогда-никогда-никогда.

– Такие вот дела, – продолжает он, улыбаясь про себя и легонько похлопывая по моему ящичку, – я пришел сказать… сказать вам обоим, – уточняет он, бросая на Грейс быстрый, оценивающий взгляд, – что наша новая система блокировки… в общем, это долгая история, но мне придется помочь ее установить. Поэтому делами, так или иначе связанными с Парилкой, сегодня будут заниматься Пенгборн и Мэдисон. На тот случай, если у вас вдруг возникнет вопрос, куда это я пропал.

– Ну да, мы с утра до вечера только тем и занимаемся, что думаем о тебе, – с сарказмом в голосе произносит подруга.

– Могла бы и не говорить, Грейси, я и без тебя это знаю, – отвечает Портер, подмигивая ей. Потом склоняется ближе ко мне, хватаясь за открытую дверцу ящичка, и тихо спрашивает: – Что ты делаешь сегодня после работы?

Мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– О чем это вы там шушукаетесь? – спрашивает Грейс. Портер игриво выглядывает из-за дверцы и смотрит на нее:

– Мне кажется, Грейси, тебя только что кто-то звал. Может, Кадавр? Грозился уволить тебя, если ты будешь подслушивать чужие беседы на личные темы.

– Наличные темы? – переспрашивает она. – Мне казалось, что комната отдыха предназначена для всех и что ты, если мне не изменяет память, своим появлением вклинился в наш разговор.

Портер не обращает на нее внимания и выжидательно смотрит на меня:

– Ну так что?

– Особых планов на вечер у меня нет, – говорю я.

– Вот и здорово. Тогда, может, где-нибудь поужинаем?

Не теряй голову, Райделл. Судя по всему, он приглашает тебя на свидание.

– Почему бы и нет?

– Отлично. Тогда, может… обменяемся телефонами? Мы уедем вместе, но вдруг возникнет необходимость созвониться?

– Да, в этом действительно есть смысл.

Доставая телефон, я замечаю выражение на лице Грейс. Она стоит рядом со мной с глазами, здорово смахивающими на две полные луны в фазе полнолуния. Такое ощущение, что на несколько мгновений она оцепенела, не в состоянии произнести ни слова. От чего я нервничаю еще больше. Ничего хорошего в этом нет, ведь мне с большим трудом удается даже произнести незамысловатый ряд цифр.

– Класс… – говорит Портер, заводя за ухо непослушную прядь волос.

Как ему удается выглядеть одновременно так восхитительно и сексуально? Если он в ближайшие мгновения не покинет комнату отдыха, я могу потерять сознание и умереть.

– А теперь вперед продавать билеты.

– А тебе ковыряться в замках, – говорю я ему.

Он улыбается мне и уходит, я тихо прислоняюсь головой к шкафчику. Ковыряться в замках. Кто это сказал? Хрень какая-то. У меня от него все мозги набекрень.

Я поднимаю глаза и вижу перед собой Грейс, которая по-прежнему смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Э-э-э… – начинает она.

– Стоп! – предупреждаю ее я. – Больше ни слова! Всю дорогу до бухгалтерии она не произносит ни звука.

– Мне сразу было ясно, что этот парень задает о тебе слишком много вопросов.

Хорошее в нашей смене было только одно: народу было прорва, поэтому пролетела она быстро. Портера я больше ни разу не видела. Как и мистера Кавадини. Надо полагать, для их системы блокировки требуется немало времени. А заодно и нервов. К шести часам я, совершенно вымотанная, собираюсь уходить. Пересчитав в своем ящике для денег наличность, сообщаю Грейс, что иду на парковку, и обещаю проткнуть ей шины, если она увяжется за мной, хотя и обещаю обо всем рассказать завтра. Потом смотрю по сторонам в поисках Портера. Увы. Никаких сёрферов в пределах видимости не наблюдается. Но зато я получаю от него эсэмэску: Почти закончили. Встретимся у входа через пять минут?

Класс! Это дает мне время подойти к Крошке и поменять рабочую обувь на более изящные сандалии, засунутые вместе со шлемом под сиденье скутера. Хватаю лежащую в ящичке сумочку и устремляюсь наружу. Небо потемнело, нахмурилось и затянулось тучами. С момента моего приезда еще не было ни одного дождя, но сегодня, похоже, все может измениться. Ехать на Крошке под дождем для меня не самое привлекательное времяпровождение, поэтому я буду только рада воспользоваться приглашением Портера. Мне…

Я смотрю по сторонам. Сначала налево. Потом направо.

А где Крошка?

Я оставила ее прямо здесь. Как всегда.

Надо проверить еще раз, это, наверное, ошибка. Третий ряд от двери черного хода…

Быстро поворачиваюсь вокруг собственной оси, пытаясь углядеть бирюзовую раму и леопардовое сиденье. Должно же быть какое-то объяснение. Может, кто-то по каким-то непонятным причинам куда-то его переставил, хотя… Я даже не догадываюсь, как бы ему это удалось… Скутер ведь был заперт. Я его всегда закрываю. Всегда. И точно так же поступила и сегодня, когда приехала на работу. Можно не сомневаться.

– Что-то случилось, моя дорогая леди?

Это Пенгборн, который как раз неторопливо появляется из служебного выхода.

– Мой скутер куда-то подевался, – отвечаю я.

– Что? Как подевался?

– Перед началом смены я оставила его здесь.

– Вы уверены? Какого он цвета? Давайте посмотрим вместе, – говорит он и кладет мне на плечо руку, чтобы успокоить. – Не паникуйте, сначала нужно во всем убедиться, верно?

Я горестно вздыхаю и описываю Крошку. На парковке стоят несколько скутеров, но среди них нет ни бирюзовых, ни винтажных, ни «Весп». Да и стоянка для персонала совсем небольшая. У меня начинает кружиться голова. Похоже, пришло время посмотреть правде в глаза.

Крошку угнали.

– Камеры видеонаблюдения здесь есть? – спрашиваю я.

– Только над выходами и на грузовом дворе, – отвечает Пенгборн, – на парковках и подъездных дорожках нет.

– Тупее не придумаешь, – говорю я.

Ну не захолустье ли? А что, если воры, решив ограбить музей, подгонят сюда грузовик?

В душе поселяется паника. И что теперь делать? Звонить в полицию? Папа с Вандой сегодня поехали в Сан-Хосе потанцевать или что-то в этом роде. На этой неделе это у нее единственный выходной. И я его им сейчас испорчу? Да и потом, как мне теперь добираться на работу, чтобы отрабатывать положенные смены? У кого теперь мой скутер? Неужели кто-то сейчас весело раскатывает на нем по городу, да еще с моими личными вещами под сиденьем? Похоже, мне сейчас станет плохо.

– Что случилось? – запыхавшись, спрашивает подбежавший к нам Портер.

– У нее скутер пропал, – тихо отвечает ему Пенгборн, все еще слегка сжимая мое плечо.

Боже мой, этот старик настолько мил, что мне даже хочется плакать.

– В том смысле, что его угнали?

– Похоже на то. На записях с камер видеонаблюдения над входами и выходами я не заметил ничего необычного, но ты же знаешь, как трудно с их помощью зафиксировать то, что происходит здесь.

– Да, скорее даже невозможно, – соглашается Портер и, в свою очередь, тоже начинает задавать мне все те же вопросы: когда я приехала? где припарковала Крошку? заперла ли скутер на замок?

Я сначала набрасываюсь на него, но тут же извиняюсь. Держусь из последних сил, отчаянно стараясь не разреветься, как двухлетний ребенок, на глазах у всех, потому как к нам конечно же присоединились и другие служащие музея. И все они смотрят по сторонам, дабы убедиться, что пропажа не стоит спокойно на парковке.

Когда я уже готова сдаться и позвонить отцу, Пенгборн вдруг поворачивается к Портеру и говорит:

– Кстати, а твой друг тебя нашел?

– Какой еще друг?

– Хромоногий.

– Дэйви? – застывает на месте Портер.

– Ага. Он сегодня тебя спрашивал.

– Здесь? – в недоумении восклицает он.

Пенгборн согласно кивает:

– Когда я вернулся с дневного перерыва, который устроил себе, скажем так, в медицинских целях, он как раз болтался у служебного хода. – Пенгборн оглядывает столпившихся вокруг коллег. – Поначалу он меня не узнал, но я его помню хорошо, потому что в прошлом году он здесь пару дней работал. Я предложил ему вызвать тебя по рации, но он ответил, что отправит эсэмэску.

– Нет, сегодня он со мной не связывался, – говорит Портер, – давно это было?

– Часа два назад.

Лицо Портера мрачнеет – под стать затянутому тучами небу.

– Послушай, Бейли. Дэйви знает, как выглядит твой скутер?

– Я… – Чтобы вспомнить, мне требуется несколько секунд. – Да, он видел его у фургончика посоле, когда мы ужинали вместе с отцом и Вандой. Еще спросил меня, восстановленный ли он.

Портер дергает головой и прищуривает глаза:

– Кажется, я знаю, кто украл твой скутер. Садись в фургон. Он опередил нас на пару часов, но я знаю, с чего начинать поиски.

Я слишком ошеломлена, чтобы говорить, дар речи возвращается ко мне, лишь когда мы срываемся с места, оставляя позади музей, и мчимся на юг по Голд-авеню. В этой части города мне бывать еще не приходилось, и выглядит все вокруг довольно странно. Вдруг меня озаряет, что неплохо бы спросить куда мы едем.

– Куда мы? Домой к Дэйви?

– Нет.

Портер в ярости. Его разозлили не на шутку. Когда он смертельной хваткой сжимает руль, на его руках проступают бугорки мышц.

– Он попытается его продать. Ему нужны деньги на наркотики.

– О господи. Но почему я? Почему именно мой скутер? Портер отвечает не сразу:

– Потому что ему захотелось подкинуть мне подлянку. Он бесится, что вчера вечером вечеринка превратилась в полное дерьмо. И знает, что по его вине. В глубине души он понимает, что стал подонком, но, поскольку на самое дно еще не опустился, будет продолжать в том же духе до тех пор, пока не окажется либо в тюрьме, либо на кладбище.

Несколько секунд я молча сижу, думая, как бы поаккуратнее сформулировать свой вопрос, но потом сдаюсь и спрашиваю напрямик:

– А какое отношение это имеет ко мне и моему скутеру?

– О-хо-хо, – отвечает Портер, чуть ли не вздыхая, и в голосе его ощущается смесь вины и отчаяния, – понимаешь, сегодня перед работой я к нему заехал, и мы с ним жутко поссорились. Он вбил в свою тупую башку, что ты… – Он уже по-настоящему вздыхает, протяжно и горестно. – Чтобы было понятнее, представь себе, что у него мозги двухлетнего ребенка… и он решил, что у меня теперь новенькая сверкающая игрушка… в твоем обличье. Нет-нет, я совсем не хочу сказать, что ты игрушка! О боже, я так и думал, что аналогия окажется неуместной.

– Да, оплошал ты дальше некуда, приятель.

– Понимаешь, полагая, что ты мне нравишься, он тут же предъявляет на тебя претензии. Поэтому сегодня я пообещал ему сжечь дотла его чертов дом, если он будет тебя доставать или размахивать в твоем присутствии стволом.

Эге. Такое не каждый день услышишь. В моей груди мечется какое-то незнакомое, скверное чувство.

– И поскольку он щенок, то все его действия – не что иное, как возмездие. Не в состоянии добиться твоего расположения, Дэйви будет устраивать всевозможные гадости, например воровать твое барахло и продавать его, чтобы раздобыть немного денег, ширнуться и на какое-то время забыть, что он полное дерьмо. Он маньяк, и это обстоятельство лежит в основе всех его действий и поступков.

– О боже.

– Такие вот дела, – говорит он уже потише, будто из него в мгновение улетучилась вся злоба, – так что это моя вина. Прости меня, Бейли.

Я опускаю глаза на ноги и выравниваю носки туфлей без каблуков по кромке коврика на полу.

– Это Дэйви думает, что я тебе нравлюсь, или так оно и есть?

От прошлой ночи во дворе моего дома нас словно отделяет миллион лет.

Портер искоса бросает на меня взгляд, за которым проглядывает настороженность: он не уверен, что я над ним не подшучиваю. Но вот уголок его рта приподнимается, лишь самую малость.

– И то и другое.

– И то и другое, – тихо повторяю я, более чем удовлетворенная его ответом. – Теперь, похоже, мне все понятно.

– Э-э-э… – начинает он. – Вопрос сейчас заключается в том, до какой степени тебе сейчас хочется задушить меня за то, что случилось? (А) немного или (В) ужасно?

Я качаю головой, с одной стороны, отвергая его вопрос как несостоятельный, с другой – не зная, как на него ответить. Нет, у меня нет причин на него злиться. С чего бы это? Он же не виноват, что у него такие дерьмовые друзья.

– Эй, Бейли? Я собираюсь вернуть твой скутер, – говорит он, и его лицо принимает серьезное, каменное выражение. – Это не шутка. И Дэйви за это заплатит.

Господи, помоги мне! Хотя на этот момент мне большего и не надо.

Проехав еще милю, фургон замедляет ход, и я наконец вижу, куда мы направляемся. Слева от автострады, соседствуя с пляжем, располагается огромная мощеная парковка с вывеской «МОТОРАЙ». На ней выставлены на продажу не меньше сотни подержанных скутеров. Портер останавливается у огороженного забором трейлера на ее краю и велит мне ждать в фургоне.

– Вообще-то здесь наши шансы невелики, но этот магазин расположен ближе всего к музею, поэтому его лучше всего проверить в первую очередь. Сиди здесь, а если увидишь Дэйви, пришли мне эсэмэску. Он ездит на ярко-желтом пикапе с двумя синими молниями, выполненными аэрографом на борту.

Кто бы сомневался.

Портер не проводит в трейлере и пяти минут. Я впадаю в уныние. Потом, когда мы объезжаем еще две похожие парковки, поменьше и подальше от города, все больше и больше. Теперь я волнуюсь уже не на шутку. А что, если это не Дэйви? Что, если это один из этих доморощенных Ричи Ричей, панков, пытавшихся украсть Мальтийского сокола? Может, они выследили меня на работе и решили отомстить? Однако Портеру эту версию не всучить. Он говорит, что Дэйви воровал и раньше и что в музей его ни за что на свете не заманишь. Слишком много совпадений. Я думаю, что он, скорее всего, прав, но опять начинаю сходить с ума и никак не могу привести свои мысли в порядок.

Портер барабанит пальцами по рулю, потом щелкает ими, вытаскивает телефон и смотрит на экран. Через пару минут набирает какой-то номер. Безуспешно. Но он звонит еще раз, не называя своей фамилии, лишь произносит «Пенниуайз», после чего связывается с кем-то еще. Этот звонок оборачивается удачей, потому что он вдруг расслабляется, обретает былую гибкость, кладет руку на руль и говорит собеседнику на том конце провода, что разыскивает Дэйви. После нескольких невнятных фраз дает отбой, а пять минут спустя ему перезванивают обратно.

– Похоже, я напал на след, – только и говорит он по окончании разговора.

Тогда почему в его голосе так мало надежды?

С неба сеется мелкий дождь. Портер включает дворники, мы проезжаем знак, указывающий границу Коронадо Ков, и сразу же видим перед собой другой – с названием какого-то крохотного городка, насчитывающего всего четыре тысячи жителей. Здесь буквально все так или иначе связано с заповедниками штата, кемпингами и туризмом. Равно как и с автосервисами. Кузова автомобилей, детали автомобилей… и ремонт автомобилей. Целая отрасль промышленности, хоть и небольшая, ориентированная на тех, кто обожает гонки и маслкары. Интересно, а папа свою машину тоже здесь купил?

Но заведения посимпатичнее Портер объезжает стороной, катит по грязной дороге в лес и останавливается у выстроенного из шлакоблоков гаража с номером «6», нарисованным баллончиком с краской на двери. Рядом с ним красуется огороженный, разделенный на три части дворик, заваленный ржавыми, раздетыми догола мотоциклетными рамами. Что-то вроде мастерской, где ворованное разбирается и затем распродается по запчастям. Кладбище, где умирают старые, добрые машины. Мне вдруг становится страшно за Крошку. За нас самих, впрочем, тоже.

Портер припарковывает фургон в нескольких ярдах в стороне, под колышущимися ветвями сосны:

– Сиди здесь.

– Ты что, шутишь? – спрашиваю я.

– Если он там, я не хочу, чтобы ты была свидетелем наших разборок.

Его слова меня немного пугают, но я не подаю виду:

– Ни в коем случае. Окрестности смахивают на съемочную площадку фильма «Избавление». Так что будем держаться вместе.

Он кладет ладонь на ручку двери и сердито фыркает:

– Там действие разворачивается в глухомани Джорджии, но я даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь об этой картине, потому как для этого у нас просто нет времени. Так что… в общем, вперед.

Пока мы шагаем к двери с начертанной на ней красной шестеркой, дождь метит каплями грязную дорогу у наших ног. Вокруг царит какое-то зловещее спокойствие, никто не приходит и не уходит, ничто в этом месте не свидетельствует о какой-либо активности. Но когда мы подходим ближе, я различаю слабые голоса, звук работающего радио и начинаю нервничать.

Едва Портер поднимает руку, чтобы постучать, дверь со скрежетом открывается и в образовавшийся проем высовывается голова афроамериканца с козлиной бородкой и в облегающей футболке. Он оглядывает Портера с головы до ног, задерживаясь взглядом на его шрамах:

– Рос?

– Он самый. А ты Быстрый Майк?

Лицо хозяина мастерской смягчается.

– Ты похож на мать.

– Ну слава богу, обычно меня сравнивают с сестрой.

– Никогда ее не видел, но мой двоюродный брат как-то красил старый «тандерберд» твоей матери.

– В самом деле? – спрашивает Портер. – Пару лет назад она его продала. Скрепя сердце. Уж очень он ей нравился.

Быстрый Майк переводит взгляд с моего спутника на меня.

– Это Бейли, – говорит Портер. – «Веспа», которую мы разыскиваем, принадлежит ей.

Чернокожий парень с шумом выдыхает через нос воздух и шире открывает дверь:

– Тогда вам лучше войти. У меня такое ощущение, что просто так это не закончится.

Мы идем за ним через небольшой офис с двумя чистыми столами, стойкой, старым кассовым аппаратом и без единой живой души. Потом мимо старого дивана и кофеварки направляемся к двери в гараж. Когда наши ноги ступают на бетонный пол, весь в каких-то пятнах, на меня обрушивается едкий запах горелого моторного масла и старой автомобильной краски. Из радио на верстаке льется рок-музыка 70-х годов. Гирлянды ламп дневного света равномерно жужжат над тремя открытыми боксами, в двух из которых стоят мотоциклы. В том, что посредине, никакой техники нет, там, расположившись на складных стульях, разговаривают несколько человек. Но мое внимание всецело поглощает дальний бокс.

Там стоит горчично-желтый пикап с синей молнией на боку, окно которого со стороны пассажира заделано черным пластиковым мешком для мусора.

А за ним бирюзовая «Веспа» с леопардовым сиденьем.

У меня такое чувство, что я вот-вот потеряю сознание. Вероятно, именно поэтому мозгу требуется несколько дополнительных секунд, чтобы осознать, что один из развалившихся на стульях – не кто иной, как Дэйви. С одной стороны, это хорошо, потому что мне не терпится с дикой яростью на него наброситься. Но с другой – плохо, ведь Портер, в отличие от меня, ничуть не удивлен. Как раз наоборот. Будто лазерный луч, он устремляется к парню, который когда-то был его лучшим другом.

Двое собеседников Дэйви вскакивают и бросаются в стороны. При виде надвигающегося на него Портера на его лице отражается паника. Он пытается вскочить на ноги, но поскальзывается и падает обратно на стул. Портер хватает его за грудки и встряхивает с такой неистовой силой, что парень вместе с металлическим стулом скользит по полу и ударяется о бетонную опору.

– Вонючий кусок дерьма! – кричит Портер, нависая над скрючившимся бесформенной массой у шины своего пикапа Дэйви. – Украсть у меня тебе храбрости не хватило, так ты решил воровать у нее?

Дэйви стонет, держась рукой за голову. Я боюсь, что у него сотрясение мозга, однако, когда он открывает глаза и поднимает их на Портера, в них плещется ярость.

– Ненавижу тебя!

– Чтоб ты сдох, наркоша долбаный!

Дэйви издает жуткий боевой клич, вспарывающий воздух и эхом несущийся по гаражу. Потом с калейдоскопической быстротой опирается на здоровую ногу, хватает складной стул и изо всей силы им бьет. Я вскрикиваю. Стул врезается Портеру в лицо. Его голова отлетает в сторону. Брызгает кровь. Ножка стула выскальзывает из рук Дэйви, летит по воздуху и с лязгом ударяется о его машину.

Портер складывается пополам.

Я хочу подбежать к нему, но в этот момент меня хватают чьи-то сильные руки.

– Не надо, – шепчет мне на ухо Быстрый Майк, – с ним все в порядке. Пусть парни разбираются сами.

Нет, он не прав. С Портером далеко не все в порядке. Когда он отнимает от лица руку, оно все в крови. Щеку пересекает большой порез. Но как бы сильно его ни оглушили, он лишь качает головой, словно мокрый пес, и вновь пристально смотрит на врага.

– Вот ты, значит, как! – рычит он и бьет Дэйви кулаком в лицо.

Со всей силы.

После чего все превращается в какую-то сплошную кашу. Они наседают друг на друга и награждают ударами, которые приходятся куда попало. Потасовка ничем не напоминает боксерский матч или хорошо срежиссированную драку в кино – картина уродливая, хаотичная и агрессивная, как ничто на свете. Противники орут, хрипят и с силой бьют друг друга по ребрам, будто намереваясь что-нибудь сломать или пробить.

Это кошмар.

Я боюсь, что они поубивают друг друга. Это не бесхарактерные пацаны на детской площадке, сошедшиеся в поединке, чтобы расквасить друг другу носы, а яростные волки, напрягшие все мышцы и обнажившие клыки. И один из них обязательно будет повержен.

– Отпусти меня, – говорю я Быстрому Майку.

Нельзя, чтобы Портер продолжал в том же духе.

Если Дэйви его всерьез изувечит, я даже не знаю что сделаю. Но чем-либо помочь тут нельзя… или все же можно? Я смотрю по сторонам в поисках чего-то, что помогло бы остановить драку. Может, огреть нашего наркомана чем-нибудь по голове?

Я с трудом верю своим глазам. Дэйви схватил Портера за волосы – за его волосы! – сжал в кулак каштановую шевелюру и оттягивает голову парня назад… неужели он хочет ударить его головой в лицо? ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРОИСХОДИТ?

Портер поджимает ноги и со всей силы бьет Дэйви по больной коленке.

По гаражу эхом разносится тошнотворный хруст.

Дэйви оседает на пол.

И больше не встает. Рот его широко открыт, он держится руками за коленку, по щекам безмолвно катятся слезы.

У Портера тяжело вздымается грудь. На руках проступили вены. По щеке вниз на шею стекает обильная струйка крови, исчезая под воротником темной униформы охранника.

– Я позвоню твоей бабушке и расскажу ей, что ты сегодня натворил, – говорит он, нависая над бывшим другом и глядя на него сверху вниз, – и ребятам нашим тоже все расскажу. Ты сто раз получал от меня шанс, но всегда плевал мне в лицо. Больше я тебе верить не могу. Между нами все кончено.

Глава шестнадцатая

«Если это несчастное создание и может что-то спасти, то только любовь».

Джин Уайлдер, «Молодой Франкенштейн» (1974)

Мы вкатываем «Веспу» в фургон Портера. Если не считать сломанного замка багажника под сиденьем, она, похоже, в целости и сохранности. Шлем, как и другие мои вещи, обнаружились за сиденьем пикапа Дэйви. А на заднем откидном борту замок от моего скутера – он справился с ним с помощью промышленных кусачек.

Один из тех, с кем Дэйви говорил, когда мы вошли в гараж, оказался его другом. Учитывая, что он намеревался помочь своему приятелю продать мой скутер, я даже не посмотрела в его сторону, но вот Портер велел ему отвезти пострадавшего в больницу. Когда они уезжали, Дэйви мог идти – кое-как, – но ему явно требовался рентген. А заодно и что-нибудь обезболивающее, что в данной ситуации пойдет ему на пользу, если учесть его историю с наркотиками, теперь хорошо мне известную.

Мне Дэйви после всего случившегося не сказал ни слова. Даже не посмотрел на меня и вел себя так, будто меня вообще нет. По правде говоря, я тоже не могла взглянуть ему в лицо. Думаю, это было унизительно для нас обоих. К тому же я до сих пор пребываю в таком шоке от драки, что едва могу говорить.

Когда мы собираемся уезжать, Портер благодарит Быстрого Майка, который советует мне купить для скутера более надежный замок. Оказывается, в своем гараже он никогда не разбирает краденую технику, чтобы потом продать ее по запчастям, поэтому, когда ему позвонили и сообщили, что Портер разыскивает мою «Веспу», он с трудом удержался, чтобы и самому не дать Дэйви пинка под зад. Так что все мои допущения в который раз оказались не в тему. Он обращается к Портеру и говорит:

– Когда в следующий раз твоя мама решит продать скутер по типу этого, скажи, пусть сначала заедет ко мне. Я дам ей приличную цену.

– Обещаю, – отвечает Портер, – мы перед тобой в долгу. Так что, если кому понадобится доска, ты знаешь, где мой магазин.

На прощание Быстрый Майк машет нам рукой. Мы бежим под дождем, запрыгиваем в фургон и уезжаем. Все окна запотели, я ищу выключатель подогрева стекол, но у меня дрожат руки. Никак не могу успокоиться.

– Черная кнопка, – говорит Портер, и мне наконец удается ее найти.

Я включаю вентилятор на полную мощность и пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы привести в порядок окна, упорно игнорируя тот факт, что у Портера до сих пор идет кровь. И выключаю его только перед тем, как фургон трогается по грязной дороге.

– Думаю, тебе надо показаться врачу.

– Я в порядке.

– Не смеши меня. Остановишься у первого же магазина, я что-нибудь куплю, чтобы обработать рану.

Он вытягивает шею и оценивает полученный ущерб в зеркало заднего обзора. Да, надо бы послушаться единственного умного человека в этой машине. Но вместо того, чтобы свернуть вправо, на мощеную дорогу, и поехать домой, он почему-то поворачивает налево. А ему вообще сейчас можно вести машину? Дэйви несколько раз с силой ударил его по голове. Или он знает что-то такое, чего не знаю я? Теперь дорога поднимается наверх. Мы под дождем пробираемся среди каких-то прибрежных скал. Вскоре моему взору предстает знак «ОБЗОРНАЯ ПЛОЩАДКА». Портер притормаживает и сворачивает на парковку для туристов с парой кипарисов и начертанной на дощечке из красного дерева схемой центральной части калифорнийского побережья, на которой помечены все достопримечательности. Отсюда открывается изумительнейший вид на Тихий океан, которым мы обязательно бы насладились, если бы небо не затянули тучи, если бы не сеялся мелкий дождь, если бы Портер не испачкал кровью все сиденье.

– Что-то непохоже, чтобы здесь был магазин, – встревоженно говорю я, когда он открывает дверь.

– Нам не надо ничего покупать, – отвечает он тоном, напоминающим мне реплику Мела Брукса из фильма «Сверкающие седла».

Эта картина никогда не нравилась мне так, как другая классическая комедия Брукса, «Молодой Франкенштйен», которую мы с Алексом пару раз смотрели онлайн. Однако, когда я думаю об этом сейчас, когда рядом Портер, в душе поселяется чувство вины.

Портер сущий зверь. Я до сих пор не могу прийти в себя от того количества дикой жестокости, свидетельницей которой мне только что довелось стать. И если честно, даже не знаю, что об этом думать.

Он со стоном спрыгивает на землю, обходит фургон, тянет на себя боковую дверцу, которая скользит в сторону, и берет в руки небольшую коробку. Потом возвращается, забирается обратно на водительское место и открывает свою сокровищницу – пластиковую, облепленную стикерами аптечку.

– У сёрферов всегда есть с собой принадлежности для оказания первой медицинской помощи, – объясняет он, проводя пальцем вокруг коробки, – ведь травмы для нас самое обычное дело.

Понаблюдав несколько мгновений как он сражается с аптечкой, я вдруг понимаю, что у Портера настолько повреждена другая рука, что он даже не может ею пользоваться, и меня тут же переполняет волна жалости, изгоняющая без остатка мучительный, до сих пор не отпускающий шок. Я беру у него аптечку:

– Так, давай посмотрим. Ты даже позаботиться о себе не в состоянии, дурачина.

– Ух ты, как здорово! Я поступил так только ради того, чтобы почувствовать прикосновение твоих рук.

– Не смешно.

– Смешно, хотя и не очень.

В аптечке обнаруживаются несколько пропитанных спиртом тампонов, немного узкого листового пластыря и пара презервативов, на которые я усиленно стараюсь не обращать внимания.

– Ты меня до смерти напугал, черт бы тебя побрал. Смотри, здесь упаковка тайленола. Срок годности истек еще пару месяцев назад, но все лучше, чем ничего. Запить чем есть?

– Вам, сестричка Бейли, нужно поработать над манерами сиделки, – произносит он и со стоном тянется к засунутой в сиденье бутылке воды, наполовину опорожненной.

Когда я протягиваю ему таблетки, Портер делает вид, что я его раздражаю, в то время как я – что он меня злит. Потом он принимает лекарство и что-то бурчит себе под нос.

Я встаю коленками на сиденье и открываю тампон. По салону тут же разносится острый запах спирта. Мы оба морщимся, он распахивает со своей стороны дверцу, и прохладный воздух приносит настоящую благодать. Грохот обрушивающихся внизу на камни волн приносит успокоение. Отчасти.

Не осмеливаясь начать с лица, я осторожно отгибаю воротник его рубашки и протираю прохладным тампоном засохшую на шее кровь. Он вздрагивает и говорит:

– Холодит.

– Прости, – шепчу я.

Потом быстренько справляюсь со следами крови, но, когда дело доходит до затылка, положение усложняется. Я разворачиваю тампон, поудобнее укладываю на коленях аптечку и уже всерьез берусь за дело. Если хорошенько на этом сосредоточиться, можно какое-то время не вспоминать пугающую картину того, как он рвал Дэйви на части, словно дикий зверь. Потом он откидывается на подголовник и закрывает глаза.

– Портер? – А?

– Помнишь тот день, когда Дэйви заговорил со мной на набережной у магазина винтажной одежды?

– Помню.

– Он не предполагал, что их могут подслушать, но я видела, как он вошел в магазин и попросил Джули, девушку за прилавком, ему помочь. Дескать, собрался в Монтерей. Уламывал ее до тех пор, пока она не согласилась.

Портер тут же открывает глаза:

– Что? Мне он ничего такого не говорил.

– Дэйви тебе лгал. Во время разговора она сказала: «Я думала, ты ширяешься лишь изредка». А он ответил ей, что так оно и есть, но сегодня исключительный случай. И она пообещала ему помочь.

– Так я и знал, – бьет руками по рулю Портер.

Я кладу ему на плечо ладонь. Если он не будет вести себя осторожно, у него на щеке опять откроется порез, который я даже еще не обработала.

– Что она имела в виду, когда сказала, что он ширяется?

– От него одни проблемы.

– Понятное дело, но ты все же ответь. Не забыл, что у меня в руках спирт? Если не скажешь, я тебя прижгу – и будет больно.

Он вздыхает, лениво разваливается на сиденье и упирается в приборную доску ногой, которая при этом касается моих коленей. Я рассеянно думаю, не сделано ли это умышленно – он всегда оказывается ближе, чем допускают мои представления о внутреннем комфорте, – но в этот момент парень подставляет мне щеку, чтобы я могла ею заняться, пока он будет говорить.

– Три года назад Дэйви повредил ногу, занимаясь сёрфингом там, где этого делать не стоило. Не следил за погодой и по глупости решил рискнуть. Ему сделали две операции. Когда ему перестали выписывать оксикодон, он стал покупать его у одного парня из нашей школы. А когда у того закончился запас, переключился на все остальное – водка, кокаин… Но ничто так не избавляет от боли, как опиаты. А разве в мире есть опиат лучше, чем героин?

Я неподвижно застываю:

– Ты что, шутишь?

– Это грязный секрет известен всем сёрферам.

– Значит, Дэйви колется?

– Насколько мне известно, он его курит, хотя сам ни разу не был тому свидетелем. Просто повторяю то, что говорят вокруг. Следов от иглы мне видеть тоже не доводилось. Бейли, мне действительно страшно жжет.

– Прости. По всей видимости, тебе придется наложить несколько стежков. У тебя опять пошла кровь, хотя и не сильно.

Я отвожу назад его волосы и вижу на виске неприятного вида шишку. Ему еще повезло, что складной стул не сломал ни одной лицевой кости, хотя полной уверенности на этот счет у меня нет.

– Будь так добра, продолжай в том же духе, – подмигивает мне он, – что же до Дэйви, то он не столько ширяется, сколько занимается так называемым чиппингом. Этот термин придумали те, кому кажется, будто они в состоянии перехитрить героин. Дозу такие наркоманы принимают лишь раз в неделю или около того, позволяя себе другую лишь в следующие выходные; все это время их ломает, поэтому о каком-либо отказе от дури здесь речи быть не может. В итоге они вроде бы и не отъявленные наркоши, но частенько бывают под кайфом.

– Непохоже, чтобы эта схема работала, – говорю я.

– Она и не работает. Потому что раз в неделю всегда растягивается на три дня либо неделя складывается неудачно и им нужно выпустить пар уже в среду. А потом, сами того не понимая, они скатываются все ниже, и все их консервативные планы рушатся на глазах. Они врут себе, пребывая в полной уверенности, что у них все под контролем. В точности как Филип Сеймур Хоффман. Его, говорят, погубили как раз наркотики.

Я не могу прийти в себя от изумления. Да, Ванда говорила, что Дэйви причастен к нехорошим делам с наркотиками, но чтобы героин? Звучит, как в кино. В реальной жизни так не бывает. По крайней мере, с ребятами моего возраста.

– Больно? – спрашиваю я, легкими движениями нанося на рану противовоспалительную мазь.

По виду она напоминает расселину в засушливой пустыне – зияющую, красную и опасную.

– Когда ко мне прикасаешься ты, у меня ничего не болит, – едва слышно отвечает он.

Я с трудом удерживаюсь от улыбки, боясь, как бы он не открыл глаза и не застукал меня на горячем. К тому же мне не хочется, чтобы он их открывал, потому как теперь я могу к нему присмотреться поближе. Резко выступающие скулы. Буйные, влажные от мороси кудри, медового оттенка в тех местах, где их опалило солнце, и более темного ниже. Чуть приподнятые уголки глаз и довольно крупный, выступающий нос.

– С ним все будет в порядке? – спрашиваю я.

– С Дэйви? Честно говоря, не знаю, – говорит Портер, со свистом втягивая в себя воздух, когда я прикладываю к порезу пластырь.

Вообще-то здесь требуется три, поэтому придется использовать все, потому что больше у нас просто нет.

– Сейчас меня больше беспокоит не бывший друг, а твое отношение ко мне, – продолжает он. – Как бы ты не пожалела, что дала мне свой телефон, и не отказалась в следующий раз идти со мной на свидание, полагая, что все мои друзья полное дерьмо и что между нами с тобой нет ровным счетом ничего общего.

– Да неужели? – говорю я, распечатывая второй пластырь. – Почему же я тогда тебе понравилась, если между нами нет ничего общего?

– Ну, просто потому, что ты супер.

Так меня еще никто не называл. В груди разливается трепет и тепло.

– А еще ты хохочешь над моими шутками.

Не в состоянии удержаться, я громко смеюсь. Это… вполне в духе Портера. С одной стороны, мило, с другой – эгоцентрично.

– Надеюсь, ты, будучи достаточно умной, не поймешь меня превратно, – добавляет он, приоткрывая один глаз.

– Да? Как великодушно с твоей стороны.

Он робко улыбается, тихо посмеивается и отталкивает мои руки, когда я игриво похлопываю его по плечам:

– Всегда пожалуйста. Послушай… Ой, как больно! Прекрати смеяться! Признай: если хорошенько подумать, то мы с тобой прекрасно ладим. Конечно, когда не ссоримся.

В самом деле? Он не ошибается?

Хотя вообще-то похоже на правду.

– Но есть кое-что еще, – ворчит Портер, – дело в том, что в твоем присутствии я слишком много говорю. Мне слишком хорошо, когда ты рядом, и это сводит меня с ума.

Я опять смеюсь, в последний раз, и отбрасываю с глаз прядь волос:

– Ты тоже сводишь меня с ума.

А вот и она, его глуповатая, сексуальная улыбка. Он тянется ко мне, но на полпути останавливается и стонет:

– Мне больно пошевелить рукой.

Ко мне опять возвращается тревога. Я сминаю упаковку от пластыря и закрываю аптечку:

– Дэйви не причинил тебе серьезного вреда? Ребра не болят?

– Райделл, если ты хочешь, чтобы я снял рубашку, тебе достаточно лишь попросить.

– Я не шучу.

– Не думаю, что дело серьезное, но и врать тоже не буду – впереди ребрам действительно здорово досталось, и они теперь болят. Думаю, мне надо взглянуть, что с ними, поэтому, если ты чересчур чувствительна к истерзанным мужским телам, лучше отвернись. Чтобы не хлопнуться в обморок при виде израненной плоти сёрфера.

– Бог свидетель – мне сто раз поневоле приходилось лицезреть обнаженный торс Дэйви, поэтому твой я уж как-нибудь выдержу. Не тяни, давай посмотрим, что там.

Он расстегивает рубашку охранника «Погреба», но зрелище, предстающее моему взору, самое несексуальное на всем белом свете хотя бы потому, что теперь меня занимает только одна мысль: если у него сломано ребро, вести фургон придется мне. А когда подол его рубашки распахивается, картина ухудшается еще больше.

Полагая, что Дэйви крепко сложен, я заблуждалась. Он лишь былинка, в то время как Портер – скала. Вот какими становятся те, кто в течение долгих лет изо дня в день задействуют все данные им от природы мышцы, чтобы устоять на крохотной мокрой дощечке, скользящей по исполинской, чудовищной волне. Внезапно я очаровываюсь красотой человеческого тела и стыжусь своего собственного, которое использую только для того, чтобы неспешно гулять по окрестностям, лежать на папином диване да смотреть кино. Но больше всего меня потрясает то, что с Портером сделал Дэйви.

Ссадины принято называть черно-синими, но такими они становятся, только когда они сформируются окончательно. На данный же момент торс Портера испещрен большими красными рубцами – одни до сих пор слегка кровят, другие растопырились в разные стороны рваными, перламутровыми темно-розовыми краями. Уродливая карта синяков. Рубец на ребрах столь огромен, что напоминает собой Южную Америку.

Прижав подбородок к грудине и держа открытой рубашку, Портер осматривает повреждения, и по его стону можно наверняка сказать, что эта картина даже ему внушает некоторый страх. Меня же она и вовсе поражает. Я буквально ошеломлена, что он получил такие увечья, но даже ничего не сказал. К тому же меня расстраивает тот факт, что совладать с этим ему помогла единственно ярость, замешанная на тестостероне. То неистовство, свидетелем которого я стала, внушает мне тревогу. Кроме того, я страшно злюсь, что у него есть такие друзья, как Дэйви, и до сих пор бешусь сверх всякой меры, что тот у украл у меня скутер.

Но при этом… надо четко понимать, что сделал ради меня Портер. И вот он сидит передо мной – весь побитый и почти даже покалеченный. Неужели он в самом деле боится, что я, дав ему свой номер, теперь пожалею об этом и больше никогда не пойду с ним на свидание?

Это уже слишком. Я постепенно разваливаюсь на мелкие кусочки.

– Эй, эй, – встревоженно говорит он, быстро выпрямляется и тихо стонет.

Но от этого я плачу еще громче. Портер застегивает до половины рубашку, чтобы хотя бы частично скрыть печальное зрелище от моего взора.

– Не переживай. Мне приходилось раньше ломать кости. Обещаю, что сегодня у меня ничего такого нет. Обычные ссадины, не более того.

– Какой ужас, – говорю я, глотая слезы. – Как же мне досадно, что тебе пришлось это сделать.

– Так ему и надо. Ты понятия не имеешь, сколько гадостей он мне сделал. Сегодняшняя лишь стала последней каплей. Ну-ну, хватит реветь, перестань.

Его руки гладят меня по плечам.

Я успокаиваюсь, шмыгаю носом и вытираю слезы.

– Ну вот. – Портер прикасается большим пальцем к моей щеке, убирая оставшуюся слезинку, потом проводит по брови, убирает с виска непокорную прядку волос и продолжает глухим, напряженным голосом: – А знаешь что? Если бы было надо, я опять без колебаний сделал бы то же самое! Ты не заслужила, чтобы с тобой так поступать. Я за тебя отомщу.

У меня перехватывает дыхание, он меня покорил. Не успев толком осознать, что я делаю, наклоняюсь и целую его. Не из вежливости.

И не из благодарности.

Но он даже не думает мне отвечать тем же. О нет. Первый раз в жизни я проявила инициативу, и вот тебе результат. Приехали. Я уклонистка! Инициатива точно не в моем стиле. Но это совершенно не мешает мне прижиматься к нему губами. Я отчаиваюсь – признаюсь в этом без всякого стыда, – но все же проявляю настойчивость, поэтому если он сию же минуту не ответит мне взаимностью…

Но Портер меня целует. Боже мой, целует! У него в голове будто щелкнул выключатель! Я так счастлива, на меня нисходит такое облегчение, что на глаза опять наворачиваются слезы. Но в этот момент он открывает шире рот, и выключатель щелкает уже в моей голове (клац!). Потом он просовывает меж моих зубов язык, сплетает его с моим, и тумблер включается во всем моем теле (клац! клац!). Матерь Божья, как же мне хорошо. Мы целуемся, и это просто поразительно, он гладит меня по спине, я вся трепещу. БОЖЕ ПРАВЕДНЫЙ, КАК ЖЕ ОН В ЭТОМ ДЕЛЕ ХОРОШ.

По моему телу прокатывается яростная волна дрожи, я будто немного схожу с ума. В голове вдруг проносятся когда-то сказанные им слова о восемнадцатилетии и сексуальной свободе, и я даже не сомневаюсь, что он уже пользовался своими правами с другими девушками. Кто бы что ни говорил, в этом нет ничего такого, и я его не осуждаю. Просто у меня… одним словом, этот вульгарный поцелуй еще раз подчеркивает пропасть между нами в плане приобретенного жизненного опыта. Это меня беспокоит. И будоражит. А потом опять беспокоит.

(И одновременно будоражит.)

Боже праведный: убереги меня от меня самой.

Но вот Портер от меня отстраняется, вероятно почувствовав охватившее меня смятение. Так оно и есть, потому как он тут же обращается ко мне:

– Бейли?

– Что? – отвечаю я, но с сумасшествием уже покончено. Теперь, видя перед собой его лицо, я не могу удержаться от улыбки – его глаза превратились в две узкие щелочки, он явно пребывает в состоянии ошеломления и замешательства. Что до меня, то я чувствую себя так, будто все мое тело превратилось в волчок, который вращается с такой скоростью, что даже не позволяет узреть что-либо за пределами фургона. Я не вижу перед собой ничего, кроме прекрасного, получившего боевые ранения Портера, и чувствую лишь это кружение, этот гулкий вихрь, желая, чтобы так продолжалось вечно.

В следующее мгновение Портер тоже улыбается, и мы с ним становимся похожи на двух свихнувшихся лунатиков.

– Послушай, – произносит он грудным, хриплым голосом, – я сошел с ума или это действительно был лучший в моей жизни поцелуй?

Его улыбка становится на пару акров шире и на несколько миль глубже.

Ответ на свой вопрос он знает и сам.

– Самое удивительное в том, – парирую я, – что у тебя так хорошо тоже вряд ли когда получалось.

Он поднимает брови, потом смеется и закрывает глаза:

– Ладно, ты выиграла. Может, повторим? Вдруг это была лишь счастливая случайность? Надо бы проверить.

Что мы и делаем. Ни о каких случайностях речь не идет. Я чувствую, что вот-вот растаю и стеку с сиденья. Прямо смешно. Вот как случается беременность в подростковом возрасте. Наконец я слегка его отталкиваю, и мы оба пытаемся отдышаться.

– Ну, что я тебе говорила? Ты превзошел самого себя.

– Хочешь, скажу тебе секрет? Я знал, что если мы заткнемся и прекратим пререкаться, то так оно и будет. Иди ко мне, не стесняйся, я просто хочу тебя обнять.

– Но ты весь в синяках.

– А ты такая мягкая. Больше никаких поцелуев, обещаю тебе. Бейли, я просто хочу тебя обнять, без всякого лапанья. Ненадолго, пока не пройдет дождь, который я так люблю.

Портер манит меня в уютное убежище своих рук, и, поскольку с той стороны, где сижу я, его тело пострадало не особо, я нежно к нему льну.

От него исходят тепло и надежность, я стараюсь стать как можно легче и меньше, чтобы не доставлять ему лишних страданий, но он крепче прижимает меня к себе, и мне не остается ничего другого, кроме как сдаться. Портер глубоко вздыхает, и мы сидим с ним вот так, глядя, как над океаном сеется мелкий дождь. Не говорим. Просто он и я. А еще тишина.

Но вот в этой тишине перед взором вновь проплывают картины его кровавой драки с Дэйви. И это тело, которое так заботливо меня сейчас обнимает… яростно рвало на части другое человеческое существо. Как он может быть одновременно ласковым и нежным? Интересно, парни все такие? Или это и есть истинный Портер? Он далеко не прост. Клянусь, чем больше я его узнаю, тем меньше понимаю, что он в действительности собой представляет.

Если его ярость сегодня лишила меня спокойствия, то почему я тогда его поцеловала?

И почему должна доверять человеку, способному меня так шокировать?

Я вспоминаю наши жаркие стычки. Если быть честной до конца, то невинной овечкой меня не назовешь. Да, он меня провоцирует, но разве я сама ему этого не позволяю? Неужели мне и самой этого хочется? И как быть с моей собственной жестокостью, которую я проявила при поимке парня, пытавшегося украсть Мальтийского сокола? Грейс по-прежнему твердит, что во мне скрыта огромная сила, и теперь я все чаще вспоминаю идиотского психотерапевта из Нью-Джерси, без конца талдычившего о цене, которую мне приходится платить за стремление вечно уклоняться и убегать. Если с силой встряхнуть бутылку газировки и отвинтить крышку, она точно брызнет во все стороны.

Кого я больше боюсь – Портера… или того человека, которого он во мне разбудил?

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ!

@mink: Привет, сожалею, что в последнее время мы с тобой мало общались.

@alex: МИНК! Как же я рад получить от тебя сообщение. Я как раз собирался с тобой поговорить. Ты так и не решила вопрос с приездом сюда?

@mink: Нет, а почему ты спрашиваешь?

@alex: О боже, тебе потребовалось столько времени, чтобы ответить, что я уже испугался, что ты куда-то пропала. Но как бы там ни было, теперь уже все хорошо. На работе у меня сейчас сумасшедший дом. Поэтому перед тем, как ты уговоришь отца купить тебе билет на самолет, обязательно согласуй поездку со мной, договорились? У меня нет ни одной свободной минуты.

@mink: Договорились. Честно говоря, у меня тоже дел невпроворот.

@alex: Рад, что ты меня понимаешь. Поэтому просто поставь меня в известность. На тот случай, если у меня что-то изменится.

@mink: Ну конечно. Ты же знаешь, я не люблю поспешных решений.

Глава семнадцатая

«Отвечай, трус! Отвечай!»

Дэниел Рэдклифф, «Гарри Поттер и принц-полукровка» (2009)

На следующее утро, за несколько часов до начала смены, когда солнце уже пробивается сквозь завесу облаков, я качу Крошку по узкой аллейке за магазинчиком «Доски Пенни для сёрфинга». Там меня должен встретить Портер. Он говорит, что его отец может починить хлипкий замок на сиденье скутера, потому что Дэйви буквально выломал его монтировкой. Перед встречей с его отцом я нервничаю. Нервничаю не на шутку.

Это ошибка. Ни о чем другом я думать не могу. Не знаю, как он уговорил меня сегодня сюда приехать, но если честно, то даже не знаю, что еще можно сделать с моей любимицей.

Папа был явно не в восторге, когда, вернувшись вечером из Сан-Хосе, услышал от меня историю о краже скутера. Если бы он узнал все до конца, его наверняка хватил бы сердечный приступ – ему еще повезло, что дочь, заботясь о его здоровье, привела лишь самые общие сведения, обойтись без которых было нельзя. Сведения эти были таковы: Крошку угнали с парковки у «Погреба», но один доблестный охранник, некий Портер Рос, бросился за разбуянившимися подростками в погоню, преследуя их от самого музея, получил по ходу дела несколько травм, но скутер в конечном итоге мне все же вернул. Досадно, что Портер не узнал парней, которые это сделали, иначе он обязательно обратился бы с заявлением в полицию.

– Все произошло так быстро, – сказала я отцу, – как хорошо, что в тот момент он оказался рядом.

– И он даже не разглядел лиц воров?

Был такой грех…

– Шел дождь. Они ударили его в лицо и убежали.

– Но я все равно считаю, что надо обо всем рассказать Ванде.

– Этим делом, пап, занимается служба безопасности музея. Давай не будем мешать им делать свою работу.

Отец поднимает руки:

– Хорошо, Минк. Что до меня, то я просто рад, что у тебя все в порядке. Так ты говоришь, Грейс знает в городе мастера, который может починить тебе сиденье?

Еще одна ложь. Но необходимая, потому что папа при всех его достоинствах совсем не рукастый. Поэтому он с удовольствием разрешает мне обратиться к этому таинственному человеку. И даже одалживает денег на новый замок для колеса. Я его недостойна.

Вот как сдвинулся с места поезд моих потрясений. А теперь с пыхтением несется по рельсам дальше, подогреваемый осознанием грядущей встречи с Зандером Росом, сыном Пенниуайза, выжившим после нападения большой белой акулы, и отцом парня, с которым я обнималась… а потом, вернувшись вечером домой, занималась тем, в чем никому нельзя признаваться, представляя, что это со мной проделывает этот самый парень. Вот как в подростковом возрасте не случается беременность.

Утром, когда пришло дурацкое сообщение от Алекса, искомый поезд потрясений и вовсе помчался на всех парах. У меня сложилось ощущение, что он отнюдь не жаждет, чтобы я сюда прилетела. То есть я конечно же здесь, совсем рядом, но вот он об этом ничего не знает. А что, если я уже купила билет на самолет? Он что, встретил другую девушку? Похоже, что да.

Не знаю, почему это меня до такой степени волнует. Будто я сама не занимаюсь точно тем же самым (вот они, двойные стандарты). К тому же мы не только никогда не обещали блюсти себя друг для дружки, но даже ни разу не встречались в реальной жизни. Разве не поэтому я по приезде сюда проявила такую осторожность, нарисовала карту набережной с условными обозначениями и тщательно следовала намеченному плану – на случай нашей с ним несовместимости?

Проблема лишь в том, что все идет совсем не так, как я задумывала. Да, меня и Алекса в самом деле связывают узы, мы симпатизируем друг другу в виртуальном пространстве, но кто знает, как все сложится при личном знакомстве? С другой стороны, мы с Портером нравимся друг другу в реальности, хотя и представляем собой две противоположности. В его жизни нет определенного порядка, а я этого не люблю. Плавали, знаем. Ведь это и есть та главная причина, по которой я уехала от мамы и «ООО Нейт». К тому же есть одна маленькая деталь – по идее, мне не стоило бы к нему даже на пушечный выстрел приближаться после озвученного Вандой предупреждения со стороны полиции. Но ведь прелесть именно в этом и заключается, не так ли? Быть с Портером волнительно и обалденно. И как в хорошем триллере, я понятия не имею, кто умрет, а кто останется жив под конец, когда пойдут заключительные субтитры.

На стоянку рядом с магазинчиком заезжает темно-синий фургон. Но принадлежит он не Портеру. И приехал на нем тоже не он. Из машины выходят два человека и с любопытством поглядывают на меня. Первый из них мистер Рос, на нем легкая желтая ветровка с зашитым рукавом. Во втором я по фотографиям узнаю сестру Портера Лану. Они оба немного промокли и, судя по каплям воды на бортах фургона, только что были на пляже.

– Привет, – говорит Лана, перекатывая во рту жвачку, на удивление открытая и дружелюбная. – Ты девушка Портера?

Да? От ее слов в моей груди возникает какое-то забавное чувство.

– Мы вместе работаем, – говорю я, пока она неторопливо обходит фургон.

Боже мой, Лана движется в точности как он – плавно, будто крадущаяся кошка. На ней облегающая футболка с длинными рукавами и шорты, только что сменившие, надо полагать, гидрокостюм для сёрфинга. Сложена девушка тоже как Портер. Не хрупкая, как модель, но мускулистая, фигуристая и жилистая.

– Лана, – говорит она, весело чавкая жвачкой.

– Бейли, – отвечаю я.

– Бей-ли. Да, теперь я вспомнила, – продолжает девушка, и ее губы медленно расплываются в улыбке.

Молода и красива, длинные волнистые волосы и никакого макияжа. Удивительно спокойна. Открыта, как и Портер.

– Он нам тобой уже все уши прожужжал. Эй, пап, это и есть тот скутер, который приголубил ломиком Дэйви.

Мистер Рос, до этого напрочь меня игнорировавший и уже положивший ладонь на ручку двери черного хода, смотрит сначала на скутер, потом окидывает критическим взглядом меня.

– Ты путаешься с Дэйви? – вдруг спрашивает он.

Не с Портером. С Дэйви.

Я испытываю настоящий шок.

– Н-нет. Боже мой, конечно нет.

– Бывшая девушка Портера крутила с ним шуры-муры. Зачем тогда Дэйви красть у тебя скутер, если между вами ничего нет? – Он смотрит на меня так, будто я считаю его идиотом. – Думаешь, я поверю, что мой сын явился домой с заклеенным пластырем лицом просто так? Будто хулиган, которому дай только помахать кулаками на улице? Нет, он у меня воспитан лучше.

– Пап, – говорит Лана, судя по всему оскорбленная не меньше меня, – он защищал ее честь.

– А зачем ее вообще понадобилось защищать? – На этот раз мистер Рос сердито машет мне рукой. – Почему Дэйви украл именно твой скутер?

– Не знаю, – резко бросаю я, удивляясь сама себе, – может, он просто подонок, решивший по-быстрому срубить немного денег. Но я ему для этого поводов не давала. Мы с ним даже не знакомы.

Дверь магазина распахивается, и из нее, запыхавшись, выбегает Портер. Вид у него… ужасный. Порез на щеке стал темно-красным и опух. Шишка на виске приобрела уродливый сине-коричневый оттенок. Щетина на подбородке, обычно аккуратная и ухоженная, выглядит гуще и темнее.

– Пап, – говорит он, – это Бейли Райделл. Нам надо починить сиденье ее Крошки, я тебе вчера говорил. С ним примерно то же, что и со скутером мистера Стэнли.

Интересно как человек с одной-единственной рукой может что-нибудь починить? К тому же с учетом его далеко не вежливого поведения я совсем не хочу, чтобы он заморачивался моей проблемой.

Несколько секунд отец Портера не произносит ни слова. Потом смотрит на меня:

– Я не знаю никаких Райделлов. Кто твои родители?

Не успеваю я ответить, как это делает за меня Портер:

– Я же тебе говорил. Ее отец поселился в доме, где раньше жил старик МакАффи. Он бухгалтер и встречается с Вандой Мендозой. Бейли переехала сюда в мае с Восточного побережья.

– Да-да. Сержант Мендоза. Хорошая женщина. – говорит мистер Рос, все еще сердито, но в то же время уже несколько смягчаясь, будто верит Портеру только наполовину, но при этом подумывает о том, чтобы в один прекрасный день положиться на него до конца.

Допрос – странное дело! – на этом можно считать оконченным.

– Иди в магазин и помоги маме, – обращается он к Лане и поворачивается к Портеру: – Возьми в фургоне зеленый ящик с инструментами. Мне также понадобятся ключи от багажника ее сиденья.

Мистер Рос обращается отнюдь не ко мне. В моем присутствии здесь нет необходимости, и я даже не знаю, как к этому относиться. Вообще-то мне паршиво. Раньше Портер думал, что я для него слишком важная птица, а теперь его отец считает, что я сама его сыну не пара. Да и потом, что он имел в виду, когда упомянул «бывшую девушку» Портера, которая крутила с Дэйви шуры-муры? Уж не та ли это Хлоя, из-за которой Портер и Дэйви ссорились на набережной у входа в магазин винтажной одежды? Да, отец у него тот еще тип. Портер ничуть не преувеличивал, называя его сержантом-инструктором по строевой подготовке. Скорее всего, он не прогнал меня только потому, что Портер назвал имя Ванды.

Являться сюда было большой ошибкой. Я страшно об этом сожалею и хочу побыстрее убраться, только не знаю как.

Когда я протягиваю Портеру ключи от скутера, он беззвучно, одними губами, говорит мне извини и легонько пожимает мои пальцы – от его едва заметного прикосновения у меня возникает такое же чувство, как у человека, проснувшегося утром в выходные и ощутившего запах приготовленного на кухне завтрака: неожиданность и восхищение. Один банальный поцелуй (ну хорошо, не один, а два, и не банальных, а УДИВИТЕЛЬНЫХ), и моему телу нет никакого дела до того, что отец Портера меня терпеть не может и что со мной вот-вот случится приступ паники, оно без остатка наслаждается неподдельным, подлинным, живым трепетом, порожденным прикосновением сёрфера. Да, плохи мои дела. Я настолько боюсь, что мистер Рос увидит мою реакцию, что лишь роняю руку Портера, будто горячую картофелину.

Страшная трусиха, я с трудом удерживаюсь, чтобы не повернуться и не броситься прочь по аллее, чтобы больше никогда не возвращаться, поэтому, когда Лана кивком показывает мне на магазин, пребываю в состоянии такого смущения, что лишь пассивно шагаю за ней. Все лучше, чем торчать на улице с этим сержантом-инструктором по строевой подготовке. Равно как и с Портером, от которого я вполне могу хлопнуться в обморок прямо на глазах его отца. Доверять самой себе мне больше нельзя. ЧТО СО МНОЙ ТАКОЕ ПРОИСХОДИТ?

– Папа не специально, не обижайся на него, – говорит Лана, когда мы проходим на склад с уставленными коробками полками, – он просто стал раздражительным, потому что постоянно, круглые сутки семь раз в неделю, страдает от боли, но скорее умрет, чем в этом признается. Ты когда-нибудь слышала о фантомных болях?

– Слышала, – отвечаю я.

Краем уха. О людях, вернувшихся с войны с ампутированными конечностями, которые продолжают доставлять им мучения, будто их никто не отрезал.

– Я как-то слышала, как он говорил маме, что у него болит рука, хотя у него ее больше нет. Ему постоянно снятся кошмары. Папа ни за что не пойдет к врачу и не станет принимать лекарства, опасаясь, что у него возникнет от них зависимость. Наш дедушка был алкоголик, и отец не хочет повторить его путь.

Не успеваю я переварить услышанное, как девушка открывает дверь, мы входим в магазин и щурим глаза от яркого света, льющегося в окна. Вокруг стен красуются броские, сделанные из красного дерева доски для сёрфинга; из динамиков под потолком льется музыка. Народу немного, лишь несколько человек присматриваются к доскам и гидрокостюмам, попутно обсуждая достоинства и недостатки выставленного в витринах снаряжения.

Забавно, но магазин представляет собой одно из тех мест, которые неизменно были закрыты на обед, когда я обходила их в поисках Алекса, чтобы отметить на своей карте. Кроме того, меня отвлекал от него и расположенный по соседству любимый лоток с чурро; я хорошо вижу его отсюда, равно как и разбивающиеся о пирс волны, но теперь к корице выпечки примешивается также запах кокосового воска, столь характерный для Портера. Комбинация божественная, можно даже сказать, эротическая. Совсем не то, о чем мне хочется думать, когда я знакомлюсь с его семьей.

Лана огибает витрины, весело приветствуя клиентов, и направляется в глубь магазина. Потом склоняется к прилавку и берет под локоток смуглую женщину средних лет с щедрыми формами и густой копной черных как смоль волос. Девушка отрывает ее от какого-то разговора и что-то шепчет на ухо. Женщина явно полинезийка. И наверняка ее мать. Вот это да! Поразительное семейное сходство. Мать и дочь смотрят в мою сторону. И обе улыбаются.

– Здравствуй! – восклицает мать и выходит из-за прилавка, чтобы меня поприветствовать. На ней джинсы и облегающий топик. В отличие от остальных членов семейства она не поджара и мускулиста, а скорее пухлая и округлая. Копна пышных волос стянута на одну сторону и спадает до самого пояса. – Я мама Портера и Ланы. Можешь называть меня миссис Рос или же просто Мели. Так все делают.

Боже мой, как же она симпатична… как мила. Какая широкая у нее улыбка. У меня такое чувство, будто здесь кроется ловушка.

– Бейли, – отвечаю я.

– Бейли Райделл, – добавляет она, несколько меня удивляя. – Портер говорил, вы вместе работаете в «Погребе».

– Да, мэм.

– Папа говорил с ней очень грубо, – докладывает Лана. Миссис Рос морщит лицо и щурит глаза:

– Досадно, но с ним такое бывает. Здесь одно из двух: либо играть с ним в злобного пса и скалить зубы, – с этими словами она восхитительно копирует рвущуюся с привязи собаку, – либо заниматься своим делом и не обращать на него внимания.

– И не позволяй его высокопарным разговорам сбить тебя с толку, – говорит Лана, – в нашем доме всем заправляет мама.

– Ты совершенно права, девочка моя. – Миссис Рос заключает дочь в объятия. – Как прошло утро? Поймала свою волну?

– Не-а, лишь чуть поработала веслом, и на том все. Портер, как всегда, оказался прав. Ветер к берегу гнет волну вниз. – Лана смотрит на меня, и ее лицо тут же светлеет. – Послушай, как-нибудь утром тебе обязательно надо будет поехать с нами и посмотреть, как мы катаемся. Когда кто-то подбадривает его с берега, Портеру нравится больше, чем когда на него орет отец.

Миссис Рос улыбается и кивает головой:

– Да и потом, парень есть парень, моя милая, ради тебя он покажет все, на что способен. Скажи, что хочешь посмотреть, как он катается утром, когда будет хорошая волна. Ему это понравится. Стоит тебе обмолвиться хоть словом, и он ни свет ни заря пришлет тебе эсэмэску с метеопрогнозом.

– Он у нас помешан на погоде, – говорит Лана.

– Знаю, – слишком быстро отвечаю я, не в силах сдержаться.

В ответ они ухмыляются мне с таким видом, будто я разгадала какой-то важный тайный семейный секрет.

Миссис Рос смотрит поверх головы Ланы и машет рукой какому-то покупателю.

– Слушай, девочка моя, – обращается она к Лане, – сделай одолжение, помоги мистеру Деннису.

Лана делает вид, что ее вот-вот стошнит.

– Только когда начнешь платить мне зарплату.

Миссис Рос робко смотрит на меня:

– Не говори никому, хорошо? Нет, мы не практикуем здесь детский труд, просто…

– С формальной точки зрения именно практикуете, – поддразнивает ее Лана и хихикает, когда мать ущиплунал ее за бок.

– …просто сегодня у нас много народу, – объясняет наконец миссис Рос.

– А мы с Портером единственные во всем городе сосунки, чтобы работать задаром, – добавляет Лана. – Хорошо, я помогу ему, но только если ты разрешишь мне сегодня на часок задержаться.

– Полчаса, и все. Давай уже иди, а то он то и дело бросает в нашу сторону свои фирменные гневные взгляды. – Миссис Рос стремительно поворачивается к парадной двери и сердито кричит какому-то парню, сваливающему прямо у входа коробки: – Сколько раз тебе говорить, чтобы ты выгружал товар у черного хода! Ах, Бейли, прости, но мне придется отлучиться. Не уходи, у меня к тебе небольшой девичий разговор.

Когда она уходит, чтобы отослать экспедитора к двери черного хода, я переключаю внимание на Лану, которая прилагает усилия, пытаясь снять с высокой полки доску, засунутую между несколькими другими. И хотя она сотворена из одних только мышц – не какая-нибудь кукла, то и дело хлопающая ресницами, – это дается ей нелегко: девушка тяжело дышит, трясет рукой и шутит, что чуть не отбила ее, пока доставала нужный товар. Меня поражает, что в магазине больше никто не работает. Неужели они справляются здесь вчетвером? А если учесть увечье мистера Роса, то получается, что вся физическая нагрузка ложится на мать и двоих детей, которым никто не платит зарплаты. Причем Портеру еще и приходится полный рабочий день трудиться в «Погребе».

Да, дела у них, похоже, просто швах.

А что будет осенью, когда начнется школа, когда Лана с отцом уедут в турне для профессиональных сёрферов? Неужели миссис Рос будет управляться в магазине одна? Как Портер сможет получать хорошие отметки, помогать ей и одновременно работать в «Погребе»?

У меня жужжит телефон – пришла эсэмэска. Самое удивительное, что от Патрика – Патрика из «Киллианз Уэйл Турз», на котором мой «гей-радар» дал такой сбой. Привет. Ты свободна? Если хочешь, можем встретиться в «Хижине» и выпить кофе. У меня есть новые материалы по кинофестивалю.

Представляете? После полного провала нашего «свидания» в магазине, торгующем подержанными ДВД, он и не думает считать меня полным лузером. Не успеваю я отстучать ему ответ, как дверь черного хода распахивается и в нее с улыбкой до ушей врывается Портер. По моему телу прокатывается волна восторга, но уже в следующий момент я вижу за его спиной отца и… неподвижно застываю.

– Папа починил твое сиденье. Теперь можешь ездить спокойно.

Мистер Рос протягивает ключи, не глядя мне в глаза. Ну и пусть. Я на него тоже не смотрю. Если мы будем избегать друг друга, это может сработать.

– Зазубрины так и остались, – бурчит он, – а когда будешь открывать его, иногда может заклинивать, но с этим я уже ничего поделать не могу.

– Надо лишь немного сдвинуть в сторону ключ и хлопнуть сверху ладонью, – радостно добавляет Портер.

– Можешь отвезти его в какую-нибудь мастерскую, там тебе все сделают на профессиональном уровне, – говорит мистер Рос. – Но хуже всего, что тебе придется запирать его и уходить, поэтому, пока не будет полной уверенности в надежности замка, шлем лучше бери с собой. А для колеса найди замок получше.

– Прямо сейчас поеду и куплю, – говорю я и смущенно чешу свою руку. – Спасибо, что помогли.

Глядя в сторону, он что-то ворчит в ответ и пожимает плечом, где у него нет руки. После нескольких секунд неловкого молчания, когда я уже думаю, что он сейчас повернется и уйдет, больше не сказав ни слова, он буравит меня тяжелым взглядом и тычет пальцем мне в лицо:

– Если действительно хочешь меня поблагодарить, в следующий раз, когда увидишь Дэйви Труанда, позвони мне в любое время дня и ночи, чтобы я довел до конца то, что начал Портер. Этот парень идиот, причем идиот опасный, а ты оказалась в сфере его притяжения, поэтому я скажу тебе то, что сказал бы собственной дочери: держись от него подальше, но если он когда-нибудь к тебе подвалит, возьми телефон и набери мой номер – ты меня слышишь?

Э-э-э…

Из моего горла вырывается какой-то неопределенный, низкий хрип. Мистер Рос опять на меня чуть не орет, но на этот раз за его волнением проглядывает отцовская забота, и я думаю, что за меня он теперь готов надрать Дэйви задницу, хотя полной уверенности в этом все же нет. Я поднимаю глаза на Портера, пытаясь прочесть у него на лице подтверждение своей догадки, и он в ответ ухмыляется.

Как же они все меня запутали.

В ответ получается лишь кивнуть. Несколько раз. У мистера Роса, похоже, это вызывает одобрение. Он кивает в ответ, и тоже несколько раз. А потом говорит Портеру не стоять столбом, а помочь матери принять товар у черного хода. Совершенно пораженная, я смотрю, как тот идет к миссис Рос.

– Ты ему понравилась, – шепчет мне на ухо Портер, от чего по моей черепушке ползет армия мурашек.

Меня бесит, что он оказывает на меня такое влияние на людях, особенно здесь, в магазине, на глазах у его близких.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, вновь обретая дар речи.

– Для моего отца это примерно то же самое, что обнять тебя и сделать членом семьи. Он сказал, ты девушка с характером.

У Ловкача-Пройдохи характера быть не может. Неужели это от того, что там, на улице, я ему резко ответила? Мне трудно об этом думать, потому что Портер сцепляет свой указательный палец с моим.

– Портер, – зовет его чей-то голос.

Я поднимаю глаза и вижу миссис Рос; она ласково улыбается, стоя на пороге двери черного хода в ореоле штормового облака своих волос.

– Ой, извините, ребята, – говорит она.

– Вы уже познакомились? – спрашивает он.

– Да, – отвечает она. – Бейли изъявила желание посмотреть, как ты катаешься.

Портер поднимает брови, и его лицо принимает выражение, трудно поддающееся расшифровке: он будто счастлив, но вместе с тем и озадачен.

– В самом деле?

– Если ты не против, – говорю я.

– Почему бы и нет, – отвечает Портер. – Но в первую очередь тебе надо посмотреть на Лану, если ты, конечно, сможешь встать в такую рань.

– Почему бы и нет, – вторю ему я, – но, поскольку я не знаю ничего о приливах, отливах и волнах, тебе придется предупредить меня заранее.

Стоя в двери, миссис Рос восторженно показывает мне поднятый вверх большой палец и тут же опускает руку, пока сын ничего не увидел.

– Вот и замечательно, – говорит она. – А теперь, Портер, я нуждаюсь в твоей помощи. Мне, конечно, жаль, но договорите потом.

– Извини, меня зовет долг, – говорит он мне.

Я озорно качаю головой. Перед работой надо купить новый замок на колесо. У меня еще уйма времени, но, поскольку у Портера сейчас полно дел, я этого ему не говорю, лишь ссылаюсь на занятость, опять выражаю признательность и прошу еще раз поблагодарить отца, ушедшего с Ланой. А когда выхожу в заднюю дверь, миссис Рос на прощание машет мне рукой, выглядывая из-за горы коробок.

До начала смены еще остается два часа, которые надо куда-то девать, потому как этого более чем достаточно, чтобы купить новый замок на колесо. Я отправляю Патрику эсэмэску, договариваясь встретиться в «Блинной хижине», а попутно проверяю отремонтированный замок сиденья. И в этот момент засекаю боковым зрением мелькнувший высоко под крышей, на водосточной трубе, белый пушистый комок: кошка! Точнее, даже две: Сеньор Дон Гато, моя полосатая знакомая, отирающаяся у полюбившегося мне лотка с чурро, а рядом с ней – крупный белый собрат. Я хохочу, не в силах сдержаться, потому как происходящее в точности напоминает ту детскую песенку: «Мой Дон Гато обрел свою истинную любовь…»

– Не прыгай, – кричу я Дону Гато, и оба зверя в недоумении смотрят на меня. – Поверь мне на слово, ты лишь сломаешь лапку и умрешь. Этот глупый белый котяра того не стоит. Но если все же прыгнешь, то знай, что во время похорон тебя вернет к жизни запах рыбы, хотя в твоем случае уместнее было бы говорить не о ней, а о чурро.

Дон Гато укладывается в водосточную трубу и принимается облизывать лапку. Отнестись к моему предостережению пренебрежительнее она в принципе не могла. Ну что же, я, по крайней мере, ее предупредила. Мне остается лишь тешить себя надеждой, что где-то на этой набережной кот по имени Сэм-Я ведет более благоразумный образ жизни, чем эта влюбленная парочка, рискующая что-нибудь сломать себе, спрыгнув с крыши… В этот момент я вдруг вспоминаю, что меня отшил Алекс.

– А знаете что? Да пошли вы оба, – вновь обращаюсь я к кошкам, застегивая ремешок леопардового шлема. – У каждого из вас по девять долбаных жизней, вот сами их и живите.

СООБЩЕСТВО КИНОМАНОВ «ЛЮМЬЕР»

ЛИЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ>АЛЕКС>НОВЫЕ

@alex: Эй, Минк? Ты на меня, случайно, не обиделась?

@mink: Что навело тебя на такую мысль?

@alex: He знаю. Просто я испугался, что ты рассердилась, когда я попросил тебя связаться со мной, перед тем как покупать билет на самолет. С тех пор от тебя больше не было ни одного сообщения.

@mink: He злюсь. Мне казалось, ты знаешь меня лучше.

@alex: Мм… Я что-то не пойму, это что – шутка?

@mink: По Интернету порой очень трудно передать интонацию. К тому же у меня сейчас слишком много дел, чтобы с тобой общаться. Давай свяжемся позже.

Глава восемнадцатая

«Пожалуйста, позвольте мне сохранить это воспоминание, только это и все».

Джим Керри, «Вечное сияние чистого разума» (2004)

Вы, вероятно, полагаете, что два человека, которые нравятся друг другу (иногда) и обычно работают вместе (почти всегда), в состоянии найти время (практически в любой момент), чтобы уединиться. Если не поцеловаться, то хотя бы поговорить. Но после моего визита в принадлежащий семье Портера магазин прошла целая неделя, а я видела от него лишь ежедневные приветствия, бесконечные улыбки и бросаемые на меня через весь главный зал отчаянные взгляды, которыми можно было бы заполнить все это подземелье.

Я изо дня в день наблюдала, как светлели на его лице синяки и заживали раны, но по мере их исчезновения забывалось и то, что между нами произошло, поэтому сейчас у меня на физическом уровне возникло ощущение, что меня бросили. Конечно же на работе мне не раз приходилось получать от него эсэмэски, в том числе и такие: Какова сегодня влажность в Парилке по шкале от 1 до Преисподней?

Тебе нужно чаще надевать на работу сандалии. У тебя очень сексуальные ступни. Вполне возможно, они стали для меня предметом фетиша.

Вчера вечером подумал о том, чтобы забраться к тебе в дом, но не хотел рисковать и впутывать тебя в неприятности, если бы меня поймали.

Я устал. Пойдем немного вздремнем в большом вигваме.

А когда от него пришло сообщение «Похоже, мне нужен уход, как насчет того, чтобы опять поработать медсестрой?», я чуть не свалилась с табурета прямо в билетной будке. Но, отстучав ему, что без проблем, получила такой ответ: «Тоскую. Жажду. Рядом сидит Пенгборн. Неудобно».

Этот парень меня убивает. У-би-ва-ет.

Когда мы были злейшими врагами, все было гораздо проще.

– Иногда мне кажется, что Портер при Пенгборне устроился сиделкой, – едва слышно шепчу я.

Грейс протягивает в окошко билеты и выключает микрофон:

– Знаешь, что я слышала? Что Пенгборн покуривает всю эту травку из электронных сигарет действительно в медицинских целях. У нашего старого брюзги, по всей видимости, опухоль.

– Что? Рак? – хмурю я бровь. – Кто тебе это сказал?

– Был такой слушок. Сказать, правда это или нет, я тебе не могу. Люди могут наболтать что угодно. Рене, девица из кафе, утверждает, что несколько лет назад его болезнь отступила и что теперь он использует ее лишь как предлог, чтобы ловить кайф. Кто его знает… Лично на меня он не производит впечатления больного.

На меня тоже, но разве можно в такой ситуации утверждать что-то наверняка? Подходить к нему и спрашивать напрямую я тоже не собираюсь. Ненавижу сплетни. Мне неприятно, что люди шушукаются у Пенгборна за спиной.

– Послушай, что, черт возьми, между вами происходит? – спрашивает Грейс, поправляя портативный вентилятор.

– Ты имеешь в виду меня и Пенгборна?

Она закатывает глаза в своем классическом стиле, желая сообщить примерно следующее: Хватит строить из себя дурочку, ты прекрасно знаешь, что я хотела сказать.

– Нет, тебя и Портера.

– Не знаю, – сердито отвечаю я.

Она уже слышала от меня рассказ о том, как мы целовались. В общих чертах. Ну хорошо… с незначительными подробностями. У Грейс талант выуживать из меня сведения.

– Вполне возможно, он ухаживает за кем-то еще, пытаясь охмурить двух девушек сразу.

– Нет, у него больше никого нет, – качает головой Грейс. – Заканчивая здесь, он едет в магазин и работает там. Закрываются они в девять. А каждое утро снова здесь – если, конечно, не катается. И когда ему выкроить время на еще одну девушку?

Хорошая мысль. Оттого что я отпустила по этому поводу шуточку, в груди возникает чувство вины.

– Я видела, как он пререкался с мистером Кавадини по поводу вывешенного недавно графика дежурств, – говорит Грейс.

В этот момент у нее жужжит телефон, она читает сообщение, отстукивает что-то в ответ и слегка улыбается.

– И что?

Подруга передает в окошко билеты и пожимает плечами.

Теперь от входящей эсэмэски жужжит уже мой телефон. Портер! Завтра у нас с тобой выходной. Может, сходим куда-нибудь, если, конечно, у тебя нет других планов? В первой половине дня. Шансы на то, что нас застукает твой отец, стремятся к нулю. (Пожалуйста, скажи да.)

Я поднимаю глаза на Грейс:

– Ты знала?

– О чем? – спрашивает она, изображая святую невинность. – А, поняла, хорошо, я тебя прикрою. Можешь сказать отцу, что проведешь день со мной. Но моим родителям хочется с тобой познакомиться, поэтому во вторник я приглашаю тебя к нам на ужин. В занудные настольные игры мы не играем, но мой отец любит готовить. Он обязательно попросит тебя помочь ему на кухне, а когда ты придешь, начнет доставать своими глупыми шутками. Я тебя предупредила.

– Я перед тобой в неоплатном долгу, Грейс.

Мои пальцы – слишком медленно! – набирают на клавиатуре слово «да».

Назавтра, ровно в полдень, я ставлю Крошку за магазином по продаже товаров для сёрфинга, аккуратно втиснув его в узкое пространство между стеной и фургоном мистера Роса. Миссис Рос обещает за ним приглядеть, но при этом уверяет меня, что ни одному человеку в здравом уме даже в голову не придет что-нибудь у них украсть. Чтобы поверить ей, мне достаточно бросить один-единственный взгляд на отца Портера, способного любому задать хорошую трепку. Однако меня совсем не беспокоит, что Дэйви опять попытается умыкнуть мой скутер – я тревожусь, как бы его не увидел отец, каким-то образом оказавшись поблизости.

Сажусь на пассажирское сиденье фургона Портера и разглаживаю край своей юбки с винтажным узором. Автомобиль катит по аллее и набирает скорость, от чего резиновые морские чудища на его приборной панели комично подпрыгивают. Погода ясная и солнечная, стоит прекрасный летний день, и мы друг с другом почти не разговариваем. Оба нервничаем. О себе я это знаю точно, да и на его счет практически уверена, потому как он то и дело вздыхает и против обыкновения совсем не стремится болтать. Портер еще не сообщил мне, куда мы направляемся, пообещал лишь немного прокатиться.

– Не волнуйся, там есть кондиционер. Я не стану в выходной подвергать тебя действию температур, знакомых тебе по Парилке, – сказал он мне вчера вечером после работы на парковке для персонала.

В остальном я пребываю в полном неведении.

– Даже не спрашиваешь, куда мы едем? – наконец говорит он, когда мы движемся вдоль океана на юг по автостраде Пасифик Коуст, мимо «Погреба» и городской набережной.

– Мне нравятся хорошие загадки.

В голове проносятся обрывочные воспоминания о нашей прошлой поездке, когда мы искали мой пропавший скутер, но я не собираюсь заводить о них разговор. Вместо этого пытаюсь самостоятельно сложить вместе все фрагменты пазла, делая выводы на основании направления, в котором мы движемся, времени отъезда, явно не подходящего для романтического свидания, и одежды Портера – пары джинсов и бордовой рубашки навыпуск, плотно обтягивающей его грудь. Помимо своей воли я без конца украдкой поглядываю на его руки. Они у него – это надо признать! – просто замечательные. Замечательные руки, заканчивающиеся не менее замечательными пальцами… и мне очень хочется, чтобы эти пальцы прямо сейчас ко мне прикоснулись.

Если человеку достался удивительный поцелуй, может ли он умереть, если лишить его второго такого же? У меня такое чувство, что именно это со мной сейчас и происходит. Может, он нравится мне в сто раз больше, чем я ему. Боже мой, от этой мысли у меня уходит почва из-под ног и кружится голова. А может, и вовсе не нравится. Может, наши отношения держатся на стремлении к доброй ссоре и чисто физической притягательности. Может, я не заблуждалась, когда с самого начала составила о нем далеко не лестное представление. Надеюсь, нынешнее свидание не станет ошибкой.

– Я рад, что ты мне доверяешь, – говорит Портер, расслабляясь в первый раз за сегодняшний день и демонстрируя слабый намек на свою прекрасную улыбку. – И поскольку нам предстоит еще преодолеть некоторое количество миль, давай-ка проверим твои музыкальные вкусы.

– Как скажешь, брат.

Мы достаем телефоны, обмениваемся ими, и у меня появляется возможность просмотреть имеющиеся в его гаджете композиции. Оказывается, что в этом отношении у нас мало общего – для меня это большое удивление. Не знаю почему, но я этому почти даже рада. Хотя бы потому, что следующие полчаса мы горячо обсуждаем достоинства пары последних эпох в истории музыки, обнаруживая разногласия по большинству пунктов, и это… просто здорово.

– Звучит странно, – произношу я, когда у меня в голове проносится очередная мысль, – но в споре мы, похоже, достойны друг друга.

Он на мгновение задумывается.

– Ты испытываешь наслаждение, ненавидя меня.

– Нет, ненависти я к тебе не питаю. Если бы я тебя ненавидела, все было бы гораздо проще, уж поверь мне на слово. Вероятно, всему причиной то, что мы проявляем взаимное уважение к убеждениям друг друга, даже их не разделяя.

– А может, до такой степени нравимся друг другу, что каждый из нас пытается приобщить другого к своей точке зрения.

– Значит, ты полагаешь, что страшно мне нравишься, да? – фыркаю я.

Он отпускает руль, переворачивает руки ладонями вверх и начинает жестикулировать, будто обращаясь к дороге под колесами фургона:

– Я целую неделю планировал эту поездку, как самый последний лузер! А кое-кто сидит сейчас и полощет мне мозги.

По щекам и шее разливается тепло. Я быстро отворачиваюсь к окну со стороны пассажирского сиденья в надежде, что мое смущение скроют волосы. Портер опять тяжело вздыхает. Я счастлива, но вместе с тем и озадачена, когда думаю, каких трудов ему стоило все это устроить. Парень не побоялся схлестнуться с мистером Кавадини, чтобы нам в один день дали выходной. Да и потом, кто его сейчас прикрывает в магазине – сестра?

– Я волновалась, что за эту неделю ты изменил свое мнение обо мне, – говорю я, будто обращаясь к окну.

И тут чувствую, что меня дергают за рукав. Портер тянет меня за руку и робко улыбается. Тем же ему отвечаю и я. Как же все-таки приятно опять к нему прикоснуться. Теперь уже из моей груди вырывается тяжкий вздох. Я все еще нервничаю, но на этот раз мой трепет носит совсем другой характер. Если раньше мое беспокойство исполняло сольную партию, то теперь его дополнили непонятной гармонией охватившее меня странное предчувствие и лихорадочное возбуждение.

В моей душе будто поет хор сумасшедших.

Чтобы добраться до пункта назначения – ближайшего соседнего городка Монтерея, – нам требуется около часа. По размеру он примерно такой же, как Коронадо Ков, но вот атмосфера в нем царит совсем другая. Меньше сёрферов, зато больше катеров и велосипедов. Портер то и дело что-то мне показывает и демонстрирует Кэнери Роу, что означает «консервный ряд», увековеченный местной легендой, писателем Джоном Стейнбеком, в одноименном романе[11].

В школе мы это произведение не проходили – нам задавали «Гроздья гнева», – но вот Портер прочел всего Стейнбека, что меня удивляет, но только до того момента, пока он не начинает говорить о приливах, отливах и некоем морском биологе по имени Эд Рикеттс, которого тот же Стейнбек обессмертил, описав в своей книге как Дока. После этого его слова тут же обретают в моих глазах смысл.

Мы паркуемся в нескольких кварталах от пляжа, рядом с выстроенным в испанском стиле зданием с черепичной крышей и каменной статуей кита у входа. Вывеска на стене гласит: «Музей естественной истории „Пасифик Грув"».

Пока мы стоим через дорогу от него, Портер пристегивает ключи к кожаному ремешку у себя на поясе. Потом внимательно изучает на моем лице бессмысленное выражение, которое я тут же пытаюсь скрыть.

– Я понимаю, это может показаться странным. Ты, вероятно, думаешь примерно так: Какого черта он меня сюда притащил, если мы и так с утра до вечера работаем в музее?

– Ничего я не думаю (разве что самую малость), мне всегда нравились музеи.

А вот это уже чистая правда.

– Тем утром, на фуникулере, ты сказала, что в будущем хотела бы работать в настоящем музее, – тихо произносит он, засовывая в карманы руки.

Я киваю, вдруг страшно смущаясь, что так много тогда ему рассказала, хотя меня и растрогал тот факт, что Портер ничего не забыл.

– Так или иначе, в программу сегодняшнего свидания это не входит. Нас ждут.

– Ждут… – в растерянности повторяю я.

– Пойдем.

Снаружи здание кажется совсем небольшим, и, когда мы направляемся мимо каменного кита к двери и Портер платит немного денег за вход, что здесь совсем не обязательно, уловка Доктора Кто не срабатывает и внутри тоже оказывается совсем не просторно. Зато в этом музее, залитом ярким светом, есть два яруса. Он битком набит экспонатами, хранящимися в стеклянных ящичках: чучелами животных и птиц, засушенными растениями, камнями и другими артефактами, собранными в Центральной Калифорнии. И хотя естественная история совсем не мой конек, здесь царит атмосфера старого школьного музея, на фоне которой в нее просто нельзя не влюбиться.

Да, в этих залах есть в чем покопаться.

– В детстве родители часто нас с Ланой сюда возили, – говорит Портер, когда мы проходим в главный зал и останавливаемся перед бурым медведем восьми футов ростом, который стоит на втором ярусе.

– Фантастика, – говорю я, вытягивая шею, чтобы заглянуть медведю в глаза; потом вдруг понимаю, как отвратительно звучат мои слова, и тут же добавляю: – Освещение просто удивительное.

Портеру явно приятно.

– В отличие от нашего «Погреба» здесь все настоящее. И экскурсоводы отличные, прекрасно знают свое дело… – Он бросает взгляд на свои часы сёрфера: – Мы приехали немного раньше, поэтому полчаса придется подождать. Этого вполне достаточно, чтобы бегло осмотреть всю экспозицию, если ты, конечно, не против.

– И кто же нас ждет через полчаса? – спрашиваю я.

– Скоро увидишь.

Он заводит свои буйные вихры за уши, его лицо принимает хитрое, возбужденное выражение, и на какое-то мгновение в моей душе поселяется паника – я боюсь оказаться в ситуации из категории тех, которые так обожает Джим Керри, когда королеву бала напрочь выводит из строя ведро вылитой на ее голову свинячьей крови. Я уже намереваюсь спросить его об этом напрямую, чтобы все окончательно прояснить, но Портер перебивает течение моих мыслей, навеянных фильмами ужасов:

– Нет никакого смысла терять попусту время в ожидании, когда вокруг можно так много всего посмотреть. Например, здесь есть огромный осьминог, подаренный Эдом Рикеттсом, известным как Док, и плавающий в формалине зрачок кита, – произносит он с энтузиазмом человека, только что выигравшего два билета на премьерный показ очередного блокбастера кинокомпании «Марвел».

– Хорошо, тогда пойдем.

Я все еще нервничаю, не понимая, какая нам предстоит встреча, но в то же время страстно желаю осмотреть музей, поэтому следую за ним.

Витрина за витриной, он проводит меня мимо длинных рядов бабочек, моллюсков и ископаемых останков. В пристройке с тыльной части оборудован сад, в котором выставлено великое множество чучел птиц – калифорнийских кондоров, между прочим! Когда же Портер наконец подводит меня к зрачку кита, мне кажется, что эта штуковина будет преследовать меня до конца жизни. Особенно после того как я наклоняюсь ниже, чтобы внимательнее его рассмотреть, а он тычет меня в бок. Я так громко взвизгиваю, что даже пугаю стайку ребятишек. Он не может удержаться от хохота. Опасаясь, что нас отсюда вот-вот вышвырнут, я несколько раз слегка толкаю его кулаком в плечо, приводя детей в еще большее смятение.

– Тихони всегда ведут себя агрессивнее всех, – говорит он парнишке, глядящему на него широко распахнутыми глазами, пока я пытаюсь его увести.

– Ты – угроза обществу, – шепчу я.

– А ты выбираешь себе самых скверных парней. Все, нам пора.

Мы проходим обратно мимо витрин к магазинчику сувениров и встречаем там веселую девушку-секьюрити, мисс Тиш.

– Вы похожи на отца, – говорит она, сердечно пожимая Портеру руку.

Боже мой, неужели в Калифорнии все без исключения знают семейство Росов? Да при этом еще поголовно придерживаются благоприятного для них мнения? Это же смешно. Потом мне вдруг приходит в голову, что мисс Тиш работает в музее охранником… таким же, как Портер. Может, у них есть какая-то тайная сеть секьюрити, о которой мне ничего не известно?

Портер представляет меня и говорит:

– Как я уже говорил по телефону, в будущем Бейли хотела бы заведовать настоящим музеем, а не дрянной туристической достопримечательностью типа «Пещерного дворца», поэтому я надеялся, что вы позволите нам бросить взгляд на ваше хозяйство.

– Без проблем, – говорит девушка, кивая на дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». – Идите за мной.

Пока она ведет нас по залам на задах музея, я не могу прийти в себя от изумления. Для начала мисс Тиш показывает нам архивы и запасники, где парень с девушкой снабжают бирками какие-то окаменелости, попутно слушая музыку. Когда охранница нас им представляет, они приветливо отвечают, но при этом испытывают явное облегчение, когда мы уходим. Я не могу их ни в чем винить, потому как всецело с ними солидарна. Чередовать такие вот ископаемые останки с кадрами из старых фильмов – о лучшей работе и мечтать нечего: тихо, спокойно, знай себе сосредоточивайся на том, что тебе по душе. Благодать!

Потом мы проходим в канцелярию музея, которая выглядит совсем не как в «Погребе». Во-первых, она меньше.

Но здесь сотрудники решают действительно важные вопросы, а не только думают, как бы привлечь побольше посетителей да продать как можно больше билетов. Они взволнованно суетятся вокруг столов, обсуждая план выставок, образовательные программы и прочие мероприятия.

Мисс Тиш останавливается перед дверью с надписью «Заведующая музеем» и несколько раз стучит в косяк, после чего на нас поднимает глаза элегантно одетая женщина, сидящая за столом.

– Миссис Уоттс, – обращается к ней охранница. – Это ребята из Коронадо Ков. Они работают в «Пещерном дворце». Девушка утверждает, что в один прекрасный день хочет отнять у вас работу, и я подумала, что вы будете не прочь на нее взглянуть, чтобы потом встретить во всеоружии.

Ее слова тут же повергают меня в шок. Миссис Уоттс улыбается, встает из-за стола и жестом приглашает нас войти:

– Значит, в будущем вы хотите заведовать музеем? Похвально. Садитесь. Садитесь-садитесь, не стойте.

Потом все превращается в одну сплошную кашу. Она дружелюбно засыпает меня вопросами, на которые я совсем не готова отвечать. А когда понимает, что я ничуть не помешана на естественной истории, вероятно, теряет ко мне интерес. Видя это, Портер бросается компенсировать недостаток энтузиазма с моей стороны, начинает разглагольствовать о лесах из водорослей на дне океана, о моллюсках-блюдечках, и вот миссис Уоттс вновь уже чувствует себя на коне. Потом дело вроде налаживается, потому как она начинает сопровождать разговор действиями, объясняя нам их смысл, и это действительно интересно. Заведующая музеем на редкость славная и спокойная, и мне действительно хотелось бы работать на ее месте – теоретически.

Пока она говорит, я украдкой бросаю на Портера взгляд, и мне хочется плакать от счастья. Хотя с технической точки зрения это не романтическое свидание, ничего более романтичного для меня в жизни никто не делал. Все, что от него требовалось, это сводить меня в кино. Да что там говорить, я была бы рада просто встретиться с ним за магазином и поговорить. Ни один из тех, кого я когда-либо знала, ни в жизнь не стал бы поступать так, как он.

Не могу с точностью сказать, сколько проходит времени – может минута, может две, – но женщина вручает мне визитку, а когда мы собираемся уходить, пожимает руку и говорит:

– Хорошие практиканты нам всегда нужны. Если возникнет желание провести здесь выходные, пришлите мне по электронной почте письмо, и мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Спасибо, – с трудом выдавливаю из себя я.

Когда мы направляемся к выходу из музея, миссис Тиш и Портер говорят немного о сёрфинге, и она дает ему телефон какого-то человека, у которого можно разжиться бесплатными билетами на какие-то состязания. Лицо ее лучится счастьем. Мы рассыпаемся в благодарностях, рука об руку сбегаем вниз по ступеням и мимо каменного кита направляемся к фургону.

– Портер.

– Бейли, – лениво улыбается он.

– Портер.

– Бейли. – Улыбка становится еще ленивее.

– Я была до такой степени… Мм… Даже не знаю, как это назвать.

– А я боялся, что ты посчитаешь это глупостью.

Когда мы переходим дорогу, я толкаю его плечом:

– Молчи уж.

У меня не хватает слов, он поразил меня до глубины души. Ну что может быть лучше и милее? То, что он сделал для меня, представляет собой верх внимания и заботы… Парень превзошел самого себя.

Я несколько раз тяжело вздыхаю, не в состоянии выразить свои чувства.

– Боже праведный, Портер! – стремительно и необдуманно срываются с моих губ слова. – Я хочу сказать… Это супер!

– Значит, я тебе угодил? – улыбается он.

Я отвечаю, лишь сделав несколько размашистых шагов. Потом сглатываю застрявший в горле комок и наконец говорю:

– Спасибо тебе, сегодня ты устроил мне потрясающий день.

– Только не подумай, что это все, ведь сейчас еще нет и двух часов. Пристегни ремень, Райделл, мы направляемся в пункт назначения номер два.

Я смеюсь, хотя и не собиралась этого делать. Выгляжу, будто сумасшедшая. Думаю, это опять нервы. И чувствую себя, будто во хмелю. Это на меня так действует Портер Рос.

– Куда теперь? – каким-то образом умудряюсь связать два слова я.

– Если музей представляет собой часть моего детства, то сейчас я намереваюсь усадить тебя в первом ряду зрителей моих ночных кошмаров.

У семьи Портера есть годовой абонемент на посещение аквариума Монтерей Бей, по которому также можно провести еще одного человека, что делает вход для нас обоих бесплатным. Это не какой-нибудь аттракцион в провинциальном захолустном городке. Портер говорит, что аквариум посещают два миллиона человек в год, и у меня нет оснований ему не верить. Он огромен и прекрасен, здесь все выполнено на более профессиональном уровне, чем любая туристическая достопримечательность в Коронадо Ков.

Сегодня народу совсем немного, и Портер без труда лавирует в толпе. Он явно был здесь сто раз и, поначалу мне кажется, что сейчас повторится то же, что и в музее: он устроит мне экскурсию, показав все многообразие местной морской флоры и фауны. Но когда мы останавливаемся, чтобы понаблюдать за мальчонкой, который так пристально вглядывается в бассейн с электрическими скатами, что еще чуть-чуть – и упадет в него, приключение становится намного чудеснее.

Посреди экскурсии по утопающему в полумраке лесу из водорослей мы беремся за руки. В отличие от музея естественной истории обстановка здесь самая что ни на есть романтичная, и я надеюсь, что Портер не услышал счастливого вздоха, сорвавшегося с моих губ, когда его пальцы сплелись с моими. И плевать, что от его костяшек немного больно, у меня нет ни малейшего желания выпускать его ладонь.

Следующая экспозиция – утопающий в приглушенном свете зал медуз. Роскошные, кружевные и эфирные, потрясающе красные и оранжевые, они то поднимаются к поверхности, то опускаются на глубину в стеклянных резервуарах, наполненных ярко-голубой водой. Большой палец Портера повторяет на моей ладони их причудливые движения, чертя дивные круги. По поверхности моей кожи прокатываются волны трепета. Как можно сосредоточиться на медузах, когда руки вовлечены в подобное действо? (И кто мог знать, что это действо может быть таким волнительным?)

Я бы с удовольствием осталась в компании аурелий, но в этот момент в зал вваливается толпа экскурсантов, в нем становится слишком шумно, и мы отправляемся на поиски другого, более уединенного места. И хотя вслух друг другу об этом не говорим, я ничуть не сомневаюсь, что мы с ним сейчас находимся на одной волне.

– Куда пойдем? – звучит мой вопрос.

Он рассматривает имеющиеся в наличии варианты. Мы предпринимаем несколько попыток, но без успеха, а в то единственное место, где в данный момент никого нет, ему идти совсем не хочется. Но может, и наоборот.

Зал открытой воды.

Я догадываюсь почему.

– Вот что я хотел тебе показать, – произносит он жестким, хриплым голосом.

Мы входим внутрь, и я испытываю, с одной стороны, трепет, с другой – беспокойство.

Это почти что театр. В огромной комнате темно, взгляд притягивает лишь огромных размеров стеклянное окно, за которым виднеется синяя вода, подсвеченная одним-единственным лучиком света. Ни кораллов, ни камней, ни замысловатых домиков для рыбок. Одна лишь океанская глубина, где нет ничего, кроме мрачной воды. Зрелище впечатляет, скорее всего, это не резервуар, потому как восприятие глубины или высоты здесь напрочь теряется. Меня охватывает благоговейный страх.

Перед гигантским панорамным окном собралось несколько человек. Когда они показывают на стайки голубых тунцов и серебристых сардин, снующих вокруг гигантских морских черепах, их силуэты черными пятнами выделяются на фоне стекла. Обнаружив свободное место в стороне от остальных, мы тоже подходим ближе. Поначалу мне в глаза бросаются лишь поднимающиеся вверх пузырьки и сотни крохотных рыбок – они мечутся в разные стороны, никогда не замирая на месте, – но потом я вижу в темной воде за их силуэтами что-то более массивное и грозное.

Портер сильнее сжимает мне руку.

Мой пульс учащается.

Я прищуриваюсь, стараясь лучше разглядеть более крупную, стремительную тень, но она исчезает, растворяясь в черной глубине. Полагая, что вскоре она может появиться вновь, я подхожу ближе к окну – настолько близко, что касаюсь носом стекла. Вдруг без всяких предупреждений все поле моего зрения заполняет собой яркий, серебристый силуэт, я отшатываюсь и оказываюсь всего в нескольких дюймах от проплывающей мимо меня огромной акулы.

– Черт! – смеюсь я над собой, думая, как резво отпрыгнула от окна, и вдруг до меня доходит, что Портер, будто окаменев, с такой силой сжимает мою ладонь, что у меня чуть не трещат кости.

Прижавшись лбом к стеклу, он застыл на месте, будто скованный взглядом медузы Горгоны.

– Портер?

Без ответа.

– Мне больно, – шепчу я.

Он, похоже, напрочь забыл о моем присутствии. Я начинаю не на шутку нервничать и пытаюсь вырвать из его клещей свои пальцы, но не могу. Он держит меня мертвой хваткой, а силы в нем хватит на десятерых.

На какое-то мгновение меня охватывает паника, я оглядываюсь по сторонам, не понимая, что делать. Попутно задаюсь вопросом о том, видит ли кто-то еще, что между нами происходит. Но здесь темно, а рядом практически никого нет. Портер страдает молча, не произнося ни звука.

И что мне делать? Шлепнуть его ладонью? Это лишь привлечет к нам внимание, а помочь, скорее всего, не поможет.

– Эй, – настойчиво окликаю его я, по-прежнему пытаясь высвободить пальцы, – послушай, что это за акула? Тебя покусала такая же?

Я заранее знаю, что это не так, но ничего другого придумать не могу.

– Что? – озадаченно переспрашивает он.

– На тебя напала такая же?

– Нет, – отвечает он, моргая глазами, – та была большая белая. А это галапагосская. Они редко нападают на людей.

Мне наконец удается высвободить руку. Он впервые за все время опускает глаза и, похоже, замечает, что что-то не так.

– О господи.

– Все в порядке, – заверяю его я, с трудом подавляя желание потрясти ноющей рукой.

– Черт!

Его лицо мрачнеет, он отворачивается и смотрит в окно.

Боюсь, что теперь наше прекрасное, удивительное свидание безнадежно испорчено.

Мне приходится собрать в кулак всю силу воли, чтобы справиться с волной хаотичных эмоций, грозящих без остатка меня поглотить. Если по правде, то раньше я никогда не была на настоящем, заранее спланированном свидании. Да, несколько раз меня куда-нибудь звали вместе с подругой – что называется, для пары – или приглашали под влиянием мимолетного импульса: Эй, может, сходим после уроков в «Старбакс»? Но на свидание в общепринятом смысле этого слова я сегодня пошла впервые. Для меня это неизведанная территория, и я хочу, чтобы все было в порядке. Чтобы нынешний день закончился хорошо.

Не паникуй, Бейли Райделл.

Я тяну за кожаный ремешок у него на поясе, а когда он поворачивается ко мне, говорю, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно веселее:

– Эй, ты помнишь, как у меня сорвало башню там, у костра? А тебе не досталось и половины того, через что пришлось пройти мне.

– Ты просто не понимаешь, о чем говоришь.

– Извини, конечно, но тут ты не прав. Все я понимаю, уж поверь мне на слово.

– Бейли…

Мимо вновь проплывает акула, на этот раз держась немного выше. Я позвякиваю ключами у него на ремешке.

– Но что бы ни выпало на мою долю, должна признать, что по сравнению с этой зверюгой Грег Грамбейчер просто божий одуванчик. А твоя акула намного больше галапагосской?

Его плечи опадают, кадык на горле дергается вверх-вниз, Портер бросает на меня взгляд удовлетворенный, проницательный и теперь вполне осмысленный, будто он принял для себя какое-то важное решение, и у меня на душе тут же становится веселее. Я больше не волнуюсь – ни о нем, ни о том, что наше свидание будет испорчено. Опасность миновала.

Мы поворачиваемся к окну, и он негромким, ровным голосом рассказывает не только о галапагосской акуле, но и о ее плавающем рядом собрате, рыбе-молоте, описывая их форму, размеры, рацион питания и то, насколько им грозит вымирание. За разговором он заходит мне за спину и обнимает сзади за талию, сначала робко и вопросительно, но, увидев, что я прижимаюсь к нему ближе, расслабляется и кладет на мое плечо подбородок.

Об акулах он знает все. Этот океанариум его лечит. Конечно, он немного увлекся, глядя на этих созданий, но кто на его месте поступил бы иначе? Я в который раз поражаюсь – и ему самому, и тому, через что он прошел.

– По мифологии гавайцев, – говорит он, зарывшись носом в мои волосы, и от звука его голоса мое тело охватывает трепет, – духи их покойных предков переселяются в камни, растения и животных. Такой дух у них называется аумакуа – что-то вроде духа-хранителя, понимаешь? Мама говорит, что напавшая на меня акула как раз была аумакуа и, если бы ей хотелось меня убить, она без труда бы это сделала. Но это было лишь предупреждение, чтобы мы внимательно и беспристрастно поглядели на свою жизнь со стороны и пересмотрели те ценности, которые исповедуем. Надо полагать, мы приняли его к сведению.

– Как это? – спрашиваю я.

– Отец говорит, что принял его к сведению, признав, что он уже слишком стар, чтобы вставать на доску, и что принесет семье больше пользы не в море, а на берегу. Лана приняла его к сведению, решив стать лучшим сёрфером и никогда не бояться воды.

– А ты? – спрашиваю я, проводя указательным пальцем по его шрамам.

– Я… я еще не решил… а когда решу, обязательно дам тебе знать.

Когда мимо нас проплывает серебристая рыба-молот, Портер медленно поворачивает меня в своих объятиях. Краем глаза я вижу силуэты стоящих поодаль у окна людей, но мне до них нет никакого дела. У меня такое чувство, будто мы совершенно одни в этом маленьком уголке умиротворяющего полумрака. Я в ответ тоже его обнимаю, мои руки скользят под его рубашкой навыпуск и поднимаются наверх до тех пор, пока не нащупывают твердую, обнаженную кожу спины. Точно в том же месте, где у меня остался шрам, хотя я и не могу точно сказать, как это получилось – по чистой случайности или же мне это продиктовало подсознание.

Портер вздрагивает всем телом, и для меня это самая сладостная победа.

В груди разливается приятное тепло. На резких линиях его скул играют блики от воды. Держа обеими руками мое лицо, он наклоняется, чтобы поцеловать деликатно и нежно, будто я нечто совершенно особенное, заслуживающее только бережного обращения.

Но он не знает одного – того, что шокирует даже меня саму: я не добрый дух-хранитель, а голодная акула. И боюсь, что одной его руки мне будет недостаточно. Мне нужен он весь.

Глава девятнадцатая

«Ты мила, сексуальна и в высшей степени для меня желанна».

Хит Леджер, «10 причин моей ненависти» (1999)

Если до этого я боялась умереть, если не получу поцелуй, то теперь маятник качнулся в противоположную сторону. Мы явно увлеклись. Я приехала домой в одиннадцать, то есть задолго до наступления комендантского часа, но перед этим у нас было полно времени поужинать в Монтерее в замечательном ресторане, где нам подали удивительный на вкус гавайский салат «ахи поке» из сырого тунца, и еще больше, чтобы припарковаться на стоянке «Ловерз Пойнт Парка», откуда так здорово наблюдать, как за кипарисами садится солнце и разбиваются о берег волны.

Впрочем, в нашем случае ни о каком закате речь не шла. Мы стали целоваться. Без конца.

И вот теперь все мое платье покрыто какими-то пятнами, а лицо из-за дурацкой, но такой сексуальной щетины Портера покраснело и распухло, будто не меня набросился рой разъяренных пчел. Неужели он действительно поставил мне на шее три засоса? ТРИ? Парень клялся, что это произошло случайно и что у меня «слишком белая кожа», на которой после малейшего прикосновения остаются синяки. Поначалу я немного обиделась, но потом подумала, что это, вероятно, действительно так, потому как мне не помнится, чтобы он пытался засосать меня, будто пылесос. К тому же потом Портер тысячу раз извинялся…

Опять же, я была слишком отвлечена, ведь мы лежали в высокой траве на круче над пляжем, он прижимался ко мне, и это было просто восхитительно. Нет-нет, ничего серьезного между нами не произошло. Одни лишь прикосновения, не распространявшиеся на запретные места, если таковыми не считать бедра и грудь. (На мой взгляд, их к таковым отнести нельзя, но как же мне было приятно, когда он их касался.) При этом оба мы тяжело дышали, а потом сошлись во мнении, что достойны друг друга не только в споре, но и в таком деле, как поцелуи. Когда я вышла из фургона у их магазина, он постучал себя пальцем по виску и сказал:

– Мой мозговой центр возвысил сегодняшний день до ранга лучшего за все последнее время.

Что касается моего собственного мозгового центра, то по его приказу мои глаза Ловкача-Пройдохи превратились в два вращающихся мультяшных сердечка.

Потом ситуация приобрела щекотливый характер.

– Ради всего святого, что с тобой случилось? – спросил отец, глядя на мой грязный, растрепанный вид, когда я вошла в дверь.

– Мы с Грейс немного подурачились, – ответила я, – поборолись на траве с ребятами, с которыми вместе работаем. Ничего страшного.

– Поборолись? – скорчил гримасу он.

Ну да. Мне казалось, такой ответ будет правильным. Я внутренне сжалась.

– А что у тебя с губой? – задал очередной вопрос он.

Папа встревожился и пришел в ужас, будто я подцепила какую-то болезнь. Потом взял в руки мое лицо и внимательно его осмотрел, чтобы не заразиться самому.

– Может, ты прикасалась к кустам ядовитого сумаха или какой другой гадости?

– Не знаю, может быть.

– Сделать тебе маску из овсяных хлопьев? Каламиновой мази у меня нет, но если хочешь – я могу съездить в круглосуточную аптеку.

В этот момент я не на шутку испугалась:

– Нет-нет, все будет хорошо. Самый обычный ожог, не более того.

Он прищурился и неподвижно уставился на меня. Потом опустил взгляд ниже. Не смотри на мою шею! Не смотри, не смотри…

О-хо-хо!

Теперь мы уже испугались оба. Он выпустил мою голову и сказал:

– Ну хорошо. Если ты так уверена, будь по-твоему.

– Да-да-да-да, совершенно уверена, – ответила я.

– Ты уже нашла своего киномана? Как его там… Алекс, что ли?

Я скривилась, потому как одно лишь упоминание этого имени причинило мне боль.

– На данный момент я прекратила с ним всякое общение. Похоже, он завел девушку, а меня послал куда подальше. Найти его я пока не нашла.

– Бейли…

– Пап, пожалуйста… не надо…

– Дай мне все-таки договорить, хорошо? – перебил он меня, внезапно раздражаясь, чем меня немало удивил, потому что это совсем не в его духе.

Чтобы успокоиться и довести свою мысль до конца, ему понадобилось какое-то время. Но когда он снова открыл рот, в его голосе звучали серьезные и даже пугающие отеческие нотки.

– Ты выросла и превратилась в прекрасную юную леди, и окружающие вот-вот станут это замечать, что лично мне совсем не нравится. – Ох, братец. Он поднял руку. – Но я принимаю ситуацию такой, какая она есть. А если и хочу о чем-то поговорить, то только о тебе. Дело в том, Минк, что люди, когда с ними случается беда, порой отгораживаются от мира, чтобы вернуть душевный комфорт. Ничего плохого в этом нет. Проходит какое-то время, они решают в этот мир вернуться, но к этому моменту становятся чересчур доверчивыми и могут наделать много ошибок. А вот это уже плохо. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Не совсем.

– Помнишь, когда мама выиграла громкий бракоразводный процесс сенатора от штата, мы отправились в Ньюарк на вечеринку к мистеру Кэттеру, машина на скользкой дороге пошла юзом и она, вместо того чтобы вывернуть руль и поехать дальше, дернула его в другую сторону, после чего нас занесло и выбросило в кювет?

– Помню, – сказала я, – мы лишь чудом остались тогда живы. Это был кошмар. Такое не забудешь.

– Подумай об этом.

Выразился он, конечно, мудрено, но я все поняла. Папа решил, что я, как последняя проститутка, перетрахалась с каким-нибудь незнакомым парнем забавы ради. В какой-то момент мне захотелось во всем ему признаться, рассказать о Портере, о том, что меня не занесло на повороте и что я отнюдь не позабыла о всякой осторожности. Да и потом, прошло уже четыре года! Сколько мне еще жить в «режиме психической травмы»? Неужели мне нельзя самостоятельно принимать решения, чтобы наслаждаться жизнью? Я, конечно, оценила его искреннюю заботу, но при этом прекрасно понимала, что делаю.

В основном.

Больше он по этому поводу ничего не сказал. Да, папа может быть самым классным парнем во всем мире, но вот болваном его точно не назовешь. За день до того, как Грейс пригласила меня к себе на ужин, он предложил подвезти меня к ней, чтобы лично познакомиться с ее родителями. И к каким отрицательным последствиям это могло привести? Когда я рассказала об этом подруге, она так долго и надсадно хохотала, что мне даже стало страшно, как бы ее не хватил удар.

Тем временем, хотя мое опухшее от поцелуев лицо пришло в норму, сердце и другие функциональные части тела до сих пор работают с перегрузкой. На работе Портер то и дело оказывается от меня в десяти футах, и моя реакция на него остается неизменной. Четыре удара в дверь парилки? Я краснею. Запах кокоса в комнате отдыха? Я краснею. Портер в коридоре обменивается с Пенгборном уморительными шутками? Я краснею.

И каждый раз, когда это происходит, Грейс оказывается рядом, словно язвительный хор в греческом театре, и хмыкает в виде подтверждения.

На меня обратил внимание даже Пенгборн:

– Мисс Райделл, вы не заболели?

– Вроде того, – говорю я ему как-то перед работой, – меня явно одолел противнейший недуг. Но я не специально, это никоим образом не входило в мои планы. Да и вообще на это лето у меня были намечены совсем другие дела!

В этот момент я вспоминаю о карте набережной, сложенной и давно забытой у меня в сумке.

– Понятия не имею, что вы имеете в виду, – медленно качает он в ответ головой, – но всецело вас поддерживаю.

– Спасибо, – говорю я, и он уходит, тихонько посвистывая.

Полминуты спустя Портер тащит меня в темный угол коридора, оглядывается по сторонам и целует так, что у меня идет кругом голова.

– Это я, пришел порушить все твои планы, – озорно говорит он.

Знай его похуже, я бы подумала, что Портер ревнует. Потом он уходит, а я остаюсь стоять, взволнованная и разгоряченная.

Еще чуть-чуть, и у меня будет нервный срыв.

Наступает вечер ужина в доме Эчейби. Семья Грейс живет в роскошном квартале города, в саманном доме с идеально подстриженной лужайкой. Когда мы с папой звоним в дверь, мой пульс набирает скорость, будто ракета. Почему, ну почему я попросила Грейс прикрыть меня, когда поехала к Портеру? С моей стороны это было непростительной глупостью, теперь все встретятся лицом к лицу, и я боюсь, что меня выведут на чистую воду, чего мне совсем не хотелось бы по вполне понятным причинам. А еще потому, что я не хочу вмешивать в это дело Грейс, которая стала моей хорошей подругой – впервые за несколько лет!

По ту сторону двери раздаются шаги. Я боюсь, что меня сейчас стошнит.

Дверь распахивается, и на пороге встает грациозная темнокожая женщина с длинными волосами цвета воронова крыла. На ее лице – теплая, дружелюбная улыбка.

– Вы, должно быть, Бейли.

Голос совсем не тонкий, как у Грейс, но британский акцент явно тот же.

Я здороваюсь, открываю рот, чтобы представить отца, но в этот момент за ее спиной вырастает широкоплечий мужчина, вытирающий руки о кухонное полотенце.

– Это она, да? – спрашивает он густым, сочным, оптимистичным басом, широко и радостно улыбаясь. – Привет, Бейли. Вы только посмотрите на ее волосы, а! Как у голливудской звезды давно ушедших времен. Как там ее? Только не Мэрилин Монро.

– Лана Тернер, – подсказываю я.

Он делает значительное лицо и медленно произносит, растягивая на африканский манер слова:

– Лана Тернер… Ну что же, мисс Тернер, будем знакомы. Меня зовут Хаким Эчейби. А это моя жена Рита.

– Пит Райделл, – говорит папа, пожимая ему руку, – мы с дочерью в восторге от Грейс.

Вдали на лестнице показывается личико Грейс. Она улыбается, но при этом стискивает зубы. Тоже нервничает, что нас поймают на лжи. Вот черт!

– Мы тоже в восторге от Грейс, – жизнерадостно изрекает мистер Эчейби, – и надеемся, что так будет продолжаться и дальше.

Папа смеется. Представляю, как ему хочется попросить мистера Эчейби сыграть всем вместе вечером в какую-нибудь настольную игру, но я жажду, чтобы этот разговор закончился как можно быстрее, поэтому очень надеюсь, что этого все же не произойдет.

– Она то и дело рассказывает нам, как они с Бейли работают в этой ужасной парилке, – с улыбкой говорит ее мать.

– Мне тоже доводилось выслушивать на сей счет жалобы, – отвечает папа, – но я рад, что они проводят вместе так много свободного времени.

Боже, ну чем я перед тобой провинилась? Сделай так, чтобы папа не озвучил придуманную мной историю о том, как мы с Грейс «боролись» в траве. Неужели это все же случится? Нет, нет и еще раз нет. Я бросаю взгляд на Грейс. Она пятится, поднимаясь по лестнице вверх на одну ступеньку. Не смей бросать меня одну! На всякий случай я готовлюсь броситься отсюда прочь. Хотя понятия не имею, куда бежать. Вполне возможно, придется сделать вид, что мне стало плохо.

– Да, но сегодня, перед тем как развлекаться, придется немного поработать, – говорит отец Грейс, тыча в мою сторону кухонным полотенцем. – Чтобы накрыть на стол, нам нужно сделать на кухне целую кучу дел. Мисс Тернер, вы готовы взяться за выполнение этой задачи?

Благодарю тебя, Господи. Мистер Эчейби теперь мой новый герой.

Мама Грейс просит папу остаться на ужин, но он отказывается и желает мне хорошо провести время, после чего я как можно быстрее укрываюсь в доме.

На ужин отец Грейс приготовил джолоф, удивительно вкусное нигерийское блюдо из риса, а также стейк и жареные овощи. Нам с Грейс поручено насаживать их на шампуры. Она была совершенно права: мистер Эчейби действительно рассказывает самые нелепые шутки. Но делает это с таким задором, что просто невозможно удержаться от смеха. Она смотрит на меня, и в ее взгляде явственно читается: А я тебе что говорила. Потом мы весь вечер слушаем музыку, устроившись у бассейна во дворе за домом. В основном группы 70—80-х годов – скорее всего, коллекция ее родителей. Грейс снимает туфли и увлекает меня танцевать. Я отказываюсь, но ее отец не признает такого ответа, как «нет». Мы танцуем под композицию «Послание для тебя, Руди» в исполнении ска-группы «Спешиалз». Танцор из меня никакой, поэтому я выгляжу глупо и смешно. Грейс смеется и вместе с мамой присоединяется к нам.

Когда все выбиваются из сил, родители возвращаются в дом убраться и навести порядок, а мы с Грейс под занавес вечера садимся на краю бассейна, опускаем в воду ноги и скармливаем друг дружке истории из детства, проведенного в противоположных концах страны. Она также рассказывает мне об Англии, где жила ребенком, и о ее парне, Тэрене, уехавшем на лето в Мумбай погостить у дяди и тети.

Грейс и Тэрен встречаются уже целый год и осенью планируют поступать в один и тот же колледж. Ее рассказ меня немного удивляет, потому что на работе она почти никогда о нем не упоминает. Я хочу порасспросить немного больше об их отношениях, но боюсь.

Между ними, похоже, далеко не все так гладко, как она утверждает. Мне хотелось бы самой увидеть этого Тэрена и лично составить о нем представление.

– Когда Тэрен возвращается в Калифорнию? – спрашиваю я, лежа рядом с ней на краю бассейна и болтая ногами в хлорированной воде.

– Не знаю, – отвечает ее тоненький голосок.

Здесь что-то не так. Не хочу думать о том, как использовать смертоносную силу против парня на другом континенте, но если припечет, то ради Грейс я без колебаний на это пойду. Я придвигаюсь к ней ближе, и мы, чуть не касаясь головами, смотрим на звезды – до тех пор, пока не приезжает папа, чтобы отвезти меня домой.

Я явно недооценила количество усилий, которое Портер приложил, чтобы устроить нам то единственное свидание, потому что проходит неделя, а выкроить время, чтобы побыть вместе, нам так и не удается. С учетом графика наших дежурств, обязанностей, возложенных на Портера в их семейном магазине, и того обстоятельства, что я могу улизнуть из дому далеко не всегда, пространства для маневра остается очень и очень мало.

Но порой, когда ты меньше всего этого ожидаешь и просто идешь по улице, занимаясь своими делами, вселенная прямо на тротуаре сует тебе в руки выигрышный лотерейный билет…

В пятницу и субботу летом «Погреб» закрывается в обычное время, то есть в шесть вечера, но в восемь открывается вновь, чтобы продать желающим билеты на экскурсию, в ходе которой им расскажут об обитающих здесь призраках. С них берут двойную плату, объединяют в группы по три человека, вручают небольшие фонарики и ведут по подземелью. Надувательство чистой воды. Мне об этом известно потому, что в роли экскурсоводов в таких ситуациях выступают Пенгборн и Портер, именно они в прошлом году составили сценарий подобного рода мероприятий.

Портер признает, что главная заслуга здесь принадлежит Пенгборну, который неизменно писал его под кайфом. Точно так же, под кайфом, он ведет группу, порой доводя дело до абсурда. За это его все буквально обожают, чему, помимо прочего, способствует и седая шевелюра, чуть ли не сияющая во тьме. Поскольку продать билетов предстоит немного, я работаю в Парилке одна. Покончив с этим, вешаю на окошко табличку «ИДЕТ ЭКСКУРСИЯ К ПРИЗРАКАМ», отправляюсь в комнату отдыха и листаю до десяти часов журналы, ожидая, когда все закончится.

Вчера меня впервые поставили продавать билеты на такую экскурсию, но потом Портеру пришлось мчаться домой, что весьма прискорбно, потому как побыть вместе мы так и не смогли.

Нынешний вечер – совсем другое дело.

Сегодня суббота, и папа с Вандой уехали на ночь в Сан-Франциско. Он сто раз повторил мне, что вернется рано утром, будто я боялась, что он запрыгнет в поезд и мы с ним больше никогда не увидимся. Но теперь, после знакомства с родителями Грейс, думаю, он меньше беспокоится о моих засосах, которые мы больше не обсуждали. Поэтому после экскурсии к призракам мы с Портером решили осуществить нечто невообразимое: устроить еще одно свидание и пойти в кино. В КИНО.

Конечно же в местном синеплексе наверняка будут показывать очередной блокбастер, но это не страшно. Не думаю, что он оценит мой изысканный кинематографический вкус. По крайней мере, не сейчас. Да, он, вполне возможно, образован, и я буду рада ему угодить. Но сейчас у меня не получается думать отдельно о Портере и отдельно о фильме – только вместе.

Я стараюсь не слишком выказывать охватившую меня эйфорию. В конце концов, Портеру утром вставать и помогать в магазине, поэтому всю ночь мы провести вместе не сможем, но для меня даже пару часов звучит обещанием рая. Причем рая, после которого я даже смогу вернуться домой к комендантскому часу или около того. Вот видите, я никого не обманываю. Не дочь, а паинька.

Ближе к четверти одиннадцатого, я перестаю без конца проверять в телефоне сообщения от Алекса (их по-прежнему нет, и я не понимаю, почему это меня так беспокоит) и вытягиваю ноги. Мы планировали уехать в половине одиннадцатого. Хотя музей закрывается в десять, Портеру с Пенгборном требуется время чтобы отправить по домам последних экскурсантов, погасить свет и проверить, не забился ли где-нибудь в угол сонный ребенок и не случился ли с кем сердечный приступ в зоне отдыха. Когда гости уходят, я должна выключить свет – лампочек здесь целая сотня, – поэтому, когда двое сотрудников, работающих в мою смену, уходят через служебный ход, бросаюсь в главный зал, чтобы побыстрее этим заняться. И по пути сталкиваюсь с Пенгборном:

– Как все прошло?

– Отлично, – отвечает он.

На нем ярко-оранжевые носки с нарисованными на них черными привидениями, выставленные, можно сказать, напоказ, благодаря высоко вздернутым на подтяжках брюкам. Он надел их специально ради экскурсии. Боже, я его люблю.

– Одна женщина дала мне на чай двадцать долларов.

– Ничего себе! – восклицаю я, потому что это действительно производит на меня впечатление.

– Я, конечно, оставлять их себе не стал, но с ее стороны жест все равно был милый. – Он улыбается и похлопывает меня по плечу в своей традиционной утешительной манере. – Ваш бойфренд в последний раз проверяет коридор Джея. Двери заперты, сигнализация включена. Осталось лишь выключить свет и можно по домам.

Он только что произнес целую кучу слов, но я услышала только два – «ваш бойфренд». Неужели Портер рассказал Пенгборну, что мы встречаемся? Или старик сам заметил, что между нами что-то такое происходит? Я слишком робкого десятка, чтобы об этом спросить, особенно когда в уголках глаз Пенгборна собираются такие симпатичные морщинки.

– Давайте я сама потушу везде свет, – срывается с моих губ предложение.

– Очень любезно с вашей стороны, – говорит он, – сегодня я устал больше обычного, а завтра утром мне опять ехать и открывать, поэтому хочу отправиться домой на пару минут раньше. Не хотелось бы в дороге уснуть за рулем.

– Эй, это уже не смешно.

Теперь, внимательнее к нему присмотревшись, я вижу, что он действительно измотан. Причем как-то болезненно. Впервые после разговора с Грейс я вспоминаю слухи о его недуге. Это, конечно, может оказаться враньем, но он действительно слишком стар, чтобы работать до столь позднего часа. А Кавадини поступает как последняя скотина, заставляя его завтра приезжать к открытию.

– Не волнуйтесь, я буду начеку, – заверяет он меня, – но заботу вашу ценю по достоинству. Мне просто нужно выспаться. Нам с Дейзи сегодня надо пораньше лечь в постель. Скажите Портеру, что я закрою вас здесь с помощью нового мастер-кода. Чтобы система вас выпустила, ему придется отметить время ухода. Он поймет, о чем я говорю.

– Договорились.

Слава богу, что Пенгборна дома ждет хотя бы собака. Я прошу его ехать осторожно, а когда он уходит, отправляюсь на поиски Портера. Странно остаться в музее, когда никого нет. Вокруг темно и пугающе тихо: включено только дежурное освещение, которого хватает лишь осветить коридор, чтобы шагающий по нему человек не споткнулся. Музыка, обычно звучащая фоном, сейчас тоже молчит.

Я быстро включаю ночное освещение, проверяю аккумуляторы, а когда обнаруживаю, что Портера все нет, бросаю взгляд на телефон на стойке информации. Много ли жизнь дает таких шансов? Снимаю трубку, нажимаю маленькую красную кнопочку рядом со словом «ВСЕ» и негромко произношу:

– Портера Роса ждут у стойки информации. – Потрескивая в динамиках, мой официальный голос разносится по всему главному залу и отзывается эхом в коридорах; я нажимаю кнопку еще раз и добавляю: – Придешь сюда, не забудь проверить, не умудрился ли ты сегодня надеть разные туфли, дружок. Кстати, я еще не простила тебя до конца за то унижение. Чтобы забыть его, равно как и те времена, когда ты без конца провоцировал меня в Парилке, поцелуя и кекса еще недостаточно.

Я лишь дурачусь, надеясь, что он это прекрасно понимает.

А потом, чувствуя себя, будто во хмелю, от мощи подвластных мне сейчас громкоговорителей, добавляю:

– Постскриптум: в этих облегающих форменных брюках ты сегодня выглядишь очень сексуально, и, поскольку в кино моим рукам наверняка захочется пошалить, нам лучше сесть в последнем ряду.

Я кладу трубку, прикрываю ладошкой рот и тихонько хихикаю. Две секунды спустя в коридоре Рэя гремят шаги Портера – Бах! Бах! Бах! Бах! Грохоча ногами не хуже тиранозавра, убегающего от Годзиллы, он влетает в главный зал, подбегает к стойке информации и хватается за нее, чтобы остановиться. В стороны разлетаются буйные вихры, губы расплываются в широкой улыбке.

– На что это ты намекала, говоря о своих шаловливых руках? – спрашивает он, переводя дух.

– По-видимому, ты спутал меня с кем-то другим, – поддразниваю его я.

Он опускает голову, и я откидываю с его глаз прядь волос.

Портер поднимает на меня взгляд и спрашивает:

– Ты действительно меня до сих пор не простила?

– Если ты положишь на меня руки, то, может, и прощу.

– Не позволяй мне заходить так далеко в моих надеждах.

– Надежды всегда должны быть смелыми. Чем смелее, тем лучше.

– Боже праведный, настоящая женщина, – шепчет он, – а я видел перед собой лишь вежливую девушку.

– Фи! Ты совсем меня не знаешь.

– Но очень хочу узнать. Слушай, а что мы до сих пор здесь забыли? Давай-ка лучше делать отсюда ноги и в кино. Да побыстрее.

Мы наперегонки бросаемся через главный зал и забираем из шкафчиков личные вещи. А когда подходим к двери служебного хода, Портер задерживается у щитка системы безопасности и в недоумении склоняет набок голову.

– Да, чуть не забыла, – говорю я, щелкая пальцами. – Пенгборн сказал, что запрет нас здесь с помощью нового мастер-кода и, чтобы система выпустила нас, тебе придется отметить время ухода.

Портер качает головой, что-то бормочет, собирается сделать какой-то шаг, но тут же отказывается от своего намерения. Потом снимает с пояса кожаный ремешок с ключами. По крохотной акуле на кольце я узнаю ключи от его фургона. Он сжимает их в ладони и вдруг замирает.

– О не-е-е-ет! – протяжно говорит он. – Вот дерьмо-о-о-о-о!

Его голова опускается, он зажмуривает глаза и тихо ругается, будто обращаясь к полу.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Пенгборн взял мой ключ, – едва слышно говорит он, – перед самой экскурсией. Свой старик оставил дома, когда ездил в перерыве между дневной сменой и вечерним походом к призракам. Ему же надо было чем-то открыть дверь служебного хода. Поскольку мне надо было вести группу, я забыл забрать его обратно. Вот сукин сын.

– Но ты ведь можешь вывести нас наружу с помощью мастер-кода?

Портер фыркает и тычет рукой в щиток:

– Если бы он использовал мастер-код, то да. Беда лишь в том, что старик не стал к нему прибегать. Видишь это число? Оно означает, что система заблокирована.

– И что это означает…?

– Это означает, – говорит Портер, – что нас с тобой на всю ночь заперли в музее.

Глава двадцатая

«Всю эту долгую ночь мне ужасно хотелось сделать что-то такое».

Одри Хепберн, «Сабрина» (1954)

Не может быть. В жизни так не бывает. Из такого огромного места обязательно должен быть выход.

– Помнишь тот день, когда мне пришлось устанавливать по новой замки на всех дверях? – спрашивает Портер.

Помню.

– Необходимость в этом возникла после того, как закрылась компания, осуществлявшая внешний мониторинг нашей системы безопасности, и, вместо того чтобы выбрать другую из сотни аналогичных, руководство попросту решило купить эту дешевку, которую ты сейчас видишь перед собой.

– Угу… – отвечаю я, хотя и не догоняю его мысль, от чего он тут же приходит в раздражение.

Из его ноздрей чуть ли не валит пар. Портер делает глубокий вдох и успокаивается.

– Вывод из всего этого можно сделать только один: Пенгборн опять перебрал травки, оставил дома свои ключи, взял мои, позабыв их отдать, ввел код, запирающий все замки на восемь часов, и спокойно уехал.

Я устремляю на Портера взгляд.

Он в ответ устремляет взгляд на меня.

– Но ты ведь можешь отменить этот код, правда?

– Начальник службы безопасности у нас Пенгборн, – качает он головой. – У меня нет кода разблокировки системы. – Вот она, ирония. – Он живет в пятнадцати минутах отсюда, поэтому мы подождем, пока он не приедет домой, а потом ему позвоним, после чего, собственно, и начнется настоящая потеха.

– Какая еще потеха?

– Как правило, он выключает телефон на всю ночь. Не любит, когда его будят. «Скверные новости вполне могут подождать до утра» – вот его кредо. И если нам не удастся ему дозвониться, то, честно говоря, я даже не знаю, что нам тогда делать. Полагаю, можно попытаться связаться с другими охранниками, но сегодня суббота, а на часах половина одиннадцатого вечера. И дело даже не в том, что они явно не придут от этого в восторг, а в том, что Пенгборна за такие вещи вполне могут уволить. А здесь очень многие только этого и ждут. Если ты вдруг не заметила, он далеко не в лучшей форме.

– Как насчет мистера Кавадини? Может, звякнем кому-нибудь из дежурных смотрителей? – предлагаю я, но тут же понимаю всю несостоятельность этого плана.

Пенгборна могут уволить, а вместе с ним и Портера – за то, что отпустил его слишком рано домой.

Мы качаем головами.

Я шмыгаю носом и вытираю его ладонью:

– Значит, если мы не сможем связаться с Пенгборном по телефону, нам придется куковать здесь всю ночь?

– Давай решать проблемы по мере их поступления, – отвечает Портер, но по мрачному выражению на его лице я понимаю, что на успех надеяться нечего.

Он ведет меня в комнату охраны, однако меня охватывает такая паника, что я даже не успеваю понять, что оказалась в святая святых музея. Между собой они называют это помещение Небесами. Окружающая обстановка производит на меня странное впечатление. Вдоль стен выстроились в ряд несколько дюжин крохотных черно-белых пронумерованных мониторов, на столе в форме буквы «L» стоят четыре компьютера, два из которых выпущены лет десять назад, если не больше.

Мы подходим к нему и усаживаемся в кресла на колесиках. Настольная лампа на кронштейне освещает допотопный телефон, с помощью которого Портер принимается без конца названивать домой Пенгборну. Мобильного у старика конечно же нет. Портер говорит, что раньше был, но он его никогда не заряжал, в итоге трубка постоянно лежала в бардачке, а может быть, валяется там и по сей день.

– Портер?

– Что? – отвечает он, с убитым видом сжимая в руках голову.

– Пенгборн действительно болен?

Он отвечает не сразу:

– Что, уже насплетничали?

– Ага.

– Два года назад у него выявили рак толстой кишки. Сейчас у него период ремиссии, однако на прошлой неделе он ходил к врачу. А чем закончился этот визит, не обмолвился даже словом. Это меня беспокоит. От своего врача он буквально без ума и обычно без конца талдычит мне, когда его посещает. Поэтому я не исключаю, что болезнь заявила о себе вновь и что его ждет курс химиотерапии либо другого лечения. Больше мне ничего не известно.

– О нет…

Сведения Грейс оказались верны.

– Да, хреновы дела. Именно поэтому его ни в коем разе нельзя увольнять, ведь врагу не пожелаешь в его положении искать других докторов и оформлять новую медицинскую страховку.

У меня начинает саднить грудь. Ну почему, почему с хорошими людьми происходят плохие вещи? У Пенгборна, может, действительно возобновился рак, а он по-прежнему ходит сюда, водит экскурсии к призракам, надевая подтяжки и носки с привидениями, да еще и возвращает чаевые, которые ему дают гости музея… От этого мое сердце разрывается на миллион мелких кусочков.

После часа бесплодных попыток мы наконец сдаемся. Нам не дозвониться.

Делаю глубокий вдох. Пришло время дать оценку ситуации. (1) Больной раком, милый старик по недосмотру запер нас на всю ночь в «Погребе». У меня не получается слишком на него за это злиться. (2) Вряд ли у нас в ближайшее время закончится воздух, еда или вода. (3) Мы не умрем от холода или сердечного приступа. (4) Нас не собираются сожрать медведи или тигры. (5) Случившееся не наша вина.

– Подумай лучше о положительных сторонах сложившейся ситуации, – говорит Портер, у которого в голове явно бродят примерно те же мысли. – Блокировка системы будет снята в половине седьмого утра, поэтому ты сможешь быть дома еще до того, как твой отец вернется из Сан-Франциско. Что до меня, то, если я позвоню родителям и все им объясню, они все поймут. И папа, и мама хорошо знают Пенгборна. К тому же мне уже приходилось ночевать здесь на диване прошлым летом, когда мы перезапускали систему безопасности.

Я бросаю взгляд на видавший виды диван в углу, и сердце у меня в груди начинает биться быстрее.

– А как быть со мной? Ты что, скажешь всем, что здесь была и я? Да мой отец с ума сойдет, если узнает, что нас здесь заперли на всю ночь.

Напряжение на лице Портера идет на спад, и уголки его рта медленно ползут вверх.

Ничего себе.

– Так-так-так, – говорит он, откидываясь на спинку стула перед вереницей мониторов безопасности, и складывает на груди пальцы домиком, – в интересной мы оказались ситуации, не так ли? Еще совсем недавно собирались броситься в людный кинотеатр, но вдруг в нашем распоряжении оказался целый музей. Причем на всю ночь. Парень ведет себя как паинька, без конца молится Богу, но даже не мечтает, чтобы ему, если можно так выразиться, выпала такая удача.

– Если можно так выразиться, – тихо повторяю я.

– В этой громадине полно комнат, по которым можно разбрестись.

Его коленка ударяется о мою. Вопросительно.

Вся моя дерзость, ощущавшаяся еще совсем недавно, испарилась вместе со смелостью. Сейчас я попросту чувствую себя в ловушке, поэтому убираю ноги и прячу их под столом.

– Как быть со всеми этими камерами? Записи с них сохраняются? А что если кто-нибудь захочет их посмотреть?

– Думаешь, «Погреб» платит за хранение информации? Ну что же, можешь думать и дальше. При желании что-либо зафиксировать какой-нибудь видеоряд, мы делаем это вручную. Автоматической записи здесь нет.

Я поднимаю на мониторы глаза и ищу парилку. Вот и она. Сейчас конечно же темная и пустая, поэтому мне почти ничего не видно, но для меня фантастика представлять, как Портер отсюда за мной наблюдает. Я мысленно делаю в голове пометку не надевать на работу слишком открытых топиков, потому что камера нацелена в аккурат на ложбинку между грудей.

– Но если этот вопрос тебя все еще беспокоит, я знаю здесь множество мест, где камер нет и в помине. Это на тот случай, если там тебе будет уютнее.

Я бросаю на него убийственный взгляд:

– А кто тебе сказал, что буду искать где уютнее? Мы с тобой были на одном-единственном свидании.

– Перестань, – поднимает он руки, сдаваясь, – от твоих слов я чувствую себя сексуальным извращенцем, по которому плачет тюрьма. Боже правый, Бейли, какой-то час назад ты обещала дать волю своим шаловливым ручкам на заднем ряду кинотеатра. Я же тебя просто поддразниваю.

– Прости, – резко выдыхаю я, – у меня сдают нервы и едет крыша. Дело в том, что…

– Ну что же ты, договаривай.

– Просто мне еще никогда не приходилось проводить ночь в музее наедине с другим человеком.

Портер поднимает бровь:

– Да?

Мое лицо искажается гримасой.

– Ты не мог бы отвернуться? Я не могу говорить об этом и одновременно на тебя смотреть.

– Почему это?

Я совершаю рукой круговое движение:

– Смотри в стену.

Он глядит на меня с таким видом, будто я сошла с ума, потом уступает и медленно поворачивается на стуле, не сводя с меня глаз до самого последнего момента.

Когда же его взгляд упирается в стену, я вздыхаю и начинаю разговор с его спиной:

– Как я уже говорила, мы с тобой были всего на одном свидании. – Да, с моей стороны это трусость, но вести этот разговор мне намного легче, когда не надо смотреть ему в глаза. – Оно было поистине великолепным. Да-да, я не шучу. Мне не с чем особо сравнивать, но, на мой взгляд, такое вполне могло бы войти в анналы истории. Даже несмотря на засосы и испорченную любимую юбку, я бы без колебаний его повторила.

– За засосы мне до сих пор досадно, но вот что касается зеленых пятен от травы, то на моей одежде они тоже остались. Это так, чисто для справки. Когда я теперь ухожу из дому, мама в шутку предлагает мне покувыркаться в сене, а папа даже прозвал Кузнечиком.

– О господи, – шепчу я.

– Оно того стоило, – отвечает он, – но ты продолжай, говори.

– Так или иначе, – продолжаю я, пытаясь собраться с мыслями, – сначала мы были врагами, потом съездили на свидание, и вот теперь нам представилась возможность провести в музее ночь. Не могу сказать, что я не думала о том, чтобы остаться с тобой здесь наедине… поверь мне, подобные мысли в последнее время не дают мне покоя.

Он поворачивает голову, но посмотреть на меня все же не решается:

– В самом деле?

– Ты даже не представляешь до какой степени.

– А вот в этом, подруга моя, ты как раз ошибаешься.

Он начинает нервно отбивать ногой такт.

По моему телу прокатывается волна дрожи, я незаметно улыбаюсь:

– Ну хорошо, я лишь хочу сказать, что совсем не против. Но мне кажется, что у тебя это далеко не первая ночь в музее. Ну… ты понимаешь. Для тебя в этом ничего плохого нет, но вот меня подобные вещи пугают. И когда до чего-то такого доходит, я сама должна дать тебе зеленый свет.

– Во-первых, – говорит он, поднимает над плечом руку и отгибает палец, – ты оскорбила меня предположением о том, что я не позволю тебе этого сделать. Позволь поблагодарить, что еще раз заставила меня почувствовать себя злодеем, совершающим преступления на сексуальной почве.

– О господи, – бормочу я.

– Во-вторых, – отгибает он второй палец, – у меня были всего две девушки, с одной из которых к тому же мы встречались довольно долго, пока она не стала изменять мне с Дэйви, поэтому говорить, что я без конца провожу ночи в музеях, как ты изволила выразиться, не приходится. Как и считать меня гнусным развратником.

Я рада, что в этот момент Портер не видит моего лица, потому что оно наверняка у меня красное как вареный рак. Мои слова его взбесили? По его тону этого сказать нельзя. Вот черт! Зачем было просить его отвернуться к стене? Я подвигаю стул ближе и прикасаюсь щекой к его голове, зарываясь лицом в его кудри.

– С моей стороны это сущая дурость, – шепчу я ему в затылок, – сама не ведаю, что творю. Прости меня, пожалуйста.

Он протягивает руку, слепо шарит ею в воздухе, нащупывает наконец мою блузку и замирает.

– Извинения приняты, но только потому, что нас здесь заперли на целую ночь и было бы глупо провести ее в пререканиях и ссорах.

– Мы с тобой не ссоримся.

– Нет ссоримся, – возражает он. – Мы всегда ссоримся, но именно в этом и кроется очарование. Хотя бы частично.

– Портер?

– Что?

– Девушка, которую ты только что упомянул… Это из-за нее ты ссорился тогда с Дэйви у магазина на набережной? Ее зовут Хлоя?

– Ага. Хлоя Картер. Ее отец делает на заказ доски для сёрфинга. Мы дружили семьями. Она подруга моей сестры, поэтому все случившееся здорово отравило нам всем существование.

– Ты любил ее?

Он немного затягивает с ответом, от чего я ощущаю в душе дискомфорт.

– Нет, но боль от того, что она мне изменила, до сих пор не прошла. Понимаешь, перед тем как я начал за ней ухаживать, мы долго дружили, а для меня это многое значит.

К тому же она сделала это с Дэйви, его лучшим другом, то есть здесь налицо двойное предательство, хотя вслух я ничего такого не говорю.

Проходит несколько секунд. Я тяжело вздыхаю:

– Портер?

– А?

– Этот диван совсем небольшой, но нам ведь надо где-то прикорнуть ночью. Честно говоря, мне нравится идея спать вместе с тобой.

– Мне тоже.

– А если перед тем, как ложиться спать, – после продолжительной паузы добавляю я, – мне захочется взглянуть на какой-нибудь уголок музея, где нет камер… так, одним глазком? Чисто теоретически. В общем… по-твоему, либо все, либо ничего?

Он устало вздыхает:

– Ты сводишь меня с ума и прекрасно это знаешь.

– Да, знаю.

– Бейли, большую часть своего рабочего времени я пялюсь на тебя вон в тот маленький экран. И сейчас просто благодарен судьбе за возможность находиться с тобой в одной комнате. Сам факт того, что ты позволяешь мне к тебе прикасаться, уже поразительное чудо, бывающее раз в сто лет. Поэтому, в чем бы ни заключались твои желания, тебе достаточно лишь сказать. Договорились?

– Договорились, – шепчу я, мысленно уносясь ввысь на белых, пушистых облаках.

– Вот и славно, – твердо заявляет он, будто одним махом решив все проблемы, и отъезжает от стены, – а теперь мне надо позвонить домой.

Он вытаскивает мобильный и все объясняет матери, которая, судя по голосу, сочувствует сыну в сложившейся ситуации. Но потом сообщает обо всем мистеру Росу, и Портер вдруг машет мне рукой, приказывая нырнуть под стол, потому что отец включает видеосвязь, словно не верит в изложенную сыном историю. Я слышу, как он сердито просит его повторить все еще раз, и тот показывает ему экран компьютера, на котором недвусмысленно горит надпись ЗАБЛОКИРОВАНО, мигают таймер, указывающий время, оставшееся до открытия дверей, и даже – к величайшему счастью! – первые буквы фамилии Пенгборна как инициатора введенной команды.

К этому времени часы показывают уже без четверти двенадцать, и даже раздражительный, желчный мистер Рос вынужден признать, что вариантов у Портера практически нет и что увольнения Пенгборна они допустить точно не могут.

– Я мог бы съездить к нему домой и разбудить, – предлагает помощь мистер Рос.

Но тут в разговор вступает его супруга:

– Скоро полночь, и старику, когда он поймет, что мы все знаем, может стать плохо. Пусть все остается как есть. Портер, сынок, там одеяло есть? Ты сможешь поспать на этом диване?

Он обещает матери обязательно что-нибудь найти, а та отвечает, что, если Портер не выспится, утром в магазине его заменит Лана. Пока семейство Росов улаживает свои дела, я строчу папе эсэмэску, сообщая, что у меня все в порядке – чистая правда, не так ли? – и выражаю надежду, что они в Сан-Франциско хорошо проводят время. Ответ приходит незамедлительно, причем в духе ботаников, играющих в «Катанских колонизаторов», из чего можно сделать вывод, что отец в прекрасном настроении. Оттягиваемся по полной. Мы купили тебе подарок. Люблю тебя больше овец.

Ему тут же отправляется аналогичный ответ: Люблю тебя больше пшеницы.

Я понятия не имею, куда меня тащит Портер, знаю только, что там нет камер.

Сначала он извлекает из ящичка стола в комнате охраны какой-то старомодный ключ. Потом мы собираем вещи, идем в бюро находок и берем там детское одеяло. Не спорю, пользоваться чужой вещью, чтобы согреться, не очень приятно, но у нас нет выбора. Тем более что пахнет от него хорошо. Потом он ведет меня в самый конец крыла Вивьен. Там есть дверь, выкрашенная той же зеленой краской, что и стена, и почти невидимая из-за особенностей освещения. Возникший перед мысленным взором план для сотрудников музея подсказывает, что здесь ее быть в принципе не должно – иными словами, официально она не существует.

– Что это? – спрашиваю я.

– Комната «Десять-ноль-один», – отвечает он, показывая мне старый ключ с притороченной к нему биркой, – то же число, что в арабских сказках «Тысячи и одной ночи», тех, где Али-Баба и все такое прочее.

– Еще одна комната? А почему ее не откроют для посещения?

Он поправляет на плечах рюкзак, пристраивая его повыше, и кладет на дверь ладонь:

– Слушай меня внимательно. Это страшная тайна «Пещерного дворца». Ты должна торжественно поклясться, что никогда и никому не расскажешь о том, что увидишь за этой дверью. Даже Грейси. Особенно Грейси… я, конечно, ее люблю, но она знает всех и каждого, и в итоге наш секрет разлетится быстрее вируса куриной чумы. Клянись, Бейли. Поднимай руку и клянись.

Я произношу слова клятвы.

– Вот и хорошо. Это самый поразительный секрет «Погреба».

Он отпирает дверь и зажигает свет, который несколько раз мигает и через секунду загорается. Мы входим в совершенно круглую комнату, залитую золотисто-оранжевым сиянием. Немного пахнет плесенью, как в библиотеке, в которую редко кто ходит. Когда Портер закрывает за нами дверь, я изумленно оглядываюсь по сторонам.

Стены покрыты синими гардинами, усеянными звездами. Посередине лежит низкая, обтянутая бархатом подушка размером с большую кровать, над которой нависают спускающиеся со сводчатого потолка на шнурах разной длины лампы. Подушка чем-то набита и доходит мне до колен, с одной стороны на ней красуется некое подобие спинки в виде полумесяца. Ее окружают сотни подушечек поменьше, геометрическая форма которых наводит на мысль, что их привезли сюда прямо из какого-то стамбульского дворца.

– Как красиво… – говорю я. – Будто во сне. Не понимаю, почему этот зал закрыт для доступа публики. Эти раритеты сшиты в 1930-х годах? Тогда их надо сохранить.

Портер бросает свои вещи на пол рядом с бархатной подушкой:

– Помнишь историю «Погреба»? Вивьен ненавидела Джея. Когда их брак распался, он отказался давать ей развод, и она приказала построить эту комнату – в качестве большого, поднятого вверх среднего пальца. Пусть же сей плод ее мести услаждает твой взор. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Он подходит к одной из звездчатых синих гардин, дергает какую-то золотистую веревочку, и на стене под ней нашим взорам предстает фреска – выполненный в стиле ар-деко портрет Вивьен Дэвенпорт в натуральную величину, на котором она одета как восточная принцесса, с колокольчиками на пальцах и вплетенными в длинные волосы цветами. На пышущее здоровьем нагое тело наброшена прозрачная накидка. У ее ног преклонила колени толпа господ в костюмах.

– О… боже… – шепчу я.

Кроме мужчин на нее широко открытыми глазами с улыбкой смотрят несколько карикатурных животных – они тоже не могут отвести взор от неземной красоты обнаженной Вивьен.

– Это что… Граучо Маркс? – спрашиваю я, скашивая глаза на одного из коленопреклоненных мужчин.

– Вивьен была живой легендой, – весело отвечает Портер.

– Ну все, хватит! – восклицаю я, и он закрывает гардину.

Потрясение от увиденного теперь будет преследовать меня до конца жизни, но оно того стоило. Мы сообща плюхаемся на бархатную подушку, поднимая облачко пылинок. Уборщики явно обходят эту комнату стороной. Портер притворно кашляет и стряхивает с остальной поверхности подушки невидимый сор.

И только тут до меня доходит, что мы, в сущности, сидим на кровати.

– Думаешь, Вивьен устраивала здесь сумасшедшие сексуальные оргии? – спрашиваю я, проводя рукой по бархату. – Чтобы еще больше досадить мужу?

– Сомневаюсь. Но если даже и так, то это было сто лет назад, – отвечает он, весело стреляя в меня глазами, – к тому же на фоне их трагичного конца, когда она сначала застрелила его, а потом покончила с собой, все ее утехи отходят на второй план. Я так думаю, она сама позировала для этого портрета.

– Похоже.

Мы ничего не говорим, и через несколько мгновений молчание перерастает в неловкую паузу. Наконец Портер со вздохом выпрямляется и начинает снимать с плеча рацию. Мое сердце устремляется вперед бешеным галопом.

– Остынь, я не собираюсь раздеваться донага, – говорит он, поглядывая в мою сторону. – Разве мне под силу конкурировать с этими эксцентричными образами на стенах? Просто я не усну, если на мне будут висеть провода и прочий хлам. В обуви тоже. Брюки и рубашка на мне останутся. Ты можешь снять то, что посчитаешь нужным. Выбор за девушками.

С этими словами он мне подмигивает.

От хорошего настроения Портера мне становится легче, я сбрасываю туфли на пол рядом с его обувью. Он выключает рацию и включает таймер телефона на половину седьмого утра. Но когда принимается расстегивать ремень, кровь в моей голове стучит с такой силой, что я боюсь, как бы у меня не случилась аневризма.

Пряжка ремня с глухим стуком падает на ковер с турецким узором.

– Ты для меня большая загадка, Бейли Райделл.

– Да?

– Я до сих пор не могу понять, боишься ты меня или же, наоборот, вот-вот бросишься мне в объятия.

– Я и сама в этом до конца не уверена, – нервно хихикаю я.

Мы ложимся, поворачиваемся друг к другу лицом и беремся за руки. Я явственно ощущаю, как бьется его сердце. Интересно, а он тоже чувствует мое состояние?

– Меня пугает, – говорю я ему, – то, что происходит со мной, когда ты рядом. Меня пугает, что я от тебя чего-то хочу, но не знаю, как попросить.

Еще я боюсь, что, если все же решусь, это окажется ужасно или не оправдает моих ожиданий, но вслух ничего не говорю, опасаясь оскорбить его в лучших чувствах.

Он целует меня в лоб:

– А знаешь, чего боюсь я?

– Чего?

– Я боюсь, что слишком в тебя влюблюсь и что потом, побольше меня узнав, ты поймешь, что заслуживаешь лучшего, и променяешь меня на парня более стильного и элегантного, разбив мое сердце.

Я делаю глубокий вдох, дыша с ним одним воздухом.

– Когда я только-только приехала в этот город, меня интересовал еще один парень. Не Патрик, – уточняю я с таким видом, как будто кому-то из нас надо об этом напоминать.

– То, что ты тогда назвала «другими планами»? – спрашивает он.

– Ага, – отвечаю я. – Думаю, его действительно можно назвать стильным, хотя точно сказать не могу. Но в тот самый момент, когда тебе кажется, что ты понимаешь человека, вдруг оказывается, что он для тебя сплошная загадка, хотя на самом деле проблема может заключаться в том, что ты не понимаешь чего-то в себе.

– Что-то я не догоняю.

Я протяжно вздыхаю:

– Неважно. Понимаешь, до приезда сюда я даже не догадывалась, что мне нравятся чурро, лунные кексы, гавайское поке и рис джолоф. И понятия не имела, что встречу тебя, что ты мне так понравишься. Но все это со мной произошло. Кто думает о роскоши, если можно есть посоле прямо у фургончика на пляже? Я совершенно не понимала, чего была лишена.

Он медленно проводит пальцем по завитку волос у меня на виске:

– Значит, я тебе нравлюсь, да?

– Может быть, – отвечаю я, поднимаю руку и отмериваю пальцами небольшое расстояние, – вот настолько.

– Всего-то? В таком случае мне нужно прилагать больше усилий, – говорит он, почти касаясь моих губ, но все же не целуя их.

Потом опять. Маленькие полупоцелуи. Портер дразнит меня.

Мое дыхание учащается.

– Может, проведем коротенький тест? – шепчет он. – Если я положу руку вот сюда…

Его пальцы забираются мне под блузку и скользят по животу. Я испытываю восторг… целых две секунды. Но потом он подбирается слишком близко к запретной зоне моего шрама. И… о нет! Он к нему прикасается. О том, чтобы остановить его и все объяснить, не может быть и речи. Я просто… не могу. Не могу, и все.

Он чувствует мое напряжение и тут же замирает:

– Эй, я лишь…

– Нет-нет, – быстро шепчу в ответ я, – ты здесь ни при чем. Здесь совсем другое. Не принимай на свой счет, мне просто…

Я беру его руку и кладу на свое обнаженное бедро под юбкой, ступая на опасную территорию.

– Бейли… – произносит он.

Его голос звучит предупреждением.

– Ну что же ты, – с вызовом говорю я, – продолжай свой тест.

Он едва слышно выдает непристойное ругательство, но его рука начинает двигаться вверх – медленно-медленно.

– Ну ладно, Райделл. Тебя на всю ночь заперли в музее с парнем, который тебе нравится, к тому же достаточно классным, чтобы открыть тебе самую страшную тайну «Погреба»… Боже мой, какая нежная у тебя кожа.

– Мм… – шепчу я и поворачиваюсь, чтобы ему было удобнее.

– Ого, – радостно бормочет он.

Его рука твердо, энергично сжимает мое бедро, он целует меня, я отвечаю ему тем же, меня охватывают одновременно восторг и отчаяние.

– Вот значит как, да, – говорит он, будто во хмелю. – На чем я остановился? Ах да, на этом.

К моему огромному удовольствию, его рука продолжает восхождение. Только вот двигаться ей больше особо некуда. Портер замирает в нерешительности, тихо посмеивается, потом кладет руку на другое бедро и повторяет все снова.

После чего останавливается.

Я не на шутку огорчена и чуть не плачу.

Но только пока он не меняет позу и не прижимается к моему бедру. Вот это правильно.

– Знаешь, что-то трудновато мне сосредоточиться на этом тесте, – признает он, улыбаясь и дыша мне в шею.

– Что бы ты сейчас ни делал, не смей поставить еще один засос.

Он делает вид, что кусает меня, а потом наглядно демонстрирует то, чего я до настоящего времени была лишена точно так же, как посоле и лунных кексов, то, что два человека, запертых на всю ночь в музее, могут проделывать руками и пальцами, проявляя чудеса изобретательности.

У этого парня есть полное право носить на куртке надпись «Горячая штучка».

В отличие от наших предыдущих кувырканий в траве, на этот раз его касания явно не подпадают под категорию «детям смотреть не рекомендуется», и когда Портер предлагает сделать мне то, что я обычно делаю сама, то с какого перепуга мне смотреть в зубы дареному коню? Вполне возможно, это самое удивительное из всего, что со мной когда-либо случалось. Я даже отвечаю услугой на услугу, поражаясь самой себе, хотя его это изумляет еще больше по вполне понятным причинам.

Ничего себе!

Все эти игры меня здорово утомили, а на часах уже два ночи, что в моем представлении поздновато. Я сворачиваюсь калачиком, он обнимает меня сзади, наши руки и ноги сплетаются, меня одолевает дрема. Сознание то отключается, то возвращается, свет в глазах то меркнет, то вспыхивает вновь. До моего слуха доносятся какие-то голоса. Нет-нет, совсем не тревожные. В музее по-прежнему никого нет, мы совершенно одни. Но незадолго до этого Портер протянул руку, вытащил из рюкзака ноутбук и пристроил его на бархатной подушке у нас над головами. На экране происходит какое-то действо.

– В чем дело? – хрипло говорю я и поднимаю голову.

Глаза до конца открыть не могу, но сквозь опущенные веки все же различаю какие-то силуэты и пятна света.

– Прости, прости, – измученным голосом отвечает он, – тебе мешает? Я не могу уснуть без какого-нибудь фильма или включенного телевизора.

– Да нет, все нормально, – говорю я, вновь прижимаюсь к нему, а несколько секунд спустя задаю вопрос: – Это что, «Римские каникулы»?

Его глубокий голос отзывается дрожью у меня на спине.

– Нет, это индийский фильм, в котором они только упоминаются. Постой-ка, ты что же, знаешь «Римские каникулы»?

– Подумаешь, – лениво тяну я, слишком обессиленная, чтобы объяснять свою любовь к кинематографу, – вопрос в том, откуда ты знаешь «Римские каникулы»?

– Когда-то с нами жила бабушка, мамина мама. Теперь ее больше нет. Она очень любила смотреть фильмы и допоздна засиживалась в гостиной. Я тогда был ребенком и засыпал на диване, положив ей на колени голову.

Забавно. Так вот откуда ему известно о «Завтраке у Тиффани».

– Не исключено, что у нас с тобой намного больше общего, чем может показаться, – говорю я перед тем, как унестись в царство снов.

Глава двадцать первая

«Жизнь начинается и заканчивается совсем не тогда, когда это удобно человеку».

Джон Гудмен, «Большой Лебовски» (1998)

Портер был прав. Когда я покидаю музей, у меня еще полно времени, чтобы вернуться домой до возвращения отца. Меня одолевает такая усталость, что я опять ложусь в постель и сплю еще несколько часов. А когда просыпаюсь во второй раз, мне уже пора одеваться и ехать на работу в «Погреб», что кажется каким-то безумием. С таким же успехом можно было бы попросту там поселиться. Но слишком по этому поводу роптать не стоит, ведь я провела ночь с парнем. ПРОВЕЛА. НОЧЬ. С ПАРНЕМ.

Да, так оно и есть. Это действительно было со мной. Я сделала и кое-что еще, причем мне было просто здорово. Стоит прекрасный день, в небе светит солнышко, и меня совсем не напрягает тот факт, что сегодня придется четыре часа отсидеть в Парилке. Слава богу, сегодня работать не всю смену.

Я принимаю душ, одеваюсь и скатываюсь вниз по лестнице – в аккурат чтобы столкнуться с папой и Вандой, вернувшимися из Сан-Франциско. Два совершенно вымотанных человека. Но при этом счастливых. По правде говоря, мне все равно, чем они всю ночь занимались, поэтому никаких попыток это узнать я не предпринимаю. Но они обходят папин маслкар, открывают багажник и извлекают из него для меня подарки: леопардовый шарф и соответствующего вида солнцезащитные очки.

– Довесок к Крошке, – говорит папа, глядя на меня с надеждой, но без полной уверенности.

– Шарф пригодится в будущем, чтобы скрывать засосы, – добавляет Ванда, слегка приподнимая уголок рта.

О боже. И она туда же! Неужели про меня все всё знают?

Отец, похоже, с трудом сдерживает улыбку:

– Извини, девочка моя, но согласись, что это просто забавно.

Ванда складывает на груди руки и говорит:

– Владей, тебе говорят. Если твой отец поставит мне засос и на работе меня начнут по этому поводу доставать, я буду знать, на кого ссылаться. Очки, кстати, выбирала я.

Я с тяжелым вздохом цепляю их на нос. Стекла огромные и темные, очки совершенно новые, но выполнены в роскошном стиле итальянского ретро.

– Фантастика, спасибо вам. За шарф я вас обоих ненавижу, что не мешает ему быть просто классным. Пап, не смотри на мою шею, новых засосов там нет.

Перед этим я сама ее внимательно оглядела, желая убедиться до конца.

Когда они вкратце рассказывают мне, как провели день на берегу залива Сан-Франциско, я сажусь на Крошку и мчусь обратно в «Погреб». Зная, что Портер работает в мою смену, выписываю виражи и лечу вперед, словно воздушный змей, чтобы быстрее его увидеть. Мне не терпится узнать, как он себя чувствует после минувшей ночи – так же хорошо, как и я, или все же нет? Кроме того, мне очень хочется повидать Грейс и рассказать, как классно у нас все вышло. Но на этот раз не надо будет вдаваться в подробности. Некоторые события в жизни носят слишком личный характер, и то, что произошло в комнате 1001, должно там и остаться.

Однако, паркуя Крошку на обычном месте, я вижу, что Портер стоит рядом со своим фургоном, что очень странно.

Обычно он скрывается в здании задолго до моего приезда. Но дело не только в этом. Наверняка что-то случилось: он стоит обхватив руками голову.

Я торможу, спрыгиваю со скутера и подбегаю к нему. Он меня словно не узнает. Когда я отнимаю от его лица руки, по его щекам катятся слезы.

– Что произошло? – спрашиваю я.

Его хриплый голос едва можно разобрать.

– Пенгборн.

– Что с ним? – спрашиваю, я и у меня внутри все сжимается.

– Утром он не явился на работу, – отвечает Портер. – Это произошло ночью у него дома. Мы ничего не смогли сделать. Он соврал мне по поводу рака. На этот раз у него была опухоль не толстой кишки, а поджелудочной железы.

– Что ты такое говоришь? Я не понимаю! Меня начинает трясти.

– Он умер, Бейли. Пенгборна больше нет.

Портер судорожно вздыхает, обнимает меня, опять плачет, уже вместе со мной, потом успокаивается и как-то обмякает.

Похороны состоятся через четыре дня. По всей видимости, на них придет половина Коронадо Ков, что меня совсем не удивляет. Пенгборн был самым милым человеком во всем этом городке.

Первые два дня я разваливаюсь на запчасти. Мысль о том, что, пока мы с Портером занимались тем, чем занимались, Пенгборн умирал у себя дома, давит на меня тяжким грузом. Портер сказал правду: сделать действительно ничего было нельзя. Опухоль у Пенгборна зашла далеко. На похоронах его младшая сестра сказала нам с Грейс, что врач отвел ему от нескольких дней до пары недель. А потом добавила, что некоторые люди на такой стадии болезни умирают в ту же неделю, когда им ставят этот диагноз. Не зная, когда это случится, старик продолжал жить своей обычной жизнью.

– В этом отношении он был на редкость упрям, – говорит она женственным голосом, странно похожим на его.

Они с мужем живут на побережье, в паре часов езды на юг, в небольшом городке Биг-Сур. Я с облегчением узнаю, что Дэйзи, собаку Пенгборна, она взяла к себе.

Мы выходим из церкви и едем на кладбище. Поскольку Грейс у могилы нет, я стою вместе с папой и Вандой. Народу действительно много. Под конец звучит песня «Мы с Джулио на школьном дворе», которая у Пенгборна, оказывается, была любимой. От этого меня опять одолевают тоска и слабость, я хлюпаю носом у папы на плече. В этот момент появляется семейство Росов – все четверо.

Это хорошо.

Я слишком устала, чтобы и дальше держать все в тайне, тем более что воспринимаю ту ночь как пятно, порочащее память Пенгборна. Поэтому я забываю об осторожности, обнимаю Портера и приникаю к его груди.

Совсем не как друг.

Он на мгновение застывает в нерешительности, потом с силой прижимает меня к себе и держит так несколько дольше, чем позволяют рамки приличий, но мне на это наплевать. А перед тем, как отпустить, шепчет на ухо:

– Ты уверена?

– Самое время, – тихо произношу я в ответ.

Когда я от него отстраняюсь, миссис Рос тоже на секунду меня обнимает – у нее в волосах над ухом сегодня заткнут свежий, благоухающий цветок, щекочущий мою щеку, – а мистер Рос, к моему изумлению, кладет на шею ладонь и слегка сжимает ее, желая ободрить, от чего мне опять хочется плакать. Только после этого я поднимаю глаза на папу и по его озадаченному виду понимаю, что он усиленно пытается сообразить, откуда я знаю это семейство. Вот его взгляд скользит по руке мистера Роса, и до него наконец доходит.

– Пап, это мистер и миссис Рос, это Портер, а это его сестра Лана.

Отец протягивает руку и здоровается с Росами. Ванда, давно знакомая с этой семьей, тоже их приветствует. Потом Портер выходит вперед и смотрит на папу. Я вдруг начинаю нервничать. Если честно, то отец никогда не встречался с парнями, проявлявшими ко мне интерес, тем более с теми, с кем мне было категорически запрещено встречаться, хотя я все равно за его спиной встречалась. Как бы там ни было, но в моем представлении Портер никогда еще не выглядел красивее – в черном костюме и галстуке, с непокорными вихрами до плеч и стильной щетиной на подбородке. У мистера Роса на шее из-под воротника выглядывает татуировка, так что строгим и чопорным их семейство не назовешь. Моя мама, будь она здесь и окинь их оценивающим взглядом, наверняка посчитала бы, что знаться с ними ниже ее достоинства. Я мысленно скрещиваю пальцы в надежде, что папа по этому пути не пойдет.

– Вы тот самый парень, что помог моей дочери найти украденный скутер? – спрашивает наконец он после затянувшейся паузы.

Сердце в моей груди замирает.

– Да, сэр, – после паузы, не мигая, отвечает Портер.

Будто готовый к обороне бык.

Отец протягивает руку.

– Спасибо вам, – говорит он, пожимая его ладонь и накрывая ее другой рукой в сердечном приветствии с таким видом, будто Портер спас мне жизнь, а не вернул какой-то захудалый скутер.

Сердце вновь начинает биться.

– Да, сэр, – повторяет Портер, на этот раз с явным облегчением, – без проблем.

И все? Ни раздражительных комментариев по поводу засосов, ни обвинений, ни кучи вопросов, ни даже тени неловкости? Боже мой, я не могу любить отца больше, чем в этот момент. Судьба послала мне его совершенно незаслуженно.

– Ты в самом деле не видел, кто его украл? – спрашивает Ванда, щуря на Портера глаза. – Мне очень хотелось бы это знать, если ты вдруг располагаешь какой-то информацией.

Черт!

– Э-э-э… – чешет затылок Портер.

Лана щелкает во рту жвачкой.

– Что вы имеете в виду? Это же…

– Помолчи, Лана, – тихо осаживает ее брат.

Теперь Ванда переводит глаза на меня:

– Помнится, несколько дней назад, перед тем как твой скутер был украден, кое-кто пялился на него у фургончика посоле.

Ни хрена себе. От ее внимания ничто не может ускользнуть. Надо полагать, именно благодаря этому качеству она и пошла в полицию.

– Сержант Мендоза, – поднимает руку вверх мистер Рос, – мы с Портером об этом долго говорили, и, насколько я понимаю, нам всем хочется одного. Причем нам, черт побери, даже больше, чем вам.

С этими словами мистер Рос подозрительно поглядывает на моего отца, единственного из всех присутствующих, кто еще не сложил дважды два и не понял, что, кроме Дэйви, украсть скутер было просто некому. А может, и понял, точно я сказать не могу. Мистер Рос прочищает горло и добавляет:

– Это притом что мой сын, отправившись в тот день в Тимбукту, чтобы вернуть ее машину, был жестоко избит.

Эге, а вот этого папе знать не полагается.

– Насчет «избит» я бы говорить не стал, – добродушно возражает Портер, – видели бы вы того мерзавца.

– Я лишь хочу сказать, что никто не хочет наказать этого парня больше, чем я. Но Портер в тот момент разрулил ситуацию, как мог, и я его в этом только поддерживаю.

– Послушайте, – отвечает Ванда, – у меня тоже есть сын, и, если не для протокола, я с вами согласна. Но этот парень по-прежнему ходит под кайфом и, попомните мое слово, готовится нанести новый удар. В следующий раз вам может и не повезти. Он вполне может покалечить не только себя, но и кого-то другого.

Мистер Рос согласно кивает:

– Прекрасно вас понимаю. И постоянно об этом беспокоюсь. Честно говоря, на минувшей неделе я видел, как он, хромая, шел по набережной, и мне стоило больших трудов не отправить его обратно в больницу.

У меня внутри все сжимается. Недавно Портеру стало известно, что последние пару недель Дэйви пролежал дома, получив удар по больному колену во время драки в гараже Быстрого Майка. Но теперь, похоже, опять встал на ноги.

Ванда показывает на нас пальцем и говорит:

– Пообещайте, что в следующий раз, когда Дэйви Труанд что-нибудь сделает или даже попытается сделать, вы позвоните в полицию и попросите прислать меня. У меня нет желания встречаться опять на чьих-то похоронах. Договорились?

После кладбища папа не выражает никакого недовольства ни в отношении Портера, ни даже по поводу того, что скутер у меня украл не кто иной, как Дэйви. Поэтому, когда мы остаемся с ним вдвоем, я просто прошу у него прощения за то, что утаила это от него, объясняю, почему так поступила, и обещаю больше так не делать. Никогда-никогда-никогда.

– Мне больно, Минк, что ты солгала, – отвечает он.

От этого я опять начинаю плакать.

И поскольку папа самый замечательный мужчина на свете, он просто прижимает меня к себе до тех пор, пока слезы в моих глазах не высыхают. А когда опасность того, что я, подобно Алисе из Страны чудес, утоплю все кладбище в своем горе, остается позади, он отстраняется и отпускает меня с Портером до самого вечера.

Росы живут в старом доме на окраине города, в квартале от пляжа. Лет десять назад этот район, пожалуй, выглядел вдвое симпатичнее. Но сейчас здесь наблюдается некая обветшалость, а на половине здешних жилищ красуются вывески «ПРОДАЕТСЯ». Дощатый забор их дома немного покосился, обшивка из сосновых досок кое-где стала коробиться, а суровые ветра, налетающие с океана, поют свою неизбывную песнь в водосточных желобах. Но когда я переступаю порог, на меня обрушиваются запахи дерева и воска. Стены от пола до потолка уставлены всевозможными призами, высушенными морскими звездами, находками, выброшенными океаном на берег, и семейными фотографиями. Кухонный стол застелен ярко-красной гавайской скатертью с узором из китайских роз.

– Я проголодалась, – говорит Лана, – после похорон ужасно хочется есть.

– Я тоже, – отвечает миссис Рос, – голод лучше всего утолять чем-нибудь попроще. Может, ПА?

– Что такое ПА? – спрашиваю я.

– Попкорн и арахис, – ставит меня в известность Портер. Миссис Рос смотрит по сторонам в надежде увидеть на лицах присутствующих одобрение, и ей в ответ все кивают.

Надо понимать, в семье Росов это традиция. Звучит немного странно, но в плане разнообразных блюд мне в этом городе неизменно сопутствует удача, да и потом, кто я такая, чтобы вступать в спор? А когда миссис Рос бросает на исполинских размеров сковородку попкорн с настоящими ядрышками, вокруг распространяется такой изумительный запах, что у меня даже слюнки текут.

Пока она солит блюдо, Портер идет к себе в комнату, снимает костюм и переодевается, а я тем временем помогаю его маме расставить в кухне миски. Наедине с ней я чувствую себя немного не в своей тарелке и поэтому втайне желаю, чтобы он поторопился. Теперь, когда он больше не выступает в качестве буфера, я чувствую себя актрисой, которая, выйдя на сцену, позабыла все реплики. И о чем мне теперь говорить? Какая-нибудь шпаргалка сейчас явно не помешала бы.

– Мама одобряет твой переезд в Калифорнию? – ни с того ни с сего спрашивает миссис Рос.

– Не знаю, – отвечаю я, – мы с ней давно не общались.

– У тебя с ней непростые отношения?

– Думаю, да, – пожимаю плечами я, – мне впервые довелось уехать из дома.

Вот черт. Я что, серьезно? Нет, плакать больше нельзя. Хуже похорон ничего быть не может.

Я сглатываю слезы, не давая им возможности брызнуть из глаз, и встряхиваюсь.

– Прости меня, милая, – ласково произносит миссис Рос, – я не хотела разбередить твои раны.

– Просто она не шлет мне ни эсэмэсок, ни электронных писем. Я уехала несколько недель назад. Вообще-то ей полагалось бы узнать, все ли со мной в порядке. Я могла бы умереть, а она пребывала бы в неведении.

– Ты не пробовала ей позвонить?

Я качаю головой.

– А отец с ней разговаривает?

– Я не знаю.

– А ты спроси. По крайней мере, поговори с ним об этом. Кто знает, может, у нее трудный период на работе или в личной жизни… Может, ей нужно, чтобы ты связалась с ней первой. Порой родителям не очень нравится роль взрослых.

Она похлопывает меня по плечу, и этот жест тут же напоминает мне о Пенгборне.

Мы подходим к дивану, над которым с открытых стропил свисает огромная деревянная доска для сёрфинга. На ней красивым курсивом выведено слово ПЕННИУАЙЗ. Я сижу между Портером и Ланой, держа в руках пластмассовую чашу с попкорном, надлежащим образом посоленным и сдобренным жареным арахисом. Тяжелые орешки так и норовят провалиться вниз, и нам без конца приходится встряхивать миски в попытке выловить их с дна, разбрасывая попкорн на колени, что, по уверениям хозяев, само по себе уже доставляет удовольствие. Все семейство устроилось в креслах с откидными спинками, причем то, которое облюбовал себе мистер Рос, выглядит так, словно его сделали в 1979 году.

– Это, Бейли, его любимое, он никому его не отдаст, – произносит миссис Рос, протягивает руку и касается пальцами лица мужа. – Не смотри на это кресло слишком долго, иначе у него вырастут ноги и оно отсюда уйдет.

Лана тихонько хихикает. Мистер Рос что-то ворчит, и губы его чуть не расплываются в улыбке. Краешком глаза я вижу, что он целует жене руку перед тем, как та ее отнимает. За трапезой мы поглядываем на экран телевизора, где идет «Большой Лебовски», что вообще-то странно, потому как пару месяцев назад меня подбивал посмотреть эту картину Алекс. У Росов фильм есть на диске, поэтому их очень удивляет, что я его никогда не видела. Он, оказывается, действительно хорош. Более того, Портер заранее предупреждает меня, когда зазвучат выстрелы – чтобы они не застали меня врасплох, – и параллельно с актерами произносит реплики, что вызывает у меня улыбку, несмотря на печальные события сегодняшнего дня. А потом наклоняется и шепчет на ухо:

– Твое место здесь, рядом со мной.

И в этот момент я верю, что это действительно так.

Глава двадцать вторая

«Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете».

Джон Бойега, «Звездные войны. Эпизод VII: Пробуждение Силы» (2015)

Откровенно говоря, я не знаю, сколько времени требуется человеку, чтобы вновь почувствовать себя нормально после чьей-либо смерти. Мне казалось, что Портер, всегда такой уверенный в себе, должен прийти в себя быстрее других, однако теперь приходится напоминать себе, что он и без того получил эмоциональную травму и что вся его самонадеянность в значительной степени лишь обычная показуха. Поэтому, когда после похорон Пенгборна он погружается в состояние, граничащее с депрессией, я задаюсь вопросом о том, должна ли ему как-то помочь. Хотя понятия не имею как именно.

Он говорит, что с ним все в порядке, что ему просто требуется время, чтобы со всем этим справиться. Когда я спрашиваю, не хочет ли он после работы съездить куда-нибудь перекусить, отказывается, ссылаясь на усталость. И постоянно извиняется.

Это не в его духе, совсем не в его.

Папа советует мне не слишком на него давить. Да я и не из тех, кто склонен это делать. Но после явно затянувшегося периода хандры я всерьез подумываю о том, чтобы слегка его расшевелить. Однако Грейс, вторя папе, тоже советует не лишать его свободы действий. Самое любопытное в том, что если в этой истории кому-то и не хочется оставаться одному, то это мне. Грейс, вероятно, это чувствует, потому что вечно зовет меня на какие-нибудь тусовки. Наши встречи в «Блинной Хижине» за завтраком перед работой теперь вошли в привычку. В распорядке моего дня это действительно приятное пятно. Наши посиделки отвлекают мысли от Пенгборна и позволяют не так беспокоиться за Портера. В первом приближении. Они ничуть не утоляют в сердце боль, возникающую каждый раз, когда я думаю, что он справляется со своими переживаниями самостоятельно. Как бы мне хотелось ему помочь. Поговорить с ним. Я готова даже пожертвовать своим розовым пальчиком на правой ноге, чтобы устроить с ним старую добрую перепалку. Как одному человеку может не хватать другого, если он видится с ним каждый день?

Через пару недель после похорон Пенгборна я просыпаюсь без четверти семь утра от того, что у меня жужжит телефон. Кто в такую рань может прислать эсэмэску? Поначалу меня охватывает паника, что неудивительно, потому что жизнь в последнее время превратилась в этакий сэндвич с дерьмом.

Портер: Подъем.

Портер: Пооооодъееееем!

Портер: Слушай, и горазда же ты спать! Сколько можно! Заведи себе будильник. (Если честно, я и сам не прочь выступать в этой роли.) (Пожалуйста, не допусти, чтобы трубку снял твой отец.)

Портер: Да просыпайся ты, соня. Если сейчас же не встанешь, я еду без тебя.

Я тут же строчу в ответ: Что происходит?

Портер: Отличные условия для сёрфинга, вот что.

Я: Ты хочешь сказать, что будешь сегодня кататься?

Портер: Да, была такая мысль. Ну так как, хочешь на меня посмотреть?

Я: Если попытаешься меня отговорить, я тебе такое устрою!

Возбужденная до крайности, я отшвыриваю одеяло и спрыгиваю с кровати. Так, о романтическом свидании речь, конечно, не идет, потому что вскорости приходит еще пара эсэмэсок, в которых говорится, где меня подхватит его семья, но это ерунда. Мне просто стало легче от того, что он немного повеселел. Единственная проблема – это Грейс, точнее, мой традиционный завтрак с ней этим утром. Она уже встала и, когда я строчу ей сообщение с просьбой меня сегодня не ждать, спрашивает, можно ли ей поехать со мной. А когда я медлю с ответом, приходят еще две эсэмэски.

Грейс: Ну пожалуйста, что тебе стоит?

Грейс: Мне обязательно нужно с тобой посекретничать.

Я: ???

Грейс: Поболтать. Обычный девичий разговор. Ну как, договорились?

Я бы, конечно, согласилась, но проблема в том, что в последний раз мы с Портером проводили время вместе в день похорон Пенгборна, когда с его домочадцами смотрели «Большого Лебовски». Что, если у него нет желания собирать большую аудиторию? Одеваясь, я размышляю, как бы получше разрулить эту ситуацию, но при этом мысленно без конца возвращаюсь к Портеру.

Когда выхожу на улицу, туман еще не рассеялся. Семья Росов будет ждать меня в паре миль к северу от города, на побережье сразу за Боун Гарден. Местечко довольно милое, диковатое и усеянное галькой. Народу здесь, конечно, не как на городской набережной, но даже в такую рань берег, к моему удивлению, уже обитаем. Вероятно, сёрферы давно облюбовали для себя этот участок побережья: на обочине дороги припаркован десяток фургонов, потихоньку собираются и зрители, включая пару собачников, выгуливающих своих питомцев по берегу, о который с грохотом разбиваются волны.

Тут явно готовится какое-то мероприятие. Я даже вижу Шаронду, президента театрального клуба Брайтси, с которой меня на вечеринке у костра знакомила Грейс. Вспомнив о подруге, я уже собираюсь отправить ей сообщение, но в этот момент мне машет рукой миссис Рос. Она захватила с собой пончики. Не желая показаться невоспитанной, я на время выбрасываю Грейс из головы и выключаю телефон.

Перебрасываясь время от времени парой фраз с мамой Портера, я поглядываю на остальных членов семейства. Мистер Рос, исполняя сегодня обязанности тренера, выгружает с Ланой доску, то и дело выкрикивая команды. Но все мое внимание приковано к Портеру. Если в его душе и остались следы меланхолии, он запер их в несгораемый шкаф. Для него наступил новый день, и я с удовольствием вижу, как изменилась его походка, когда он вышагивает по песку, и как высоко он держит голову. Портер готов идти дальше.

На нем черно-бирюзовый гидрокостюм без рукавов, прилегающий к телу везде, где положено. Стоя рядом с миссис Рос, я боюсь на него слишком внимательно смотреть, хотя удержаться от этого чертовски трудно. Когда мама Портера отвлекается на разговор с Шарондой, которая, по-видимому, дружит с Ланой, я встречаюсь с ним взглядом, оглядываю с головы до ног и беззвучно, одним ртом, произношу:

– Вот это да!

В ответ он очень эффектно мне улыбается. Ну не наглец ли – этот парень прекрасно знает, как обалденно сейчас выглядит. Я закатываю глаза, но, помимо своей воли, все равно улыбаюсь, и ему внимание с моей стороны явно нравится. Он мог бы строить из песка замки на пляже и никогда даже не вставать на доску для сёрфинга – мне на это было бы наплевать.

Миссия выполнена.

После этого обмена взглядами он переключается на решение стоящих перед ним задач. Они с Ланой начинают разминаться и как-то странно подпрыгивать. Оба на удивление гибкие. Все это время Портер не сводит с океана глаз, присматривается к большим волнам и рассчитывает их движение. Прикидывает хронометраж или что-то в этом роде. Время от времени поглядывает на часы, но в основном все же сосредоточивает внимание на воде, порой поднимая глаза на небо.

Он производит на меня неизгладимое впечатление. И очень мне таким нравится.

В сёрфинге существует определенный этикет, ускользающий от моего понимания, но я могу точно сказать, что Портер с Ланой ждут своей очереди и что другие сёрферы катаются не очень хорошо. Некоторые из них даже сдаются и отказываются вставать на доску. Минуту спустя мистер Рос кивком подает жене знак.

– Пойдемте-ка вон туда, девочки, – обращается она к нам с Шарондой.

«Туда» означает вершину огромной песчаной дюны, с которой открывается прекрасный вид на океан. Оттуда мы куда лучше видим его вздымающуюся поверхность и других сёрферов, либо катающихся на волнах поменьше (не производя особого впечатления), либо пытающихся обуздать те, что покрупнее, – продержаться долго им не удается, потому как водная стихия поглощает их живьем. В этот момент на душе у меня становится неспокойно.

– Они же не собираются кататься на этих исполинах? – спрашиваю я.

С берега огромные волны кажутся не такими большими и будто даже приплюснутыми.

– Еще как собираются, – произносит миссис Рос голосом, преисполненным материнской гордости.

И судя по толпе, сгрудившейся за нами поглазеть, интерес к зрелищу проявляет не только она.

Надеюсь, что акул здесь нет.

Первой в воду заходит Лана в своем желто-черном костюме. Она ложится на доску и гребет – намного дольше, чем можно было предположить.

Портер отпускает ее немного вперед, потом тоже начинает грести. Чем дальше они отплывают, тем страшнее мне становится. Порой они исчезают под гребнями накатывающих невысоких волн, чем-то напоминающих «лежачих полицейских» на дороге, но тут же выныривают с другой стороны.

– Ты раньше видела, как они катаются? – спрашиваю я Шаронду, надкусывая пончик.

Ни в коем случае не хочу обидеть миссис Рос, но ему далеко до чурро или лунных кексов.

– Да, я живу чуть дальше и пару раз в неделю наблюдаю, как Лана седлает волну. Иногда посещаю различные мероприятия, если недалеко. А однажды даже ездила с Росами в Хантингтон Бич. Помните, миссис Рос?

– Конечно помню, девочка моя, – отвечает та, не сводя с океана глаз.

– А как насчет Портера? – спрашиваю я.

Шаронда утвердительно кивает в ответ:

– Да, на местные соревнования с его участием я стала ходить, когда ему исполнилось лет тринадцать. У него были вот такие волосы, – добавляет она, поднося ладонь к середине спины, – сплошные кудри. В нашем классе все девчонки были от него без ума.

Миссис Рос чуточку выпячивает нижнюю губу, ее лицо принимает сентиментальное выражение.

– Он был такой славный мальчик, мой маленький мастер сёрфинга.

– Все хиты с доской, которые сегодня продемонстрирует Лана, покажут по телевизору, – возбужденно говорит Шаронда и тянется мимо меня, чтобы похлопать миссис Рос по руке. – Может, соберемся где-нибудь и посмотрим вместе?

Я удивлена. Мне даже в голову не приходило, что Лана может быть таким профессионалом. Теперь, когда я ее знаю, она кажется мне обыкновенной, доброй девочкой, которая бесконечно жует резинку и говорит во сне, когда засыпает на диване, что с ней и случилось дома после обеда в день похорон Пенгборна.

Лана с Портером плывут на своих досках, подпрыгивая на волнах. Не знаю, чего они ждут, но вокруг все застыли в напряженном ожидании. Не успеваю я спросить, что происходит, как девушка в своем желто-черном костюме запрыгивает на доску, слегка сгибает ноги и мужественно встает на гребне высокой волны, на которую я сначала даже не обратила внимания.

А потом устремляется вниз!

Она напоминает собой прекрасную черно-желтую пчелу, скользящую по воде зигзагами, которым, кажется, не будет ни конца ни края. Я не могу поверить, что можно так долго нестись по волне. Безумие какое-то. Разве так бывает? Происходящее словно противоречит природе.

– Давай, Лана, – кричит миссис Рос в сторону океана, хлопая каждый раз, когда дочь выполняет очередной вираж. – Давай, малышка, давай!

Финиширует Лана на противоположном конце дюны, и, чтобы вернуться к нам, ей требуется целых пять минут. Неудивительно, что эти ребята всегда в форме. Представления, устраиваемые сёрферами, действительно выматывают.

Собравшаяся на берегу толпа свистит и разражается громом аплодисментов, вместе с остальными хлопаю и я. Миссис Рос вращает в воздухе рукой, лишний раз всех поощряя.

– Эта крошка побьет кого угодно, – говорит она окружающим, и некоторые из них отбивают ей пять.

Ее обуревает чувство гордости. Все улыбаются. Зрителей охватывает возбуждение, но теперь я смотрю на Портера, который заплывает немного дальше, отчего внутри у меня все сжимается.

Мистер Рос поднимается на вершину дюны и смотрит на океан. Интересно, Портер давно так катается? Я вдруг начинаю волноваться. Если он упадет… или как это у них там называется… лучше чтобы это произошло не на моих глазах, чтобы ему потом при мне не смущаться. Нет, не могу я с этим совладать.

Хочу отвести взор, может, даже найти какой-нибудь предлог и уйти, сославшись, например, на то, что мне стало плохо от пончика. Послушать, как он выступил, можно будет и потом.

Но слишком поздно, Портер уже запрыгнул на доску, и смотреть в сторону теперь уже не получится.

Его волна выше той, которую оседлала Лана. И поза у него не такая, как у нее. Его доска поднимается по стене бурлящей воды все выше, выше и выше (только не упади, прошу тебя!), и вот он уже на ее гребне! Пресвятая Богородица, этого не может быть! Слившись телом с доской, Портер взмывает в воздух! В это невозможно поверить, но в какую-то долю секунды он резко поворачивается на сто восемьдесят градусов и скользит вниз по волне, гладкой, как стекло. За ним тянется пенный след, будто шлейф свадебного платья.

– Так держать! – вопит мистер Рос, вскидывая вверх руку.

Вместе с ним неистовствует и толпа за моей спиной.

События развиваются с калейдоскопической скоростью. Одно движение, и Портер делает еще один поворот, хотя на этот раз и не взлетает в воздух (сначала пригибается у основания волны, ждет, ждет… и вновь оказывается на ее гребне). Опля! Третий поворот! Он опять скользит вниз, балансируя расставленными в стороны руками, чем-то похожими на рыбьи плавники.

Стиль Ланы, стремительный и быстрый, пронизан отвагой. Портер медленнее, но его движения более величественны, поэтичны и прекрасны. Он мчится по воде, будто пишет своим телом картину.

Никогда не думала, что сёрфинг именно таков.

И не предполагала, что Портер на такое способен.

Он делает еще один поворот, на этот раз чисто по-детски, потому что волна уже почти сошла на нет, и аккуратно останавливается у кромки песка. Вода тут же устремляется обратно, а он остается стоять, словно океан нашел его после кораблекрушения, а потом, целым и невредимым, вынес на берег.

Толпа восторженно ревет.

Мои пальцы сминают пончик в лепешку.

– Ни хрена себе! – потрясенно говорю я, тут же извиняюсь, потом повторяю эту фразу еще несколько раз, но мои слова никто не слышит и до меня никому нет дела.

Мистер Рос поворачивается, улыбается собравшимся – улыбается! – целует жену и бежит на противоположный конец дюны поприветствовать сына. Миссис Рос обнимает меня медвежьей хваткой и прижимает к себе. Для женщины, не занимающейся профессионально спортом, она на удивление сильна. Потом она ставит меня на землю, берет в ладони мое лицо и, к моему огромному удивлению, целует прямо в губы:

– Спасибо, спасибо тебе, спасибо! Я знала, что ты сможешь вытащить его из этой ямы.

– Но я ничего не сделала, – срывается с моих уст ответ, и мои щеки горят румянцем возбуждения и смущения.

– Еще как сделала, девочка моя! – с горящими глазами восклицает она. – После того как на него напала акула, он еще никогда так не катался!

Потом Портер седлает еще дюжину огромных волн. Неудача подстерегает его только раз, когда он тяжело падает в воду, пытаясь сделать в воздухе сальто. Миссис Рос винит во всем ветер. Что до остального, то Портер сущий дьявол. Они с Ланой устраивают что-то вроде дружеских соревнований, и это просто восхитительно. Пару часов спустя, когда слух об этом распространяется по всему городу, на берегу выстраивается не меньше ста человек. От восторженных криков у меня першит в горле.

Когда накал – и сёрферов, и волн – немного спадает, миссис Рос просит мужа звать «детей» обратно на берег. Ей не хочется, чтобы Портер, слишком увлекшись, получил травму. Мистер Рос недовольно ворчит, но все же шагает на противоположный конец дюны. Похоже, Лана была права – балом в этой семье в самом деле правит ее мать.

Меня хлопают по плечу.

– Ну и как они тебе?

Я поворачиваюсь и вижу перед собой Грейс в пурпурной куртке и огромных золотистых очках. Губы сжаты в тонкую линию, параллельную оси напряженных плеч. Радостным туристом ее сейчас не назовешь.

– Грейс! – радостно обращается к ней миссис Рос. – Почему ты не пришла раньше? Портер сегодня был на высоте.

Грейс улыбается ей почти неподдельной улыбкой:

– Да? Жаль, что я все пропустила. Мне не сразу удалось узнать, где они будут кататься.

– Надо было позвонить мне, – рассеянно говорит миссис Рос, думая о чем-то своем.

Грейс устремляет на меня взгляд своих глаз, острых, как две бритвы:

– Ну ничего. Я послала Портеру эсэмэску, и он с радостью мне все объяснил.

О господи!

– Грейс, – срывается с моих губ шепот, – у меня совсем вылетело из головы ответить на твое сообщение.

– Подумаешь, ерунда. Обойдусь как-нибудь, – говорит она и уходит.

Мне становится не по себе. Ловкач-Пройдоха в душе нашептывает спокойно ее отпустить, но другая часть моего естества впадает в панику.

– Прошу прощения, но мне нужно поговорить с Грейс, – бросаю я миссис Рос.

– Иди, девочка моя, – отпускает меня жестом она. – Ребята почти закончили. Когда Портер вернется на берег, я пошлю его за тобой.

Я быстро догоняю Грейс, отделившуюся от небольшой толпы на берегу и шагающую вниз по дюне, и окликаю ее по имени. Она останавливается у камня, на котором растет кустик желтого люпина. В горле у меня стоит ком, я не могу поднять на нее глаза. Подруга настолько раздосадована, что я буквально физически чувствую ее волнение, которым она лучится, будто печка теплом. Я никогда ее так не расстраивала. Никогда!

– Ну и о чем ты собралась со мной говорить? – спрашивает Грейс. – После того, как не удосужилась утром ответить сразу на несколько эсэмэсок.

– Прости! – нервно восклицаю я. – Я хотела тебе написать, но…

– Когда мои сообщения остались без ответа, я два раза тебе звонила. – Она гневно обрушивает на меня слова, чтобы довести до моего сведения свое недовольство. – Но попадала в аккурат на голосовую почту.

Я вздрагиваю. Пальцы сами по себе тянутся к телефону, одиноко лежащему в кармане, но я их туда не пускаю.

– Просто…

– Просто нет ничего легче, чем забыть о подруге, когда твой бойфренд неожиданно возвращается в строй. Пока он хандрил, у тебя на меня было время, но стоило ему позвонить, как ты в ту же секунду забыла меня быстрее, чем вчерашние новости.

Мне стыдно. Жаль, что все так произошло.

– Неправда. Я о тебе не забывала, просто отвлеклась.

– Ой ли! У меня и до тебя были подруги, которым я становилась не нужна, когда они западали на какого-нибудь парня. Вот что я тебе скажу, Бейли Райделл, мне надоело быть запасным вариантом. Не хочешь дружить со мной по-настоящему, найди кого-нибудь другого, кто будет рядом с тобой по первому свистку.

Не знаю, что на это сказать. И не понимаю, как все исправить.

Я будто сёрфер, падающий в воду и захлебывающийся под напором гигантской волны.

Беда лишь в том, что мне недостает навыков выплыть обратно на поверхность.

– У меня никогда это не получалось, – произношу я после долгой, неловкой паузы.

– Что «это»?

– Близко сходиться с людьми. – Мой палец показывает сначала на нее, потом на меня. – Я всегда все портила. Без конца. Мне проще уйти в сторону, чем вступать в конфликт.

– Ты ищешь предлог, чтобы оправдаться? – спрашивает она.

– Ничего я не ищу, это правда.

Зачем я так с ней обошлась? Если бы стрелки часов можно было передвинуть назад, утром я обязательно послала бы ей ответное сообщение и все было бы хорошо. А теперь уже не играет роли активно или пассивно я избегала ее эсэмэсок, забыла о них случайно или преднамеренно. Я не оправдала ее ожиданий. А заодно и своих.

Мне не хочется терять Грейс. Когда в мою дверь постучался Портер, она каким-то образом ушла в тень. Я предпринимаю последнюю оставшуюся у меня попытку: говорю правду.

– Ты права, – слова даются мне с трудом, – я считала, что наша с тобой дружба – нечто само собой разумеющееся. И утром забыла, полагая, что ты все равно будешь рядом, потому что так было всегда. На тебя можно рассчитывать, потому что ты заслуживаешь доверия. В отличие от меня. Я хочу… я хочу, чтобы ты могла положиться на меня точно так же, как я на тебя. Мне очень хочется больше на тебя походить. И ты, Грейс, для меня не запасной вариант. – Она ничего не говорит, но ее дыхание становится ровнее. – Мне показалось, в это утро ты прекрасно обойдешься без меня. – Мои пальцы пощипывают куст желтого люпина. – Это все, что я могу сказать в свое оправдание.

– Не обойдусь. Хорошенький ты выбрала денек, чтобы улизнуть, сегодня я точно не отказалась бы от дружеской поддержки, – отвечает она, все еще расстроенная, но теперь явно испытывающая какие-то другие чувства, не поддающиеся определению с моей стороны.

Порой бывает очень трудно понять человека, который стоит перед тобой в непомерных солнцезащитных очках, сложив на груди руки.

Мои волосы треплет порыв ветра. Я дожидаюсь, когда он уляжется, и спрашиваю:

– Что-то случилось?

– Случилось, – отвечает Грейс.

Но теперь в ее голосе звучит отчаяние, а когда она снимает очки, в глазах у нее стоят слезы.

– Тэрен не вернулся. Остался в Индии на все лето. Может, оно и к лучшему.

– О господи! Бедная Грейс.

У меня внутри все мучительно сжимается. По ее щекам медленно и безмолвно катятся слезы.

– Мы с ним встречались целый год. Собирались поступать в один и тот же колледж. Жизнь не должна быть такой жестокой.

Я робко тяну к подруге руку, не уверенная, что она примет мою помощь. Но она, не колеблясь ни секунды, бросается в мои объятия, прижимается ко мне и тихо плачет. Очки слетают у нее с головы и падают в песок.

– Прости меня, – едва слышно произношу я, с удивлением обнаруживая, что рыдаю вместе с ней. – За все за все прости.

Мой бывший психотерапевт объяснял, что склонность избегать трудных ситуаций представляет собой недейственный способ взаимодействия с теми, кто тебе действительно дорог, и теперь я начинаю понимать, что он имел в виду, когда говорил, что такое поведение может им навредить. Может, сейчас пришло время изыскать другой метод решения проблем.

Вполне возможно, что Ловкач-Пройдоха мне больше не подходит.

Глава двадцать третья

«До этого я даже в платье никогда не была наедине с мужчиной.

Поэтому без него чувствую себя сейчас очень необычно».

Одри Хепберн, «Римские каникулы» (1953)

В середине июля нам с Портером выпадает еще один совместный выходной. Он говорит, что мы можем распорядиться им, как я решу, и что он в качестве моего джинна гарантирует мне исполнение одного желания. Я отвечаю, что целый день не хочу видеть рядом с нами ни одной живой души. Мне нужно с ним кое-чем поделиться.

В полдень, после неизменного завтрака с Грейс, он забирает меня, и я устраиваюсь на пассажирском сиденье его жилого автофургона.

– Куда едем? – спрашиваю я, опуская козырек от солнца. На мне белые винтажные шорты в стиле Аннетт Фуничелло и леопардовые очки, привезенные папой и Вандой из Сан-Франциско. Прическа в духе Ланы Тернер сегодня выглядит просто обалденно.

Портер смотрит на мои сандалии (его любимые) и бросает взгляд на шорты (не сводя с них глаз во время разговора со мной).

– У тебя на выбор два варианта: либо пляж, либо лес. В лесу есть ручеек, что совсем неплохо, но на пляже есть каменная арка, что еще лучше. О боже, эти шорты сведут меня с ума.

– Спасибо. И ни там, ни там действительно никого нет?

– Если кого-нибудь встретим, я впаду в агрессию и прогоню всех палками. Хотя обычно там безлюдно.

После некоторых размышлений, учитывая в том числе и насекомых в лесу, я прихожу к выводу, что для задуманного мной выбор может быть только один, проявляю рассудительность и говорю:

– Поехали на пляж.

Езды туда минут пятнадцать. Чтобы оказаться на месте, Портеру приходится протискиваться вперед через лес по каменистой дороге, слушая, как по крыше машины шуршат сосновые ветки. Но когда мы выныриваем из-под сени деревьев, нашим взорам открывается восхитительный вид: песок, серая галька, а у самой кромки воды – каменная арка из аргиллита. Она облеплена птицами и ракушками, через ее проем на берег накатывают волны.

Пляж совсем небольшой.

И не сексуальный.

Зато наш.

Портер паркует фургон на опушке, отъезжает в сторону боковая дверь, мы сбрасываем обувь и зашвыриваем ее в глубь салона. Я вижу аккуратно сложенные доску и гидрокостюм; теперь Портер катается практически каждый день.

Какое-то время мы плещемся в оставленных приливом лужах. В них полно морских звезд, которые я до этого видела только в высушенном виде на полке магазина сувениров. Он показывает мне и другие образцы местной фауны, однако у меня на уме совсем не чудеса природы Калифорнийского побережья.

– Послушай, а где здесь нудистский пляж? – Что?

– В Коронадо Ков где-то должен быть пляж, где можно загорать голышом.

– Неподалеку от Бикон Резот, – смеется в ответ Портер, – он не превышает в ширину и пятидесяти футов. Ради конфиденциальности с двух сторон огорожен забором, так что заглянуть внутрь нельзя. Впрочем, тебе и не захочется, это я тебе обещаю.

– Почему это?

– Там собираются свингеры-пенсионеры. Наши родители слишком молоды, чтобы туда ходить.

– Не может быть.

– Может. Спроси у Ванды. Во время своих пьяных свингерских вечеринок они без конца нарушали положенный после определенного часа режим тишины, и поэтому пляж пришлось обнести забором. Народ жаловался.

– Фу, какая гадость.

– Это ты сейчас так говоришь, а вот доживешь до восьмидесяти лет и захочешь, чтобы такой же восьмидесятилетний мужичок в голом виде подал тебе фруктовый коктейль, чтобы выпить его под зонтиком, еще спасибо скажешь, что его здесь устроили.

– Надеюсь, так оно и будет.

– А почему ты спросила? – говорит он, украдкой поглядывая на меня.

– Просто интересно, – пожимаю я плечами.

– Загорать голышом на пляже?

Я молчу.

Он широко распахивает глаза и качает головой:

– Черт, так ты об этом подумала, да? Нет, здесь что-то не так. Лично я обожаю делать все голышом, и если ты попросишь меня раздеться, сделаю это без проблем. Первые пару лет своей жизни на этой планете я провел в океане без малейшего намека на одежду.

Я ему верю.

Взаправду верю.

– А как насчет тебя? – продолжает он, опять кося на меня глазами. – К чему ты завела этот разговор?

Я нерешительно закусываю губу.

– Помнишь ту ночь в музее и чем мы там занимались?

– Как любую сознательную минуту жизни, – с ленивой улыбкой отвечает он.

– Мне тоже этого не забыть, – похихикивая, признаю я и возвращаюсь к теме разговора: – Помнишь, я остановила тебя, когда ты прикоснулся к моему животу?

Улыбка на его губах блекнет.

– Конечно. Я тогда еще подумал, что когда-нибудь ты сама мне обо всем расскажешь.

– Да, только не когда-нибудь, а сегодня.

Он несколько раз кивает головой:

– Здорово. Я рад.

Теперь, когда слова произнесены, меня обуревает страх. Я застываю в нерешительности, с силой стиснув зубы.

– Я тебе только покажу, но объяснять ничего не буду. И ты поймешь, почему я так ненавижу пляжи и испытываю проблемы, когда надеваю бикини. Мне просто необходимо это сделать, понимаешь? – Откровенно говоря, я и сама толком не знаю, кому сейчас это говорю – ему или себе, – но это уже неважно. – И я это сделаю.

Портер явно озадачен.

– То есть разденусь донага прямо на этом пляже, – говорю ему я.

– Ни хрена себе… – потрясенно произносит он.

– Но я никогда еще не оставалась ни с кем голышом на пляже, поэтому мне немного не по себе.

Он с лукавой улыбкой тянет ко мне руку:

– Никаких проблем. Я вполне могу составить тебе компанию. Обожаю, когда на мне ничего нет. При соблюдении паритета сделать это намного легче.

Я обдумываю его предложение.

– Хорошо, согласна, так мне действительно будет лучше.

– На всякий случай, хочу, чтобы ты знала – по этому поводу можно было бы отпустить не одну шутку, – говорит он.

Мы оба смеемся, причем я немного нервно, а потом решаем сыграть в некое подобие покера на раздевание. Первым начинает Портер – по собственному почину. Внимательно осмотрев пляж, дабы убедиться, что мы действительно одни, он без лишних церемоний стаскивает с себя футболку. Мило, хотя и нечестно: (А) его голый торс я видела и раньше, (В) он не демонстрирует мне ничего такого, что нельзя показывать на публике. Потом он знаком велит мне продолжать.

Рассмотрев все имеющиеся в наличии варианты (утром мне пришла в голову здравая мысль надеть подходящее нижнее белье), я снимаю шорты. Его это удивляет. Кроме того, он не может отвести от меня глаз. Мне это нравится… Наверное. Я еще не решила. Просто говорю себе, что ткани на белье идет столько же, сколько на купальник, а если так, то какая тогда разница?

– Ты играешь не по правилам, Райделл, – произносит он, расстегивая рубашку.

И не успеваю я открыть рот, чтобы ему возразить, как на нем остаются лишь оливкового цвета облегающие шорты.

Обалдеть. У него поразительные ноги.

Ладно, теперь моя очередь, о чем он услужливо напоминает мне недвусмысленными жестами, будто говорит: «Ну что же ты, давай». «Похоже, пришел черед блузки», – думаю я, стаскиваю ее через голову и швыряю на песок. На обычный лифчик – в моем случае лифчик хороший – ткани тоже идет столько же, сколько на лифчик от купальника. Портер со свистом втягивает в себя воздух. Я так понимаю, это хороший знак. Грудь у меня не выдающаяся, но и не плохая, так что…

Он проводит пальцем по шраму:

– Это его я тогда нащупал?

Я опускаю глаза на ребра, беру его руку и прижимаю к своему животу. Потом отнимаю ее, и мы смотрим на шрам уже вместе.

Стоит ясный, солнечный день, а мы наполовину обнажены. Если в мире и есть человек, с которым я чувствую себя в безопасности и которому могу доверять, то это, как ни странно, Портер.

– Да, его, – отвечаю я.

Он не сводит с рубца глаз. Потом смотрит на меня. Ждет.

– Здесь в меня вошла пуля, – говорю я ему, проводя пальцем по сморщенному, некрасивому бугорку. – Потом поворачиваюсь и демонстрирую спину: – А вот здесь вышла.

– Ничего не понимаю.

– Грег Грамбейчер. Он в меня стрелял.

– Но ты говорила… то есть… я думал, он стрелял в твою маму.

Я медленно качаю головой:

– Мама тогда оказалась дома по чистой случайности. В тот день он пошел за мной, чтобы убить. У него была записка, которую он намеревался оставить рядом с моим телом. Рассуждал так: если моя мама своим участием в бракоразводном процессе лишила его ребенка, то он в ответ тоже отнимет у нее дочь. – Портер смотрит на меня немигающим взглядом. – Мама бросилась на него, чтобы вырвать пистолет, поэтому пуля не задела жизненно важных органов. Я потеряла много крови. Врачам пришлось меня зашивать. Потом отказало легкое. В больнице мне пришлось провести пару недель.

– Извини, я не знал, – удрученно говорит он.

– Ты первый, кому я об этом рассказала. Одноклассники конечно же обо всем узнали, но после случившегося мама перевела меня в другую школу. Так или иначе, но изменить уже ничего нельзя, и остается только смириться, – отвечаю я, едва заметно улыбаясь.

Он протягивает руку и чертит пальцем по ребрам линию между шрамами спереди и сзади:

– Спасибо, что сказала. И показала.

– А тебе спасибо, что не стал устраивать из этого цирк. Понимаешь, я хочу избавиться от этой проблемы. Поэтому и решила тебе все показать. Прямо здесь, на солнышке.

– Понимаю, – заверяет он меня, – очень хорошо тебя понимаю.

Я тянусь к нему и припадаю губами к ложбинке между ключиц. Он отбрасывает ладонью мои волосы и целует сначала лоб, затем глаза, потом кончик носа. После заключает меня в объятия и крепко прижимает к себе. Я как можно глубже вдыхаю его в легкие, словно теплое, отшлифованное на солнце блаженство. Спасибо, спасибо, спасибо тебе, пытаюсь я сказать ему всем своим телом. И поскольку Портер держит меня как человека, а не как сломанную игрушку, думаю, он все понимает.

– Надо полагать, на этом наша игра закончена? – шепчет он какое-то время спустя.

Я резко отвожу назад голову, чтобы увидеть его лицо:

– Решил в последний момент пойти на попятный, да?

Он улыбается своей самонадеянной, ленивой улыбкой, слегка отталкивает меня, пока я не оказываюсь от него на расстоянии вытянутой руки.

– Оба одновременно, на счет три.

– Так нечестно! На мне остаются еще два предмета одежды.

– Я закрою глаза и открою, лишь когда ты скажешь. Раз, два…

С восторженным криком я расстегиваю пряжку лифчика и сбрасываю трусики. Готово!

– Боже мой, как ты прекрасна… – шепчет он.

– Обманщик.

Я совершенно нагая. На общественном пляже. Но еще важнее, что мне на это ровным счетом наплевать, потому что Портер тоже снял с себя всю одежду, а это зрелище куда интереснее охватившего меня на мгновение чувства стыдливости. Он обнажен. И великолепен.

Парень чрезвычайно взбудоражен от того, что на нас совсем нет одежды.

– Ну вот, – говорю я, опускаю глаза и устремляю взор в разделяющее нас пространство.

– Я ужасно этим горжусь, – с улыбкой признает он, берет мою руку и тянет к себе.

А когда она прикасается к его телу, становится на цыпочки, будто опасаясь упасть в обморок, после чего тот факт, что на нас совсем нет одежды, будоражит уже меня.

– Что-то мне подумалось о салоне твоего фургона, – говорю я.

Он судорожно вздыхает и отводит мою руку:

– Затея рискованная, сначала, думаю, нам надо одеться. Боже мой, как же ты прекрасна.

– Ты это уже говорил.

– Дай мне сначала насмотреться. Мне нужно запомнить тебя всю. На потом… если вдруг больше никогда не доведется этого увидеть. Черт! Даже не верится, что ты предлагаешь мне… – Его веки тяжелеют. – В общем, это либо самая замечательная, либо самая скверная идея из всех, на которые я когда-либо соглашался. Ты разишь меня наповал, Бейли Райделл.

– Я видела у тебя в аптечке презервативы.

О каменную арку разбивается волна.

– Бейли…

– Портер…

– Это может оказаться чем-то необыкновенным. Поверь, у меня есть опыт в таких делах.

– А может и не оказаться, да?

Над нами с пронзительными криками кружат чайки.

– Ты уверена?

– Уверена, – звучит мой ответ.

В последние несколько недель я много об этом размышляла. И все решила.

– Поэтому если хочешь… я не против. Хотя давить на тебя тоже не буду.

Он втихомолку чертыхается.

– Будет чудо, если у меня все получится, когда мы вернемся в фургон. Но знай: если ты передумаешь, у тебя есть на это полное право. В любой момент. Даже когда мы начнем.

Но я своего решения не меняю.

Ни когда мы возвращаемся к фургону, ни когда вытаскиваем из него доску Портера, чтобы освободить место, ни когда он в десятый раз спрашивает меня, уверена ли я, стараясь отговорить и обещая повторить то сказочное удовольствие, которое мне в музее доставили его пальцы, от чего я хочу его только больше. Ни даже когда он начинает – постепенно, медленно и осторожно, – а я не могу смотреть ему в глаза, но, не зная куда обратить взор, гляжу в пространство между нами, опасаясь, что все пойдет не так и что мне будет больно. Боль действительно заявляет о себе, но лишь на короткое мгновение. Все происходит… намного ярче и сильнее, чем можно было ожидать.

– Тебе хорошо? – запыхавшимся голосом спрашивает Портер.

Да, мне хорошо.

Я не меняю своего решения и немного погодя, когда происходящее поглощает меня без остатка, а он вдруг замирает, опасаясь, что мне хочется его остановить. Но со мной все в полном порядке и у меня есть только одно желание – чтобы он продолжал.

И уж тем более не меняю его, когда все заканчивается, когда мы сливаемся в одно целое, а окружающий мир, до этого развалившийся на мелкие кусочки, вдруг начинает медленно, фрагмент за фрагментом, собираться обратно – с каждым вдохом, с каждым изумительным ударом сердца.

В моей душе нет даже намека на сожаления.

– Что это? – некоторое время спустя спрашиваю я, показывая на какую-то белую штуковину, забившуюся в щель в углу, когда мы, тесно прижавшись друг к другу, лежим на старом одеяле в салоне жилого фургона.

На периферии сознания бьется мысль о том, что в аптечке лежит еще один презерватив, и я задаюсь вопросом о том, сколько стоит подождать, прежде чем об этом сказать, чтобы не показаться слишком ненасытной. Но потом поворачиваюсь на живот, подпираю голову согнутыми в локтях руками. Портер неспешно проводит пальцами по моей спине, потом спускается ниже, к ягодицам и ногам. От этого меня охватывает восторг, поэтому я решаю не торопиться.

Острый, треугольный предмет, который мой палец выковыривает из щели в углу, примерно с дюйм в длину. Сбоку на нем есть скобка, в которую продето серебряное кольцо.

– Смотри-ка. Мне казалось, я его потерял, – произносит Портер, на время прекращая чувственные поглаживания моей спины. – Эту штуковину достали из моей руки. Настоящий зуб большой белой акулы. Талисман на удачу. Или проклятие… это с какой стороны посмотреть. Я использовал его в качестве брелка, но потом, когда взял другие ключи, снял. Наверное, он скатился вниз с сиденья.

– Какой огромный, – говорю я.

– Какой там, это зуб молодой особи. Большая белая вдвое больше тех, что ты видела в океанариуме. А та, что напала на меня, была, скажем так, подростком.

Я пытаюсь представить этот зуб торчащим из руки Портера и говорю:

– Вспоминать об этом, конечно, ужасно, но зуб сам по себе представляет собой предмет особой гордости того, кто остался в живых. Что-то вроде символа чести.

– Хочешь, я тебе его подарю? – Мне?

– Ну да, повесишь на ключи для скутера. Он вполне впишется в твой «пантерный» стиль, – отвечает он, несколько мгновений молчит и добавляет: – Ты не подумай, в этом нет ничего такого. Я не пытаюсь таким образом показать всем, что ты моя девушка.

Да, если его у меня увидят, то наверняка поймут, что мы встречаемся.

– В самом деле? Ты хочешь сказать, что я твоя девушка?

– Не знаю. А ты как считаешь? – Он кладет акулий зуб на свою ладонь, немного колеблется, но потом все же смыкает на нем пальцы. – Но если таковой себя считаешь, то сначала кое-что мне пообещай.

– Что именно?

– Ты немного передо мной приоткрылась. – Он бросает взгляд на мою спину. – Я понимаю, почему ты до сегодняшнего дня не говорила мне, что тебя ранили из пистолета, но впредь такого быть не должно. У меня уже была девушка, таившая от меня секреты, и я несколько недель как последний дурак пребывал в полном неведении, пока она за моей спиной крутила любовь с Дэйви.

– Фу! Во-первых, по сравнению с ней мой вкус будет получше, а во-вторых, я никогда с тобой так не поступлю.

– Верю, – целует он меня в ушко.

– Если уж мы заговорили о Хлое, то… Ты и Дэйви занимались с ней сексом в одно и то же время?

– Ты хочешь сказать вместе? – потрясенно спрашивает он.

Мои губы расплываются в улыбке.

– Какой же ты глупый.

– Нет, я с Хлоей тогда не спал, – обескураженно отвечает он. – И чем-то заразиться от нее не мог, если ты именно это имеешь в виду.

Вообще-то да.

– Да и потом мы пользовались презервативами. Каждый раз.

– Рада это слышать, – тихо отвечаю я.

Еще как рада.

– Но давай вернемся к тебе, – продолжает он, – у тебя есть гнусная привычка держать все в себе. Не думай, я не предлагаю тебе превратиться в Грейс, ты нравишься мне такой, как есть. Но чтобы между нами все было в порядке, ты должна все рассказывать и верить мне…

– Я тебе и так верю.

Эй, мы разве только что не занимались сексом?

– …а я тебе, – доводит он свою мысль до логического завершения.

Я пытаюсь с ним спорить, но при этом недоумеваю, что он вообще об этом заговорил.

Он упирается в мою щеку подбородком, вынуждая посмотреть на него, и тихо произносит у самых моих губ:

– Выслушай меня, хорошо? Что между нами происходит? Лучшее, что когда-либо было в моей жизни. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Иногда ты кажешься мне мимолетным видением, будто туман над океаном: мне вдруг представляется, что ты, явившись сюда в начале лета, в один прекрасный день уедешь обратно к матери и солнце для меня закатится раз и навсегда. Это меня жутко пугает. И о себе я все рассказываю только в надежде на то, что с грузом сведений обо мне тебе меньше захочется куда-то бежать.

У меня сжимается сердце. Я прижимаюсь к нему бровью:

– Ловкач-Пройдоха.

– Что?

– Это я. По крайней мере, была им раньше.

В мои мысли закрадываются воспоминания о том дне на пляже, когда я так обидела Грейс. Нет, мне обязательно нужно стать лучше.

– Я стараюсь, Портер. В самом деле стараюсь, верь мне.

– Это все, о чем я тебя прошу. – Он отстраняется, смотрит на меня, слегка улыбается, разжимает пальцы и опять показывает акулий зуб: – Ну так как… возьмешь его? Но имей в виду, это может породить слухи.

Я с ухмылкой хватаю его и говорю:

– А может, все скажут, что ты безраздельно принадлежишь мне?

– Я все это время безраздельно принадлежал тебе, Бейли. Просто ждал, когда ты примешь решение.

Вечером, когда Портер отвозит меня домой, я слишком блаженствую, чтобы терпеть рядом чье-то присутствие, и в первую очередь папино. Поэтому надеваю леопардовый шарф и очки, сажусь на Крошку и отправляюсь прокатиться по окрестностям.

А когда въезжаю на холм в конце улицы, отпускаю руль, вздымаю вверх руки и кричу секвойям:

– Я люблю!

Глава двадцать четвертая

«Не обращайте внимания на того человека за шторой».

Фрэнк Морган, «Волшебник страны Оз» (1939)

Папа явно не повар, но скрывающийся в его душе бухгалтер вполне способен следовать кулинарному рецепту, как никто другой. Тем не менее на пару с ним мы все же умудрились напрочь испортить курицу, которая после двух часов жарки так и осталась сырой. И только потом поняли, что у нас что-то не то с духовкой. Курицу выбросили, отдав ей последние почести над мусорным ведром – упокойся с миром, – потом позвонили и заказали на дом пиццу. И хотя нас самих постигшая неудача расстроила, наши гости – Ванда, Грейс и Портер – против этого не возражали.

После свидания на нудистском пляже прошла неделя, я впервые пригласила Портера к себе и поэтому здорово нервничаю, хотя и не могу толком сказать почему. Может, всему причиной то, что сама я была у него в гостях несколько раз, дома у них очень уютно, и мне страшно, что у нас окажется далеко не так хорошо. Он уже как-то отпустил шуточку по поводу близкого знакомства папы с полицейским, поэтому надо держать уши востро. Хотя сама я и не воспринимаю Ванду таким уж грозным авторитетом, чувства Портера в этом плане вполне объяснимы. Но мне все равно хочется встать на ее защиту, сделать так, чтобы они с папой ему понравились, и от этого пребываю в состоянии стресса.

Но когда привозят пиццу и Портер бегло просматривает папину коллекцию дисков, все вроде бы идет на лад. Оказывается, им одинаково нравятся научно-фантастические фильмы.

Парень даже не догадывается, сколь огромную ошибку только что совершил, ведь отец приходит в совершеннейшее возбуждение и заводит с ним ученый разговор: «Ты смотрел вот эту жемчужину о космических пиратах, снятую в 1977 году? Что скажешь о забытом шедевре 1982 года, который хранится у меня вот здесь?» Если они возьмутся обсуждать «Звездные войны», мне придется вмешаться и прекратить этот балаган.

Пока они беседуют, я не могу оторвать от Портера глаз. Мне кажется, что я одновременно плыву и тону. Когда он бросает в мою сторону мимолетный взгляд, меня переполняет счастье. Интересно, он чувствует то же, что и я? Неужели между нами действительно существует неразрывная связь?

Подобные мысли будоражат и пугают, словно вся моя прошлая жизнь представляла собой череду второсортных мыльных опер, а теперь мы оказались на съемочной площадке «Гражданина Кейна».

– Боже мой, ты же по уши в него втюрилась, – шепчет на ухо Грейс, – должно быть, здорово, да?

О-хо-хо… Не надо было рассказывать ей о том, что произошло на пляже. Подробностей я не сообщила, в чем, по всей видимости, и заключается проблема. Она сама додумала их своим извращенным умишком. Я отталкиваю ее руку, и наша незаметная, шутливая перебранка переходит в детское хихиканье. А когда Портер и папа смотрят в нашу сторону, меня обуревает настоящая истерия, и я подталкиваю Грейс к дивану, желая оказаться подальше от их взглядов.

Я прилагаю массу усилий, чтобы быть с ним откровенной, чтобы… все ему говорить. О сумятице чувств. О том, что случилось тогда в салоне жилого фургона. С тех пор мы с ним больше не были вместе, по крайней мере в этом плане. Не нашли времени. Несколько раз обалденно целовались после работы у его фургона и без конца разговаривали перед сном по телефону – просто так, ни о чем, только чтобы услышать голос друг друга. Однако каждый раз, когда я пытаюсь рассказать ему, что на самом деле испытываю и насколько это для меня важно, сердце будто сжимает огромный огненный кулак весом в сто фунтов.

Меня охватывает безудержная паника.

Кто струсил однажды, тот будет трусом всегда.

А если я не смогу измениться? Если мне не удастся добиться той искренности, которой он от меня требует? Стать таким же надежным другом, как Грейс? Что если Грег Грамбейчер уничтожил меня навсегда? Вот что меня пугает больше всего.

После их мужских разговоров мы все выходим на крыльцо и усаживаемся на террасе за столом рядом с устремившейся вверх через крышу секвойей. Папа приносит потертую коробку с игрой.

– Послушайте, – очень серьезно говорит он, – сегодня мы с Бейли хотим посвятить вас в одну из семейных традиций Райделлов. Приняв участие в игре, ставшей для нас незабвенной, священной церемонией… – Пока он произносит свою речь, я тихонько посмеиваюсь. – Вы соглашаетесь чтить наше гордое семейное наследие, уходящее корнями в… так, ценник говорит, что коробка куплена в 2001 году… в общем, уходящее корнями в глубокую древность.

– Я выдержу не больше пятнадцати минут, Пит, – закатывает глаза Ванда.

– Ну уж нет, сержант Мендоза, – трагическим тоном продолжает он и рубит ладонью по воздуху, словно политик на сцене, желающий привлечь к себе внимание аудитории, – вы будете играть в «Катанских колонизаторов» час, а то и два просто потому, что они того заслуживают.

– А еще потому, что именно столько времени требуется, чтобы основать поселение, – говорю я ей.

– А Хранитель башни здесь предусмотрен? – спрашивает Портер.

Мы с папой тихо посмеиваемся.

– Что такое? – улыбается Портер.

– Нам нужно многому вас научить, – говорю я, накрывая своей ладонью его руку, – никакого Хранителя башни здесь нет. Такие, как он, для тупых фанатов компьютерных игр.

– Это так же скучно, как «Монополия»? – спрашивает Грейс.

– Нет! – хором восклицаем мы с папой.

– «Монополия» для лузеров, – информирует он мою подругу.

– А мне нравится, – хмурится Портер.

– У нас целый ящик старых настольных игр, – шепчу я ему громко, чтобы все услышали.

– Думаете, мне понравится? – с тяжким вздохом говорит Ванда.

– Похоже, сейчас самое время откупорить бутылку вина, которую вы привезли из Сан-Франциско, – предлагаю я.

Портер ухмыляется и возбужденно потирает руки:

– Выглядит просто супер. Мне не терпится начать. Давайте играть.

Боже, я люблю его. И даже не понимаю, чего все это время боялась. Теперь все будет хорошо.

Папа открывает коробку и оглашает всем правила, но только сбивает каждого с толку. Наконец мы садимся играть, объясняя все на ходу. Они схватывают на лету. Не знаю, нравятся ли гостям «Катанские колонизаторы» так же, как нам с папой, но все они, похоже, веселятся. Как бы там ни было, мы без конца валяем дурака и хохочем. Вечеринка выдалась на славу. Так, за игрой, проходит примерно час.

После пиццы мне хочется пить. Извинившись, я говорю, что хочу взять из холодильника охлажденный чай, и спрашиваю, кому его принести. Папа просит налить ему стаканчик, и я поворачиваюсь, чтобы выйти на кухню. А когда отхожу от стола, он говорит:

– Спасибо, Минк.

– Как вы ее назвали? – спрашивает Портер.

– Что? А, Минк. Ее так прозвали в детстве, – доносится до меня через открытую дверь ответ отца.

– Я слышала, ты зовешь ее так постоянно, – замечает Ванда, – хотя никогда не рассказывал мне почему.

– О, это любопытная история, – говорит папа.

Я со стоном наливаю чай, но отец уже берет на себя роль рассказчика, и я, стоя на кухне, слышу каждое его слово:

– Сейчас вы узнаете, откуда оно взялось. Несколько лет назад, когда Бейли было четырнадцать, она пару недель пролежала в больнице…

Я бросаю на него взгляд, вижу, как он поднимает бровь, безмолвно обращаясь к Ванде, и тут же понимаю: она знает, что в меня стреляли.

– Ну так вот, все это время телевизор был переключен на канал, по которому транслируются классические фильмы. Я думаю, вы хорошо знаете кинозвезд былых лет – Хамфри Богарт, Кэри Грант, Кэтрин Хепберн. Их показывали день и ночь. Мы настолько за нее волновались, что к тому моменту, когда кому-то в голову пришла мысль переключиться на другой канал, ей многие картины стали нравиться и она попросила оставить все как есть…

Я обреченно вздыхаю, переступаю порог кухни и ставлю на стол стаканы с чаем.

– Несколько дней после операции ее положение оставалось критическим, и я, как отец, конечно же за нее переживал. Сказал, что если она поправится, то куплю ей все, что она пожелает. Большинство девочек в ее возрасте наверняка попросили бы, например, машину, пони или поездку с друзьями во Флориду. Но только не Бейли. Насмотревшись на всех этих актрис, щеголявших в мехах в те времена, когда это еще не порицалось обществом, она сказала: «Пап, я хочу норковую шубку».

– Ну и как, ты купил? – хохочет Ванда.

– Купил, но только под норку, – отвечает папа, – а вот ее демарша не забуду никогда. Что же до старых фильмов, то она до сих пор от них без ума. Эй, Портер, с тобой все в порядке?

Усевшись обратно за стол, я поднимаю глаза и вижу на лице Портера совершенно непонятное выражение. Парень выглядит так, будто ему только что сообщили о смерти любимой собаки.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Он неподвижно смотрит в стол, но не на меня. Еще минуту назад парень гоготал и дурачился, а сейчас вдруг будто воды в рот набрал, его челюсть будто окаменела и вот-вот собирается развалиться на куски.

Все неподвижно смотрят на него.

Он ерзает на стуле, сует руку в карман и достает телефон:

– Мама прислала сообщение. Извините, но мне пора.

Не может быть. Старый трюк под названием эсэмэска. Маневр типичного Ловкача-Пройдохи. Он что, собрался применить против меня мой же прием?

– Что случилось? – повторяю я, вставая из-за стола одновременно с ним.

– Ничего, – невнятно бормочет он, – ерунда. Просто маме понадобилась моя помощь. Прости. – Он явно взволнован и думает о чем-то своем. – Спасибо за ужин.

– Заходи в любое время, – говорит папа, переглядывается с Вандой и встревоженно морщит лоб. – Ты здесь всегда желанный гость.

– До скорого, Грейс, – бормочет Портер.

Когда он бросается к двери, я едва за ним поспеваю. Переступив порог, он скатывается по ступенькам крыльца, даже не глядя на меня. Я прихожу в смятение. Вполне возможно, он и в самом деле получил сообщение, но только не от мамы. Потому что в такое состояние его может привести только один человек, и если он ничего не сказал папе и Ванде, значит, это каким-то образом связано с Дэйви.

– Портер! – окликаю его я, когда он устремляется вперед по подъездной дорожке.

– Мне надо бежать, – отвечает он.

И приводит меня в бешенство. Может ничего не говорить моему отцу, но мне!

– Эй! Что, черт возьми, происходит?

Он поворачивается, и его лицо вдруг бледнеет от гнева.

– Решила поиграть со мной в свои грязные игры?

– Что?

Я полностью сбита с толку. В этом нет никакого смысла. Взгляд Портера шарит по моему лицу.

– Ты меня пугаешь. Что-то случилось? – спрашиваю я. – Это как-то связано с Дэйви, да? Он опять что-то натворил? Пожалуйста, ответь мне.

– Что? – На его лице отражается недоумение. Он щурит глаза и качает головой: – Охренеть можно. Я не… Мне надо домой.

– Портер! – кричу я ему в спину, но он даже не поворачивается. И не смотрит в мою сторону.

Я просто беспомощно стою на подъездной дорожке, обхватив ладонями локти, и смотрю, как его фургон возвращается к жизни, едет по улице и исчезает за стеной секвой.

Глава двадцать пятая

«Что касается решений о людях, то время их принятия не наступает никогда».

Кэтрин Хепберн, «Филадельфийская история» (1940)

Я строчу эсэмэски.

Звоню.

Опять пишу.

Снова звоню.

Он не отвечает.

С ним пытается связаться Грейс, но тоже безуспешно.

– Я уверена, здесь какое-то нелепое недоразумение, – убеждает она меня, хотя и сама в это наверняка не верит.

Когда Грейс уезжает домой, я воспроизвожу в голове весь разговор на террасе, пытаюсь найти хоть какие-то подсказки и точно вспомнить моменты, которые меня чем-то встревожили. Обращаюсь с вопросами к папе, однако он не в состоянии мне чем-либо помочь. Мне настолько плохо, что я даже спрашиваю Ванду, а когда по выражению ее лица понимаю, что она тоже испытывает к моему плачевному состоянию жалость, то с огромным трудом удерживаюсь, чтобы прямо при ней не разрыдаться. И в этот момент понимаю, что дело мое швах.

– Он сделал вид, что получил сообщение, после рассказа отца, – говорит она.

Я тру глаза, у меня кружится голова. В довершение ко всему мне еще и нездоровится.

– Но почему ничего не сказал мне?

– Мне неприятно тебя об этом спрашивать, – ласково отвечает папа, – но ты не сделала чего-нибудь такого, что могло бы его обидеть? Например, обманула, а он обо всем узнал?

– Нет! – восклицаю я. – Солгать ему?

Отец поднимает руки:

– Я ни на что такое не намекал. Скажи, а он знает о твоем друге-киномане, с которым ты переписываешься по Интернету?

– Мы с Алексом не общались вот уже несколько недель, – качаю я головой. – И никогда не встречались лично. Мне даже не удалось его найти. Он отшил меня, потому что нашел девушку, хотя полной уверенности на этот счет у меня нет. Это неважно. Мы никогда даже не флиртовали. Он всегда был мил. Мы с ним просто друзья, нет, честно.

– Никакой переписки с сексуальной подоплекой или непристойных фотографий, которые могли оказаться в Интернете? – спрашивает Ванда.

– Господи, конечно нет! – восклицаю я, и папа испытывает такое облегчение, что прямо на глазах обмякает.

Вот и хорошо, ты должен мне верить.

– Это я так, для проверки, – говорит Ванда, теперь ведя себя как полицейский на допросе, – а засосы, как я понимаю, тебе поставил Портер, так?

– Да! – резко отвечаю я.

Не специально, просто не в состоянии что-либо с собой поделать.

Мне не нравится, какой оборот принимает этот разговор. Еще чуть-чуть, и она предложит мне сходить к венерологу.

Тем временем папа, с отсутствующим видом уставившийся в экран, на котором идет очередной научно-фантастический фильм, прищелкивает языком, будто что-то сейчас понял, но, когда я обращаюсь к нему за объяснениями, лишь отмахивается.

– Что бы между вами ни произошло, – говорит он с изумленным и будто даже веселым видом, – ты сама, малышка, вскоре все поймешь.

Его слова расстраивают меня еще больше, а если по правде, то даже и злят. Если не может помочь, то зачем вообще что-то говорить?

Я два раза подряд чихаю, а когда папа спрашивает, нет ли у меня простуды, не обращаю на него внимания и отправляюсь к себе в комнату.

Затем включаю телефон и смотрю на него с таким видом, будто от тихого, мелодичного перезвона его крохотного динамика зависит судьба целой планеты.

Жду до двух часов ночи, а когда перезвон все не раздается, поворачиваюсь на бок и с разбитым сердцем неподвижно смотрю в стену до тех пор, пока не проваливаюсь в беспокойный сон.

Когда на следующий день приходит время заступать на смену в «Погребе», я настолько извелась от тревоги, что даже не знаю, хочу видеть Портера или нет. В последнее время я старалась не прибегать к тактике Ловкача-Пройдохи, но при виде его фургона на несколько мгновений застываю в нерешительности и к служебному входу направляюсь далеко не сразу. Наверное, именно так чувствует себя алкоголик, ударившийся в запой.

Наконец я его вижу – в бухгалтерии, в тот самый момент, когда туда приходит Грейс сдать выручку. От его вида все мое тело так напрягается, что я чисто физически ощущаю боль. Грейс с нами здоровается и, добровольно взяв на себя роль миротворца, жалуется на руководство, составившее никуда не годный график обеденных перерыbob, но ни я, ни Портер ничего не говорим. Неуклюжая попытка – об этом и так все знают.

Я так не могу. Ночью даже не сомкнула глаз. Вместо мозгов в голове мокрый песок. У меня наверняка жар, все тело знобит и болят глаза. Причем не у меня одной – странный летний вирус-мутант, который Грейс называет не иначе как заразой, подхватила половина сотрудников музея. Но я физически его игнорирую, потому как должна знать, что происходит с Портером. Должна, и все!

– Нет, – говорю я ему, преграждая путь, когда он собирается выйти из комнаты, – так нечестно. Я всю ночь переживала. Ты прямо сейчас объяснишь, что произошло.

– Может, где-нибудь в другом месте? – говорит он, искоса поглядывая на Грейс.

– Где конкретно? Я звонила и посылала тебе эсэмэски. Как я могу исправиться, если ты даже не говоришь, в чем меня обвиняешь?

– Мне надо было подумать.

Теперь, впервые за все время посмотрев ему в глаза, я вижу, что он выглядит ничуть не лучше меня. Под нижними веками залегли черные круги, щетина на подбородке явно выглядит неухоженной. Ощущение такое, что у него совершенно не осталось сил. Ладно.

– Тебе, вероятно, тоже.

– Что тоже? Подумать? Но о чем? – спрашиваю я, вконец озадаченная.

Он бросает взгляд на Грейс и говорит, на этот раз уже тише:

– Послушай, просто я… сейчас меня переполняют эмоции. Мне нужно немного личного пространства, понимаешь?

Его слова жалят тысячей шершней.

– Портер… – шепчу я.

Дверь в бухгалтерию распахивается, и на пороге вырастает мистер Кавадини со своим планшетом. Он открывает рот, чтобы нас поприветствовать, но вместо этого только чихает. Совсем не вежливо. Мне приходится тут же повернуться к пачке бумажных салфеток рядом с пустыми ящиками для денег и вытереться.

Я представляю собой самое что ни на есть мерзкое зрелище.

– Вы тоже заболели? – в ужасе спрашивает Кавадини. Когда я поворачиваюсь к нему обратно, он на шаг отступает и качает головой:

– Грейс, продезинфицируйте здесь все, к чему она прикасалась. Бейли, идите домой.

– Но почему? Со мной все в порядке! – говорю я, сморкаясь в салфетку.

– Вы подхватили инфекцию. Ступайте домой. Завтра позвоните и сообщите мне, как у вас дела. Когда выздоровеете, мы включим вас обратно в график.

Как я ни протестую, он не допускает никаких возражений. А когда Портер с Грейс направляются в парилку, мои шансы узнать, почему ему понадобилось «личное пространство», устремляются к нулю. Несчастная и страдающая от жара, я возвращаюсь домой, не получив ни одного ответа, и забираюсь обратно в постель.

Скажу только одно: выпроводив меня из «Погреба», Кавадини был прав. Проснувшись пару часов спустя, я обнаруживаю, что у меня ломит все тело. И я никак не могу согреться. Потом меряю температуру – 101 по Фаренгейту[12] – и звоню папе на работу. Он немедленно везет меня в отделение неотложной медицинской помощи и показывает врачу, который дает мне что-то жаропонижающее, сообщает то, что я знаю и без него: «Вы подхватили инфекцию», – и выписывает кучу препаратов от простуды.

На следующий день папа меняет мне простыни, насквозь мокрые от того, что я всю ночь обливалась потом. Но благодаря этому хотя бы отступил жар. Что совсем неплохо, потому что теперь меня мучает надсадный кашель. Утром папа уезжает на работу, но в полдень отпрашивается, возвращается домой и кормит меня обедом из супа и крекеров. Также соблазняет меня спуститься вниз, но я довольствуюсь лишь кратчайшим маршрутом между ванной и своей комнатой, где у меня стоит DVD-плеер и подключен платный интернет-канал. Чтобы справиться с болезнью, мне больше ничего не нужно. Я включаю фильм, странным образом напоминающий об Алексе, от чего мне становится еще хуже, чем раньше.

Несколько раз мы списывались с помощью эсэмэсок с Грейс. Персонал «Погреба» из-за вируса значительно поредел, но ей, по крайней мере пока, удалось не заболеть. О Портере я ее не спрашиваю. Но она заводит разговор сама: у него сегодня выходной, поэтому ей неизвестно, свалила его болезнь или нет. А потом предлагает мне написать ему сообщение и самой все узнать. Нет, этого я делать не стану. Ему нужно личное пространство? Пусть тогда отправляется в саванну Серенгети, мне до этого нет никакого дела. Теперь он не только обидел меня, но и рассердил. Мне, по крайней мере, думается именно так. Сегодня я стала принимать сироп с кодеином от кашля, от которого немного шумит в голове.

После обеда доносится шум несколько иного рода – у меня жужжит телефон, у которого заодно загорается дисплей. Я нажимаю на паузу, останавливая фильм, который в этот момент идет на экране, и смотрю на него. Оповещение Сообщества киноманов «Люмьер». Мне пришло новое сообщение? Может, от этого сиропа начались галлюцинации? Но нет. Я действительно его открываю, кликнув на иконке приложения:

@alex: Минк, привет, ты еще на связи? Тебя давно не было.

Где-то с минуту я неподвижно пялюсь в экран, потом барабаню ответ:

@mink: Да, я здесь. Валяюсь в постели больная. Странно, стоило мне о тебе подумать, как ты тут же прислал сообщение. С ума сойти!

@alex: Ты обо мне подумала? Почему? *забавно* (Сочувствую, что ты расхворалась.)

@mink: Вот смотрю «Ки-Ларго». (Спасибо. Я и сама себе сочувствую. Поверь, мне действительно хреново.)

@alex: Ого! «Ки-Ларго» с Богги и Бэколлом? Помнится, ты говорила, что терпеть его не можешь. А как же ненавистная тебе пальба?

@mink: Все оказалось не так плохо, как мне казалось. Я почти досмотрела до конца. Ты был прав, картина просто замечательная.

@alex: Меня шокировал цвет. (Как всегда.) Как твои дела? Мы с тобой так давно не списывались. Расскажи, что сейчас происходит в мире девушки по имени Минк. Я по тебе скучал.

Я замираю, не зная толком, что на это ответить. Лучше всего было бы написать «я по тебе тоже», тем более что это соответствует действительности, но у меня такое ощущение, что тем самым я бы предала Портера. В голове полная каша. Может, он ничего такого не имел в виду. Даже в помине. О господи, до какой же степени я не понимаю людей.

@mink: Мир девушки по имени Минк рухнул на глазах. А у тебя как?

@alex: Как ни странно, все хорошо.

Не знаю, то ли по моим венам несется кодеин, то ли клетки мозга повредил вирус, но я удобнее откидываюсь на подушку и строчу самое откровенное сообщение, которое когда-либо посылала Алексу.

@mink: Должна тебе кое в чем признаться. Я встречаюсь с одним парнем, хотя мы, похоже, поссорились, хотя до конца не уверена. Он не хочет со мной говорить, но я сама постоянно о нем думаю. Просто не хочу, чтобы ты составил обо мне превратное представление. Впрочем, не знаю, может, у тебя ничего такого и в мыслях не было. Раньше я думала, что между тобой и мной могло что-то быть. А потом встретила этого парня. Совершенно того не ожидая. И сейчас веду себя как полная идиотка, особенно если ты не испытывал ко мне никаких чувств. Но в последнее время я пытаюсь перевернуть страницу, стать искреннее и начать новую жизнь, поэтому просто хочу, чтобы ты знал. На тот случай, если ты лелеешь какие-то надежды. Я просто не могу. По крайней мере, сейчас.

@alex: Ого. Столько информации за раз трудно переварить.

@mink: Знаю. Извини.

@alex: Да нет, я рад, что ты мне это сказала. Правда. Даже не представляешь, насколько мне стало легче, когда ты внесла ясность.

@mink: В самом деле?

@alex: Клянусь. И… что же это за парень?

@mink: Если по правде, то просто дурак. Самоуверенный и чрезвычайно упрямый. Хлебом не корми, дай только устроить ссору.

@alex: Да??? Что же ты в нем тогда нашла?

@mink: Так, дай вспомнить… Вообще-то он умен, мил и постоянно меня смешит. Занимается сёрфингом. Ты знаешь как это бывает – талантливый болван. К тому же свихнут на погоде, которая для него стала чем-то вроде пунктика.

@alex: Понятно. И рядом с ним ты всегда смеешься?

Вдруг мне становится совсем не по себе. Что это со мной – я сижу и перемываю кости Портеру, даже не представляя, что при этом чувствует Алекс? По отношению ко мне. По отношению ко всему тому, что я только что на него вывалила.

@mink: Больше всего меня смешишь ты.

@alex: Мне большего и не надо.

Я хихикаю, но тут же начинаю плакать.

@mink: Я тоже по тебе соскучилась. Мне так нравится смотреть вместе с тобой фильмы. Прости, что в моей жизни все переменилось. Я не думала, что все так получится. Надеюсь, мы останемся друзьями – мне лучше, когда у меня есть ты.

@alex: Я тоже надеюсь, что мы останемся друзьями. Ну все, мне пора.

Когда приложение сообщает, что он больше не на связи, мой тихий плач перерастает в полноценные рыдания. Не знаю почему, но я чувствую себя так, будто только что потеряла что-то очень ценное. Может, всему виной то, что он выразил не уверенность, но лишь надежду на то, что мы будем друзьями. И как его понимать? Он что, в этом не уверен? Неужели я испортила отношения не с одним, а сразу с двумя парнями?

Болезнь не позволяет мне плакать слишком долго – слезы перекрывают верхние дыхательные пути, грозя напрочь лишить меня доступа воздуха. Может, оно и к лучшему. Я заставляю себя успокоиться и высморкаться, после чего досматриваю последние минуты «Ки-Ларго». Здесь хотя бы есть надежда на то, что Хамфри Богарт вернется к Лорен Бэколл, хотя на несколько моментов положение становится критическим.

Когда по экрану бегут титры, с лестницы доносится какой-то шум, и вскоре в комнату заглядывает папа.

– К тебе… Эй, ты что, плакала? – вполголоса спрашивает он. – Что случилось? С тобой все в порядке?

– Не беспокойся, все хорошо, – машу ему рукой я.

Он на секунду хмурит брови, но, похоже, все же мне верит.

– К тебе пришли, Минк. Ты расположена встречать гостей?

Отец бросает на меня взгляд, в котором явственно читается предостережение, но я даже не догадываюсь, как его понимать.

Сажусь на кровати.

Гости? Грейс на работе.

– Не знаю… наверное.

Папа отходит в сторону и жестом приглашает кого-то войти в комнату.

Портер.

– Привет! – говорит он, глядя на меня. – Ого, а ты, оказывается, не симулировала, да? Наверное, мне надо было надеть на лицо маску.

– Я от нее еще не заразился. Но если хочешь, можешь близко не подходить, а перед уходом вымыть руки.

Портер непринужденно отца приветствует, и – не успеваю я ничего понять – мы остаемся одни. Только я и он. У меня в комнате. Еще неделю назад это показалось бы мне полным бредом. На мне затасканные, чуть ли не трофейные шорты и линялая футболка с изображением какой-то захудалой, бесславной группы, которую я больше не слушаю. Немытые волосы стянуты в неряшливый пучок, который при всем желании нельзя назвать сексуальным. В довершение всего под воздействием сиропа от кашля у меня путаются мысли.

– Вот, значит, как выглядит твое гнездышко, да? – говорит он, обходя комнату, пока я украдкой хватаю с одеяла использованные бумажные салфетки и бросаю в корзину для мусора.

Портер останавливается перед одежным шкафом и разглядывает распечатки, наклеенные вокруг зеркала: винтажные инструкции по завивке волос, старые руководства по окрашиванию ногтей и несколько крупных планов Ланы Тернер, на которых она демонстрирует свою прическу.

– Так-так. Теперь мне понятно.

Пусть бы лучше и дальше пребывал в неведении. Я чувствую себя так, будто меня выставили на всеобщее обозрение, он словно подглядывает за мной из-за шторы Волшебника из страны Оз. Почему я не заперла дверь в туалет? Надеюсь, там нет ничего, что могло бы его смутить.

Он подходит к куче коробок в углу:

– Что это? Ты уезжаешь?

– Нет, просто не успела еще все распаковать.

– Ты же в Калифорнии уже давно?

– Ну да, – невнятно отвечаю я, – просто еще руки не дошли.

Он окидывает меня подозрительным взглядом и направляется к полкам с дисками:

– Зато дошли распаковать пятьдесят миллионов фильмов, да? Боже мой, ты точная копия отца. Помешана на кинематографе и на удивление пунктуальна. Они у тебя расставлены в алфавитном порядке?

– Сначала по жанрам, потом в алфавитном порядке по названиям, – едва слышно произношу я, чувствуя себя полной идиоткой.

– Тебе надо приехать к нам домой и привести в порядок дурдом, в который превратилась наша коллекция дисков. Лана, посмотрев что-нибудь, всегда забывает прятать диски обратно в коробку.

– Ненавижу, когда так делают, – отвечаю я.

– Знаю. Для тебя это сродни уголовному преступлению.

– Портер?

– Что?

– Зачем ты пришел?

Он резко поворачивается, не вынимая рук из карманов шорт:

– С моим личным пространством покончено. Глупость все это. Забудь.

– Как это? Что значит «забудь»? И что конкретно я должна забыть? Мне нужно знать, в чем ты меня обвиняешь.

– Ни в чем я тебя не обвиняю. Мы просто не поняли друг друга.

Я все так же блуждаю в потемках:

– Из-за меня?

Затуманенный сиропом от кашля мозг в сотый раз возвращается к событиям того вечера, но я могу понять лишь, что…

– Ты получил эсэмэску, так? Сказал, что к Дэйви это не имеет никакого отношения. Ты мне солгал? Тогда с какой стороны здесь я?

Он опять с подозрением смотрит на меня:

– Ты что, выпила или на тебя так болезнь действует?

– Э-э-э… – бормочу я, показывая на пузырек на прикроватной тумбочке. – Это все кодеин.

– Черт бы тебя… Значит, ты под кайфом? Как хорошо, что здесь нет Дэйви, он бы тут же у тебя его стянул и выпил одним махом. Ты с дозой не переборщила?

Я высовываю язык и говорю «а-а-а».

Когда медленно ползущие вверх брови Портера подсказывают, что он ожидал от меня другого ответа, глубоко вздыхаю, натягиваю выше на грудь одеяло и угрюмо говорю:

– Нет, не переборщила. А если ты попросту пытаешься уйти от ответа на мои вопросы, лучше уходи.

Он долго смотрит на меня немигающим взглядом, будто что-то обдумывает или разрабатывает хитроумный план, недоступный моему пониманию. Одновременно теребит в кармане мелочь, от чего позвякивают свисающие с пояса на кожаном ремешке ключи. Потом вдруг поворачивается, подходит к моей полке с фильмами, проводит по коробкам пальцем и вытаскивает одну из них.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Где у тебя плеер? Ах да, вот он? Так, посмотрим, что у нас здесь… «Ки-Ларго»? Хорошее кино? Нет, этот диск я лучше положу обратно в коробку. Не хочу поступать, как Лана. У тебя все…

– Портер!

– … настроено или переключить телевизор на внешний сигнал? Где пульт? Если на нем твои бациллы, я к нему прикасаться не буду. Подвинься. И не кашляй на меня. Он снимает куртку с надписью «Горячая штучка» и садится рядом на двуспальную кровать.

До меня вдруг доходит, что на первом этаже занимается своими делами отец. Погоди-ка, а что мне переживать? Я болею. Мне плохо. А с Портером мы даже не вместе.

Или нет?

– Портер…

– Двигайся.

Я делаю, что велено. Он плюхается на простыню, вытягивает и скрещивает свои длинные ноги. А обнаружив у своего локтя скомканную сопливую салфетку, брезгливо морщится.

Я злобно швыряю ее на пол:

– Не буду смотреть с тобой кино, пока не объяснишь, почему тем вечером ты так поспешно ушел из моего дома.

– Я совершенно ответственно заявляю, что между нами произошло, с позволения сказать, недоразумение века. Ты не сделала ровным счетом ничего плохого. Как я тебе уже говорил, мне нужно было время все обдумать, потому что для меня… впрочем, это неважно. В общем… – Когда я начинаю протестовать, он складывает на груди руки, не желая ничего слушать. – Давай больше об этом не париться.

– Что? Да как ты…

– Послушай, ерунда все это. Глупость, понимаешь. Прости, что заставил тебя волноваться по пустякам. Предлагаю все забыть. Нажимай кнопку воспроизведения.

Я неподвижно смотрю на него, не в состоянии прийти в себя от изумления.

– Нет.

– Что «нет»?

– Я так не согласна. Мне нужно знать, что случилось.

Он откидывается на спинку кровати и долго не сводит с меня глаз.

Пауза затягивается. Я чувствую себя не в своей тарелке, видя, что Портер улыбается своей ленивой, странной улыбкой, за которой кроется какая-то тайна. От этого мне хочется либо спрятаться, либо ударить его.

– Давай поговорим, когда начнется фильм, – произносит наконец он. – И что это за картина? Я выбрал наугад.

Моментально отвлекшись, я окидываю взглядом меню на экране телевизора:

– «Филадельфийская история»? Ты что, никогда ее не видел?

Он медленно качает головой все с той же загадочной улыбкой:

– Расскажи мне о ней.

Странно, мне показалось, он специально снял с полки именно этот диск, ну да бог с ним.

– Это один из моих любимейших фильмов. Кэтрин Хепберн играет в ней женщину из высшего общества, к тому же наследницу. Она собирается замуж за одного богача, но при этом постоянно ссорится с бывшим супругом, Кэри Грантом, потому что целуется с персонажем Джимми Стюарта.

– Вот как?

– Разве твоя бабушка его никогда не смотрела? – спрашиваю я.

– Я его не запомнил. Думаешь, мне понравится? Или взять какой-то другой? – говорит он и опускает ногу с кровати, будто собираясь встать. – Если хочешь, я могу спросить твоего отца, может, он что-то предложит.

Я хлопаю его по руке:

– Нет, погоди, это отличный фильм. И очень смешной. Я бы даже сказала, уморительный. Давай смотреть.

– Нажимай на кнопку воспроизведения, – отвечает он, обратно откидываясь на подушку, – по ходу дела будешь мне все объяснять.

– А ты мне точно тогда все расскажешь? – настаиваю я.

– Нажимай кнопку, Минк.

Я щурю глаза, пытаясь понять, не смеется ли он надо мной, называя этим прозвищем, но все же делаю ему поблажку. Потому что на экране начинается «Филадельфийская история». Здравствуй, моя дорогая! Этот фильм я могу смотреть тысячу раз, и он никогда мне не надоест. А вместе с человеком, который его ни разу не видел, тем более, особенно если этот человек – Портер. Я не верю своей удаче. Надеюсь, картина ему понравится.

Мы смотрим кино, и на какое-то время я даже забываю о болезни. Просто радуюсь, что он лежит рядом и хохочет при соответствующих репликах актеров. Если бы он еще без конца на меня не глядел, было бы вообще здорово. Но он смотрит не столько на экран, сколько на меня, а когда я бросаю на него вопросительный взгляд, даже не отводит глаз. Просто улыбается все той же многозначительной улыбкой. От этого мне становится очень неуютно.

– Ну что? – лихорадочно шепчу я.

– Поразительно! – отвечает он.

– Погоди, то ли еще будет! – радостно восклицаю я.

Все та же ленивая улыбка.

Я подтягиваю одеяло к подбородку.

Когда четверть фильма остается позади, в комнату заходит папа и напоминает мне, чтобы я приняла лекарства, при этом они с Портером обмениваются в мой адрес парой шуточек. Воображают себя актерами. Посмотрим кто посмеется последним, когда Портер подхватит заразу, валяясь в моей постели.

Где-то на половине картины он неожиданно задает мне вопрос:

– Чем ты планировала заняться летом?

– Что? – Краем глаза смотрю я на него.

– На работе ты как-то сказала Пенгборну, что у тебя на лето были другие планы, в которые я совсем не входил. Что ты собиралась делать?

Сердце в груди набирает темп, когда я пытаюсь найти благовидный предлог и уйти от ответа, но мыслительный процесс замедляет сироп от кашля.

– Не помню.

Его мои слова злят.

– Если ответишь, я скажу тебе, почему ушел в тот вечер. Договорились?

Вот черт! Не могу же я признаться, что летом поглядывала в сторону другого парня, с которым никогда не встречалась, а лишь несколько месяцев общалась по Интернету. В этом присутствует… какое-то непостоянство. Или даже извращение. Портер никогда меня не поймет, хотя между мной и Алексом никогда не было каких-то особых чувств. Мы никогда не признавались друг другу в любви и не обменивались романтическими, задушевными стишками.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – отвечаю я Портеру, даже сквозь туман дурмана прекрасно чувствуя его разочарование, но все равно не могу раскрыть тайну переписки с Алексом.

– Подумай хорошо, – тихо, но требовательно произносит он, – ты не должна от меня ничего таить. Верь мне.

Опять он за свое. Да, упрямства ему не занимать. Я мысленно возвращаюсь к нашему разговору в салоне фургона. Для меня очень важно тебе доверять.

Знаю, он хочет, чтобы я ему все рассказала. Но… это выше моих сил.

Не знаю, что произошло потом, но последним в память врезался кадр, на котором Джимми Стюарт целует Кэтрин Хепберн. Через пару часов я отупело продираю глаза.

Портер давно ушел.

Через два дня Кавадини снова включает меня в график дежурств, и я еду на работу. В бухгалтерии Портера нет, только Грейс и новый охранник, который теперь вместо Пенгборна. Если верить расписанию, он сегодня здесь, поэтому, когда мы выходим в главный зал, я ищу его глазами. Вот и он, сопровождает из парилки двух утренних билетеров, юных придурков Скотта и Кении. Пока они не ушли, я подхожу к двери, протягиваю подруге мой ящик для денег и жестом велю пройти на рабочее место без меня.

– Ты ушел, не попрощавшись, – говорю я Портеру.

– Тебе было очень плохо. Вообще-то я сейчас немного занят, поэтому…

– И так и не объяснил своего поведения тем вечером.

Он бросает взгляд на Скотта с Кении и говорит:

– Давай поговорим потом.

– Это я от тебя уже слышала.

– Мое предложение все еще в силе… – Он наклоняется ко мне ближе и говорит: – Баш на баш, Клэрис.

Опять двадцать пять. Он снова подталкивает меня рассказать правду об Алексе, вообразив себя персонажем «Молчания ягнят». Ну нет, теперь этот номер со мной не пройдет. Я меняю тактику:

– Сначала ты, а потом я подумаю, говорить тебе или нет.

– Бейли, – повторяет он, будто мое имя выступает в роли некоего зашифрованного предупреждения, которое я должна разгадать, – насколько я понимаю, здесь для этого не место.

С этими словами он бросает взгляд на ребят.

Тот факт, что он применяет против меня тактику ухищрений и уловок, причиняет чуть ли не физическую боль. В последнее время она у него вошла в привычку – и когда мы играли в «Катанских колонизаторов», и когда смотрели «Филадельфийскую историю», и сейчас, когда нас очень кстати окружают люди и мы, как следствие, не можем обсуждать этот вопрос.

Да, по правде говоря, иметь дело с Ловкачом-Пройдохой противно. До жути.

Портер прочищает горло:

– Послушай, мне нужно сопроводить их в бухгалтерию, но…

– Нет, – перебиваю его я. Конечно, мои слова звучат глупо, повышать голос при этих Труляля и Траляля тоже не стоит, но мне уже не остановиться. – Я должна знать, что произошло в тот вечер, когда мы играли в «Катанских колонизаторов».

– Давай поговорим позже. Верь мне, хорошо?

– Ага, теперь, значит, Портер решил до нас снизойти. Соизволил бросить нам жалкие крохи, да? А я, стало быть, должна сидеть и ждать его, будто дрессированный щенок?

Его лицо тут же мрачнеет.

– Я этого не говорил. Лишь попросил тебя довериться мне.

– Для этого мне нужен повод.

Он резко дергает головой, будто я нанесла ему удар, и его лицо вдруг принимает каменное выражение.

– Мне казалось, я тебе его уже дал.

В груди у меня все сжимается, я вдруг хочу дать задний ход. Не имею ни малейшего желания с ним ссориться. Эх, отмотать бы все назад до того вечера, когда все так переменилось. Но Портер уже уходит с этими двумя идиотами, и я слышу, как Кении ему говорит:

– Рос, черт бы тебя побрал. Вечно за тобой бегает самые классные девчонки. Думаю, мне тоже надо будет заняться сёрфингом.

– Да, но они без конца ноют, а кому нужны их сердечные драмы? – встревает в разговор Скотт. – У сучек всегда нелады с головой.

Портер тихо посмеивается. Посмеивается!

В мгновение ока я превращаюсь в Алису в Стране чудес, проваливаюсь в кроличью нору, прокручиваю перед мысленным взором прекрасные мгновения последних нескольких месяцев, погружаюсь в безумие, и предо мной вдруг предстает старый Портер Рос – омерзительный и глупый сёрфер, который меня унизил.

Я в шоке.

Барабаню в дверь парилки. Грейс ее распахивает, у нее на лице проступает тревога.

Времени на объяснения у меня нет: очередь выстроилась длинная, а она уже вставила на место мой ящик для денег, чтобы я по возвращении сразу могла приступить к работе.

Ого. Да у нас здесь уже миллион градусов. Грудь разрывается от боли и непонимания, с каждой секундой меня все больше захлестывает волна эмоций.

– Два билета.

Перед окошком стоит с девицей какой-то расхристанный белокурый укурок, у которого прямо на роже написано, что он не собирается ждать меня целый день.

Я с непонимающим видом смотрю на него. Похоже, мне отшибло память – не могу вспомнить, как пользоваться компьютером. Еще чуть-чуть, и я вовсе обращусь в соляной столп.

– Что, черт возьми, происходит? – шепчет Грейс, похлопывая меня по руке. – Ты что, все еще болеешь? С тобой все хорошо?

Нет, со мной не все хорошо. Совсем не хорошо. Мне не хватает воздуха.

Какая-то часть моего естества обвиняет Портера в том, что он подверг меня таким страданиям. Но когда шок, вызванный его смехом над сексистской шуточкой того придурка, проходит, меня не отпускает неприятное чувство, что мы поссорились из-за меня, хотя, в чем моя вина, я даже не догадываюсь.

Что я такого натворила в тот вечер, когда мы играли в «Катанских колонизаторов»? Он сказал, что мы друг друга не поняли, но это больше похоже на отговорку. Его явно что-то страшно расстроило, и в этом он обвинил меня. И вот теперь я ощущаю себя полной дурой, потому что не понимаю, что сделала, а он мне ничего не говорит. Передо мной словно гигантский пазл, в котором не хватает одного фрагмента, и я отчаянно пытаюсь его отыскать, переворачивая на диване подушки, заглядывая под стол, отворачивая ковер, шаря в пустых ящичках. КУДА ЖЕ ОН ПОДЕВАЛСЯ, ЧЕРТ БЫ ЕГО ПОБРАЛ?!

– Эй! Я сказал два билета! – очень громко и отчетливо произносит парень у окошка, будто я умственно отсталая.

Что это у него на футболке? Эмблема компании, специализирующейся на товарах для сёрфинга? Да это же… один из тех гнусных подонков, которые болтались с Дэйви на пляже у фургончика посоле!

Мерзкие хамы, пытавшиеся закадрить девчонок на глазах у папы и Ванды! Ну что же, отлично. Я бы даже сказала, охренеть.

– Эй, крошка, ты что, не слышишь? Я не нанимался тебе здесь стоять.

Ну все, мое терпение лопнуло.

Что происходит потом, я точно сказать не могу.

В голове вспыхивает какой-то странный жар… из-за нервной перегрузки и стресса, из-за непрекращающихся попыток понять, что случилось с Портером, из-за душевной боли после нашей ссоры, из-за его реакции на пошлые слова Скотта. А в довершение всего, в качестве гнилой вишенки на торте, этот козел, который сейчас стоит передо мной.

А может, хотя это только предположение, после долгого лета Парилка наконец взяла надо мной верх.

Я знаю только одно – у меня в черепушке что-то сломалось.

Включаю микрофон:

– Тебе нужны билеты, да? Ну так возьми!

В приступе сумасшествия я открываю принтер, выхватываю пачку пустых бланков билетов и пихаю их в щель в окне – еще, еще и еще!

Они водопадом обрушиваются с той стороны, будто парень перед окошком выиграл в скибол целый миллион билетиков.

– Бери все, мне не жалко! – говорю я в микрофон. – У сучек ведь нелады с головой!

Козел стоит как громом пораженный. Но все же не настолько, как мистер Кавадини, вдруг возникающий рядом с ним. Он как раз делает обход с неизменным планшетом в руках. Главный смотритель смотрит на кучу смятых билетов на полу, потом переводит взгляд на меня и приходит в ужас. Для отдела по работе с клиентами это настоящий кошмар.

Он поворачивается к приятелю Дэйви и говорит:

– Не волнуйтесь, я обо всем позабочусь, а вы сегодня можете пройти бесплатно.

Он машет кому-то рукой, просит проводить парня и убрать бланки билетов.

Затем обращается ко мне:

– Возмутительно! Что это на вас нашло, леди? Совсем спятили?

Его нос прижимается к стеклу Парилки, лицо побагровело, галстук с эмблемой «Погреба» будто перекрыл приток крови к голове и готов вот-вот его задушить.

– Простите… – шепчу я в микрофон, хватаясь за него обеими руками, по щекам текут уродливые слезы. – Но я, похоже, действительно спятила.

– Отлично, – отвечает мистер Кавадини, которого моя жалкая демонстрация чувств совсем не тронула, – теперь у вас будет целая куча свободного времени, чтобы прийти в себя. Вы уволены.

Глава двадцать шестая

«Не хочу задевать ваше самолюбие, но на меня не впервые наставляют пистолет».

Сэмюэл Лерой Джексон, «Криминальное чтиво» (1994)

Сцен я не устраиваю. Просто забираю из ящичка свои вещи, отмечаю пропуск и ухожу. Все в гробовом молчании таращат на меня глаза. Когда на стоянке меня окликает Портер, даже не оборачиваюсь. Шлем на голову. Подножку вверх. Ключ в зажигание. Поехали. Все, «Пещерный дворец» для меня превратился в прошлое. У меня больше нет работы на лето.

Пять минут я размышляю о том, чтобы не рассказывать папе о моем увольнении, но мне до смерти надоело быть трусихой. К тому же он рано или поздно и так все узнает. Интересно, а в «Блинной хижине» персонал укомплектован?

После смены ко мне домой приезжает Грейс, и я, сама не понимая, что несу, все ей рассказываю – без утайки и даже больше. О Греге Грамбейчере и о том, как он в меня стрелял. О том, как Портер стал первым человеком, с которым я поделилась своими переживаниями, – вы только посмотрите, к чему меня привела моя доверчивость! И конечно же о некоем парне, с которым до моего приезда сюда мы общались по Интернету. Да, я планировала с ним увидеться, но мы больше не на связи, МЕЖДУ НАМИ НИЧЕГО НЕ БЫЛО, к тому же Портер здесь вообще ни с какой стороны. Если это кого-то и касается, то только меня.

В какой-то момент я боюсь, что она взбесится.

Но Грейс лишь серьезным голосом говорит:

– Досадно, но мне придется здорово врезать этому парню ногой по причинному месту.

После этого наша совместная жажда мести раскручивается по восходящей спирали и выходит из-под контроля. Она называет Портера полной задницей, что вполне в духе англичан. Потом спрашивает, не хочу ли я, чтобы она с ним поговорила (такого желания у меня нет) или разнесла о нем на работе какой-нибудь гнусный слушок (было бы неплохо). Но когда она начинает изобретательно измышлять его прямо у меня на глазах, мне становится тоскливо, и я опять начинаю плакать. В самый разгар моего рева с работы возвращается папа, и Грейс в общих чертах сообщает ему о случившемся. Ей надо бы стать телеведущей. К тому моменту, когда она закругляется со своими объяснениями, слезы у меня на глазах высыхают.

Отец явно потрясен.

– Наверное, ты сейчас жалеешь, что пригласил несовершеннолетнюю дочь к себе жить, да? – с убитым видом спрашиваю я. – Теперь мне понятно, почему мама все лето не звонила. Небось сидит и радуется, что я уехала.

Он смущается, в то же мгновение отметает мое предположение, заходит мне за спину, кладет на плечи руки и легонько их сжимает:

– Не глупи! Мне и в голову не приходило об этом жалеть. Ни на секунду. К тому же я, может, и не очень многое умею в этой жизни, но как справляться с душевными травмами после разрыва отношений – все же знаю. С любыми – и с сегодняшними, и с завтрашними. Собирайтесь, девочки. Мы едем есть омаров и играть в лазерный пейнтбол.

На следующий день Портер начинает слать мне эсэмэски. Ничего особенного, лишь несколько коротких сообщений.

Эсэмэска 1: Привет.

Эсэмэска 2: Прости, что все так получилось. Я чувствую себя просто ужасно.

Эсэмэска 3: Нам надо поговорить.

Эсэмэска 4: Бейли, пожалуйста.

Папа советует не обращать на них внимания, пусть Портер сходит с ума от досады. В конце концов, он и сам то же самое проделал со мной. Когда люди не вместе, время лечит. Папа также допытывается, поняла ли я, почему Портер так поспешно ушел в тот вечер, когда мы играли в «Катанских колонизаторов».

– Ты хороший детектив, Минк. И можешь догадаться обо всем сама.

Проблема лишь в том, что я больше не хочу. Просто отказалась от дальнейших попыток.

К тому же у меня есть и другие заботы. К примеру, надо найти новую работу, где никому не будет дела до того, что с предыдущей меня с треском уволили. Папа предлагает поспрашивать у своих коллег, но я вежливо отказываюсь.

Когда я просматриваю местную бесплатную рекламную газетенку, которую мы захватили, когда накануне вечером устроили баснословно дорогой ужин с омарами, папа спрашивает:

– Что ты имела в виду, когда сказала, что за все лето мама тебе ни разу не позвонила?

– Только то, что мы с ней не общались. Она не звонила. Все лето. Не присылала ни эсэмэсок, ни писем по электронной почте.

Долгая пауза.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Я думала, ты в курсе. А с тобой она разговаривала?

Он трет рукой лоб:

– В последний раз в июне. Сказала, что свяжется позже, чтобы узнать, как у нас дела, но при этом добавила, что в основном будет общаться с тобой. Какой же я идиот. Надо было спросить у тебя. Похоже, что я слишком надулся от гордости, что ты приехала сюда, и упустил этот вопрос из виду. Прости, Бейли, я виноват.

Спустя мгновение я спрашиваю:

– Может, с ней что-то случилось?

– Я подписался на рассылку информационных бюллетеней маминой компании. С ней все в порядке. На прошлой неделе она выиграла крупный судебный процесс.

– Значит…

– Сколько времени тебе потребовалось, чтобы прийти в себя после того, что натворил Грег Грамбейчер? – со вздохом говорит он. – Видимо, и ей нужно не меньше. Маме, как и тебе, тоже больно и страшно, но ее к тому же еще и донимают угрызения совести – она считает, что сама во всем виновата. И до сих пор не может себя простить, хотя я глубоко сомневаюсь, что ей вообще когда-либо это удастся. Разница между вами в том, что ты уже готова предпринять попытку идти дальше, в то время как она еще нет.

Я задумываюсь над его словами.

– С ней все будет в порядке?

– Не знаю, – отвечает он, поглаживая меня по щеке рукой, – но вот с тобой точно будет.

На следующий день я решаю больше не злить Портера молчанием. Игры закончились. Ситуация вышла из-под контроля. Я просто… устала.

В восемь утра я шлю Портеру эсэмэску с просьбой встретиться и поговорить. Он предлагает мне подъехать к ним в магазин. Говорит, что родители на берегу смотрят, как катается Лана, а ему надо открывать двери для клиентов. Мне больно оттого, что он не с ними, но я ничего конечно же не говорю. Наша переписка носит очень официальный характер. И встретиться в людном месте представляется вполне здравой идеей.

Чтобы набраться храбрости, мне нужно некоторое время. Я качу по Голд-авеню мимо парковок на обочине. На минуту задерживаю взгляд над затянутой туманом вершиной горы, где кончается канатная дорога. На подъездах к магазину немного притормаживаю, дабы убедиться, что фургона мистера Роса там нет.

Не понимая до конца, в каком состоянии находятся наши отношения, я решаю поставить Крошку перед магазином в одном ряду с другими скутерами, выстроившимися на набережной напротив торговых точек. Никаких привилегий: я могу войти в магазин, как любая другая Мэри, Джейн или Сью.

Игнорируя зазывный аромат первых за это утро чурро, я вглядываюсь в витрину, пытаясь засечь внутри какое-то движение, и жду, когда Портер пригласит меня переступить порог. Но при виде его привлекательного лица в горле тут же встает ком.

– Привет, – стоически говорю я.

– Привет, – угрюмо отвечает он.

Я топчусь на месте, он жестом велит мне войти внутрь. В этот момент вместе со мной пытается проскользнуть в дверь большой пушистый кот, которого я видела на крыше вместе с Доном Гато. Портер отодвигает его ногой и говорит:

– Пошел отсюда. – Потом запирает дверь за мной на замок, смотрит на свои красные сёрферские часы, меняет первоначальное решение, открывает ее и говорит: – Без одной минуты девять, пора открываться.

– Да-да, – отвечаю я.

Очереди тех, кому не терпится что-нибудь здесь купить, у входа не видно, поэтому мы, похоже, сможем поговорить с глазу на глаз. Да и потом, я не знаю, когда вернутся его близкие, поэтому с этим лучше не мешкать.

Ого. Что это я так нервничаю?

На лице Портера попеременно отражаются надежда, тревога и настороженность. Он засовывает руки в карманы и смотрит куда-то в глубь магазина. Потом встает за прилавок и смотрит на меня с таким видом, будто я покупатель.

Ну что же, хорошо.

– Э-э-э… – начинает он. – Ты сказала, что готова со мной поговорить.

Я киваю, засовываю в карман руку и вытаскиваю акулий зуб, с которого перед этим сняла ключи. Кладу его на прилавок и подталкиваю к Портеру:

– Ты отдал его мне при условии, что я буду честной и искренней по отношению к тебе, потому что тебе необходимо мне верить. Но я явно сделала что-то такое, что тебя обидело, и тем самым обманула твое доверие. Поэтому я отдаю тебе зуб и аннулирую нашу… в общем, нашу договоренность.

– Бейли…

– Пожалуйста, дай мне закончить. Моя мама – адвокат, и я прекрасно знаю цену словам.

– Бейли! Будь оно все проклято!

Сзади распахивается дверь. Отлично! Неужели покупатели не могут подождать вонючие пять минут, чтобы купить «Секс-воск мистера Зога»? Ну что ж, пусть заходят.

Когда я уже готова отойти в сторону и дать Портеру возможность обслужить клиента, на его лице проступает чувство, крайне напоминающее ярость. В этот момент я распознаю характер шагов по деревянному полу – так может идти только хромой.

– Проваливай отсюда, – орет Портер.

Я стремительно поворачиваюсь и с бьющимся сердцем вижу, что ко мне направляется Дэйви. Он выглядит даже агрессивнее, чем в тот день, когда я видела его в мотогараже Быстрого Майка, что само по себе уже о многом говорит. На нем не только рубашка – чудо из чудес! – но и длинная бежевая куртка свободного покроя. У парня такой вид, словно он до сих пор опирается на костыль, скрывающийся под одеждой.

– Привет, ковбойша, – произносит он ленивым, бесцветным голосом, будто раздавленным тяжеленным дальнобойным трейлером.

Крепко под кайфом, однако какая именно дурь играет сейчас у него в крови – сказать трудно. Но глаза у него так же безжизненны, как и слова, а голова смешно подпрыгивает и болтается из стороны в сторону.

Краешком глаза я вижу, что Портер сдвинулся с места.

– Даже не думай. – Дэйви поднимает свой костыль и направляет на него.

Только это не костыль, а дробовик, из которого он тогда стрелял у костра.

Я застываю на месте. Портер тоже, хотя еще мгновение назад уже был готов перепрыгнуть через прилавок.

– Видел тебя утром на парковке, – говорит мне Дэйви, – думал, подойдешь извиниться, но ты проехала мимо и покатила дальше.

Черт! Как я не заметила желтого фургона Дэйви?

– Опусти ружье, Дэйви, – говорит Портер делано непринужденным голосом. – Ну же, старина. Не сходи с ума. И где ты только его взял? Если кто-нибудь увидит, что ты разгуливаешь с этой штуковиной, тюрьмы тебе не миновать. Не глупи.

– Кто же меня увидит?

– Любой, кто сюда войдет, – отвечает Портер, – магазин ведь открыт, друг мой. И сюда с пляжа возвращаются Лана с родителями. Они только что звонили и будут здесь через две минуты. К тому же к нам, как тебе известно, каждое утро захаживает мистер Крамер. Он вызовет полицию.

Дэйви несколько секунд обдумывает полученную информацию и машет мне дробовиком.

Выдохни, говорю я себе.

– Тогда наша ковбойша сейчас запрет дверь. Мне нужно поговорить с вами двумя наедине. Только ты, я и она. Мне не терпится надрать вам задницу. Вы принесете извинения, а ты отдашь немного наличности из кассы, за которой сейчас стоишь. В качестве платы за боль и страдания. За то, что ты сделал с моим коленом.

Я не двигаюсь с места.

– Здесь вот-вот будут мои родители, – повторят Портер, на этот раз в гневе.

– Тогда тебе лучше поторопиться с кассой, – пожимает плечами Дэйви. – Эй, ковбойша, запри дверь.

Я бросаю на Портера взгляд. Он тяжело дышит. Выражение на его лице мне понять трудно, но он явно разъярен. И будто затравлен. Самое любопытное в том, что я, может впервые в жизни, этого о себе сказать не могу. Да, меня охватила тревога, мне ненавистен сам вид этого чертового дробовика, но страха перед Дэйви нет.

Я в бешенстве.

Просто не знаю, что с этим делать.

С опаской поглядывая на него, я подхожу к входной двери и запираю ее. Окна в помещении просто огромные, он отражается в стеклах, поэтому я без труда могу его все время видеть. Сам Дэйви в этот момент смотрит на Портера, опять направив на него дробовик. Понятное дело, ведь Портер устроил ему хорошую трепку, а сейчас чуть не перепрыгнул через прилавок. Он спортсмен, состоящий из одних только мышц. Даже здравомыслящий и хорошо соображающий человек узрел бы в нем угрозу.

Дэйви соображает плохо.

Я неторопливо возвращаюсь к ним, вспоминая, как два раза вышла из себя в Парилке, а также папины слова о том, что меня порой заносит. Размышляю о своих способностях Ловкача-Пройдохи, понимая, что, с одной стороны, они унаследованы от бухгалтера-папы, обожающего детали и числа, с другой – от адвоката-мамы, пылающей страстью к всевозможным лазейкам. А заодно об отцовском заверении в том, что со мной все будет в порядке, потому что я всем сердцем стремлюсь стать лучше.

Но главным образом все же думаю о том дне месяц назад, когда двое панков пытались украсть Мальтийского сокола. Они меня тоже недооценили.

Дэйви бросает на меня быстрый взгляд и видит, что я хоть и направляюсь к нему, но стараюсь не смотреть в его сторону и даже не поднимаю глаз.

– Надежно заперла?

– Да, – говорю я.

– Отлично, – отвечает он и опять наставляет дробовик на Портера. – Касса. Выгребай наличность.

Гнуснее некуда. Грабить семью лучшего друга. Я знаю, Портер сейчас думает именно об этом, хотя и ничего не говорит. С силой стиснув зубы, он тычет в какие-то кнопки на экране компьютера, попутно объясняя:

– Я еще не загрузился. Касса не откроется до тех пор, пока не запустится программа, так что тебе придется подождать.

Чушь собачья! Видимо, он сам вставляет в кассу ящик для денег и компьютер здесь ни при чем. Скорее всего, у него есть ключ.

Но мозг Дэйви слишком затуманен дурманом, чтобы это понять, поэтому он просто ждет. Портер тем временем бросает на меня взгляд, и в этот особенный, восхитительный момент я вдруг понимаю, что мы с ним связаны невидимой нитью.

Доверие – драгоценный дар, и на этот раз я воспользуюсь им с толком.

Сосредоточиваюсь на Дэйви. Он стоит перед прилавком, за его спиной высится полка с короткими, куцыми бодибордами, примерно втрое короче обычных досок для сёрфинга и «предназначенных исключительно для ламеров», как однажды пошутил Портер.

Я жду. Давай, Портер. Открывай.

Будто читая мои мысли, он вдруг говорит:

– Ну вот, Дэйви, готово. Компьютер наконец загрузился.

Бывший друг смотрит на него.

Я отступаю на шаг назад, тихонько подкрадываюсь к полке и снимаю с нее бодиборд. Сделать это бесшумно у меня не получается. Черт! Он, оказывается, намного легче, чем я ожидала. Ну и ладно. Слишком поздно, ведь Дэйви уже поворачивается ко мне и видит, что я намного ближе, чем предполагалось. У меня нет выбора.

В тот самый момент, когда наши взгляды скрещиваются, я хватаю доску обеими руками, с силой замахиваюсь и обрушиваю ее ему на физиономию.

Он вскрикивает, его голова отлетает в сторону. Ноги парня заплетаются, он спотыкается, дробовик описывает в воздухе дикий полукруг и упирается мне в плечо. Я хватаю его и изо всех сил пытаюсь вырвать его у него из рук. Он неожиданно его выпускает, и я вместе с ружьем отлетаю назад – благодаря Портеру, перепрыгнувшему через прилавок.

Он швыряет Дэйви на пол, я врезаюсь спиной в полку с бодибордами, которые тут же начинают сыпаться мне на голову. Отчаянно пытаюсь удержаться на ногах, не выпуская дробовика из рук, но безуспешно.

Я падаю на пол вниз лицом и кричу, пытаясь выбраться из-под груды бодибордов. Парни катаются по полу, и я вижу лишь, что кулак Портера лупит, словно поршень, а полы куртки Дэйви развеваются и хлопают его по ногам.

Вдруг раздается какой-то вой…

С бешено колотящимся в груди сердцем я расшвыриваю бодиборды и вскакиваю на ноги.

Портер лежит на полу.

Дэйви под ним, лицом вниз, приложившись щекой к доскам. В глазах слезы, которые он пытается смахнуть.

– Прости, – хрипит Дэйви.

– Ты меня тоже, – отвечает Портер, прижимая к полу его руки, – я не раз давал тебе шанс, старина. Теперь пусть тебя спасает кто-то другой.

Портер смотрит на меня и кивает. Я опускаю дробовик на пол, отшвыриваю его ногой в сторону, достаю из кармана телефон и набираю 911.

– Да, здравствуйте, – говорю я в микрофон, тяжело дыша и сглатывая застрявший в горле ком, – я нахожусь на набережной в магазине Пенниуайза. Здесь совершена попытка вооруженного ограбления. С нами все в порядке. Но вы должны прислать кого-нибудь арестовать преступника. А еще свяжитесь с сержантом Вандой Мендозой и попросите ее срочно приехать.

Глава двадцать седьмая

«Я могу вас опять возненавидеть, так было веселей».

Кэри Грант, «На север через северо-запад» (1959)

Как оказалось, дробовик Дэйви украл. Кроме того, у него в куртке нашли чертову прорву героина и другой наркоты. Ванда говорит, что, поскольку через месяц ему исполнится восемнадцать и он перед этим уже подвергался аресту, его будут судить как взрослого и какое-то время ему придется отсидеть в тюрьме. На данный момент тюремный врач выводит его из ломки. По словам Ванды, адвокат в ожидании разбирательства попытается убедить судью отправить его на несколько недель в одну из наркологических клиник штата, но гарантии, что так оно и будет, нет никакой.

Эти сведения я получаю на следующий день после событий в магазине по продаже товаров для сёрфинга и сразу же делюсь ими с Портером, отправляя ему эсэмэску. Со всем этим дурдомом мы с ним так и не поговорили. Лана и его родители приехали через несколько минут после полицейских и были просто ошарашены. Мистер Рос так разозлился на Дэйви, что нам пришлось его удерживать, и угомонился, только когда миссис Рос велела ему успокоиться. Ванда позвонила отцу, он тут же сорвался с работы и примчался в магазин убедиться, что я в порядке.

В общем, сплошной кошмар.

Когда мы закончили давать показания и все уехали, Портеру уже надо было ехать на работу в «Погреб», поэтому я вместе с папой отправилась домой. И только когда он стал заказывать нам обед, поняла, что Портер каким-то образом, когда я отвлеклась, тайком сунул акулий зуб мне обратно в карман.

Несколько минут спустя от него пришла эсэмэска. В ней было всего несколько слов: Мы не договорили.

На следующий день после ужина папа вдруг просит показать ему мой старый план набережной, который я чуть не выбросила со злости, когда Алекс несколько недель назад меня отшил. Чтобы отыскать его, мне пришлось пойти в свою комнату и покопаться в ящичке стола. Папа усаживается на террасе, рядом с нашей секвойей, кладет его перед собой и изучает, медленно кивая головой.

– Что ты там увидел? – спрашиваю я.

Он откидывается на стуле и улыбается:

– Знаешь, ты очень настойчива и упряма. Это у тебя от мамы. Именно поэтому она смогла стать блестящим адвокатом. Мне нравятся упорные женщины. Именно это меня привлекает в Ванде – она стала хорошим полицейским только благодаря своей стойкости.

Я искоса поглядываю на него. К чему он это все клонит?

– Но в упрямстве есть и обратная сторона, потому что движение вперед всегда ослепляет. Понимаешь, это примерно как скачущий конь. – Он упирается подбородком в ладони и обнимает ими лицо. – Ты рвешься вперед, совершаешь огромный прогресс, другим недоступный, но при этом совершенно не замечаешь того, что происходит вокруг. У тебя появляются так называемые мертвые зоны. Ты не видишь того, что находится прямо у тебя перед носом. Мама тоже вечно этим грешила.

– Вы с ней поэтому разошлись?

Он призадумывается и отвечает:

– В том числе. Но сейчас мы говорим не о маме и мне, а о тебе. И твоих «мертвых зонах». Не будь слишком упрямой. Иногда лучше остановиться и оглядеться вокруг.

– Послушайте, мастер Йода, почему бы вам просто не перестать говорить загадками и не объяснить мне, что вы имеете в виду?

– Я с детства приучал тебя мыслить самостоятельно, мой юный Джедай, и поэтому могу только дать совет, а всю работу тебе придется проделать самой. Главная моя цель, как отца, в том и заключается, чтобы ты стала независимой женщиной, которая сама умеет находить ответы. Снабжать тебя ими мне не с руки.

– Ты говоришь так, будто вычитал это в какой-нибудь книге для родителей.

– Может быть, – с улыбкой отвечает он.

– Ну не ботаник ли? – поддразниваю я его. – Ну хорошо, какой ты можешь дать совет? Не тяни, выкладывай.

– Ты говорила Портеру, что до приезда сюда общалась по Интернету с Алексом?

– Э-э-э… нет.

– А надо было. Люди чувствуют, когда от них что-то утаивают. Я понял, что мама изменяет мне с Нэйтом, за несколько месяцев до того, как она мне все рассказала. Доказательств у меня не было, лишь стойкое ощущение, что что-то не так.

Я настолько изумлена, что даже не знаю, что сказать. Папа никогда особо не говорил ни о Нейте, ни о том, что ему было известно о маминых изменах. От его слов я чувствую себя не в своей тарелке. Меня поражает, что он настолько искушен. И еще больше, что мы сейчас можем это обсуждать. Но секундочку, подождите…

– Я не изменяла Портеру с Алексом, – срываются с моих губ слова, – или Алексу с Портером.

– В данном случае неважно, что ты сделала или не сделала, – отвечает мне он, – важно то, что тебя саму гложет изнутри эта тайна. Просто расскажи обо всем сначала Портеру, а потом и Алексу. Обещаю, тебе станет намного лучше.

– Даже не знаю, что тебе на это сказать, – тихо шепчу я.

– Как я уже говорил, мне не пристало делать за тебя работу, – он аккуратно складывает план, получая идеальный квадрат, – но рекомендую тебе, моя дражайшая дочь, решать проблемы с парнями не скопом, а по порядку.

Чтобы обдумать все сказанное папой, мне требуется целый день, но его логику я в конечном счете улавливаю. В течение длительного времени Алекс был значительной частью моей повседневной жизни. Да, он меня потом отшил, но мне нужно было сказать ему, что я пересекла всю страну и приехала сюда. Может, если признаться ему сейчас, он даже заморачиваться не станет, особенно после того, как в последний раз я заикнулась о Портере. Но чтобы узнать это, надо сначала попробовать.

@mink: Эй. Это опять я. Ты все еще на связи?

Ответ от него приходит два часа спустя:

@alex: Конечно. Что случилось?

@mink: Поскольку в последний раз мы проявили чудеса искренности, думаю, мне нужно сделать еще одно признание. На этот раз немного серьезнее. Ты готов?

@alex: Может мне сесть? *я боюсь*

@mink: Давай.

@alex: Уже сижу.

@mink: Ну хорошо. Дело вот в чем. Я уже в твоем городе, с некоторых пор живу здесь с отцом. Прости, что ничего тебе не сказала. Это долгая история, я боялась, что все пойдет наперекосяк, а мне очень не нравятся всякие конфликты. Но ведь лучше позже, чем никогда, правда? Может, сходим куда-нибудь пообедаем? Ладно… ситуация складывается не очень, поэтому я умолкаю. Просто хочу, чтобы ты знал – мне действительно жаль, что я умолчала о своем приезде. Мне кажется, будет неплохо, если я извинюсь перед тобой лично, мы все-таки в одном городе и когда-то были друзьями. (Надеюсь, остаемся ими и сейчас.) Что скажешь?

Потом я очень долго жду его ответа, который все не приходит. Это ошибка. Вероятно, мне надо удалить свое сообщение. Если он его еще не прочел, то у меня, возможно…

@alex: А как у тебя с тем парнем?

@mink: Наша с тобой встреча не будет романтическим свиданием. Сожалею, но у меня все остается по-старому и я по-прежнему с ним.

@alex: Почему бы нам не последовать первоначальному плану? Давай встретимся в воскресенье вечером на пляже под калифорнийским флагом за полчаса до начала фестивального показа «На север через северо-запад».

Боже праведный… Он застал меня врасплох! Я переворачиваю вверх дном комнату, нахожу брошюрку фестиваля, которую мне дал Патрик, и смотрю расписание бесплатных пляжных показов. «На север через северо-запад» начинается в девять часов. К этому времени уже давно вечереет. Может, не стоит встречаться с незнакомым молодым человеком, когда стемнеет? Такой шаг вряд ли назовешь разумным. С другой стороны, это общественное место, и, листая брошюру, в которой приведены прошлогодние фотографии, я вижу, что все площадки хорошо освещены. Рядом с одной из них наверняка будет и флаг.

Идти или нет? Ловкач-Пройдоха в душе конечно же меня от этого отговаривает. Но разве я с ним не распрощалась?

@mink: Хорошо. Я приду.

Так, с одним парнем разобрались. Теперь надо с другим. На этот раз будет труднее. Я быстро строчу сообщение.

Я: Эй, ты сейчас свободен? Может, встретимся где-нибудь и поговорим? Ты выиграл, я готова все тебе рассказать, в обмен выслушав твои признания.

Портер: До воскресенья включительно не могу. Может, в понедельник?

Я: Отлично, договорились. Спишемся позже.

Я испытываю облегчение. «На север через северо-запад» показывают в воскресенье, у меня будет время встретиться с Алексом и уладить с ним все недоразумения. А потом поговорить с Портером. Кто же знал, что эти два парня могут создать такую кучу проблем?

В картине «На север через северо-запад» Кэри Грант играет руководителя рекламного агентства, которого по ошибке принимают за агента ЦРУ по имени Каплан. Фокус в том, что в действительности никакого Каплана не существует. И Кэри Гранту без конца приходится изображать из себя того, кем он на самом деле не является, то есть подделываться под подделку. На поверку все оказывается совсем не таким, как кажется, и именно поэтому фильм так интересно смотреть. Мы с Алексом обсуждали его достоинства по Интернету, но вспоминать ту нашу переписку теперь мне как-то неловко. Явно хочется посмотреть это кино в более благоприятных обстоятельствах.

Вечер воскресенья приближается, а я странно спокойна. Наверное, потому, что наша встреча с Алексом была запланирована давно. Но может, и оттого, что теперь, когда в моей жизни появился Портер, я питаю к нему совсем другие чувства, чем раньше. Мне вспоминается начало лета, когда я так нервничала и переживала, думая о том, какой из себя Алекс – маленький или высокий, лысый или с пышной шевелюрой, застенчивый или болтливый. Сейчас это больше не имеет никакого значения.

Он – это он.

А я – это я.

Мы люди, которых нельзя идентифицировать единственно по профилю в Интернете или познать до конца через общение в чате, каким бы искренним ни старался быть каждый из нас. Мы демонстрировали только одну сторону самих себя, аккуратно подстриженную и ухоженную. Он не видел ни моих заскоков, ни проблем, которые любому покажутся как минимум необычными, ни того, сколько времени я каждый вечер выщипываю брови. Ему и в голову не приходит, что судьба даже подсунула мне вместо него гея, занимающегося организацией экскурсий к китам. Или что мне не отличить кота от кошки… Что мы с Грейс хохотали над приколами в Интернете. И он даже не догадывается, сколько чурро я могу слопать за один присест, не озадачив торговца в фургоне, которому наверняка известно, что они покупаются отнюдь не для подруги. (Пять!)

Что до меня, то один лишь Бог знает, чего я о нем только не понапридумывала.

Такие вот дела. Если он приятен, хорошо. Если нет, тоже не беда. Мысленно держа голову прямо, я надеваю футболку в духе Грейс, с выполненной крупными, броскими буквами надписью «Я ПРИШЛА СЮДА ВСЕ ЗАКРУГЛИТЬ».

На пляж приезжаю больше чем за полчаса до начала фильма. Какая ирония – его показывают рядом с тем местом, которое первым запомнилось мне по приезде в город: перекрестком сёрферов. Только вот окрестности сегодня коренным образом преобразились благодаря двум устремленным в небо гигантским вращающимся рекламным конструкциям, возвещающим миру: Эй, здесь показывают кино! На пальмах вдоль Голд-авеню горят гирлянды, над стоянкой через дорогу, забитую автомобилями, красуется растяжка с эмблемой фестиваля. Я втискиваю Крошку в узкое пространство рядом с другим скутером и иду за вереницей людей, которые с корзинами для пикника и прохладительными напитками направляются к огромному белому экрану, установленному прямо на песке.

Алекс был прав, когда впервые упомянул об этом несколько месяцев назад: выглядит все действительно потрясающе. Над водой повисло закатное солнце. На одеялах прохлаждаются семьи и влюбленные парочки, ближе к дороге выстроились в ряд палатки и фургончики, бойко торгующие бургерами, мексиканскими тако с рыбой и сувенирами с символикой фестиваля. Я направляюсь к ним, выискивая глазами флагштоки. Рассуждаю так: если на пальмах горят гирлянды, то флагштоки тоже должны быть подсвечены, верно? Но вот я уже дохожу до конца торгового ряда, а ничего похожего все нет. У экрана флаги тоже не развеваются. Поскольку он очень большой, я для верности обхожу его сзади. Нет. Полное отсутствие всякого присутствия.

Странно. Поскольку Алекс живет здесь, ему здесь все хорошо известно. Он просто не стал бы назначать встречу, указывая столь примечательный ориентир, если бы его не существовало в природе. Я смотрю в приложении сообщения, проверяя, нет ли от него чего нового, но ничего не вижу и той же дорогой возвращаюсь обратно мимо торгового ряда к «зрительному залу». И в этот момент вижу его.

Флагшток расположен недалеко от пешеходного перехода сёрферов на широком природном возвышении – смотровой площадке, – к которому ведет каменная лестница.

Прямо перед статуей Пенниуайза Роса.

Я вздыхаю и тихо про себя ворчу, потому что он повсюду и избежать его, как ни крути, нельзя. Если Алекс хороший парень – а я надеюсь, что так оно и есть, – мы с ним потом над этим здорово посмеемся.

Огибая расстеленные на песке одеяла, я поднимаюсь по каменным ступеням к смотровой площадке. Немного нервничаю. Не то чтобы очень, но происходящее кажется мне каким-то нереальным. Возвышение над океаном довольно просторное. По его периметру идет деревянное ограждение с рядом скамеек, с которых открывается изумительный вид на океан. На одной из них, любуясь закатом, сидит пожилая чета. Нет, это точно не он. Я поднимаю глаза на статую Пенниуайза. Конечно же я видела ее в Интернете и много раз проезжала мимо, но лицезреть ее вблизи куда круче. Кто-то повесил ей на шею гавайскую гирлянду цветов – уж не мистер ли Рос?

На скамье за статуей сидит человек. Я с чувством выдыхаю воздух, расправляю плечи и огибаю старину Пенниуайза. Пришло время держать ответ.

– Привет, Минк.

Глаза видят, кто передо мной сидит, мозг слышит слова, но категорически отказывается верить. Соображает, производит подсчеты, потом снова и снова, а я все стою как громом пораженная. И вдруг меня стремительной лавиной захлестывает истина.

Видеомагазин.

«Завтрак у Тиффани».

Попытка украсть Мальтийского сокола.

«Римские каникулы».

Белый кот у магазина по продаже товаров для сёрфинга.

Лоток с чурро.

«Глаза б мои тебя не видели…» Разве хорошо так говорить человеку, который когда-то был твоим лучшим другом?

Девушка, которая ему изменила.

«Большой Лебовски».

Привычка смотреть фильмы на работе.

Мой напарник, ходячий косячок с травкой.

«Филадельфийская история».

Мистер Рос… Зандер Рос.

Александр.

Алекс.

Подо мной подгибаются колени, я начинаю крениться к земле. Портер вскакивает со скамьи и хватает меня за талию, не давая упасть.

Я сучу ногами по камню, будто плыву на месте и пытаюсь оттолкнуться. Пытаюсь вернуть контроль над телом. А когда мне это удается, чувствую, что схожу с ума. От него исходит идиотский аромат кокоса. Я отпихиваю его и луплю по рукам – что есть силы, – пока он меня не отпускает, чтобы прикрыть лицо. Затем просто рассыпаюсь на мелкие кусочки. Всхлипываю. Плачу.

Потом сворачиваюсь калачиком на скамейке и рыдаю. Даже не зная почему. Просто чувствую себя последней дурой. Пребываю в шоке.

Меня переполняют чувства, словно я стала жертвой предательства, хотя это само по себе смешно, потому что невозможно в принципе. А когда слезы на глазах высыхают, тихо ахаю, прекрасно понимая, что чувствовал Портер, когда обо всем догадался.

Он сидит на скамье, держа мою голову на коленях, и с тяжелым вздохом спрашивает:

– И как тебе вся эта многоуровневая неразбериха?

– Мы с тобой изменили друг другу, причем я с тобой, а ты со мной, – говорю я.

– Так оно и есть, – отвечает он, – все так перепуталось, что сам черт ногу сломит. Когда я обо всем рассказал маме, она предположила, что у нас все получилось, как у героев популярной в 1970-х годах песенки «Пина Колада», которые давали в рубриках знакомств объявления, только с точностью до наоборот.

– О господи… – шепчу я. – Ты рассказал маме?

– Но послушай, – возражает он, – эта история сплелась в невероятный клубок! Я же должен был с кем-то поделиться. Ты лучше посмотри на ситуацию с другой стороны: в реальной жизни мы понравились друг другу даже больше, чем в Интернете, а это уже немало.

Наверное.

Я опять задумываюсь. Вот черт. Папа все знал. И пытался меня вразумить всеми этими разговорами о лошадях и «мертвых зонах». Меня опять накрывает волна с условным названием «ТЫ САМАЯ ТУПАЯ ИДИОТКА НА ВСЕМ БЕЛОМ СВЕТЕ», но на этот раз я не оказываю ей сопротивления и принимаю ее совершенно спокойно. Пожилая пара, сидевшая на смотровой площадке неподалеку от нас, ушла – по всей видимости, вид плачущей девушки напрочь испортил им весь закат, – так что теперь она в нашем полном распоряжении, за что я очень им благодарна. Внизу толпятся несколько сотен человек, но достаточно далеко для того, чтобы не обращать на них внимания.

– Ты догадался только в тот вечер, когда мы играли в «Катанских колонизаторов»? – спрашиваю я.

– Да.

Ну слава богу. По крайней мере, мы оба пребывали в полном неведении, пока он не услышал мое прозвище. Боже праведный. Портер специально смотрел со мной «Филадельфийскую историю». Все тогда уже знал, но не обмолвился даже словом. Мое унижение не знает предела.

– Почему? – едва слышно спрашиваю я. – Почему ты ничего не сказал?

– Я был совершенно сбит с толку и не знал, что делать. Не мог поверить, что все это время ты жила рядом. И что ты… это она, Минк. Поначалу думал, ты решила надо мной посмеяться, но чем больше размышлял, тем отчетливее понимал, что это не так. На какое-то время у меня просто поехала крыша. А потом… мне захотелось немного потянуть время. Чтобы ты дошла до всего своим умом. Уверен, у тебя это получилось бы. Стоило мне сделать побольше намеков, и ты бы, Бейли, все поняла, клянусь. Потом мне стало интересно, почему ты не сказала мне, то есть Алексу, что переехала сюда. У меня возникло чувство, что ты меня обманула… и мне захотелось, чтобы ты сама во всем призналась.

– Баш на баш, – говорю я и закрываю глаза, теперь до конца понимая всю иронию этих слов.

– Мне совсем не хотелось, чтобы все так получилось, – настаивает он, – я имею в виду на работе… когда тебя уволили… Грейс рассказала мне, что случилось в Парилке. А попутно – это я так, для справки – высказала парочку угроз в адрес моего мужского достоинства, после чего меня пару дней мучили кошмары.

– Ты не виноват в том, что произошло в Парилке, – с тихим стоном отвечаю я, – тогда мне стало очень плохо, но теперь уже все позади.

– Но я хочу, чтобы ты знала: то, что в тот день говорили Скотт и Кении… мне совсем не показалось забавным. Сам не знаю, почему я засмеялся. Скорее всего, обычная нервная реакция. После случившегося чувствовал себя просто ужасно. Посылал тебе эсэмэски, хотел поговорить, но ты не желала со мной общаться. А потом в магазин пришел Дэйви…

Я судорожно вздыхаю от наплыва чувств:

– О господи, какой-то кромешный ад.

Секунду спустя Портер говорит:

– Слушай, я до сих пор не пойму, зачем ты соврала, сказав, что приехала из округа Колумбия, а не из Нью-Джерси.

– Я не врала. Мама со своим новым мужем переехали туда всего пару месяцев назад. Я просто ничего не сказала об этом Алексу. То есть тебе. Словом, тебе как Алексу. Черт, ты ведь не случайно выбрал такой псевдоним, да?

– Это мое второе имя.

– Александр. Как отца?

– Ага. Деда тоже так звали. – Он заводит мне за ухо прядку волос. – Ты же понимаешь, что всей этой кутерьмы не было бы и в помине, если бы ты, то есть Минк, с самого начала сказала, что приехала сюда… я прав?

Я беру его руку и закрываю ею свое лицо. Потом убираю ее, сажусь, вытираю слезы и смотрю на него:

– А знаешь что? Может, и нет. Предположим, мы с тобой, то есть с Алексом, встретились бы в «Блинной хижине» сразу после моего приезда сюда, и я не получила бы работу в «Погребе». Думаешь, мы бы поладили? Я не знаю. Ты тоже. Вполне возможно, что все сложилось именно так только благодаря ситуации, в которой мы оказались в «Погребе».

Портер качает головой и сплетает свои пальцы с моими:

– Вряд ли. Я в это не верю, да и ты, вероятно, тоже. Два человека, которые жили в разных городах, а потом нашли друг друга, причем дважды? Даже если бы один из нас торчал где-нибудь на Гаити, а второй отправился в ракете на Луну, в эту минуту мы с тобой все равно сидели бы здесь.

– Ты действительно так думаешь? – хлюпаю носом я.

– Помнишь, я сравнивал тебя с мимолетным туманом и боялся, как бы в конце лета ты не вернулась к матери? Теперь таких опасений у меня больше нет.

– В самом деле?

Он смотрит на океан, темно-пурпурный в последних лучах закатного солнца:

– Мама говорит, что мы все взаимосвязаны – люди, растения и животные. И знаем друг друга изнутри. А то, что происходит извне, нас только отвлекает. Одежда, наши слова, действия и поступки. Нападения акул. Выстрелы. Мы тратим свою жизнь в поиске других людей. Порой нас сбивают с толку и совращают с пути истинного отвлекающие факторы. – Он смотрит на меня и улыбается. – Но на нас они не подействовали.

Я тоже улыбаюсь ему в ответ, в моих глазах поблескивают слезы счастья.

– Это точно.

– Я люблю тебя, Бейли «Минк» Райделл.

Сквозь мои слезы пробивается тихий смешок.

– Я тебя тоже, Портер «Алекс» Рос.

Мы льнем друг к другу, целуемся, а в перерывах признаемся, что страшно соскучились. Это чудесно и романтично, никто и никогда еще не обнимал меня с такой силой. Я припадаю губами к его шее под буйными кудрями, он сжимает в ладонях мою голову, покрывая поцелуями все лицо, а потом вытирает потекший от слез макияж полой своей футболки.

Аплодисменты и приветственные выкрики заставляют нас вздрогнуть от испуга. Я почти забыла о показе. Портер берет меня за руку, подводит к ограждению, и мы вглядываемся во тьму. На экране вспыхивает свет и появляется старый логотип компании MGM с ревущим львом. Играет музыка. Бегут титры. КЭРИ ГРАНТ. ЭВА МАРИ СЕЙНТ.

По спине бежит холодок.

И вдруг до меня доходит: я делю свои чувства с Портером. Без остатка. А он делит их со мной.

Я поднимаю глаза, он тоже взволнован.

– Здравствуй, – говорит он, прижимаясь ко мне лбом.

– Здравствуй.

– Может, спустимся на пляж? – спрашивает он, обнимая меня за плечи.

– Ты не забыл, что я их терпеть не могу?

– Это потому, что тебе ни разу не приходилось бывать на настоящем. Пляжи Восточного побережья – полная ерунда.

Я смеюсь, и мое сердце поет от радости.

– Да, в этом ты прав. Ну что же, тогда покажи мне истинный пляж, мистер сёрфер. Пойдем смотреть кино.

Глава двадцать восьмая

«Я хотела, чтобы это был ты,

Хотела до потери пульса».

Мег Райан, «Вам письмо» (1998)

Я делаю два резких выдоха и запираю сумочку в своем ящичке. За моей спиной в узком проходе можно увидеть толпу на трибунах и яркие огни стадиона. Еще чуть-чуть – и можно начинать. Я вращаю в разные стороны головой, разминаю шею и еще раз проверяю телефон.

Некоторые прекрасно чувствуют себя в центре внимания, другие предпочитают держаться за кадром. С одними только актерами картину снять нельзя. Для этого также требуются сценаристы, гримеры, художники по костюмам и талантливые агенты. Все они тоже очень важны.

Я не люблю светиться и давно с этим смирилась.

В последнее время привычки Ловкача-Пройдохи мною забыты. Почти, потому что осенью, после начала занятий, они попытались вновь напомнить мне о себе. Но это еще не значит, что я готова выставить свою кандидатуру на должность старосты выпускного класса, как, например, Грейс, и тем более что после наших девичьих разговоров на пляже совершенно о ней позабыла – как раз наоборот, стараясь быть надежным другом, я помогала ей во всех начинаниях. Она победила, что неудивительно, потому что Грейс любят все. Просто я люблю ее немного больше других.

После учебы я работаю в магазине «Видео-Бластер», там не так напряжно, не говоря уже о том, что не приходится обливаться потом. Кроме того, у меня есть возможность первой смотреть фильмы на подержанных дисках, которые нам приносят. И поскольку теперь, после начала занятий, Портер работает в «Погребе» только по выходным, мы часто видимся с ним в обед, ведь их магазин расположен всего в пяти минутах ходьбы по набережной от моего. Вариант, выигрышный для всех. Мне нужно видеться с ним как можно чаще, ведь на следующей неделе он вместе с мамой улетает на Гаити посмотреть выступление Ланы на каких-то важных соревнованиях. А также поговорить с представителями Мировой лиги об участии Портера в отборочном турнире, который состоится в январе в Южной Калифорнии. Он уже подал заявку и теперь тренируется каждый раз, когда ему выпадает такой шанс. В Интернете поднялась настоящая шумиха по поводу того, что брат и сестра Росы могут стать следующими звездами сёрфинга. На минувшей неделе в их магазин позвонил репортер из Австралии, потом приехал и взял у мистера Роса интервью для какого-то журнала.

Все это просто здорово, и я в восторге от того, что Портер наконец решил опять всерьез заняться любимым делом. Он для этого рожден. Но мне нравится и то, что он не отказался от мысли закончить колледж. Сам он говорит, что потянет и то и другое. Понимаю, почему он не думал об этом раньше – на долю их семьи выпали тяжкие испытания, и помышлять о следующей неделе, не зная, чем закончится сегодняшний день, очень и очень трудно.

Но теперь я за него больше не волнуюсь. Не волнуюсь, что он, как и Лана, станет профессионалом, будет путешествовать по миру, проводя по неделе то в Австралии, то во Франции, то в Южной Африке, то на Гавайях. Возможно, иногда я буду летать вместе с ним. А может, и нет. Но это неважно. Потому что Портер прав – носись он по волнам в районе рифа Пайплайн или лети в ракете на Луну, мы все равно друг друга найдем.

– Пять минут, – оповещает капитан команду.

Некоторые девушки вокруг бросаются наводить последний блеск, поправляют черные облегающие трико, наколенники и блестящие золотистые шорты. Одна опоздала и теперь судорожно натягивает роликовые коньки. Если Лю Энн Вонг, наш капитан, об этом узнает, весь первый период ей придется просидеть на скамейке запасных. Таких вещей она не терпит.

Два месяца назад я вступила в команду Коронадо по роллер-дерби «Девушки из „Погреба"». Мы входим в региональную лигу и в этом качестве соревнуемся с тремя командами из соседних городов, в том числе из Монтерея. Мне это прекрасно подходит, потому что каждую субботу я работаю в качестве волонтера в музее естественной истории «Пасифик Грув». В основном составляю опись моллюсков в запасниках, не получаю никакой зарплаты, но это занятие приносит мне истинное удовольствие.

Поначалу мне было страшновато становиться игроком в роллер-дерби. Казалось, что на меня будут обращать слишком много внимания, к тому же большинство девушек в нашей команде на пару лет старше меня. А одной роллерше уже даже под сорок. Но меня без конца уговаривала Грейс, форма была просто потрясающей, и чем больше я об этом думала, тем привлекательнее становилась для меня эта идея. Вставая на роликовые коньки, я перестаю быть собой и становлюсь членом команды. Мы работаем сообща. Я джеммер, у меня на шлеме нарисована звезда, задача моя сводится к тому, чтобы как можно быстрее обойти блокеров соперника. Когда я играю в роллер-дерби, таланты Ловкача-Пройдохи приносят мне куда больше пользы, чем в повседневной жизни.

К тому же это помогает выпустить пар. Работая в Парилке я перегрелась – в прямом и переносном смысле этого слова. Роликовые коньки дают выход эмоциональному напряжению. Мне больше не нужно бросаться на юных панков, ворующих в музеях соколов, швырять в посетителей билеты или вырывать у наркоманов дробовики. Я могу противостоять девушкам крупнее меня, причем это не только законно, но и поощряется.

Выглядываю в проход, выискиваю на трибунах знакомые лица и тут же их нахожу. Вот рядом с Вандой сидит папа; они никогда не пропускают соревнований с моим участием. Перед ними – Грейс с Тэреном, который в конце лета, к счастью, вернулся из Индии, избавив меня от необходимости лететь туда и устраивать ему взбучку. Чуть дальше Патрик со своим бойфрендом, а за ними миссис Рос и Портер. На нем его неповторимая куртка с надписью «Горячая штучка», от вида которой мои губы расплываются в улыбке. (Мысленно делаю в голове пометку: потом надо будет порвать ее на куски в салоне фургона.)

– Три минуты, девчонки, – выкрикивает за моей спиной Лю Анн, – готовьтесь к построению.

Когда справа и слева от меня встают товарищи по команде, я выхватываю телефон и прошу одну из них снять, как я улыбаюсь на фоне толпы зрителей. На спине моей майки крупными буквами написано имя, под которым меня знают спортсмены и болельщики: МИНК.

Я добавляю время, дату и геотег, после чего посылаю снимок маме. Ответа не жду, зная, что его не будет. Но все же лелею надежду на то, что когда-нибудь она сможет себя простить. И простить меня за то, что я бросила ее и переехала сюда. А когда она справится, пусть приезжает погостить у нас с папой. Кто знает, может, мы даже сводим ее поесть посоле.

Последний раз выйдя на связь, я прячу телефон в ящичек и встаю в шеренгу. Каждая из нас предельно взвинченна. Перед игрой это обычное дело. В воздухе висит напряжение. Я разминаю руки и подтягиваю ремешок шлема. Все на месте. Ведущий заводит толпу, которая взрывается приветственным криком. До начала остались считаные мгновения.

– Готовы, леди? – спрашивает Лю Анн, проезжая мимо шеренги и поочередно глядя каждой из нас в глаза.

Потом касается моего плеча, тут же напоминая мне Пенгборна, и я слегка ей киваю, давая понять, что готова.

Я Минк, Норка. Послушайте, как я умею реветь.

Благодарности

Хочу выразить мою глубочайшую признательность:

10. Моему необыкновенному агенту Лоре Брэдфорд, которой через что только не пришлось пройти, чтобы преодолеть все препятствия, затмив даже девиз Почтовой службы США: «Ни дождь, ни жара, ни уныние ночи».

9. Непревзойденному редактору Николь Эллал просто за то, что она самая лучшая, в чем ни у кого никогда не бывает сомнений.

8. Потрясающей команде американского издательства Simon Pulse – Маре Энастас, Лиесе Абрамс, Таре Грайко, Кэролайн Суэрдлофф, Реджине Флэс и всем остальным сотрудникам, с которыми я еще не успела познакомиться, за поддержку этой книги и веру в ее потенциал.

7. Удивительной команде издательства Simon & Schuster UK – Рэйчел Манн, Беки Пикок, Лиз Бинкс и всем другим, кто без устали работал за кадром, за ваш заразительный энтузиазм.

6. Моим иностранным редакторам, Барбаре Кёниг и Леонелу Тети, за непрекращающуюся веру в мои книги, а также Кристине из LOVE-BOOKS за то, что рискнула и дала мне шанс.

5. Моим бета-ридерам, Веронике Бак и Стейси Калани за их честность и доброту.

4. Тэрин Фэйджернесс, моему агенту по зарубежным правам, за терпеливое отношение к моим идиотским вопросам.

3. Моим друзьям, всегда меня поддерживающим: Карен, Рону, Грегу, Хайди, Хэнку, Пэтси, Дону, Джине, Шейну и Сефу, – за то, что неизменно выступали в роли моих чир-лидеров. Я не заслужила, чтобы рядом со мной были такие люди, как вы.

2. Моему мужу за то, что стойко продолжает терпеть мое Писательское Безумие. Я тебя недостойна. Люблю тебя.

1. И моим читателям: спасибо, что даете мне повод верить в себя. Надеюсь что я хотя бы чуть-чуть плачу вам услугой за услугу словами этой книги.

Об авторе

Дженн Беннетт – художница и писатель. Номинант премии «РИТА» (роман «Лунный огонек»), автор саги «Аркадия Белл», написанной в жанре городского фэнтези, и любовной саги «Бурные двадцатые», в том числе романа «Неприкаянные души», названного журналом «Паблишерз Уикли» лучшей книгой 2014 года, а журналом «Ар-Ти Бук Ревью» – лучшим женским романом года в жанре фэнтези. Ее перу также принадлежит роман «Загадочные фантомы», по версии этого же издания ставший в мае 2015 года победителем в номинации «Печать совершенства». Книга «Анатомическая форма сердца» (в Великобритании вышла под названием «Ночные совы») стала ее первой пробой пера в жанре современного женского романа. Живет неподалеку от Атланты вместе с мужем и двумя зловредными мопсами.

Примечания

1

Mink – в переводе с английского означает «норка» (пушной зверек). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Запретная планета» – культовый американский научно-фантастический фильм, снятый Фредом Маклаудом Уилкоксом в 1956 году.

3

Лана Тернер (1921–1995) – американская актриса, одна из самых чувственных звезд классического Голливуда.

4

Маслкар – класс автомобилей, выпускавшихся в США с 1964 по 1973 г. В основном представлен среднеразмерными двухдверными моделями с восьмицилиндровыми двигателями большого объема и мощности.

5

Портер намекает на известный в США «Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли», а также на ирландский ликер «Бейли». Бейли в ответ намекает на портер – сорт темного крепкого пива.

6

Bone Garden – в дословном переводе означает Сад костей.

7

Hasta luego – испанское прощание.

8

В данном контексте выражение «Уэйл Турз» (Whale Tours) можно перевести как «экскурсия к китам».

9

Дюпонт Серкл – исторический квартал в Вашингтоне.

10

Blaxploitation – жанр малобюджетного кино, появившегося в США на рубеже 1970-х годов. В основном фильмы описывали жизнь афроамериканцев и были ориентированы на чернокожую аудиторию.

11

На русский язык это произведение переведено как «Консервный ряд».

12

Соответствует 38,3 по шкале Цельсия.

Content

Дженн Беннет
Вероятно, Алекс

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Благодарности

Об авторе

Примечания